# Зимородок

Джеральд Сеймур

Сеймур Джеральд

Зимородок

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/dzheralxdsejmurzimorodok.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 727k

Роман: Детектив, Приключения

____________________________________________________________

ДЖЕРАЛЬД СЕЙМУР

Зимородок

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Новость об аресте распространилась быстро.

Об этом, конечно, ничего не было ни в партийных газетах, ни по радио, ни в телевизионных новостных программах, но тогда они не были проверенными источниками. Новости распространялись другим, более окольным путем, постоянным процессом распространения. Стоя в очередях, они услышали об этом, когда солнце поднималось высоко над памятниками, парками и высокими зданиями, которые были достижением режима. Очереди в ожидании автобусов, очереди в продуктовом магазине, где задержали доставку свежеиспеченных буханок, очереди в банке перед его открытием.

Разговоры об аресте не были ни громкими, ни скрытыми - просто темой разговора среди скучающих и уставших людей, - так что это на мгновение изменило их жизни, немного смягчая дневную скуку, облегчая личную нагрузку из-за знания того, что где-то в городе есть существо, попавшее в большую беду, у кого-то проблема более реальная и острая, чем любая, с которой масса столкнется этим утром, или этим днем, или этой ночью. И мысль об этом вызвала волну дурного предчувствия у тех, кто знал.

Они были немногими, кто видел, как его схватили, видели, как черная машина милиции внезапно остановилась посреди уличного движения, задние дверцы распахнулись, и люди в бледно-коричневой форме проложили путь между другими машинами, пока не достигли тротуара и не помчались к своей добыче. Он шел небрежно и не подозревал о риске, пока они не оказались рядом с ним.

Один из них ударил его по ногам, швырнув вперед, другой раскинул его руки на асфальте, так что, если бы у него при себе был пистолет, который невозможно было спрятать под брюками или легкой летней рубашкой, он не смог бы им воспользоваться. Третий стоял над ним, грозный и огромный, вытянув правую руку со взведенным пистолетом, направленным в поясницу мальчика. А потом они ушли, даже когда толпа, неуверенная и колеблющаяся, окружила их, чтобы посмотреть. Они затащили его в машину с открытой задней дверцей, перекинули через канаву и потащили так, что туловище оказалось далеко перед ногами. Не было ни сирены, ни мигалки, и любопытствующие ждали, пока набирающая скорость машина снова не скрылась в потоке машин.

Другие наблюдали, как машина резко развернулась, шины боролись за сцепление с дорогой, и скрылась в тени входа в полицейский участок. Шум привлек их внимание, и из-за снижения скорости машины у них была возможность на долю секунды заметить лицо, наполовину скрытое среди униформы. Лицо было белым, глаза вытаращены, волосы уже растрепаны. То, что в мальчике был страх, было ясно всем, какой бы короткой ни была возможность.

Глубокий животный страх, и весть об этом прошла по городу той ночью, а на следующее утро распространилась еще больше.

Были некоторые, кто высказывал предположения и говорил, что они знают, за что его держали под стражей. Те, кто знал о стрельбе, слышали о ранении полицейского далеко в промышленном пригороде к западу от реки.

Главная штаб-квартира полиции безопасности в Киеве, столице Украины, представляет собой внушительное сооружение. Построенный недалеко от центра власти, он находится рядом с партийными офисами и в нескольких минутах ходьбы от административного центра. Главный фасад украшен декором в виде свадебного торта, а также колоннами, пологими ступенями и статуями, выполненными из камня ярких и мягких тонов благодаря регулярным струям воды. Наследие сталинской послевоенной перестройки: но, несмотря на все это, интерьер не соответствует великолепию фасада. За стенами не было уделено внимания эстетике: функциональная система комнат и коридоров и узкая лестница, в то время как глубоко в подвалах расположены камеры заключенных.

В дальнем конце погребенного коридора, лишенного естественного освещения, за дверью с номером "38" сейчас лежал Моисей Албьев. Он лежал на соломенном матрасе, скрепленном грубой фермерской мешковиной, которая шуршала при каждом перемещении его веса. У него была хрупкого телосложения фигура, изможденное и озабоченное лицо и темные прямые волосы, которые были беспорядочно растрепаны во все стороны и нуждались в расчесывании или расческе. Они забрали его ботинки и ремень, а его руки держались за пояс брюк - не то чтобы он собирался встать и двинуться с места, но просто из какой-то смутной фантазии о защите. Его очки тоже пропали - остались на тротуаре, где они слетели с его лица в тот момент, когда его схватили, вероятно, сломанные в короткой потасовке, и уж точно брошенные. Без них его зрение ухудшалось, размывая жесткие линии стен камеры, делая их более мягкими, менее жестокими. Не то чтобы ему было на чем сосредоточиться. Входная дверь, обитая сталью и поцарапанная там, где другие пытались достичь жалкого бессмертия, вырезая свои имена и дату; возможно, они боялись входить в камеру и выходить из нее в полной анонимности. Гладкую поверхность двери нарушало только отверстие для наблюдения, маленькое, круглое и отражающее свет из комнаты. Естественному свету не разрешалось проникать в камеру: освещение обеспечивала маломощная лампочка, вмонтированная в потолок и закрытая тем, что, как предположил Мозес, было закаленным стеклом с проволочной сеткой. Пол был из шероховатого цемента, как будто рабочие хотели избавиться от своего. иов и ускорили свою работу, оставив ее изрытой и выровненной, как вспаханное поле, когда наступают зимние морозы. Ничего, что можно было бы назвать мебелью, ни стола, ни стула, ни шкафа, ни полок. Только матрас и ведро, которые он отодвинул подальше от себя из-за их запаха - запаха рвоты, мочи и фекалий. В углу, за дверью: это было недалеко, примерно в семи футах - недостаточно далеко, чтобы отделиться от его присутствия, недостаточно далеко, чтобы заглушить привкус, разлившийся у него во рту.

За компанию там были тараканы. Они пришли бесстрашными и ищущими, и из-за тишины в камере ему показалось, что он слышит их ноги, мягко ступающие по полу в его сторону. Он думал, что свет, горевший всю ночь, напугал бы их, и не мог поверить, что существа, столь лишенные разума, могли осознать его беспомощность, но какой-то инстинкт подсказывал им, что им нечего бояться. Однажды он смахнул две из них рукой, и все его тело задрожало после этого контакта. Он не мог снова прикоснуться к ним, и они приходили, иногда поодиночке, иногда группами, чтобы осмотреть его, поразмыслить над своим посетителем. И, словно скучая и не проявляя интереса, они продолжали свой путь. "Это потому, что здесь нет еды", - подумал он.

Его правое плечо все еще болело, ныло там, где синяк уже прорвался и превратил бледную кожу в калейдоскоп голубых, лиловых и желтых тонов. На последнем лестничном пролете, и он не был к этому готов. Он уже спустился на два пролета, пока они держали его руки выше локтей, сжимая и крепко, а затем на последнем отрезке, без предупреждения, кисти исчезли, колено уперлось ему в поясницу, и он был далеко, размахивая руками в вакууме, пытаясь смягчить падение на цементные ступени, которые устремились ему навстречу. Пальцы ног уперлись ему в ребра, кулак в волосы, и он встал, чтобы пройти остаток коридора, оставался на ногах, пока они доставали ключи от двери камеры, беспрепятственно вошел в нее и неподвижно застыл посреди комнаты, когда дверь за ним закрылась. Это было все насилие, которое они ему продемонстрировали. Всего один раз, подсчитав в своих тренированных умах, что было достаточным для внушения послания, недостаточным для усиления его сопротивления. Шаги и непринужденная беседа охранников стихли, погрузившись в тишину вокруг него, и с тех пор ничего не было слышно. Ни хлопнувшей двери, ни повышенного голоса. Как будто он был замурован, зацементирован, забыт.

Он мог понять, что они делали. Все было просто, если разобраться, применить логику. Процесс вегетации - вот в чем все дело. Они пока не будут с ним разговаривать; они подождут, пока не соберут досье, не укрепят доказательства. Когда они будут готовы, но не раньше, тогда и начнется допрос. Глупо, если они поторопятся, Чтобы он знал, чем они занимаются, почему не торопятся. И он знал, о чем они попросят его, когда, наконец, подготовятся.

В группе было решено, что он будет первым, потому что именно он вытянул короткую соломинку.

Все четверо знали о своей роли в нападении. Ребекка, шедшая впереди, спрашивала у полицейского дорогу и шарила в сумке в поисках карты, привлекая его внимание. Дэвид подошел сзади, его сжатый кулак опустился на ткань туники на правом плече мужчины, чего было достаточно, чтобы тот упал. Айзек выпрыгивает из тени, хватается за клапан кобуры, чтобы выхватить драгоценный пистолет, выхватывает его и резко бросает туда, где стоял Мозес. Когда пистолет был у него в руке, остальные убежали, покинув сцену.

Рука Мозеса дрожала, а бочонок раскачивался, танцуя в воздухе. И все это время слоновья фигура полицейского содрогалась в конвульсиях, когда он, полуоглушенный, пытался подняться с колен и убежать. Недоумение и боль отразились на лице полицейского, когда он изо всех сил пытался извлечь какой-то смысл из предыдущих моментов замешательства. И пока Мозес смотрел вниз на ствол, зачарованный его движениями, защищающая личность балаклава соскользнула и закрыла ему обзор. Он потянул за нее, сорвал с лица, через голову, выбиваясь из волос. Отдаленный крик Дэвида, призывающий его поторопиться, в сочетании с более резким рычанием Айзека.

Когда он выстрелил, полицейский пристально смотрел на него, тренированный бычий ум впитывал описание, которое он пытался запомнить, вызывая в воображении черты лица даже в тот момент, когда пуля попала ему в грудь. По тому, как упал полицейский, Мозес понял, что выстрел был не смертельным. Это был момент, когда ему нужно было упереться ногами в тротуар и закончить то, что он начал. Но он бежал, тяжело дыша и всхлипывая, чтобы набрать воздуха в легкие, отчаянно пытаясь создать дистанцию между собой и человеком, которого ему не удалось убить. Остальные были на углу, и когда он подошел, они все побежали вместе, пока у них не осталось сил бежать дальше. Только после того, как его вырвало ранним ужином, который приготовила для него мать, и он выплюнул его за автобусной остановкой, он пошарил в карманах, один за другим, и понял, что балаклавы у него больше нет.

Важность потери была продемонстрирована ему с жестокой ясностью в течение нескольких минут после того, как он вошел в штаб ополчения. Они усадили его в кресло в задней комнате на первом этаже, и мужчина в белом халате вышел вперед с начищенной стальной расческой, провел ею по волосам и с удовольствием посмотрел на вырванные волоски. Должно было состояться состязание: у них было для этого достаточно мастерства. Для них не составило бы труда соединить то, что они нашли в шерсти балаклавы, с волосками, застрявшими между зубьями расчески. Человек в белом халате ничего не сказал, просто положил расческу в пластиковый пакет. Слишком простое и убийственное подтверждение того, что они уже получили бы от раненого полицейского.

Он бы сидел в своей постели, а вокруг него были бы люди, которые создают фотографические имитации людей, на которых они охотятся. "Лицо" Мозеса было бы распространено, и ополченцы, которые подошли к нему сзади, когда он шел, должно быть, увидели черты, которые воссоздали эксперты, и усвоили их в достаточной степени, чтобы действовать. Когда они вошли с ним в штаб-квартиру, они показали свое удовольствие от осознания того, что ошибки не было, что у них есть тот, кого они хотели. Раньше они были в сфере веры; теперь у них были доказательства, чтобы превратить свое мнение в уверенность. Два волосяных фолликула - это все, что им было нужно. Так глупо. Две нити, ничего, пока не появился микроскоп. Но у них был бы микроскоп, и ученые, чтобы им пользоваться, и лаборатория, в которой они могли бы работать.

И все же не слишком ли легко было, Мозес, полагаться только на свою удачу? Копайте глубже, ищите источник идентификации, фактор, который выделял его из массы молодежи, вышагивающей по улицам города ... Вспомните балаклаву, вспомните магазин кампуса в северной части университета, вспомните этикетку продажи. Они бы хранили информацию, заботились о ней и злорадствовали, пока прикованный к постели поросенок составлял описание человека, который в него стрелял. Затем дорожили ими обоими. Ополченцы увидели бы наплечную сумку, которую носили небрежно; на клапане красовалась эмблема университета. Ты сделал это для них, Мозес.

Выполнили свою работу. Студентка с подходящими чертами лица - чего еще они могли от вас требовать? Так что забудьте о фотосессиях, лабораториях и увеличении корней волос. Не было ничего, что могло бы преуменьшить его глупость. Он дал им это - все, что им было нужно для подозрения.

Он оставил их только для того, чтобы предоставить доказательства. И их технология была бы массивной, равной этой, чрезвычайно избыточной для выполнения задачи.

Итак, сколько еще часов, сколько времени пройдет до того, как отчет будет напечатан и узел завязан, пока они не будут готовы принять его?

В камере было холодно, и воспоминание о тепле, когда он шел по улице, погруженный в собственные мысли, постепенно таяло. Чувствовался холод и какая-то сырость, которую он не мог определить, потому что на стенах не было видно ни ручейков влаги. Как будто вода когда-то была здесь и странным образом не нашла выхода.

Спасения не было. Он резко сел, потревожив солому под собой. Что они с ним сделают? Ему было бы легче, если бы он знал - тогда бы он знал, сможет ли он противостоять этому или нет. Но у него не было ответов; все это за пределами его опыта. Наркотики - возможно, они употребляли наркотики?

Это было бы безболезненно и, по крайней мере, сняло бы клеймо исповеди. Но что, если бы это была боль? Что, если бы это был инструмент, который они должны использовать? Они сломали бы его не потому, что он был особенным или отличался от других: они сломали бы любого болью ... Дэвида и Айзека тоже, а Ребекка быстрее всех. У каждого есть предел, и они подталкивали тебя прямо к нему, пока ты не начинал кричать, визжать, пока имена не сыпались так быстро, что они не могли записать их, а также адреса и место встречи. Все, что они хотели, и гораздо больше, только прекрати, прекрати и не более! Пожалуйста, только не снова, пожалуйста! Он шевелился на матрасе, его тело извивалось, сжимая плоть воедино. Боль - вот что пугало его, боль от ударов дубинками, от электродов, которые они подсоединят к его конечностям. И у них было бы место для этого, где-нибудь в здании, это тоже было несомненно. Если бы это были наркотики, то вы были бы беспомощны, неспособны вызвать сопротивление. Но что было противоядием от боли? Мозес теперь метался, его разум брал верх и вел его по курсу, с которого он не мог свернуть.

Возможно, это была смелость? На самом деле не важно, как долго. На несколько часов, возможно, на день. Чтобы дать остальным время - нужно было дать им время уйти. А что, если они не знали, что его похитили? Он задумался, как долго пробыл в камере, но понял, что потерял всякое чувство времени после того, как у него забрали часы. Они бы уже услышали, не так ли? Должно быть, уже сделали. И они должны были бежать, рассеиваться, потому что он не был сильным, не был готов к боли, не мог дать им много времени. Он откинулся назад, расправляя более твердые комки соломы, и повернулся так, что лег на живот, уткнувшись лицом в мешковину и обхватив голову руками, чтобы заслониться от света. Это были слезы, которые он не мог контролировать, которые текли бесшумно и которые немного стекали по верхней части его щеки, прежде чем упасть на мешковину, на мгновение оставаясь пятнами, а затем исчезая.

У него была возможность подумать: именно этого они от него и хотели. Он должен был собрать все воедино в своем сознании, разобраться, с чего все началось и почему, и каковы были их цели и намеренья.

Так будет быстрее для них - они быстрее получат ответы. И ему тоже будет легче - он меньше пострадает. Приготовьте все это, когда они придут за вами, тогда им не нужно будет причинять вам такую сильную боль. Ужасный страх ожидания - но это было бы только началом всего. Сначала ожидание того времени, когда они будут готовы принять признание. Затем ожидание суда. И после этого еще одно ожидание.

Ожидание приговора, ожидание казни. Будь ты в такой камере, как эта, тебя бы вывели. Еще темно перед наступлением рассвета, и прожектора играют на высоких стенах, и где-нибудь во дворе они споткнутся о тебя, Мозес, затем рывком поставят тебя на колени, и найдется рука, которая удержит твою голову ровно, а затем хватка ослабнет, и раздастся звук взводимого курка пистолета. Это то, чего ты будешь ждать, Моисей, это будущее, это вечность.

Они выросли вместе, вчетвером. Война давно закончилась, когда они родились, и боевые действия закончились, но в судьбе украинского еврея ничего не изменилось. Люди второго сорта, со стороны, без выгоды или признания. Они не жили в гетто - жилье распределялось по-другому, - но они научились держаться вместе, потому что это было выживание в чужом мире. Учили молчать, учили не отвечать в ответ, учили не рисковать провокацией, не поддаваться на насмешку или оскорбление, а также быть лучше, подтянутостью, сильнее и способнее, потому что это было необходимым условием равенства.

В детстве Дэвид был их лидером, тем, кто знал ответы и понимал суть борьбы. Именно Дэвид рассказал им о Бабьем Яру, и никому из них не было больше одиннадцати лет. Это было не то место, о котором говорили их родители, о котором не говорил раввин, но Дэвид привел их к оврагу на окраине города и рассказал им, что там произошло, о расстреле евреев из пулеметов, сказал им, что на этом месте нет памятника, потому что те, кто там погиб, были евреями. Дэвид указал на то место, где немцы установили свои пулеметные треноги, отметил для них место, объяснил, как колонны осужденных шли, не думая о бегстве или сопротивлении, рассказал о кротком и бледном принятии приказов терпеливо ждать, идти гуськом вперед, становиться на колени, не двигаться, не мешать солдатам прицеливаться. Затем он показал им мусор из пригорода, который был выброшен на это место, и прошел с ними к разбитым банкам, в которые храбрецы сажали цветы ночью, когда их не было видно, и которые утром были разбиты ботинками тех, кто шел к трамваям и автобусам. Все трое слушали, как Дэвид объяснял их жизненную позицию, их наследие. Для мальчика его лет он так много знал, у него хватало терпения объяснять им, когда они хотели поиграть в детские игры, о том, чем им следует заняться самим.

Группа стала неразлучной. В школе они сидели вместе, дома они работали вместе - потому что Дэвид сказал, что они должны быть умнее, с лучшими оценками, лучшими дипломами, чем те, кому они стремились подражать. Но их готовили к жизни в согласии и бездействии, неизбежной в своем роде, до того дня, когда Дэвид пришел в дом Ребекки с радиоприемником.

Сейчас они были подростками, но были изолированы от внешнего мира, пока радио не вошло в их жизнь. "Голос Америки", Всемирная служба Би-би-си, радио "Свобода" транслировались сотрудниками-эмигрантами в Мюнхене и транслировались из массивного передатчика по всей Центральной Европе. Занавес был отдернут, и внутрь проник луч солнечного света. Был контакт с запретным, возбуждение от незаконности всего этого. Дэвид сказал, что купил радио, и улыбнулся. Они знали, что это было ему не по средствам, и он также сказал, что им не нужно больше узнавать о его приобретении, нужно только слушать и понимать.

Это стало секретом, особенным и драгоценным благодаря расширенному диапазону коротких волн, а также дверью, через которую они следили за Июньской войной 1967 года и Войной Искупления 1973 года. Они слышали о невзгодах, выпавших на долю тех, кто принадлежал к их вере и стремился эмигрировать из России в государство Израиль, им рассказывали об испытаниях тех, кому не разрешалось покидать Родину, которую они хотели оставить. Они знали о международном протесте против участи советского еврейства, они питались тем, что считали силой мирового общественного мнения. Пьянящий напиток для четверых подростков . . .

И Дэвид был их лидером.

Формально еще ничего не было решено. Это никогда не обсуждалось, но пришло время, когда он принимал все решения за группу. Сначала шли дискуссии, за которыми всегда неизбежно следовало согласие с точкой зрения Дэвида, пока в течение последних двух лет "за" и "против" больше не спорили. Дэвид объявил, что они будут делать, и последовало немедленное согласие. И по мере того, как он принимал командование, личность Дэвида, казалось, росла, и он приобрел в умах троих других новую силу, новое влияние. И все же, когда Мозес подчинялся людям в хаки с их инструментами и лекарствами, когда он называл имена, тогда Дэвид следовал в идентичную камеру, выполненную в геометрической форме имитацию той, в которой Моисей лежал сейчас, и его будущее было так же четко очерчено, как и будущее Моисея. Пытка будет такой же, какую пережил бы он, и кульминация тоже - возможно, тот же рассвет, возможно, тот же тюремный двор. Все это принадлежало бы Давиду, если бы Моисей заговорил, когда за ним пришли следователи, все это приравнивалось к предательству. Был ли он более приспособлен, лучше оснащен, чтобы противостоять им в подвалах для допросов? Дэвид с его улыбающимся лицом, который мог вложить страсть в свои слова, передать жизнь в своих глазах. Был ли у него порог, который защитил бы его от страха и жути боли? И Мозес понял, что он никогда не видел, чтобы Дэвид испытывал беспомощный и неконтролируемый стресс, никогда не видел, как страдальчески морщатся его щеки, и не знал, чтобы он сменил свою уверенность на растерянность и боль. Это вызвало у него леденящую дрожь; что, если Давид был не лучше, не сильнее, не решительнее, чем он, Моисей, последователь? Он скрестил руки на груди, впиваясь нестрижеными ногтями в ткань рубашки. Что, если бы лидер не смог противостоять свиньям лучше, не проявил ни неповиновения, ни высокомерной непристойности? Это тоже было бы предательством: выставить его перед ними, оставить слабым, уязвимым и кричащим.

Сколько месяцев назад Дэвид нашел хижину дровосека в березовом лесу недалеко от "дач" к северу от города, Мозес не мог вспомнить. С тех пор время пролетело быстро, многое было сжато в дни, пока они, казалось, не слились воедино без формы или шаблона из-за нового стимула того, что они называли "программой". Моисей позволил своей работе на новом химическом заводе рядом с его домом стать подчиненной собраниям, которые группа проводила в темной и сырой хижине, до которой они добирались порознь, следуя указаниям Давида своим путем. Голые стены, только грубо обтесанные бревна защищали их от весеннего дождя, который следовал за снегом и предшествовал летней жаре и мухам. Именно здесь Дэвид говорил, а остальные слушали. Ирония заключалась в том - и это не ускользнуло от них, - что доктрина, которую он проповедовал, была доступна для ознакомления всем на Украине; там были исторические труды, тома о партизанской войне против немцев, оккупировавших этот район, и трактаты о тактике Геверы, а для тех, кто хранил их и кто не выбросил, когда они были подавлены, были труды Мао, и были мысли Гиапа, покорившего непобедимых американцев. Это было то, о чем Дэвид говорил с ними. Только в одном фундаментальном отношении он отступил от текста и библии партизана. Не было бы никакого

на "первом этапе" не было бы никакого "инфраструктурного периода", никакого создания "индоктринированной базы населения". Они заняли слишком много времени, унесли слишком много людей, и обстоятельства, в которых они оказались, нельзя было сравнить с рисовыми полями Азии. Евреи России так часто говорили о бедах, что им не нужно было больше слов, только действия. И если бы действие было успешным, то его движения развивались бы подобно тому, как развивается молодое деревце под весенним солнцем, но сначала должен быть корень, глубоко зарывшийся в плодородную почву. Он рассказал им о революционной войне, которая нанесет ответный удар по угнетателям еврейского народа. "Поначалу это было похоже на укус блохи", - сказал он. "Но блоха, которую нельзя найти, на которую нельзя выследить, которая возвращается и хочет большего. Это превращает то, что поначалу было раздражением, в гнев. Когда их гнев пробуждается, тогда мы знаем, что причиняем им боль, тогда мы знаем, что мы отомстили. Здесь произошла большая ошибка, слишком большая ошибка, чтобы мы могли исправить ее в одиночку. Но это необходимый жест. Сколько человек прошли в подчинении немецкие душевые камеры? Сколько сейчас проходят в подчинении лагеря в Потьме и Перми?"

Дэвид был убедителен, но в этом не было необходимости. Все в группе знали поле боя. Исаак сказал, что он встретил юношу, который однажды встречался с Юрием Вудкой, у которого было семь лет в Потме, чтобы подумать над своим заявлением о разрешении эмигрировать в Израиль. Дэвид вмешался, не дав ему закончить - но тогда он редко это делал, и это не вызвало возмущения - "Вудка из нашего родного Киева, и семь лет думал о своем городе и о своем преступлении, из-за которого он хотел уехать и все записал, что у него есть книги с Запада и на иврите". Дэвид говорил о новых евреях Израиля, закаленных и вылепленных под собственным солнцем суровостью их собственной земли и их собственной свободы. Он называл их "сабрами", людьми, которые смыли безмятежность прежнего поколения, которое маршировало к грузовикам для перевозки скота, не подняв руки.

Итак, насколько же спокойными, послушными, беспрекословными были их люди? Было достаточно доказательств, чтобы заставить его поверить в это, достаточно того, что он слышал, чтобы подтвердить уверенность в том, что они были бездеятельны, неспособны к самопомощи. Но часто они задавались вопросом, были ли другие группы, которые встречались в голых и затененных комнатах, которые приходили в темные и непроходимые леса, которые искали убежища в той же безымянной анонимности и которые говорили о борьбе, надежде и мести, какими бы тривиальными они ни были. Дэвид услышал по радио о бомбе, взорванной во Внутреннем метро Москвы, и рассказал им о протестах и неповиновении среди их людей в Новосибирске - и притом на главной площади - и о человеке, который был казнен в тюрьме Тбилиси и привел в действие шесть взрывных устройств. Он слышал это по радио, где это слово имело библейскую значимость. Не все евреи, сказал он и улыбнулся, но, по крайней мере, другие, другой веры и устремлений, которые рылись в зданиях, откалывая и взламывая их. Другие, которые отвергли требуемое представление так же категорично, как и они, и которые отступили перед жестким сопротивлением на пресс-конференции, и перед контрабандным письмом на Запад, и перед жалобой иностранной державе. "Слова, слова, глупые и неэффективные",

Дэвид сказал. "Так же ценно, как лежать в песке на пути парового катка. Именно действие изменит их, оно чего-то достигнет". Они задавались вопросом, сколько других племен делят с ними джунгли и едят те же фрукты, но у них не было возможности узнать. По мере того, как группа становилась более смелой и сплоченной, их страх нарушить драгоценную безопасность возрастал.

Расширение камеры не рассматривалось - слишком опасно. Увеличьте стены, укрепите замки, отпугивайте новобранцев, даже если их обнаружат. Остров, затерянный в море сражений, - вот как они решили остаться.

Они следовали за Дэвидом на каждом этапе, пока он готовил почву для движения, которое подняло их курс с уровня заговора на уровень действия, принимая каждый этап его логики, не оспаривая его аргументов. Мозес подумал о долгих выходных днях и летних вечерах в середине недели, которые они проводили вчетвером в хижине. Как они говорили о том, что будут делать, иногда все вместе кричали, смеялись, хватались друг за друга за плечи и представляли, как благодарный народ преклонится перед их мужеством, признает знаменосцев, гордится их храбростью. Дэвид принял решение, когда они были готовы, и никто не задавал ему вопросов, только притихли в восторге от осознания того, что момент настал. В тот вечер они разговаривали шепотом, прислушиваясь к назойливому жужжанию комаров, прижимались друг к другу перед тем, как разойтись по домам, и запоминали маршрут к месту встречи на следующий вечер. Для Мозеса это было чудесно, когда они крепко обнимали друг друга, мужские запахи не могли противостоять более мягкому, нежному запаху девушки. Так много силы, так много могущества, ничего такого, чего они не могли бы сделать, потому что были вместе. Позже для мальчика наступило леденящее душу одиночество, когда он покинул тепло группы и самостоятельно пошел обратно по лесной тропинке к дороге. Дэвид сказал, что убьет первым, Исаак спорил, пока Ребекка не нашла компромисс. Никто не должен претендовать на эту привилегию по праву, в камере они были как одно целое, сказала она и, казалось, насмехалась над Дэвидом. Лидер отверг ее, потребовал этого для себя, прерогатива лидера, но Айзек не уступал. Ребекка снова заговорила, упрекнула Дэвида. Разве не все они были способны? Это была простая вещь, не так ли? Она открыла дверь, исчезла на минуту, не больше, а когда вернулась, в кулаке у нее были четыре веточки, кончики которых располагались в линию, а длина скрывалась в ее сомкнутой ладони. Дэвид рисовал первым, ничего не выражающий, наблюдающий и ожидающий, затем Исаак с улыбкой, осветившей его черты, потому что он был ниже ростом, третьим был Моисей, и вздох разочарования со стороны двух других мужчин, когда они увидели длинную стрижку того, кого он выбрал. Протест Исаака, насмешка Ребекки, что они уже разделились - офицеры и рядовые, комиссары и пролетариат, - пожатие плечами Дэвида. От самого мальчика никаких замечаний. Снова и снова Мозес мысленно прорабатывал план, переваривая роль, которую ему предстояло сыграть, вспоминая детали.

Они должны были нанести первый удар, и был выбран Мозес Албьев; не Давид, который был их лидером, не Исаак, который воображал и верил в свою пригодность, а Моисей, последний из новобранцев, прибывший до того, как камера была опечатана. Проклинать

Ребекка или любить ее за шанс, которого она ему пожелала, - он не знал ответа, когда, спотыкаясь, выбрался из тени леса на обочину дороги.

Но его рука дрожала, и пелена упала ему на глаза. Ошибки Мозеса Албьова. Ошибки, которых не допустили бы другие. И если он сейчас рухнет, если он прогнется, то все поплатятся за ошибки, которые были совершены только им.

Если бы только можно было с кем-нибудь поговорить или просто услышать человеческий голос, пусть и далекий...

Никакой еды, и его живот болит от лишения, а кишечник перемалывает остатки последнего приема пищи. Бог знает, за сколько часов до этого.

Моли Бога, чтобы это закончилось.

Таковы были мысли Моисея Албьева. И они оставались с ним до того момента, пока его не разбудили звуки поворачивающихся в замке ключей и вынимаемого из гнезда засова.

Четыре человека для сопровождения. Не нежно, но и не жестоко. Неловко веду его по темному коридору. Его руки были скованы, пальцы мужчин с силой впились в его мышцы, а кандалы, которые они надели на его запястья, были затянуты так туго, что сталь впилась в его плоть. Он был классифицирован как "политический террорист", "враг народа", тот, кто пытался убить защитника государства; и Мозес знал, что сочувствие невозможно.

Они двигались без слов, а их ноги были обуты в резину, так что группа - больше похожая на кортеж, подумал он, - молча продолжила свой путь. Вот почему он их не слышал, но они, должно быть, приходили каждые несколько минут, должно быть, подходили к двери, чтобы подглядывать за ним, только он не осознавал этого.

Теперь страх. Ужасный, цепенящий ужас, что-то новое, чего он раньше не испытывал, сжимающее мышцы живота и оставляющее пересохшим горло.

Больше дверей, больше охранников и больше ключей. Вышел в более светлый коридор, где мужчины сидели за низким деревянным столом, по радио играла легкая музыка, мужчины, которые прервали свою карточную игру, чтобы посмотреть на него, взгляд, который мужчины бросают на ближнего, который не является их частью, оскверненный, осужденный. Подтянутые и сильные мужчины, которые вели его, не терпя его слабости в походке, торопливо поднимались по лестничным пролетам вниз по длинным коридорам. Еще одна дверь, еще один замок, еще одна лестница, и они наполовину тащили его за собой. Его отставание не было сознательным решением; если уж на то пошло, он хотел угодить, как собака, которую вот-вот побьют, которая прижимается к ногам своего хозяина. Но он не мог следовать за ними с такой скоростью, поэтому они тащили и подталкивали его, чтобы сохранить инерцию движения.

Холод камеры исчез, сменившись полуденным теплом, свирепым летним днем.

На лицах людей, которые его схватили, выступил пот, они растянулись по углам лестничных площадок, затем прижались вместе со своим пленником к стене, чтобы дать свободный проход старшему офицеру в отглаженных брюках и сшитом на заказ кителе, с орденскими ленточками за службу на груди. Они поднялись на семь пролетов, затем впереди показалась закрытая полированная дверь, и в нее почтительно постучал старшина с нашивками на рукаве, и прозвучала команда, далекая, но нетерпеливая, чтобы они входили.

По одному на каждую руку, один сзади и сержант впереди. Через внешнюю дверь и через приемную, затем во внутреннюю комнату, и дверь открывается. Когда его подтолкнули вперед, Мозес увидел троих мужчин за столом лицом к нему. Его брюки обвисли, все еще удерживаемые руками, ноги в носках были в синяках и натерлись о бетонную и каменную поверхность лестницы. Холодные глаза, смотрящие на него, сверлящие его, исследующие и обнажающие. Святилище врага. Теперь его лицо обдувал ветерок, мягкий и обвевающий щеки, играющий с волосами, охлаждающий грудь. Слева источник сквозняка - открытое окно с двойным остеклением на зиму, но сейчас отодвинутое, чтобы обеспечить свободный приток воздуха.

Ни преград, ни препятствий.

Если бы они увидели, как он смотрит на это ... если бы они разгадали его намерения ... Это были бы те, кто сломил бы его, кто заставил бы его рассказать им о Давиде и Исааке, и Ребекке с черными волосами и темными глазами, с грудями, которых он боялся, и талией, которую он жаждал обхватить ... Взгляд Моисея был прикован к мужчине, сидящему в центре стола.

Охранники, занятые доставкой своего подопечного в такую почтенную компанию - полного полковника милиции, майора КГБ и майора полиции - не заметили, как напряглись мышцы его рук, как натянуты, как тетива, его ноги.

Моисей Албев закрыл глаза, закрыл свой разум в тот момент, когда он катапультировался на семь футов от того места, где стоял, к подоконнику. Последовала задержка, когда он, скованный наручниками, попытался перенести вес своего туловища в пустоту, и на короткую секунду одному из охранников удалось вцепиться в его брюки, которые теперь болтались на коленях. Если бы его держали за лодыжку, возможно, им удалось бы остановить его падение, но пальцы охранника были зажаты только за хлопчатобумажную ткань брюк; ему было недостаточно ухватиться за нее, когда он принял на себя весь вес ныряющего еврея.

Когда он падал, в его сознании внезапно прояснилось, и он увидел группу молодых лиц, которые смеялись вместе и улыбались, и их руки обнимали его, а затем голоса зазвенели для него, как колокола...

Все закончилось ударом кувалды об асфальт автостоянки штаб-квартиры.

Горячая вода в муравьиное гнездо. Люди бегают, кричат и реагируют на приказы, образуя возбужденные, меняющиеся фигуры вокруг сломленной фигуры посреди них. Высоко вверху полковник милиции, деливший с майором милиции обзорную площадку у окна на седьмом этаже, обозревал хаос внизу. Единственный среди них человек из КГБ остался за столом для допросов.

Именно он нарушил потрясенное молчание, повисшее в комнате.

-Мертва? - спросил он.

Из окна донесся ответ, приглушенный из-за того, что голова все еще высовывалась наружу. Нет никакой возможности выжить, по крайней мере, с такой высоты.

- И никакого предварительного допроса, никаких предварительных расспросов?

- Как вы и просили, ничего не было. Как вы и просили. Только экспертиза волос и фотографии. Вы были конкретны: вопросов не должно было быть, пока он не остынет. Ни даже его имени и адреса, ни даже того, почему у него не было визитки. Вы были конкретны.

Кивок головой, хватит игр, хватит набирать очки. Не вернул бы его, сейчас это не имело значения. Сотрудник КГБ жестом отпустил четырех охранников.

- Итак, у нас есть только фотография. Ни адреса, ни даже имени.

- Вы сказали, что допроса быть не должно. - Я отдаю себе отчет в том, что сказал. Итак, мы снова берем отправную точку. У нас есть фотография. Он... - и сухая улыбка, намек на юмор. - он был евреем. Криминалисты подтвердили, что текстура волос совпадает. Это становится работой для полицейских. Идентифицировать его будет нетрудно - многими способами, - и как только мы добьемся этого, найти сообщников будет несложно. Они будут у нас через несколько дней. На это уйдет время, несколько дней, но меньше недели, и тогда мы поймаем маленьких ублюдков. И мы сэкономили себе пулю. Возможно, именно так нам и следует смотреть на это: мы спасли Матушку Россию ценой пули".

OceanofPDF.com

ГЛАВА ВТОРАЯ

Рано утром того дня, за много часов до смерти Мозеса, его мать приехала на велосипеде туда, где жил Дэвид. Это было долгое путешествие по быстро усиливающейся жаре для женщины, страдающей от первых приступов артрита, и тот факт, что она предприняла эту попытку, свидетельствовал о тревоге, которую она испытывала из-за ночного отсутствия своего единственного сына. Когда она приехала, на ее стук ответил Дэвид, и они разговаривали у входной двери, Дэвид преградил ей путь внутрь, решив, как только он услышал зародыш новости, которую она принесла, что ей не следует знакомиться с его собственными родителями.

- Он говорил о том, чтобы перекусить в городе, потом пойти в библиотеку, а потом сказал, что будет с тобой и с остальными - с Исааком и Ребеккой. Он сказал, что не опоздает домой.

Его постель не была потревожена, и он никогда раньше не выходил из дома всю ночь.

Дэвид слушал вполуха и наполовину задавался вопросом, что же вызвало задержку. Он знал, что только Ребекка и Исаак присоединились к нему накануне вечером, и вспомнил разговор, который состоялся у них троих, когда они размышляли о том, где мог быть Моисей.

- Он всегда оставался дома на ночь. И когда он выходил вчера, то не взял свою полицейскую книжку - его карточка была дома. Это неправильно - запрещено. А без этого, если он в беде, если он в больнице, ранен и не может говорить, тогда как они ...?"

Итак, Моисей действовал в соответствии с инструкциями - так, как сказал им Давид, они все должны были действовать. Он мог представить, как мать Мозеса роется в его ящиках в поисках ключа к разгадке его местонахождения и не находит ничего, кроме открытки в целлофановой обертке с фотографией головы и плеч и официальной печатью, стоящей поперек нее. Дэвид так и не объяснил мотив своего приказа, предоставив остальным думать самим: если бы их задержали - случайно, без установления связи между их деятельностью и проводимым полицейским расследованием, - тогда было бы легче объяснить отсутствие документов небрежностью. Для полиции было обычным делом забирать еврейских мальчиков с улиц, если они обнаруживали их поздно, если они были в группе - даже если они просто хотели существовать. Не то чтобы между этой четверкой когда-либо были разговоры о допросе, аресте, тюремном заключении. Это была не та тема, которую Дэвид потерпел бы: слишком пугающая, слишком личная. И поэтому остальные ее не рассматривали.

Этого не могло случиться, если бы они были осторожны, а они были осторожны - за исключением балаклавы и полицейского, который не погиб. Исаак заметил это резко и невосприимчиво к чувствам, как только они снова собрались вместе, когда их дыхание все еще вырывалось бурным потоком, и когда Моисей опустил голову, и когда Давид успокоил его. И это было не в характере Моисея - отсутствовать всю ночь. Уравновешенный парень, склонный не паниковать, не из тех, кто спит в парке, не из тех, кто любит девочек, и Дэвид знал всех их друзей за пределами камеры.

"... без его карточки, если он пострадает, никто не догадается сообщить нам..."

- Я увижу Исаака и Ревекку и спрошу их, что им известно, - сказал Дэвид. Он был добр и обнадеживал, и этого было достаточно, чтобы скрыть от старой леди лихорадку, вызванную барабанной дробью, которую он испытывал. Не страх, ничего подобного защите, и не такая сильная эмоция, как возбуждение, просто ощущение, что наконец-то началась настоящая битва. Перестрелка закончилась. Патрульные машины выехали. Выдали полуавтоматические пистолеты в дополнение к легко переносимому боковому оружию. Диспетчерские потели от усилий преследования. Зверь был разгневан и стремился отомстить. Раны затянулись заживо, как и было задумано. Но это было не то время, которое выбрал бы Дэвид, и его челюсть напряглась, а губы задрожали, и он попытался скрыть это и снова сыграть роль командира и компетентного человека. Немного, чтобы попрактиковаться в его настроении. Только пожилая женщина, которая проявляла страх и растерянность и которая пришла к нему за помощью; чьи заштопанные чулки были перекручены и обвисли, и которая пропустила свое место в очереди, чтобы найти его, и которая не знала, где лежит ее сын. Руководствуясь собственным инстинктом, Дэвид уже решил, что Моисея схватили, арестовали, как раз тогда, когда говорила женщина.

Он отправил ее восвояси, закрыл за ней дверь и сказал своей собственной матери, что звонил просто друг, что он собирается прогуляться и что ему не обязательно быть на заводе в дневную смену. Ему нужно было побыть одному, подумать, составить план, который можно было бы предложить остальным. От него теперь ожидали, что он сможет мгновенно найти решение, но инициатива отсутствовала. Возможно, это они, свиньи, удерживали высоту? Это не было тем аспектом битвы, который он когда-либо рассматривал. Но что, если они были навсегда обречены на долину? Это было несущественно. Предстоит битва, и он должен найти решение.

Тротуара не было; он шел по неубранной дороге, изрытой зимним льдом, заброшенной рабочими летом и так и не достроенной должным образом, когда они строили жилые дома.

Дальше от города были выставочные кварталы хрущевских времен, когда жилье росло, чтобы произвести впечатление на людей, что о них наконец-то вспомнили. Но евреи жили не там.

Жалкие маленькие помещения, мимо которых он проходил, где рэкет арендаторов был свирепее, чем на капиталистическом Западе, о котором он знал из своего радио. Когда вы были евреем, как вы могли добиться, чтобы ваше имя занимало первое место в списке кандидатов на жилье? В этом и заключалась проблема, а когда вы не смогли, то оказались в руках арендодателей. Жизнь состояла из общей ванной комнаты, общей кухни и общего туалета.

За тем, что считалось уединением входной двери, находились три комнаты, с которыми делили их его мать, его отец и три сестры. Ближе к городу перед маленькими домиками росли цветы, но здесь никто не обращал на это внимания. Казалось, в этом нет смысла; они будут покрыты пылью, когда автобус съедет на дорогу, задохнутся, а давление воды будет слишком низким, чтобы протянуть шланг ... и вообще, для чего? Чтобы украсить эти дома, потребовалось бы нечто большее, чем цвет и аромат пыльцы.

Так что, возможно, Мозес был у этих ублюдков. Внизу, в городе, вот где он должен быть. У него не было с собой визитки, а это означало, что ему придется заговорить, чтобы они узнали, кто он такой. И когда он сказал им это, начались короткие пути - имена сообщников, адреса, места встреч, даты. Идентификация? Несложная задача, по крайней мере, для такой эффективной организации, как ополчение. Как скоро он заговорит? Это был единственный вопрос, на который ему сейчас нужно было ответить. Как скоро? Из чего сделан этот парень? Сколько в нем мужества, сколько яиц? Такое же мужество, каким обладал Израиль, когда сирийцы пересекали Голаны? Обладал ли Моисей мужеством израильских командиров танков?

Но одно дело сражаться, когда вокруг тебя друзья, на твоей собственной стороне. Но что было у Мозеса сейчас, в полицейской камере, с электрическими проводами, дубинками и нетерпением допрашивающих? Дэвид поежился на солнце. Не так уж много из того, что он хотел бы получить. Просто преданность - и что бы это значило, когда боль была сильной?

Айзек шел к нему по дороге, разгоряченный и с красным лицом. Он бежал, и под мышками у него были пятна. Он был ниже Дэвида и не такой мускулистый, его лицо было напряженным, а сухожилия на шее бугрились.

Он что-то бессвязно бормотал, так что Дэвид обнял его, успокоил мальчика и велел ему отдышаться и начать сначала.

- Это слышно по всему университету. Сначала я услышал это в столовой перед занятиями, потом снова в лекционном зале перед приходом профессора. Все говорят об этом, они говорят, что было совершено нападение на полицейского, и что прошлой ночью ополченцы схватили человека прямо в центре города, и они говорят, что он еврей. Это начал один из студентов-химиков - его дядя работает там, в картотеке, - и он рассказал об этом матери мальчика вчера вечером, а вчера вечером в штаб-квартире было празднование - водка во всех офисах. И вы помните, что Мозес не смог встретиться с нами прошлой ночью.

- Вчера вечером он вообще не пришел домой. К нам заходила его мать и просила что-нибудь сообщить.

- По радио ничего не говорили?

- Ничего. Откуда им знать? Это не в их правилах.

- Что делать, Дэвид? - спросил я.

- Успокоиться и подумать, а потом бороться с ними...

- Чем? Как мы можем бороться с ними? Они что-нибудь сделают с Моисеем, чтобы он заговорил, а потом придут за нами. Как долго он продержится, если вообще сможет им противостоять? Не дольше, чем сегодня вечером - а это целый день, целых двадцать четыре часа, - и они придут.

Айзеку больше нечего было сказать. Все то время, пока он убегал от автобуса, увозившего его из Университета, мысль о пробуждении в четыре часа, когда всегда приезжает милиция, терзала его. Сапоги, пистолеты, удары молотком, топоры в дверных досках, сорванное постельное белье. Теперь он мог смыть это из своего организма. Он продемонстрировал свой страх, выставил его напоказ Дэвиду на улице.

- Где Ребекка? - спросил Дэвид.

- Все еще учусь в университете. С ботаники начинают раньше, чем с химии. Она выйдет не раньше одиннадцати, может быть, позже, если у нее есть работа в библиотеке ...

- Возьми ее, - сказал Дэвид. - Встреться с ней и отведи в лес. В хижину. Мы встретимся там в два ... Ты сможешь добраться туда к тому времени ... и не опаздывай". А затем улыбка, которой так жаждали остальные. - И не волнуйся: они нас не тронут. Мозес ничего не сказал, иначе они были бы здесь уже сейчас. У нас еще есть немного времени.

Он хлопнул Айзека по спине и повернулся к своему дому. На его лбу залегли морщины сосредоточенности и беспокойства, а глаза смотрели вниз, на камни и обломки дороги. Загадка и замешательство для него - если Мозеса похитили, почему их здесь нет? Сколько еще времени мальчик может выиграть для них ...?

Была только одна уверенность. Они не собирались лежать в своих постелях в ожидании приезда полиции, протирая заспанные глаза и натягивая на себя самое необходимое из одежды под дулом пистолета. Что угодно, только не это.

Но если они убежали, как далеко они могли уйти, и было ли где-нибудь безопасное место? И если они прятались, то как долго и с каким будущим?

Ребекка и Исаак приходили в хижину днем и ожидали, что он поведет их, ожидали, что он знает решение. Как объяснить, что его не было, что он был неспособен дать вдохновенный ответ? Ребекка не заметила бы слабости, последовала бы за тем, куда ее повели, но

Айзек увидел бы, снял бы камуфляж. И в Мао, или Гиапе, или Гевере не было ничего, что предлагало бы утешение, ничего значимого. Дэвид наблюдал за долгой походкой Айзека, покачивающегося и сутулого, удаляющегося по улице. Одинокая фигура, огибающая несколько припаркованных машин, жест проезжающему велосипедисту. Дэвид сожалел о своем уходе, возмущался тем, что у Исаака не было возможности остаться подольше, поговорить, обсудить, поделиться.

Но ты знал, что все произойдет именно так, Дэвид.

Не так скоро, не в это время.

Во всяком случае, это происходило медленно, Дэвид"

Но мы не готовы ...

Если ты будешь стрелять в полицейских, Дэвид ...

Мы находимся в замешательстве, у нас нет никакой инициативы.

Ты ожидал, что они будут ждать твоей готовности, Дэвид?

Большими шагами, подстегиваемый адреналином, он побежал к дому.

Сначала дорога шла вдоль западного берега Днестра. Это был маршрут из города. Затем поворот налево, и широкая асфальтированная дорога тянулась далеко и прямо через сельскохозяйственную равнину, минуя редкие скопления домов коллективных работников, пока обработанная земля не уступила место лесам. Через дюжину миль была автобусная остановка, куда каждый направился своим путем. От обочины они пошли по грунтовой тропинке через лес к тому месту, куда Дэвид впервые привел их много месяцев назад.

Тропинка вела к "дачному" комплексу - аккуратным бревенчатым домикам, построенным после войны для партийной буржуазии. дома выходили фасадами на небольшое озеро, идиллическое и красивое, непохожее ни на что, что группа видела раньше; после вычурности нового здания в Киеве перед ними открылся другой мир.

Хижина находилась недалеко от комплекса, добраться до нее можно было только пешком, свернув с главного пути и пройдя пятьсот ярдов по заросшей тропе. Слишком далеко от летних резиденций, чтобы дети привилегированных могли забрести туда, а подлесок слишком густой, чтобы взрослые могли пробраться к нему в поисках уединенного места для пикника. Из-за густоты деревьев, саженцев и кустарников было бы легко пройти прямо мимо одноэтажного здания и не заметить его.

Ключа от двери не было, только кусок дерева, который они прислонили к ней и врыли в землю в качестве опоры, чтобы непогода не проникла внутрь. Дэвид расчистил его, когда пришел, жестом диким и нетерпеливым. Сначала туда, как он и хотел, а остальных не будет в течение девяноста минут, возможно, больше.

Именно здесь они хранили пистолет полицейского, на полке, в жестянке из-под печенья, но плотно завернутый для защиты от сырости в пластиковый пакет с овощного рынка. Дэвид прошелся по одинокой комнате, достал пакет из коробки, пистолет из сумки и проверил механизм, чтобы убедиться, что в дыре нет пули. Убедившись, что пистолет в безопасности, он вынул магазин из приклада. Там было всего шесть патронов. Был также другой магазин, помещенный отдельно в бумажный пакет - предусмотрительно со стороны Айзека прихватить и его: еще семь выстрелов. Это означало всего 13 выстрелов и пистолет с эффективной дальностью стрельбы двадцать метров. Он не должен был позволять выдвинуть Моисея - ни себя, ни Исаака, только они были бы способны. Девушка пожелала этого, и он послушался ее, сам не зная почему. Следовало проигнорировать ее, последовать своему инстинкту. Он задавался вопросом, почему она призвала к азартной игре, чтобы определить, кто пойдет первым, чтобы дать себе такую возможность? Ты, Ребекка, ты хотела этого, добивалась медали? И теперь катастрофа. Пока никакого плана, только незнакомое чувство беспомощности, близкое к отчаянию, что у них нет никакой власти и что такая устрашающая сила собирает свое оружие, чтобы нанести им удар. Он подумал о Мозесе - жизнерадостном, честном мальчике, последователе, лишенном собственного разума, который жаждал общения и силы других, которого попросили сделать что-то самому, и который не преуспел. Слабое звено в цепи, которую он сам себе выковал, и когда цепь лопнет, сколько времени пройдет до того, как начнут лаять собаки и выть сирены вдогонку?

Следующим был Айзек. Он ехал в одном автобусе с Ребеккой, он впереди, она сзади, не узнавая друг друга. Он спешил по тропинке, обсаженной высокими деревьями, она медлила. Айзеку было двадцать два года, он изучал химию. Быстрый, логичный в подходе к решению проблем - "хороший ученик", как говорили его профессора, когда предлагали ему место с перспективой в государственной лаборатории, если он получит правильные оценки на осенних экзаменах. Он был рад быть впереди, потому что это давало ему право поторопиться, и ему не терпелось поскорее добраться до хижины, потому что он верил, что знает решение их проблемы. Он вырезал его вопреки своим собственным самозваным возражениям, пробегая по белым каменным плитам центральной территории Университета. Приближаясь к хижине, используя привычную осторожность, он думал о реакции, которой добьется от Дэвида. К нему редко прислушивались. Не то чтобы Дэвид был виноват, просто он редко высказывал свое мнение. Он наступил на сухую ветку и, когда в ушах у него раздался треск, проклял свою минутную беспечность. Это был хороший план, и у него была вероятность успеха. Но он не заговорит первым, он услышит, что скажет Дэвид. Он оценивал это, и затем, если его собственное уравнение казалось лучше, он предлагал его. Он был доволен собой и надеялся, что другие будут такими же. Не то чтобы он возражал против существования в тени Дэвида, не то чтобы он чувствовал потребность самоутвердиться, просто в этот раз и после своей уличной встречи с Дэвидом он обдумал варианты, взвесил их и остался доволен.

Ребекка двигалась медленнее. Ее туфли на плоской мягкой подошве не подходили для ловушек на тропинке, а ситцевое платье запуталось в кустах ежевики, которые тянулись поперек дороги. Она не обращала на них особого внимания; она тоже думала о Моисее, и ей стоило больших усилий идти по этому пути, так живо она представляла себе обстановку, в которой находилась ее подруга. И он был тем нервным человеком, который хотел бы выстрелить последним и который исполнил бы его желание, если бы она промолчала.

Ее темные волосы были зачесаны назад по бокам лица с высокими чертами лица и стянуты сзади резинкой, после чего ниспадали на затылок в стиле "пони". Привлекательные линии ее тела, маленькая, но упругая грудь, развитая уже не в подростковом возрасте, узкая талия, бедра, которые покачивались при ходьбе, но все это скрывалось за кроем платья из магазина GUM. Но это было дешево, а деньги значили больше, чем внешность; и с тех пор, как она встретила Дэвида, а также Исаака и Моисея, важна была не внешность. Когда Дэвид нашел для нее "Голос Израиля" по радио, она слушала передачи из кибуцев и подумала про себя: "Зачем кому-то нужна такая глупость? Глупость платьев с приподнятыми и опущенными подолами, с цветастыми принтами, с облегающей талией и расклешенными бедрами: нужно ли им это, чтобы тянуть плуг по новой земле?" Тихим и уединенным человеком она была до того, как ее окутали чары Дэвида. Она верила, что он многому научил ее о Национальном государстве евреев, оставив ее в неведении о вакууме ее знаний. Ни слова о тех, кто приехал из России на железнодорожные вокзалы Вены, Амстердама и Рима, кто завоевал свою свободу обещанием отправиться на юг, в Тель-Авив, а вместо этого направился на запад, к новым границам Соединенных Штатов. То, что были евреи, которые покинули Россию и которые затем отказались совершить последнее путешествие в Израиль, ошеломило бы ее. То, что эмиграция из Израиля была предметом строгих законов о цензуре, принятых кнессетом в Иерусалиме, привело бы ее в замешательство.

Защищенный и подавленный, лишенный атрибутов утонченности. Продукт незастроенных, но реальных границ киевского гетто. Двадцатилетняя, она была, как и другие, еврейкой без иудаистской веры, взявшей с собой только ту часть наследия, которая пропитывала обособленность расы, гордость кочующего народа и упрямство, чтобы снова не дрогнуть, как в прошлом. Она не ходила в синагогу ни на праздник Кущей, ни в ночь Кол Нидрей. Слишком тяжкое бремя выпало на долю ее народа, думала она, чтобы существовала вера, которой она могла бы следовать.

Дэвид забрал ее из класса ботаники, перенес на поле боя, где она сама могла сражаться бок о бок со своими родственниками из кибуцев, и это казалось смелым и стоящим того, а опасность казалась отдаленной. Ей было больно раздавить паука на кухонном полу, прихлопнуть муху на оштукатуренной стене над кроватью. Она не смогла бы вынести страданий при виде пойманного кролика. И все же он повернул ее, сформировал и направил ее руку, заставил ее подняться, напрягшись и зажав рукоятку пистолета, и повлиял на нажатие пальца на спусковой крючок, когда читал ей лекцию о механизме и технике использования единственного, взятого оружия на следующий день после того, как они овладели им. Ужасную, прекрасную и отчаянную тайну, которую он открыл ей; тайну, которую могли разделить только трое других. И он лелеял ее силу, поливая и подпитывая ее на протяжении многих лет, пока она не стала способна участвовать. Ни один парень, ни с любовью, ни с похотью, не смог бы обнять ее так, как трое других в хижине, прежде чем отправиться на поиски полицейского. Невозможно сопоставить и измерить какое-либо ощущение с высшим общим оргазмом клетки в момент срабатывания. И ни одного разговора, ни одного мгновения, ни одного увещевания, когда она верила, что сделала высший шаг над пропастью. Просто логический ход. Затем Айзек, стоящий за дверью ее класса, задерживающий ее, когда она спешила на следующую лекцию, ждущий ее, ждущий с невысказанными новостями. Но в его глазах было сообщение о том, что произошла катастрофа.

Теперь они втроем были вместе, сидели, скрестив ноги, или растянувшись на голых досках пола. Дэвид говорил.

Мы должны продолжать борьбу, мы не должны уступать им. Что бы они с нами ни сделали, мы не должны позволить им уничтожить группу. Если нам придется уйти в подполье, то так оно и будет. Если нам придется попытаться уехать за границу, то мы должны попытаться это сделать через Чехословакию или Румынию. Мы не должны ложиться ..." Ребекка никогда раньше не слышала, чтобы он говорил таким тоном, понимая, что у него нет плана, нечего предложить. В его голосе чувствовалось напряжение, и он говорил громче, чем она привыкла, его слова звучали отрывисто, как будто только с помощью речи он мог поверить в себя. А Исаак был суетливым и беспокойным, не в силах скрыть своего разочарования.

- У нас нет средств для борьбы - нет снаряжения, - сказал Айзек. Они будут преследовать нас, пока не загонят. Они всегда будут преследовать нас. Мы не могли нанести ответный удар.

- Моисей точно у них? - спросила Ребекка, ища утешения, которое могло бы прийти, если бы в ответе были какие-то колебания, и зная по тому, как Дэвид проигнорировал ее, что его быть не могло.

"Мы не можем просто сдаться", - сказал Дэвид. "Не только потому, что они забрали Моисея..."

"Забудь Моисея, уничтожь Моисея. Сейчас он в камере, кричит им, и это он потерял свою одежду, ту, которая не могла удержать пистолет ... " - кричал Айзек. А Дэвид кричал еще громче.

- Ты не можешь так говорить. Как ты можешь так говорить?

- Потому что это правда. Потому что ему больше нечего играть с нами. Потому что это так, как будто он никогда не был частью нас. Айзек успокоился, вернул себе контроль. У него не было желания оспаривать свою идею; он хотел, чтобы их умы были восприимчивы. "Мы могли бы улететь", - он говорил очень взвешенно. "Мы могли бы воспользоваться самолетом. У нас есть оружие. Такое случалось и раньше..."

"Невозможно, мы никогда не смогли бы..."

- Куда бы мы пошли? ..

"...и это было успешно, и ..."

- Как попасть на борт? Вы не можете просто взять с собой оружие. .

"У нас нет времени планировать..."

- ... мы могли бы это сделать. Разве ты не видишь возможности, разве ты не видишь возможности?

Они кричали все вместе, каждый пытался опровергнуть слова другого, в их головах метались возражения, пояснения. А затем наступила тишина. Айзек с закрытым ртом, но улыбающийся и понимающий, что случайно удачно выбрал момент. Дэвид моргает и пытается разобраться в суматохе в своей голове. Ребекка топчется на досках, желая снова заговорить, но не зная, что сказать.

Когда Айзек заговорил снова, он по-прежнему говорил медленно, не требуя, чтобы его перебивали, оценивая свое право быть выслушанным. - Мы можем сесть на самолет. Вылететь на нем. На Запад. Затем в Израиль. Мы все вместе можем поехать в Израиль. У нас не так много времени, и нам нужно многое сделать для подготовки, но это можно сделать. И ни у кого из нас нет другой мысли, какой-либо другой перспективы.

Дэвиду показалось, что прошла целая вечность с тех пор, как он выслушал идеи другого члена группы.

Он был напряжен, задыхался от слов, которые было трудно выговорить, и склонил голову в жесте почтения.

- Мы слушаем. Мы хотим знать, о чем вы подумали. Расскажите нам.

Последовало некоторое замешательство, затем Айзек начал говорить.

- Нам нужно лететь самолетом. Перенесите это с внутреннего рейса, потому что нам проще купить билеты на рейс внутри России. Мы должны найти тот, у которого хватит радиуса действия, чтобы доставить нас на Запад. В BDR, или в Грецию, или в Италию - неважно. Есть много мест. Как только мы приземлимся и окажемся вне их досягаемости, это не имеет значения. Оттуда мы можем отправиться в Израиль. Нам не следует лететь прямо туда. Две причины. Было бы трудно найти самолет с необходимым топливом, и слишком долго мы провели бы в воздушном пространстве нашей страны и наших друзей и товарищей".

Сарказм и уверенность, Айзек расцветает от возможности подержать кольцо в руках. - Сначала на Запад, к ближайшей границе, к ближайшему выходу на сушу, доберемся туда, пока они еще в замешательстве, и там найдем бензин и дружбу. У нас уже есть пистолет, и одного пистолета достаточно, если он находится в кабине, рядом с пилотом. Они не могут ничем рисковать, особенно когда нужно думать о пассажирах. Они должны следовать нашим инструкциям. И мы должны поехать завтра. В нем примут участие другие люди. У всех наших родителей есть сбережения, и они нам понадобятся. У нас должны быть эти деньги на билеты. Они все хорошие люди - Дэвид, Ребекка, я ... если мы попросим, они не будут задавать вопросов, они будут знать, что в этом есть необходимость, им не нужно знать причину. Дэвид, это ты сказал, что мы не можем просто оставаться здесь, ожидая, когда они придут за нами. Мы согласны с этим. Мы должны идти, и это правильный путь".

"Я никогда не летала на самолете", - сказала Ребекка. И двое мужчин рассмеялись над невинностью этого замечания, снимая напряжение.

- Нам нужны билеты. Другого выхода нет, - продолжал Айзек. Я дважды был в аэропорту Киева, чтобы улететь, когда у нас были каникулы, студенческие каникулы на южном побережье. Было бы невозможно просто добежать до самолета и подняться на борт. Слишком много охраны, и все вооружены, и нет доступа к месту стоянки самолетов. Нам пришлось бы подняться на борт как обычным пассажирам. Другого выхода нет. Но проблем не возникнет, по крайней мере, если пункт назначения самолета находится далеко от границ. А если возникнут подозрения, то взятка поможет нам справиться.

- Мы поднимаем самолет в воздух, даем пилоту начать свое путешествие, а затем спешим в кабину пилотов. После этого все становится просто. - Он сделал паузу, переводя взгляд с Дэвида на Ребекку, пристально посмотрел им в глаза, выжигая из них сомнения. - Таков мой план. А чего еще мы можем достичь? Несомненно, это грандиозный жест, выходящий за рамки жизни простого полицейского. Выходящий за рамки жизней сотни полицейских.

Люди во многих странах узнают, что евреи России - не мертвые и безжизненные люди, что нам еще есть что предложить".

- Нам понадобилось бы больше оружия, - сказал Дэвид, теперь задумчивый и отстраненный. Основное решение было принято, и он искал ответы на вопросы, касающиеся деталей.

- У нас есть один пистолет ... - возмущается Айзек.

- Мы не нападаем на тебя, Исаак. - Дэвид поспешил успокоить его. - Думаю, я знаю, где и без риска. Но нам нужно больше. Мне кажется, я знаю, где это возможно.

"На Западе проводятся проверки и обыски - мы слышали это по радио. Из-за палестинцев они принимают меры предосторожности, чтобы люди не проносили оружие в самолеты. И здесь то же самое." Ее первое вмешательство, и Ребекка взламывает артерию плана, где Айзек был расплывчатым, потому что у него не было ответа.

"У них есть чеки", - признал айзек.

-Как нам пройти мимо них?

Айзек сделал паузу, его челюсть агрессивно выпятилась, она затвердела. - Я не знаю. У меня не было времени подумать о мелочах.

Дэвид улыбнулся, как будто он был самым старым среди них, и решения для него были проще, чем для других. Не то чтобы у них была какая-то существенная разница в возрасте, просто он привык брать все под свой контроль, и неуверенность последних нескольких минут исчезла. "Много месяцев назад на Би-би-си был репортаж. Один из самолетов, британский, был захвачен арабскими террористами.

В аэропорту были усилены меры безопасности, всех пассажиров тщательно обыскали, и все же, когда дело дошло до посадки в самолет, у них было оружие. Способ, которым они это сделали, был прост. У них был друг, который работал в аэропорту и, следовательно, был вне подозрений. Именно он занес оружие на борт и спрятал его задолго до того, как пассажиры поднялись на борт. Что оставалось делать арабам? Только подойти к заранее оговоренному месту и найти сумки. Все это было на Би-би-си. И есть человек, которого мы знаем, не так ли? Евсей Аллон, разве это не имя мальчика, Ребекка? В твоем классе на девятом и десятом курсах. Он в аэропорту Киева..."

- Но он находится в отделе грузовых перевозок. У него не было бы доступа в кабины самолетов. - Прерывание, как будто она хотела, чтобы проект не сработал. Потому что теперь это вышло из стадии фантазий и стало чем-то более острым, пронзительным, опасным.

- Ему придется найти способ, Ребекка, и именно ты должна убедить его. Ты единственная, кто знал его лучше всех. Ты тот, к кому он прислушается.

- Мы полагаемся на тебя. - Исаак был совсем рядом с ней, положив руку ей на плечо там, где раньше ее не было. - И мы должны положиться на твоего друга. В противном случае мы не сядем в самолет, а если не сядем, то нас заберут. Это несомненно.

Дэвид поднялся с пола, отряхивая грязь с брюк и откидывая прядь волос, упавшую ему на лоб. - Ревекка, ты увидишь Евсея. Не торопи себя и не торопи его, но сделай так, чтобы он был у тебя в долгу. Окажи ему услугу, за которую он должен отплатить, а затем договорись о встрече завтра утром. К тому времени у меня будет оружие. Айзек, ты должен пойти в центр бронирования билетов Аэрофлота, большой центр на Крещатике, где будет больше всего народу. Завтра днем рейс вглубь страны. Нам понадобится четырехчасовой перелет, не меньше, поэтому у нас достаточно топлива. Вам решать, куда мы полетим, и каким образом вы будете приобретать билеты. Но это должно быть во второй половине дня, если еще не слишком поздно.

- Где мы будем сегодня спать? - спросила Ребекка.

- Ты, я не знаю, - и Дэвид рассмеялся, скривив губы. - Исаак и я, мы спим здесь, и именно сюда тебе следует прийти, когда ты закончишь с Евсеем. Если они сломили Моисея, то придут за нами утром ... по нашим домам. Ребекка, ты понимаешь, с чем нам придется столкнуться? Ты знаешь, что ждет нас в будущем, если они заберут нас? Подвальные камеры и допросы, а потом они застрелят нас или повесят, как им заблагорассудится. Нет милосердия к тем, кто пытается убить свиней, особенно если кто-то лежит на спине в больнице и, возможно, при смерти. Евсей важен для нас, не забывайте об этом. Если ты хочешь состариться, родить детей, если ты хочешь познать просторы Израиля - тогда Евсей должен помочь тебе".

Все они были на ногах и направлялись к двери. Он протянул руки и обнял ее, слегка придерживая за плечи, и притянул к себе, так что ее лоб оказался напротив его рта, и нежно поцеловал ее, чуть ниже линии роста волос, в первый раз. - Завтра ночью мы будем спать на Западе. Не забывай об этом. Завтра мы отправляемся.

Двое мужчин смотрели ей вслед, пока она не вырвалась и не пошла по тропинке в сторону трассы, которая должна была вывести ее на главную дорогу. Она не оглядывалась, и ее плечи были сгорблены, за исключением тех случаев, когда они выпрямлялись и поднимались в небольших конвульсиях, как у плачущего человека. Затем она исчезла, затерявшись среди деревьев. Ни один из мальчиков не смотрел на другого, избегая встречи их глаз и чувств. Они оба выбрали более легкий путь. Ставили перед собой задачи, несопоставимые с ее, и чувствовали укол вины, общей и невысказанной. Цепкая тишина леса окутала их, когда ее шаги стихли. Храбрая маленькая девочка, подумал Исаак, если она сделает это для нас, храбрая маленькая девочка, не то чтобы ему было легко, старине Евсею, не то чтобы победа и ухаживание были простыми или безболезненными.

- Это сработает, Айзек? - спросил Дэвид, глядя мимо него в подлесок.

- Альтернативы нет. Этот путь дает нам шанс. Не очень хороший шанс, но хоть что-то.

Без этого мы обречены".

OceanofPDF.com

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Прошло два года с тех пор, как они предоставили Чарли Уэбстеру отдельную комнату.

Он действительно не знал, быть ли ему польщенным, или благодарным, или еще что-нибудь. Ему придавало определенное значение умение поворачивать ключ в двери, когда он уходил на ланч, оставляя за собой пустой стол, когда направлялся к лифту и спускался на пятнадцатый этаж высотного дома, выходящего окнами на Темзу. Не то чтобы многие из служащих "Фирмы" пользовались привилегией общаться только с самими собой. Проблема заключалась в том, что он никогда не мог до конца удостовериться в том, была ли эта комната признанием той работы, которую он сейчас выполнял, или просто наградой за оказанные услуги.

"Министерство иностранных дел", - называл себя Чарли тем, кто спрашивал, но кто его не знал. "Ну, не совсем Министерство иностранных дел, - говорила его жена, - но что-то в этом роде, во всяком случае, связанное с иностранными делами". Факт был в том, что он и близко не подходил к Уайтхоллу. Слишком людно. Нельзя было быть уверенным, что там не окажется кого-нибудь из этих чертовых фотографов агентства, ошивающихся поблизости в ожидании посла или чего-то в этом роде, и он не хотел, чтобы его фотография была расклеена по всем первым полосам только потому, что он случайно последовал за венесуэльским или замбийским дипломатом в это место. Но поскольку они перешли под крыло Министерства иностранных дел, а именно там заместитель госсекретаря, который сейчас возглавлял Департамент, работал до своего перевода, сотрудникам Сикрет Интеллидженс Сервис было удобнее всего присоединиться к толпе дипломатов и государственных служащих, которые обеспечивали публичную сторону отношений Британии с правительствами зарубежных стран.

Чарли работал в советском отделе. Всего их было девять, они подчинялись Сесилу Паркеру Смиту, ОБЭ, МС, и большинство из них имели отношение к военным вопросам. Это привело к тому, что четверо оказались в одной комнате, где они возились в волосах друг друга, почти ничего не делали и думали, что они - крем для кошки.

Еще двое по политике, крутые парни, которые тратили свое время на чтение речей кремлевских деятелей, бедолаги. Один по экономике: у него была отдельная комната, и он нуждался в ней, что заставляло его работать изо всех сил, корпя над учебниками, брошюрами и отчетами о проделанной работе. Затем был тот, кого называли Специалистом по недвижимости; он был спекулянтом, и его работа заключалась в прогнозировании долгосрочных изменений в советских взглядах и позах; работал в соответствии с буквой своего резюме и сохранял правильность своих мыслей в долгосрочной перспективе, вплоть до того, что большую часть дня сидел с трубкой во рту, наблюдая, как прогулочные катера проплывают по Ламбетскому мосту.

И еще был Чарли, девятый.

На прошлой рождественской вечеринке, когда все были немного пьяны, они окрестили его "Дабл Даймонд" - сочли это чертовски забавным, - а он выглядел озадаченным, и они объяснили. "ДД" - таковы были инициалы его работы. Он все еще выглядел рассеянным и удивлялся, почему взрослые мужчины всегда тратят последние два дня перед каникулами на то, чтобы сложить все в бумажные ленты, чтобы повесить их на потолок, и они кричали: "Диссиденты за кафедрой". Они все считали это забавным - падать через себя. Но это были его подопечные - диссиденты из низшего отдела.

Нужно было кое-что выяснить: в этом я не сомневался. Были группы, ячейки, секции - называйте их как хотите, - которые были живы, здоровы и слабо шевелились "внутри утробы большого красного монолита. Не так много, как было десять лет назад, но, безусловно, некоторые все еще были. Проблема заключалась в том, что работа Чарли заключалась в том, чтобы рассматривать их в перспективе, извлекать из них какую-либо значимость. Большая часть его материалов поступала от эмигрантских групп либо в Лондоне, либо разбросанных по городам Западной Европы, безнадежно ненадежных людей, которые заставили бы вас поверить, что все это чертово место находится на грани массового восстания, если бы вы только могли сбросить геркулесову кучу "Стирлингов", ФНС и гранат на Народную площадь в Новосибирске. Нужно было пропалывать и подрезать. Используйте косметику, чтобы украсить фасад, а затем выполните поиск по перекрестным ссылкам и файлам. Медленно, терпеливо - так вы обращались к тонким признакам, которые указывали путь к тенденциям, столь любимым его мастерами. Украина обычно была плодородной. Там были обрывки с Балтики; довольно небольшая разборка, которую устроили в Министерстве из-за русского военного корабля, который пытался улететь в Швецию, получил удар от собственных ВВС и вернулся подбитым; военные из подчинения сказали, что это их корабль, Чарли тоже это утверждал. Паркер Смит просидел над ним полдня, пока в приемных никто не разговаривал, затем сделал свое дело и передал его подчиненным военным. Затем успокоил Чарли, сказав ему, что он выполняет слишком много ценной работы, чтобы возиться с тем, что было общеизвестно для всех европейских структур НАТО. У них по этому поводу был настоящий скандал. Небольшая активность в прошлом году в Джорджии; Чарли это понравилось, потому что все произошло как гром среди ясного неба. Не ожидал ничего такого масштаба, не говоря уже о дюжине бомб, и это его очень взволновало. Ему было интересно, какими устройствами они пользуются, где научились этому ремеслу.

Он понял, что именно техника, веревка и скотч, таймеры и детонаторы поглотили его. На самом деле ему должно было быть стыдно - а ведь предполагалось, что он аналитик.

Это была по-своему интересная работа, но Чарли приходилось время от времени щипать себя, чтобы убедиться, что это действительно важно. Он сделал в своей жизни достаточно того, что было классифицировано как жизненно важное, в

"национальный интерес". Кипр был особенным, потому что тогда отношение было другим, и он был моложе, и общественное мнение соглашалось с тем, что молодые люди поедут за границу и умрут на солнце ради сохранения того или иного. Аден тоже, хотя там и поганее, и последний в своем роде, и людям начинает надоедать концепция "наших парней за океаном", но это серьезное место, где для выживания требуется умение, если ты выполняешь работу Чарли. А Ирландия была некрасива, по крайней мере в Дублине, и вы должны были знать, чем занимаются Провианты, и вы проводили ночи в машинах возле пабов, высматривая, кто заходит и кто выходит, и кто с кем разговаривает, и делал ли он это раньше. Это было очень важно, если вы хотели, чтобы мужчина мог пригласить свою супругу на пятничный ужин в местном ресторане в Бирмингеме, или Манчестере, или Глазго, или Гилфорде. Имел

кампания 74-го и кампания 75-го, и бомбы, отрывающие руки и ноги, и осколки стекла, рассекающие лица, чтобы показать, что он проводит вечера, наблюдая за "Пэдди" за их выпивкой. Но трудно убедить себя, что то, что он делает сейчас, имеет ценность. Приятно, конечно, знать, что у Старшего Брата были трудности, когда он безмятежно сидел за своими сторожевыми вышками, минными полями и заборами из колючей проволоки. Приятно было знать, что комары выбрались наружу и покусывают, что он немного почесывается, что он будет

ворочается в своей постели и чертыхается.

И вот материал, который поступил в тот день. Я еще не просматривал файлы, чтобы выяснить, что это за шаблон, был ли он новым, текущим. Но после обеда он немного набирал текст, связывал все это воедино для Parker Smith's In Tray. Такого рода материалы министр любил иметь, когда ему приходилось нелегко на этих конференциях; это давало ему почувствовать, что, по крайней мере, у него что-то припасено в рукаве. Придал ему уверенности, предположил Чарли, когда его ждал хороший пинок под зад от этих лишенных чувства юмора ублюдков. Не хотел бы ничего слишком длинного, служители никогда этого не делали, около полудюжины строк. Но полицейский застрелился, и в киевской прессе ничего необычного. Настоящие преступники, тогда не было бы недостатка в новостях. Но на этот раз ничего особенного, никаких публичных слухов - вот почему все было по-другому. И кто-то другой счел это интересным, иначе SIS (Внешние службы) не обратила бы на это внимания, и документ не был бы продублирован и классифицирован так, чтобы он мог попасть на стол Чарли. Показали, что в старой системе, в конце концов, есть частичка жизни, если они могут делать такие булавочные уколы. Так что, возможно, там что-то происходило, что-то, о чем ему стоило подумать, на самом деле довольно интересное, если у вас было время разобраться в этом. И у Чарли Вебстера было время.

Источник полуавтоматического оружия был известен Дэвиду уже несколько месяцев, но он не раскрывал его остальным членам группы. Это было особое знание, которым он дорожил и которое хотел сохранить при себе. Решение не распространять эту информацию пришло к нему задолго до этого, когда он решил, что если когда-нибудь возникнет вероятность, что его загонят в угол, то он продаст свою жизнь, и хорошо. Быть взятым живым и предстать перед судом в рамках надлежащей правовой процедуры было для него навязчивой идеей, с чем, как он говорил себе, он никогда не смирится, каковы бы ни были чувства других, что бы они ни сделали, если бы вокруг них плотно сомкнулся кордон. Он никогда бы не вышел с высоко поднятыми руками, никогда.

Он наткнулся на старика случайно - забрел к нему в лес и затем заметил испуганные, первобытные глаза, которые смотрели на него сквозь деревья. Светлые и редкие волосы, которые были взъерошены. Одежда, которая была порвана, залатана и снова порвана и была слишком тяжелой для летней погоды, но была необходима для зимнего лесного холода. Дрожащие руки, похожие на когти, которые поднялись, чтобы защитить его голову, чтобы незваный гость не ударил его. Осанка лесного отшельника, который отказался от общества, полагая, что это несет только опасность. Дэвид заговорил с ним, улыбнулся, произнес ласковые слова и сломил нежелание старика разговаривать. Во время своих визитов в их собственную хижину, расположенную примерно в трех милях отсюда, Дэвид приходил раньше остальных, чтобы успеть принести старику еду и, на первое время, свежую одежду; еда была съедена, на брюки, куртки и шерстяные вещи не обращали внимания. Дэвид узнал об истории этого человека и о том, что удерживало его в изоляции и прятках. И чем больше он узнавал, тем больше становилась ценность старика для планов, которые он разрабатывал для камеры на четырех человек.

Это было долгое путешествие, которое проделал Тимофей. Он был родом с сельскохозяйственных угодий к югу от Москвы, которые лежали за немецкой зимней линией 1942 года, протянувшейся от Жиздры через Орел и далее к Курску. Его городом был Севск, и той весной человек по фамилии Камински приехал с письмом в бумажнике, на котором стояла подпись генерал-полковника Шмидта, командующего Второй танковой армией. Каминский стал местным губернатором всех городов вокруг Севска. Его власть распространялась на общины Навля, Дмитровск, Дмитриев и Локоть; он имел право назначать гражданских чиновников, и, что самое важное, он подчинялся только генерал-полковнику Шмидту. Коллектив Тимофея был одним из первых, кого Камински "раскрепостил". Земля была разделена, животные распределены вместе с сельскохозяйственным оборудованием и инвентарем, а взамен рабочие завербовались в местное ополчение, чтобы сражаться с коммунистическими партизанами с опытом, который был неподвластен чужеземным немецким войскам. Гениальность генералаоберста Шмидта заключалась в том, что он обладал дальновидностью, позволяющей реализовать потенциал таких людей, как Камински, и, используя пряник в виде индивидуальной собственности на землю, извлек выгоду из этого неожиданного источника рабочей силы. До прихода Каминского фермеры, такие как Тимофей, с апатией наблюдали, как партизаны приходили ночью, чтобы пополнить их запасы продовольствия со дворов колхозов; теперь они пострадали напрямую; они теряли то, что принадлежало им самим. Жизнь партизана стала тяжелее, его приняли в затемненном фермерском доме более враждебно. Следующий шаг был достаточно логичным. Было сформировано новое ополчение

в подразделения для патрулирования своей собственности и, в конечном счете, для охоты на партизан. Как тактика это было большим успехом для немцев; их союзники были самодостаточны за счет брошенного советского оружия, противотанковых ружей, пулеметов и минометов; они превратились в военные формирования и охраняли подъездные пути. Тимофей занимал высокое положение, командовал группой размером со взвод, был заметным человеком. А затем линия на севере просела, и появились выпуклости и выступы, прежде чем немцы ушли, отброшенные к далекой польской границе. Красная Армия вновь оккупировала города, где господствовало слово Каминского. Теперь многие могли назвать имена тех, кто сотрудничал. Фотография Тимофея была выставлена на площади в Севске. За его поимку была назначена награда.

Три автомата и винтовку он взял с собой, когда пешком пробирался на юг, двигаясь по ночам, держась подальше от дорог, городов и деревень все то долгое лето 1943 года. У него была смутная надежда, что в Киеве он сможет принять новую личность, что неразбериха войны позволит ему появиться снова, не нуждаясь в объяснениях. Было много раз, когда он думал, что для него настало время отказаться от своего одинокого изгнания в лесах и порвать с прошлым, но это был бы большой шаг, и он так и не смог заставить себя сделать это. Пять, шесть, может быть, семь раз он стоял на краю полосы деревьев у большой дороги, ведущей в Киев, и готовился выйти из своего убежища ... Но ему так и не удалось этого сделать. И с годами задача самореабилитации становилась все труднее, пока он не устроил себе постоянную тюрьму в лесах.

Он пробыл там уже тридцать пять лет. Сквозь смущение от язв, ушибов и расползающихся струпьев, боль от его гниющих зубов, разочарование от его угасающего зрения. Владельцы дачи заплатили ему несколько копеек, которые не просили ничего, кроме того, чтобы он присматривал за их имуществом зимой, и еще несколько монет за дрова, которые он приносил им для костров весной и осенью. Не то чтобы ему были нужны эти деньги. И они оставили его наедине с самим собой, его воспоминаниями и его ненавистью, видя в нем только безобидную, жалкую, иногда смехотворную фигуру, обладающую предельной полезностью, которая защищала его от осуждения.

Дэвид свистнул, предупреждая о своем приближении, когда был еще в сотне ярдов от хижины старика. Затем он замер как вкопанный и прислушался к резким нотам, которым научил его Тимофей, и услышал ответный зов; все началось как своего рода игра, но это было до того, как разговор в группе перешел в действие. После этого произошла разница. Новые обоснования и серьезность мер предосторожности. Дэвид не рассказывал ему о программе, просто потревожил его память, смутную и угасающую, приведя старика к тем дням в лесах вокруг Севска, когда он выслеживал партизан. Техника, процедура, маневр, тактика - всему этому Тимофей мог бы его научить. "Будь осторожен. Всегда будь начеку. Они овладевают тобой, когда ты расслабляешься. Нож в спину, у горла, единственный выстрел". Всегда одна и та же эпитафия: что он расслабился, что он не был осторожен.

Глупо хоронить человека из-за того, что он был случайным, сказал Тимофей.

Хижина была не такой большой, как та, которую нашла группа, но достаточно большой, чтобы лесник мог провести ночь, когда из-за поисков сухих и упавших веток, необходимых для разведения костра, он забрел далеко от своего дома. Стол внутри, стулья и матрас на полу - все было выброшено с дачи и за ночь исчезло с мусорной кучи. На стене аккуратно расставлены силки для кроликов, на гвоздях подвешены мотки стальной проволоки - источник пищи.

Когда они оказались внутри, Дэвид сказал: "Тимофей, у меня не так много времени, и я пришел кое о чем попросить тебя. Для меня чрезвычайно важно, чтобы ты дал мне то, о чем я прошу. Ты сильно пострадал от их рук. Если ты дашь мне то, что мне нужно, у тебя будет шанс нанести им удар так, как это было невозможно для тебя. Мне нужны пистолеты, Тимофей. Не винтовку - в ней я не нуждаюсь, - а пулеметы. Два из них, безусловно, у меня должны быть.

В полумраке комнаты Дэвид увидел, как глаза человека напротив него вспыхнули, закрывшись с интересом, когда внимание старика привлекла просьба. "Отчаянно хочет знать, зачем они мне нужны, старый лис", - подумал Дэвид.

"Тимофей, это не уголовное деяние, не ограбление банка, не ради денег. Система направлена против них - она причинит им вред независимо от того, добьемся мы успеха или потерпим неудачу. Она накажет их за то, что они сделали с вами и с нами.'

- Что они с тобой сделали? Его голос был хриплым от непривычности речи.

Они охотились на нас так же, как и вы, только

оружие изменилось. Они такие же наши враги, как и ваши.

- У тебя есть дом, одежда, работа, деньги - как они могут быть твоими врагами, если они мои?

У нас нет таких же возможностей, мы граждане второго сорта. Нам не позволено быть частью их мира. Они отвергают нас, потому что мы евреи".

Мы видели, как евреи уходили на войну. Мы были на стороне тех, кто уничтожил ваших родителей и ваших родственников. Возможно, мы даже одобряли ... это сложно... это было долгое время ... Мы ничего не делали. Сколько миллионов ваших людей тогда погибло? И теперь вам нужно оружие, и вы хотите убивать людей, чтобы получить лучшее место под солнцем. Достаточная ли это причина? В то время мы убили так много друг друга; то, о чем вы сейчас говорите, кажется незначительным. Возможно, потому, что я стар, но то, что ты ищешь для себя, кажется пустяком...

- У меня нет времени, старина.

Тимофей поднялся со стула. - Когда у вас будет оружие, вы отправитесь на войну. Это время, когда вы должны научиться мудрости терпения и спокойствия, иначе вы закончите ничем. Когда рядом с тобой оружие, твоя поспешность должна быть умеренной, даже твоя поспешность держаться подальше от старика, который ничего от тебя не требует, ничего, кроме нескольких слов, которые могут быть ложью или правдой, несущественных. Он неловко двинулся к висящей мешковине, которая отделяла место, где он спал, потому что колени у него давно промокли и двигаться ему было тяжело. Когда он снова появился, на нем был старый рюкзак, окрашенный в серый цвет немецких войск военного времени. Он неторопливо поставил его на стол и расстегнул ремни, удерживающие верхний клапан. Они были покрыты бледно-зеленой плесенью, а пряжки потемнели от ржавчины. Он заметил, как молодой человек посмотрел на него. - Не беспокойся. Внутри сухо. Оружие не стареет, по крайней мере, если за ним ухаживали, если его чистили. Это было. " Затем сверток из водонепроницаемой клеенки, горчично-коричневая маскировочная простыня, и все это было положено на стол, и еще нужно было развязать бечевку, и, наконец, были обнаружены пистолеты. "Такой маленький", - подумал Дэвид. Трубчатый стальной выступ опирается на сложенный приклад, магазины отделены друг от друга, в основном на длину ствола, это незначительные мелочи, с которыми играют дети, имитируя телевизионные изображения Красной Армии на ее маневрах. Но чистый, сияющий и обработанный так же, как любое украшение на каминной полке его матери.

- Я позаботился и о боеприпасах. Было бы неразумно проводить пробные стрельбы, но я говорю тебе, мой мальчик, что они сработают. Их достаточно, чтобы убить любого, кто удерживает вас в качестве второго гражданина. - Он рассмеялся, его хрипота сменилась карканьем ворона, его лицо потрескалось от юмора его замечания, прорезав новые морщины на бревенчатом коричневом лице.

- Мне нужны двое, Тимофей.

- Значит, вас больше, чем один. У вас есть сторонники, возможно, целая армия, и вы будете генералом?

"Генералов нет. Мы вместе".

- Мы все так говорим, когда молоды. Но не слушай себя. Когда есть опасность, должен быть лидер. Ты не можешь сражаться силами комитета, даже они поняли это. А ты лидер, Дэвид? Можешь ли ты повести своих друзей вперед? Когда у тебя есть оружие, все меняется, ты знаешь.

Вы должны понять это до того, как начнете курс, каким бы он ни был, который вы выбрали.

"Позже" - это слишком поздно, у нас нет времени".

Дэвид не ответил, и Тимофей взял в руки пистолеты.

В течение получаса он показывал Дэвиду, как работает оружие, пока урок не был усвоен.

Он показал ему предохранительный механизм, показал, как их заряжать, как заряжать магазин, как прикреплять его, объяснил смещение автоматического огня вверх и вправо, если за один раз было произведено более пяти выстрелов, показал ему, что делать, если его заклинило.

У двери, держа в пластиковом пакете груз, за которым он пришел, Дэвид спросил: "Какому звонку ты меня научил, велел пользоваться, когда я приближаюсь?"

"У зимородка".

-Почему ты выбрала именно его?

Тимофей указал мимо своей хижины в заросли деревьев. - Отсюда не видно, но там есть ручей, куда никто не ходит, там я сижу. Там есть гнездо зимородка, и я слышу ее зов или зов ее самца, когда он в ней нуждается. Люди редко видят эту птицу. Большинство этих свиней, которые живут здесь все лето, никогда бы ее не увидели, не говоря уже о том, чтобы услышать. Поэтому я говорю, что если я услышу этот зов, и я услышу его с тропинки, которой пользуешься ты, то это будешь ты. Другая птица, и я могу ошибиться, или я могу слышать ее слишком часто. Но зимородок - большая редкость, среди них принцесса.

- Я никогда такого не видел.

- Потому что ты из большого города. Она быстра и расторопна, и в ее мире инициатива принадлежит ей.

Никто не может поймать ее, немногие даже видят ее, она сокрушительна в своей атаке. Она - урок для партизана. Она - это то, к чему ты должен стремиться".

- Это хорошее имя, старина.

Теперь они шли, тесно прижавшись друг к другу из-за узости тропинки, и старик был ниже Дэвида, сутулый и сморщенный.

- Ты придешь еще? - Спросил Тимофей, подняв глаза.

- Я больше не приду. Как бы там ни было, возврата не будет.

Не было ни прощаний, ни рукопожатий, ни слов утешения или ободрения, только резкий момент расставания, когда старик повернул обратно к своей хижине. Дэвид поспешил вниз по тропинке, правой рукой держа тяжелый сверток, а левой прикрывая лицо от низких острых веток орешника.

Вспомни, что сказал Дэвид, снова и снова прокручивалась в голове Айзека эта фраза, пока он стоял в центре огромного, облицованного мраморным шпоном пола главного офиса "Аэрофлота". Суета людей, приходящих и уходящих вокруг него, и очереди у билетных касс. Именно так, как они и хотели. И когда дело дойдет до бронирования, выбирайте измученную девушку, находящуюся под давлением, с вспыльчивым характером и готовностью покончить с делами. Вам не нужна девушка, у которой есть время терять и задавать вопросы. Действительно, невероятно, что в таком обществе, как наше, у людей было так много времени задавать вопросы; страх, подумал он, страх - вот к чему это приводит, страх быть привлеченным к ответственности в случае ошибки. Целое общество, столь поглощенное любопытством по поводу законности жизни своих сограждан.

Он уже взял расписание государственной авиакомпании и листал его, пока не наткнулся на карту, на которой были указаны протяженность как международных, так и внутренних маршрутов. Возьмем за внешнюю границу Северное море, идущее строго на запад. Они должны находиться где-то внутри этой орбиты, где их необходимо посадить, и при этом оставаться с достаточным количеством топлива в баках. Надо смотреть на это аналитически, именно так его учили в школе и тому, как они учили его в университете.

Возьмите проблему и найдите решение. Итак, куда идти? Куда купить билет?

Ленинград - не годится. Эквивалентное расстояние до центра ГДР, и он не должен был знать, сколько запасного топлива они возьмут с собой. Можно было бы переправить их в Турцию, но это было небезопасно, не при фашистском военном режиме, с людьми того же сорта, что и здешняя партия, трудно отличить их друг от друга; и они рисковали быть отправленными обратно. Нуждались в "либеральных демократиях", как назвал их Дэвид, где они с беспокойством следили за судьбой Израиля, не преклоняли колени перед арабами и их нефтью. Северная Европа - ответ на остановку заправки. У него было чувство разочарования при мысли о том, что эти решения принимаются сейчас, планы, которые должны были сформироваться несколькими днями ранее, а теперь будут приниматься поспешно и под давлением.

Ялта - слишком короткий маршрут, одинаковый для всех черноморских курортов. Много рейсов, но недостаточно авиационного топлива.

Тбилиси - ближе, но кто бы ни ездил в Грузию? И им, должно быть, не нужно объяснять причину своего путешествия. Там, внизу, жалкие, зажатые ублюдки, и все в Киеве это знали. Придется объяснить, хотел ли он билеты в Тбилиси.

Он снова повертел карту в раскрытых ладонях, ведя пальцем дальше на север. Томск и Новосибирск.

Новосибирск - возможности есть. Бог знает, зачем кто-то ездит туда, но это была интеллектуальная база, Наукоград. Возможно, студент-химик мог бы пойти туда, а Ребекка - со своей ботаникой, а Дэвид - со своей рабочей химией. На табло, занимавшем всю стену, были указаны ежедневные прибытия и отлеты, рейсы недели. В среду в эти два города ничего не поступало. Ни в Томск, ни в Новосибирск, пусто, ничего. Разочарование и возвращение к карте.

Ташкент - вылет в Ташкент завтра. Вылет в среду. 16.00 часов - именно столько времени они хотели, и к тому времени могли бы завершить свои планы ... но если бы у них было три часа на игры, если бы Моисей дал им столько времени, а он клялся и проклинал Моисея, когда ему следовало молиться за него, молиться о силе для него. Более двух тысяч миль до Ташкента, намного больше расстояния, которое им было нужно. Запаситесь топливом более чем на пять часов, доставьте их в Европу, на Запад. Но там, в Ташкенте, где был зарегистрирован рейс, какие документы вам понадобятся для этого? Не знал. Это был его план, его идея, все это, и другие приняли это, а он не знал ответов и не имел возможности найти их, только у стойки, только в кассе.

Не можете применить логику к правилам, либо знаете ответ, либо невежественны.

Он встал в очередь к одной из центральных стоек, движение было интенсивным, больше, чем на перекрестках справа и слева. Забавно, что люди стремились в центр, где задержек было бы больше.

Соответствие требованиям. Проходит пять, десять минут, и ему пора подвести итог девушке в безвкусной синей униформе за прилавком. Покупатели перед ним насытились, очередь за ним удлинилась. Вскоре впереди остался только один мужчина в строгом костюме партийного работника. Возможно, это было не так, но Айзек считал, что любой, кто носил плотный костюм в жару, был партийным работником, статус которого показывал, что у него есть одежда. Пот стекал по шее мужчины на воротник: вот и весь жест превосходства.

Спор. Мужчина хотел в Москву. Она сказала, что там было полно народу на два дня. Он показал ей свои документы и визитки, но она ответила, что это ни черта не меняет, что все заполнено, хотя он может поехать в аэропорт и попытать счастья там.

Айзек понял, что этот человек не мог быть настолько важным, а это означало, что он не соответствовал своему званию для билетов, зарезервированных для высокопоставленных партийных чиновников на все рейсы. Все знали об этом.

Щеки девушки раскраснелись, и она огляделась в поисках поддержки, когда поймала взгляд Айзека, и его подмигивание с опущенным веком было ответом. Айзек увидел, как она подавила смешок и перевела взгляд на мужчину, который теперь повысил голос.

У нее будут неприятности, жалоба ответственному лицу. Его департамент подаст протест на самом высоком уровне. Как ее звали? Вопиющее препятствование работе должностного лица. И он покинул свое место за стойкой.

Айзек сказал: "Я хотел бы забронировать номер на троих на завтра, до Ташкента, студенческий билет, возвращаемся через четырнадцать дней. Я бы хотел улететь завтра дневным рейсом, вернуться в среду через две недели. Если это возможно? - и он улыбнулся, по-мальчишески интимно ... "Глупый старый дурак. Ты хорошо с ним обошелся - больше ты о нем не услышишь. - Его правая рука выскользнула из заднего кармана, сгребая пятидесятирублевые банкноты, и кулак раскрылся среди бумаг, лежащих перед ней, билетов, расписаний, таблиц цен, и, не сводя с него глаз, она прикрыла записи, выцветшие и потертые, своим блокнотом для бронирования билетов.

Она не ответила, просто сняла трубку со своего настольного телефона - компьютер снова не работал - и заговорила в него; Айзек ждал вердикта.

Все еще держа трубку, она спросила имена, и когда они были ей названы, повторила их в трубку, произнося по буквам. Казалось, на это ушла целая жизнь. Она сказала "приоритет" и улыбнулась ему; неплохо выглядит, подумал Айзек, но кто-то должен что-то сделать с ее зубами. Он улыбнулся в ответ.

- Подтверждаю, - сказала она и начала оформлять сами билеты. Заполнять особо нечего, не то что международный билет. Закончив, она принялась за свой калькулятор. - С учетом сокращения числа студентов, и четырнадцатидневного перерыва, и концессии на балетный фестиваль в Ташкенте - вам повезло с этим ... пятьсот двадцать два рубля ... за троих. Платите вон там, справа, у кассы, если, конечно, у вас нет ордера.

- У наших родителей есть деньги, - сказал Айзек. - Оставь билеты здесь, рядом с собой, и я вернусь с деньгами...

- Я не должен этого делать, выписывать билеты, которые не оплачиваются немедленно.

- Я вернусь. Я знаю, когда ты закроешься. Отложи их в сторону. Я вернусь.

Итак, рейс был забронирован, и ему было трудно идти, когда он снова оказался на улице.

"Как легко 1 Это должно было сработать. Все должно было сработать. Ему хотелось кричать, выкрикивать послание. Дэвид, Ребекка и Айзек, они бы показали этим ублюдкам. Покажи им всем.

Мать Исаака ждала, как он и велел ей, возле ближайшего к их дому Сберегательного банка.

Она была маленькой, размером с воробья, и морщины на ее лице были лишены выражения облегчения. Мальчик ничего не объяснил, не объяснил ей причины ее присутствия там, просто сказал, чтобы она принесла платежную книжку. У нее было тяжелое и страдальческое время, когда деньги доставались нелегко; они были добыты, обработаны и собраны рукой скряги. И он сказал, что ему понадобится большая часть депозита, который увеличивался с такой жалкой скоростью на протяжении предыдущих тридцати лет. Он сказал ей, что матери Дэвида и Ребекки частично отплатят ей, и она подумала, что едва знает этих других людей, которые были семьями друзей ее сына. Но что-то во взгляде мальчика удержало ее от возражений, и теперь она стояла и ждала его.

Они платили два процента годовых - не способ разбогатеть, не способ, с помощью которого люди могли бы выбраться из трясины своей жизни. Но какая была альтернатива? Что еще можно было сделать со своими деньгами? Когда он пришел, Исаак взял ее за руку, поцеловал в щеку, и они вместе заняли свое место в очереди. Светлый, просторный интерьер. Кружевные занавески и цветы на столе, где клиенты могли сидеть и оформлять свои документы. Даже Ленин на своем настенном портрете казался довольным, когда он посмотрел через весь банк на фотографию украинского генерального секретаря партии. За стойкой, как кукла чревовещателя, говорила его мать, в то время как Айзек, стоявший в шаге позади нее, наставлял ухо пожилой леди относительно того, сколько ей следует убрать. Это отняло много времени, но без затруднений, и они сохраняли безупречную вежливость по отношению к девушке, потому что она могла легко помешать им, если бы они разозлили ее. И они были евреями, поэтому их было легко обидеть.

Когда деньги были переданы его матери и Исааку, он сказал: " Я не могу сказать тебе почему, но завтра вечером ты узнаешь, и ты должен набраться мужества, мужества нашего народа.

Что бы ни случилось, ты должен быть храбрым. Не кланяйся им. Меня сегодня не будет дома. Не спрашивай почему; будь храбрым.

Пожилая леди не проявила никаких эмоций, когда снова вышла на улицу. Она ушла быстрым и уверенным шагом.

И деньги были у него в кармане. Тугая пачка свернутых хрустящих банкнот, и он поспешил к автобусу, который должен был отвезти его обратно в центр Киева, в офисы "Аэрофлота". Итак, он выполнил свою часть работы; они могли сесть в самолет, который взлетит через двадцать три часа. Но было ли у Дэвида оружие? Обеспечит ли Ребекка им доступ? И когда бы Моисей сломался, когда бы Моисей заговорил?

Евсей Аллон едва мог поверить в свою удачу.

Сначала звонок по телефону в грузовую контору, и заместитель менеджера сказал ему, что для него есть личное сообщение, которое не займет много времени, потому что линия по официальному делу. Голос девушки, которую он помнил по школе и которая тогда была слишком надменной, чтобы признать его, предложение встретиться и поговорить о старых временах в классе, тихий смех, который смешивался с помехами из-за плохой связи, и его мысли о своих вечерних занятиях, но он не осмеливался упомянуть о них. Они должны были встретиться у входа в метро, который находился рядом с

небольшая церковь Святой Софии.

Перед тем как покинуть аэропорт в конце дневной смены, Евсей провел целых десять минут в туалете, оттирая руки и намыливая лицо твердым коммунальным мылом. Он намочил, а затем расчесал короткие волосы на голове, пока пробор не стал прямым и аккуратным, и он посмотрел на себя в зеркало, и мужчина, который ждал позади него, чтобы воспользоваться тазом, язвительно заметил: "Тебе понадобится нечто большее, чем мыло и расческа, чтобы доставить ей удовольствие". Он покраснел, пунцовый цвет залил его побелевшее лицо, и пробормотал что-то в ответ, прежде чем побежать к автобусу.

Они пили кофе после знакомства, сидя за столиком подальше от бара, где голоса других посетителей были сведены к фоновому гулу. Девушка слушала его по мере того, как он становился все более уверенным в себе, и она расспрашивала его о его работе, о том, что он делал в аэропорту, и они говорили о своих учителях тихими голосами заговорщиков и о своих друзьях, и уничтожали их всех.

Ее белые зубы сверкнули, когда он пошутил, и она запрокинула голову, так что длинные черные волосы ниспадали на тонкую шею. Он мог любоваться формой ее груди и очертаниями талии до тех пор, пока не почувствовал жатость и пот под плохо сидящими брюками, которые он проклинал себя за то, что решил надеть в то утро. На самом деле слишком много, чтобы во что-то поверить. По пути в туалет он споткнулся, ударился ногой о ножку стола, чашки задребезжали. Затем он порылся в кармане в поисках копеек, которые ему были нужны для аппарата, и пакетика, который он хотел бы получить, когда погаснет свет.

Ранним вечером она отвела его на песчаную отмель Днестра, и они поплавали в великой реке, которая течет с севера на юг через город. Она была готова и надела цельный купальный костюм, который был скрыт у нее под платьем, он - в синих трусах, которые выпирали и вздымались, несмотря на холодную воду, стекавшую по нижней части его живота. Когда он прикоснулся к ней в воде, пытаясь притвориться, что это было случайно, она не отодвинулась, как это сделали другие девушки, и когда она засмеялась, то вместе с ним, а не над ним. Естественно, там были и другие, потому что вечер был теплый, и власти гордились чистотой реки, тем, как им удалось предотвратить загрязнение водной артерии промышленно развитого города с населением более двух миллионов человек. Но она, казалось, не обращала на них внимания, не допуская посторонних в частный оазис, который она создавала для человека, работавшего в Киевском аэропорту и имевшего доступ к взлетно-посадочной полосе и самолетам.

В городе множество парков, которые позорят Лондон, Париж, Франкфурт и Рим. Некоторые из них декоративные, с разбитыми цветочными клумбами, куда ходят пожилые люди, другие представляют собой лишь огороженные пространства из кустов и деревьев, где разрешили расти траве, и есть дорожки, которые могут увести далеко от шума голосов. Именно к такому месту они и пришли после реки. На сиденье его брюк виднелось темное и влажное пятно от промокших штанов, и она, все еще одетая в свой костюм, скрывала дрожь, которую испытывала. Но она дрожала не от резкого ветра, а от того, что должно было случиться, чтобы оружие попало на борт самолета; и он ошибочно принял пожатие ее руки за волнение, за которое, по его мнению, был ответственен он сам.

Место, которое они нашли, было немного в стороне от городской жизни, скрытое и окруженное подлеском, и она сказала ему: "Не смотри, но я не могу надеть этот костюм. Я заболею насмерть, если буду прижимать эти влажные вещи к своей коже. - Она отодвинулась от того места, где он сидел, повернулась к нему спиной и потянулась за спину, чтобы расстегнуть молнию платья, пока оно не оказалось у нее на плечах. Еще несколько движений, и платье повисло на ее талии без бретелек. Руки теперь под юбкой ее платья, и она начала извиваться, прежде чем оно освободилось, и она снова потянулась, чтобы вернуть платье на место. Но молния оставалась расстегнутой, и он мог видеть загорелые от непогоды очертания ее позвоночника.

- Почему бы тебе не снять свой? - спросила она как ни в чем не бывало, как будто это было обычное дело, ничего особенного.

Хотя он чувствовал липкость штанов к коже, он сказал: "Со мной все в порядке. Думаю, они почти высохли". В его голосе слышалась хрипотца. О таких вещах мужчины на работе говорили в столовой во время обеденного перерыва, и это происходило с ним, с Евсеем Аллоном.

Она аккуратно и бережно разложила свой костюм на траве, словно боясь, что он помнется, затем снова опустилась на землю и, вытянув руки над головой, сказала: " Мне здесь нравится. Так мирно, так красиво, так тихо, Что забываешь обо всем остальном". Это была ложь; ее мысли были далеко от листьев и прохладной травы. Что бы они сделали с мальчиком, если бы он выполнил ее просьбу? Каким было бы его наказание?

Возможно, они подумали бы, что он был одним из группы, и если бы они это сделали, это означало бы расстрел или помещение для расстрелов. Ему придется потрудиться, чтобы доказать, что это не так. Если повезет, это будут грузовики со скотом в Молдавию и лагерь в Потьме. Евреям там приходилось нелегко, особенно от фашистов - там все еще были фашисты со времен войны, но они были

"попечители" теперь управляли лагерями и мстили новому источнику заключенных - евреям. Возможно, он не был связан с ними, но это маловероятно. Они были дотошными людьми, эти свиньи, и как можно было предупредить бедного Евсея, чтобы он заметал следы? ... бедный Евсей. Боже, он хочет поцеловать меня, а в уголке его рта слюна, и сколько часов прошло с тех пор, как он брился? .. Повезло, что он только что попал в Трудовой лагерь. Он станет жертвой прорыва, но жертвы были и раньше. Шесть миллионов жертв в войне, и сколько с тех пор?

И какая война когда-либо выигрывалась без того, чтобы невежественные и невинные не вставали под перекрестным огнем и не умирали с неверием на лицах? Билеты были у Айзека, только теперь Дэвиду предстояло раздобыть оружие.

Они дадут мне одну. Одну из моих собственных, чтобы подержать.

- Я не думаю, что тебе следует этого делать, - прошептала она и храбро улыбнулась. Его рука лежала на ее коленной чашечке, а его пальцы, холодные и костлявые, выводили узоры на нижней части ее бедра.

- Я не знаю, - сказал он. Он тяжело дышал, и его рот был совсем близко от ее.

- Я тоже толком не знаю, - сказала она и посмотрела ему в глаза. Был ли он прищурен или нет? Она не была уверена. Бог свидетель, он был тяжелым.

Никогда не делал этого раньше, бедный мальчик, подумала она. Понятия не имел. Но и она тоже - не могла претендовать на ценность опыта. Мог бы сделать это с Дарвидом, но ... Одна рука скользит по ее бедру, другая просовывается между грудей, ища сосок, который можно сжать и за который можно ухватиться, и находит его, не осознавая своей силы, пока она не вскрикивает, и он верит, что она поощряет его. Рука поднялась выше, ища и нежно касаясь ее, пытаясь раздвинуть ее ноги, и та, что была у ее груди, исчезла, а движение перекатывания прекратилось, когда он изо всех сил пытался вытащить что-то из отогнутого кармана на ягодицах.

- Боже мой, - выдохнула она. - Время, уже так поздно. И я не говорила, что задержусь сегодня допоздна, Евсей, мне нужно идти... Правда, нужно. Но не слишком ли быстро, не слишком ли торопливо? Неужели она просто намотала резинку и, отпустив ее, взорвала в нем гнев, поддразниваемую ярость? Вне ее орбиты, вне ее опыта. Теперь, когда ее жизнь была связана с группой, ей не нужны были случайные вечера с незнакомыми парнями с несколькими копейками в карманах. В ее глазах читалась тревога, страх, что она испортила работу вечера. Она протянула руку к его запястью, убирая ее, но утешая. Как далеко ей еще идти по тропинке? Насколько глубокое подчинение требовалось, чтобы гарантировать прохождение оружия? Отвратительна мысль о том, что она подвела их, Дэвида и Исаака, что она не могла раздвинуть бедра из любви к своим друзьям. И Евсей навис над ней, всем весом опираясь на колени.

В его замешательстве она смогла сесть, высвободиться, высвободиться. - Еще десять минут, всего десять минут. Умоляющий, но в то же время понимающий, что проиграл, когда она разгладила платье на бедрах.

- Я хочу, я отчаянно хочу, Евсей. Но сегодня я не могу. Ты заставил время бежать.

Завтра я мог бы вернуться. Я мог бы прийти завтра вечером. Если ты этого хочешь.

Евсей Аллон кивнул, сбитый с толку всем, что с ним произошло. Но это было обещание, и он не сделал ничего плохого, не расстроил ее. Только стеснение и мучительное разочарование говорили ему, как близок он был к самому триумфальному успеху за всю свою двадцатиоднолетнюю жизнь, и сжигание в заднем кармане пакетика, который он прихватил из автомата в кафе.

Когда они возвращались по тропинке к дороге и автобусной остановке, где им предстояло расстаться, она быстро спросила: "Евсей, ты из грузовой компании, это верно?"

- Да. - Он не гордился этим. Он уже рассказывал ей, чем занимается, - она позвонила ему туда. Зачем ей понадобилось спрашивать?

- И вы отправляетесь к самолетам, чтобы загрузить их?

- Этим занимаются носильщики. Ребекка, во сколько завтра я увижу тебя?

- Но вы могли бы сами отправиться к самолету, если бы это было необходимо?

- Конечно. Завтра в то же время, и я захвачу с собой плавки.

- В то же время, Евсей. Но я хочу тебя кое о чем попросить. Есть мой друг, который завтра уезжает в Ташкент. Он нашей веры, из нашего народа, и он должен взять с собой посылку. Есть несколько книг, которые он не может положить в свои сумки, чтобы их не увидели. Я хочу, чтобы ты посадил их для него в самолет, Евсей. - Она взяла его под руку и подошла вплотную к нему, прижимаясь бедром к его бедру. Я хочу, чтобы вы сказали мне, где они хранятся, чтобы он мог забрать их во время полета. Когда он выйдет в Ташкенте, там не будет никаких обысков, и он сможет унести их с собой ".

Все еще подавленная, приглушенная боль боролась с холодом его штанов, но завтра будет только освобождение. Это было обещание. Она обещала. Он спросил: "Это опасно?" - и тут же устыдился своей реакции, когда она улыбнулась и покачала головой.

"Мы бы не стали просить о чем-то опасном школьную подругу, тем более человека нашей веры, того, кто молится вместе с нами". Он не мог вспомнить, видел ли ее в синагоге, которую посещал со своей семьей каждую неделю. Он почувствовал, как его руку, обнимавшую ее за талию, подняли выше, так что ладонь смогла обхватить ее грудь. - Каким рейсом?

- Рейс на Ташкент. Тот, который вылетает в четыре часа дня.

- Принесите посылку мне в середине дня, когда у меня будет обеденный перерыв, у внешней двери грузовой конторы. Затем вам нужно будет позвонить мне в три по тому же номеру, который вы использовали сегодня. К тому времени я смогу сказать вам, на какое место следует сесть вашему другу, чтобы забрать свои книги. Я могу сделать это для тебя.

Она поцеловала его в щеку и не сопротивлялась, когда он приблизил ее рот к своему и исследовал языком ее десны и зубы. Он увидел, что она все еще улыбается, лучезарной, всепоглощающей улыбкой.

Паркер Смит никогда не появлялся за своим столом раньше десяти утра, утверждая, пожимая плечами, что ему никогда не пережить давку в час пик, но он задерживался допоздна, чтобы убрать поднос для входящих и загрузить Исходящие.

Он дал понять людям, которые на него работали, что наиболее восприимчив к дискуссиям и обмену мнениями после окончания обычных рабочих часов, когда телефоны перестали звонить, когда в помещении не осталось секретарей, которые могли бы ему помешать.

Около семи вечера он высовывал голову из-за двери своего кабинета и смотрел, не ждет ли кто-нибудь во внешнем отсеке. Согласно домашнему правилу, после пяти часов ничто, кроме смерти Сталина, казни Хрущева или объявления войны между Союзом Советских Социалистических Республик и Китайской Народной Республикой, не должно было прерывать его до того, как он выкажет свою готовность принять посетителей. Паркер Смит был увлечен правилами, усвоил их еще в армии и не забыл, когда перешел из Разведывательного корпуса Министерства обороны в гражданское крыло правительственной шпионской службы SIS.

Чарли Уэбстер, оставивший пиджак в своем кабинете, с ослабленным галстуком и расстегнутой пуговицей на воротнике, ждал, откинувшись в кресле и листая вчерашний номер "Файнэншл таймс". "Не совсем тот тип, к которому мы привыкли, и это еще больше печалит", - подумал Паркер Смит. Полностью преданный делу человек, у которого больше опыта, чем у остальных сотрудников Отдела, вместе взятых. Он заметил, как остальные держались на расстоянии от Чарли Вебстера, не общались с пожилым человеком из другого окружения, держали его в стороне. Они ведь не читали его личное дело, не так ли? Если бы они это сделали, то обращались бы с ним как с королем.

- Заходи, Чарли. - Ему понравилось, как мужчина выпрямился в кресле, оставил сложенную газету на кофейном столике, поправил галстук, прежде чем войти в святая святых. Присаживайтесь, чем могу быть полезен? Это был хороший кабинет для разговоров. У Паркера Смита было звание и аттестат государственной службы, позволяющие ему выбирать в рамках оговоренного бюджета цветовую гамму - мягкую, небесно-голубую и насыщенно-кремовую, сетчатые шторы в полный рост, две спокойные абстрактные картины и разросшийся филодендрон в углу; ни одной из ваших гравюр Аннигони с ее величеством в мантии с подвязками, ни одной фотографии "Я встречаюсь с Уинстоном Черчиллем".

- Дело вот в чем, сэр. Что-то или ничего, я пока не уверен, но может быть забавно. Я вставил букву "Б"

рубрика для вас сегодня днем, о Киеве. Возможно, мне не стоило вас беспокоить ... Просто был застрелен полицейский, а в местных газетах и по радио царит тишина. Внешний поднял трубку и подтолкнул ее в мою сторону. Если бы Советы трубили об этом, я бы не беспокоился. Но они этого не сделали, и именно это сделало это немного необычным для меня. Казалось, это может означать, что там есть что-то политическое".

- Я читал это, - сказал Паркер Смит. - Какова оценка источника?

- Неплохо. Один из бизнесменов, взятых с давних времен, переданных кураторами.

У нас уже были материалы этого парня, и у нас не было причин сомневаться в этом.

Паркер Смит слегка склонил голову в знак согласия. Одним из испытаний, которые пришлось вынести Департаменту, было то, что источником неприятных новостей чаще всего было активное крыло SIS, занимавшее нижние этажи.

Добавить к отчету, который я передал, особо нечего, за исключением того, что еще немного поступило из Москвы. Это немного запутанно, но так быстрее. Похоже, британский студент, обучавшийся по обмену в аспирантуре университета, немного запаниковал, оставил свой паспорт в автобусе в Киеве и позвонил в посольство в Москве за советом. Кажется, он сказал им, что ходили разговоры о том, что сегодня поздно вечером в город въезжают грузовики с ополченцами и что было совершено нападение на полицейского. Это очень свежо: он разговаривал с посольством всего пару часов назад. Он сказал, что все это было примешано к слуху, ходившему по университету, и только к слуху, что еврейский юноша был взят под стражу. Парень сказал, что студенты говорили, что все эти три фактора связаны. Он просто обычный студент, ничего особенного, не из наших. Но все это приходит в нужное время, чтобы сочетаться с другими вещами.

- Интересно, Чарли. Но все равно это не относится к категории "А".

- Что бы ни делали эти чертовы диссиденты, добиться качества "А" довольно сложно, сэр.

Но приятно знать. Приятно знать, что у ублюдков есть свой маленький кусочек Белфаста. Я не завидую маленьким негодяям с острым концом, если они попадут в их руки.

На самом деле я не поэтому хочу увидеть тебя сегодня вечером. Просто если то, что у нас уже есть, является подлинным, тогда мы могли бы заняться чем-то гораздо более глубоким". Паркер Смит слушал. Это было то, что он хотел услышать, для чего существовал Департамент, для чего привлекались средства Казначейства. "С тех пор, как я пришел сюда работать, меня поразило, что однажды советские евреи оживятся.

Мы прошли все начальные этапы - пресс-конференции, голодовки, попытки поднять шумиху, чтобы их отправили в Израиль, неудачную работу ленинградских хай-джеков, когда у них не было оружия, они были изрешечены информаторами и даже не успели сесть в самолет, прежде чем их подобрали. У нас было все такое, но за работой работало старшее поколение. То же самое происходит во всем мире. Все эти вещи начинаются с мыслителей, а не с крутых парней, управляющих шоу, и они слишком разрозненны, чтобы иметь какое-либо единство, и это приводит к неудаче.

Но когда в дело вступают крутые парни, наступают перемены. Мне, черт возьми, совершенно не на чем основывать это, но если у вас есть - и это только предположение, - но если у вас есть конкретная стрельба по мишеням, и к вам прибывают войска - во всяком случае, военизированные - и вы забираете еврейского мальчика, тогда у вас есть схема. Во всей этой сцене есть куча "если", но если будет связь, которую я рисую, то все может стать очень интересным".

- Я думаю, ты хочешь сказать, Чарли, что на самом деле не имеет значения, как украинцы, грузины и та толпа в Прибалтике проводят свои вечера, но если бы это было еврейское блюдо, тогда вкус был бы богаче, специи были бы в горшочке. У нас была бы международная сцена.

- Что-то в этом роде, сэр. И я подумал, вам будет интересно узнать.

Разговор был окончен. Любой другой, даже Паркер Смит, подбодрил бы его больше, но с Чарли Уэбстером так не получилось. Всегда был на высоте, когда ему приходилось убеждать людей, и, казалось, терял интерес, как только ему это удавалось. Странный парень, на самом деле не один из них, но приятно иметь его рядом.

Чарли вышел и вернулся в свой кабинет, чтобы забрать пальто и портфель. В сумке не было ничего, кроме утренней газеты, и он уже давно разгадывал кроссворд, но его жене нравилось, что он носит ее с собой, на ней была ИХ монограмма, и ей нравилось, чтобы это было видно. Он не мог взять домой ни одной офисной бумаги - все засекречено и ограничено, - но ему нравилось ублажать ее. Он успеет к 8.52 из Ватерлоо,

Ч А П Т Е Р К О У Р

Банка тушеного мяса, разрезанная ломтиками, содержимое которой было съедено холодным и в беспорядке, капая на их рубашки, и буханка хлеба были их едой, пока двое мужчин пережидали ночные часы в лесной хижине. У них также был литр пива, чтобы запить его, чтобы приглушить вкус, но это они оставили недопитым. Утром им нужна была ясная голова, сказал Дэвид, и Айзек наблюдал, как на бутылке завинчивается крышка. Но пиво было хорошим, охладило их тела и смягчило горло, воспаленное от непрекращающихся разговоров. Словно талисманы, они разложили там, где оба могли их видеть, свои дневные достижения. Рядом с правым бедром Дэвида лежал сверток, в котором он принес оружие, защитная упаковка искусно отодвинута, чтобы можно было как следует полюбоваться металлическими формами. У скрещенных лодыжек Айзека лежал тонкий бумажный конверт с эмблемой Аэрофлота, в который были вложены распечатанные и нацарапанные шариковой ручкой полоски бумаги - их билеты до Ташкента. Оба пакета были достойны изучения, заключая в себе силу и тонкость, необходимые для их побега. И то, что ждало их сейчас, не было таким осязаемым, как то, чего они достигли, просто обещание: обещание Евсея.

К концу трапезы у них не осталось ничего, что могло бы помочь им, кроме вида лиц друг друга, звука слов друг друга. Исаак часто поглядывал на дверь, словно ожидая, что она может открыться без предупреждения, что девушка вернется и расскажет о своем успехе. Это раздражало Дэвида, который предпочитал оставаться в одиночестве и сидел совершенно неподвижно, нарушив настроение только один раз, чтобы швырнуть пустую жестянку из-под мяса в темный угол, далеко в тень, отбрасываемую единственной мерцающей свечой.

- Как ты думаешь, через сколько времени она придет?

Дэвид равнодушно пожал плечами.

- А она может приходить ночью?

- Ты знаешь расписание автобусов не хуже меня. Другого способа связаться с нами у нее нет.

Это просто ожидание. Все, что мы сделали сегодня, и все еще не знаем, бессмысленно ли это..

"Мы ничего не можем сделать, кроме как ждать".

- От этого ничуть не легче. - Айзек нервно, скованно рассмеялся.

- А почему это должно быть легко?

- Я не говорил, что это должно быть легко. Я просто имел в виду... ?

В таком полете, как наш, нет ничего легкого. Если бы это было так, то таких, как мы, было бы много. Мы бы не были одни.

Дэвид говорил почти растягивая слова, его глаза были закрыты, казалось, он не обращал внимания на Айзека.

- Ты поэтому начал? Ты поэтому начал, потому что это было бы нелегко?

- Кто-то должен был это сделать после всего, через что прошел наш народ

'

- Но это всего лишь жаргон, Дэвид.

"Полет должен был начаться ... "

- Опять жаргон.*

- Если ты не верил в это, почему ты пришел? Почему ты часть нас?*

- Не те слова, которые ты используешь, и причина другая. Возможно, месть - месть за то, что произошло.

- Мы ничем не отличаемся. У нас схожие мысли, одно тело. Мы ненавидим с одинаковой глубиной.

Айзек сменил позу, помня о плохо забитых гвоздях в доску пола, головки которых впивались ему в ягодицы.

- Каким ты представлял себе победу, Дэвид? Он увидел, как другой мужчина вздрогнул, глаза вспыхнули, губы гневно скривились.

- Что вы имеете в виду?

"У кампании должна быть цель, должна быть возможность победы. Если мы собираемся сражаться с ними..."

- Мы причинили им боль - разве этого недостаточно?

"Просто причинить боль никогда не бывает достаточно. Мы могли бы продолжать причинять им боль неделями и месяцами, и результат был бы нулевым".

- Вы думаете, мы ничего не достигли? Застреленный полицейский, сформированная организация, обязательства, и вы называете это ничем? Дэвид пристально смотрел на Айзека, выпятив подбородок, выплевывая слова.

- Это было начало для чего-то. Айзек попытался уловить разумный тон. - Но это не могло быть концом. Ты должен

подумали о том, как то, что мы сделали, будет развиваться дальше. Я не могу подобрать слов, чтобы выразить то, что я хочу сказать ... Только это - на что ты надеялся, чего ты ожидал?"

- Ты говоришь, что причинить им боль недостаточно. Ну, кто еще причинил им боль? Скажи мне это. Кто еще наполнял их гробы? Ранил, разозлил и оскорбил их? И что, по-вашему, мы должны сделать? Отправить еще одну телеграмму президенту Соединенных Штатов? Созвать пресс-конференцию для иностранцев и рассказать им о наших проблемах? Сидеть на улице и ждать, пока тебя заберут ополченцы? Им от этого больно? Изменилось ли что-нибудь за годы правления пассивных людей, умных людей, тех, кто радуется знамени "ненасилия"? Выиграли ли они какие-нибудь битвы? Выдаются ли визы потому, что их имена передают по внешнему радио? Неужели, черт возьми. Они ничего не выигрывают, только бессмысленный и бесполезный момент внимания, прежде чем о них забудут и отправят гнить в лагеря".

Пораженный и притихший, испуганный той страстью, которая выпала на его долю, Исаак сказал: "Но ты знал, Дэвид, ты знал, что так просто продолжаться не может. Они организовались, они почувствуют, что у них есть цель. Вы сами сказали, что, по всей вероятности, они захватили Моисея. Если мы не сможем сбежать, они сомкнутся вокруг нас..."

-Они бы никогда не взяли меня.

- Но это то, что ты предвидел? Дэвид, ты думал, что однажды утром произойдет именно это, что они окружат нас?..

- Они бы никогда не взяли меня.*

Теперь Айзек кричал, изменив голос, веря, что добился правды. Это чертово желание умереть, не так ли? Ты хочешь поиграть в мученика. Прояви себя как герой, и твое имя будет на листе песни. Это то, чего ты хочешь, дерево на холме за пределами Иерусалима ..."

- Я не хочу умирать.

"... и толпа людей, которые приходят каждый Шабат и стоят молча...?"

- Я не хочу умирать.

"... сорняки зарастут тобой. Ты будешь никем, просто кровавым символом. Так вот для чего все это было, чтобы удовлетворить твою чертову жажду смерти?

- Дверь, Айзек. Она у тебя за спиной. Ты можешь открыть его, ты можешь пройти сквозь него, ты можешь уйти, проложить свой собственный путь".

Айзек посмотрел ему в лицо, моргнул, увидев неподвижные глаза друга, которого знал с тех пор, как играл теннисным мячом в пыли на своей улице. Увидел, что самообладание снова пустило корни и не дрогнет, какую бы провокацию он ни предлагал.

Мне жаль, Дэвид. Я серьезно, мне жаль.

Просто шепот, соперничающий с легким ветерком в высоких деревьях. - Если ты думаешь, что это было легко, Айзек, то это потому, что ты не слушал, ты не наблюдал.

В течение многих минут оба не произносили ни слова, их лица были в тени, так что ни один из них не мог ощутить охватившего их задумчивого настроения. Когда придет девушка? подумал Айзек. Сколько еще ждать?

Придет ли она в темноте и тайне или при свете рассвета? Они смогут прочитать это, написанное над ней, независимо от того, добилась она успеха или подвела их. Им не понадобятся слова или объяснения: они увидят это по ее лицу. Дэвид выиграл свою битву, нашел оружие, а Исаак выполнил свою долю. Способна ли она, эта девушка, выполнить свои обязательства? За последние годы Айзек провел с ней несколько часов, и все же он едва знал ее, мало что понимал в ней.

Только видимость, не то, почему она была частью их, не то, почему она держала в руках пистолет полицейского в те короткие мгновения, когда держала его в руках, или почему она заявила о своем намерении казнить человека, который был ей незнаком, или почему этим вечером она будет льстить своей сексуальности глупому, туповатому юнцу. Чем она обязана им, что рисковала своей жизнью, чтобы стать частью странного и безумного крестового похода, свидетельницей желания Дэвида умереть, соучастницей мести Исаака? Он заметил, что она хранила молчание во время монологов Дэвида, редко присоединялась к остальным в расспросах, казалось, плыла вместе с ними, как кусок плавучего дерева. Все было бы иначе и прямолинейно, если бы она была девушкой Дэвида, но моментов, скрытых или явных, нежной привязанности не было - во всяком случае, он их не видел; никогда не переплетались пальцы, никогда не было скрытых шуток и интимности влюбленных, ничего, что могло бы их выдать. Но она не была низведена до роли последовательницы, чтобы оказывать мальчикам из группы услуги, в которых они нуждались; она была равной, в такой же степени частью "программы"

как и он, Исаак. И теперь они зависели от нее: без нее не было ни бегства, ни спасения. Если она подведет их, это будут полицейские камеры и начало тоски Дэвида по известковой яме мученика, и конец мести Айзека. Он представил ее в своем воображении.

Неуклюжая рубящая походка, слишком длинная для девушки, которая хотела привлечь к себе внимание, слишком выступающие зубы, почти как у кролика, неухоженные волосы, неухоженная одежда. Трудно было представить ее на передовой Дэвида, сражающейся в его битвах, отправляющейся в бой там, где интеллектуалы их народа сбились с пути.

Что бы они делали, если бы не победили Евсея, если бы не было спасения?

Ночь была жаркой, изнуряющей, но Исаак вздрогнул и наклонился вперед всем телом, словно хотел втянуть в себя хрупкое тепло угасающего пламени.

Ребекка была измождена к тому времени, как добралась до хижины. Это были первые лучи утра, утро среды, день, который они выбрали для побега. Предыдущую ночь она провела без сна. К тому времени, когда она бросила Евсея Аллона, было уже слишком поздно садиться на автобус, который отправлялся далеко за город, в леса, слишком опасно возвращаться домой на случай приезда полиции. Так что ей ничего не оставалось, как бродить по улицам, боясь проезжающих машин, тревожась из-за шума шагов позади, вжимаясь в тень и, наконец, рухнув, ошеломленной и нервной, на скамейку в парке. Она вышла на улицу первым автобусом за день, а затем, спотыкаясь, проделала долгий путь сквозь деревья к хижине, которая была тихой и казалась заброшенной, пока она тихо не постучала, не назвала свое имя и не услышала движение внутри, которое подсказало ей, что Исаак и Дэвид были там.

Облегчение отразилось на их лицах, когда она решительно сказала: "Все в порядке, черт возьми, сделай это. Кто-нибудь

- лучше бы это был я - должен отнести ему посылку в полдень. Он думает, что везет книги.

Но он это сделает. - Затем она добавила: - И у вас есть оружие?

Дэвид развернул их и разложил на полу, и она увидела орудия убийства, и кожа на ее лице сжалась.

- Мы с Айзеком возьмем вот это, - сказал Дэвид, берясь за автоматы. - Мы их понимаем.

Можешь забрать пистолет полицейского. Тебе этого достаточно.

- Где ты их взял? - спросила Ребекка с удивлением в голосе, вызванным неуверенностью, которую она испытывала весь вечер и всю ночь, что, даже если Евсей согласится взять посылку, ему, возможно, будет нечего передать.

Есть человек, которого я знаю. По-своему он сражался со свиньями, но много лет назад, а сейчас он стар и не нуждается в этих вещах. Он хотел бы, чтобы они использовались для той цели, для которой они у него когда-то были. Он отдал их нам.

- А у меня есть билеты, - сказал Айзек с гордостью на лице, не обращая внимания на то, что накануне вечером он рассказал ей о своем триумфе. - Я думал, возникнут трудности, но их не было, и места утверждены. Сегодня вечером мы отправляемся на Запад, Ребекка. Сегодня ночью мы спим спокойно.

И они стояли вместе в центре маленькой комнаты, крепко прижимаясь друг к другу, целуя лица друг друга, и по их щекам текли слезы, и они крепко прижимались телами друг к другу, желая обрести силу, в которой они нуждались.

- Но нас было четверо, мы не должны забывать об этом, - наконец сказала Ребекка. - Мы не должны забывать Моисея.

Где бы он ни был, что бы они с ним ни сделали. Если мы сейчас ослабеем, мы предадим его.

Она изменила их настроение, придав им всем мрачности. Все равно что бросить раненого в бою, подумал Айзек, бросить своего друга. Но разве была альтернатива? Однако они повернулись к нам спиной, как бы они это ни скрывали. Дэвид сказал: "Ребекка, сейчас ты должна поспать. Если ты этого не сделаешь, ты будешь бесполезна для нас, будучи полусонной. У тебя есть время - часа три-четыре, - прежде чем мы отправимся в аэропорт.

Лежа на полу, она ворочалась с боку на бок, пытаясь устроиться поудобнее на неровных досках, и ей снились пистолеты, пули и кровь, которую они могли пролить. Пока она спала, она была одна, не подозревая, что остальные тайно и осторожно разошлись по своим домам и к ней, и что они забрали удостоверения личности, которые, по указанию Дэвида, нельзя было носить при себе, но которые понадобятся им в аэропорту. Работа, школа и утренний обход магазинов опустошили дома, и они приходили и уходили незамеченными своими семьями.

Именно Айзек вспомнил, что они должны предъявить карточки у шлагбаумов в аэропорту, где Луиджи Франкони потерял свой чемодан. Или, скорее, его потеряла стойка портье в отеле "Киев". Все чемоданы делегации были вынесены за двери зала, как и было запрошено, и доставлены вниз служебными лифтами; все они снова появились у главных вращающихся дверей, чтобы их погрузили в автобус аэропорта - все, конечно, за исключением чемодана Луиджи Франкони.

Снаружи, на улице, взревел двигатель автобуса, и водитель нетерпеливо посигналил. Представитель партии, который выполнял функции гида, переводчика и проводника делегации, попытался заверить несчастного Франкони, что, если он отправится в Ташкент без своей сумки, ее обязательно найдут и отправят ему следующим рейсом. Совершенно безуспешная попытка, поскольку помощника Итальянской коммунистической партии в Комитете по внешней политике нельзя было сдвинуть с места одними обещаниями. Только после того, как остальные восемь членов делегации PCI, совершающей поездку по Советскому Союзу, присоединились к гневному хору, из дальнего конца похожего на пещеру вестибюля раздался внезапный ликующий крик: потерянная часть багажа была обнаружена среди чемоданов румынской футбольной команды, которая только что прибыла.

Были еще задержки для последней повторной проверки багажа, и к тому времени, когда груженый автобус был на пути в аэропорт, он опаздывал. Делегация была не в духе, а Луиджи Франкони, сидевший в одиночестве у окна, был не из тех, кто выражает благодарность за то, что его проблема была решена.

Эдвард Р. Джонс-младший и его жена Фелисити Энн были более осмотрительны в организации поездки и покинули отель "Киев" точно по расписанию, на целых двадцать минут раньше итальянцев.

Но потом, когда ты был в бесплатной поездке - а они всегда ездили в бесплатных поездках, - ты уезжал, когда за тобой приезжала машина. Его русские хозяева из Отдела культуры городской партийной администрации были озадачены использованием слова "Младший" в его имени и сочли странным, что человек, представленный им как выдающийся американский поэт с более чем сорокалетним писательским стажем, утруждает себя таким дополнением. То, что Эдвард Р. Джонс-старший умер в 1937 году, было им известно, потому что об этом говорилось в заявках на визу, которые заполнила пара, но почему этот стареющий сын настаивал на использовании того, что они считали детским титулом, сбивало с толку.

Эдвард и Фелисити Энн много лет назад поняли, что лучший способ путешествовать по миру и наслаждаться летними каникулами - это провести зиму, рассылая письма, в которых в ответ просили прислать приглашение, и они сочли свою уловку удивительно успешной. Ленинград, Киев и Ташкент в этом году. Будапешт по приглашению Венгерской Международной социалистической писательской конференции годом ранее. Два года назад оплаченная повестка на поэтический семинар в Варшаву. Не то чтобы отели были такими уж хорошими, а рестораны - ленивыми и безжизненными, но, по крайней мере, это был билет на самолет через Атлантику и месяц вдали от удушливого Нью-Йорка в разгар лета.

Пока такси ехало по окраинам города, Фелисити Энн промокала лоб надушенным кусочком ваты. Я надеюсь, что самолет прибудет вовремя, моя дорогая",

- Если так, то это будет первое, что у нас будет.

Он не искал разговора со своей женой. Разговоры были всего лишь отвлечением от насущной задачи - набросать пятистопным ямбом оду на обороте открытки. Когда работа будет завершена, он распечатает ее на портативном "Оливетти", который всегда носил с собой, и отправит Валерию Гизову, возглавлявшему департамент культурологии в Украине. Во время предыдущих поездок он обнаружил, что его хозяева были весьма тронуты таким жестом и иногда печатали эту работу в партийном периодическом издании.

Сейчас на последнем отрезке пути в аэропорт. Пятиклассники, которые ехали в автобусе, почувствовали, что шум и споры покинули их за 225 миль езды от Львова на польской границе. Молчаливые и ссутулившиеся на своих местах, за что их учителя были им благодарны. Шесть часов с тридцатью восемью детьми они терпели всю обычную гамму угроз и уговоров, и, наконец, малыши уступили рывкам экипажа и солнечным лучам, пробивающимся сквозь занавешенные окна. Впереди у них полтора часа беспокойного шатания по терминалу, а затем скука перелета в Ташкент. Там неизбежны новые задержки, прежде чем появится другой автобус, который отвезет их в казахстанский город.

" Если у кого-нибудь из них хватит сил оценить балет, это будет чудо", - пробормотал своему соседу с художественного факультета лысеющий, вспотевший в темном костюме и ярком галстуке, высоко завязанном узлом.

- Что ж, если они проспят все это, по крайней мере, маленькие такие-то не будут ерзать на сиденьях с середины первого акта. Помнишь прошлогодние? . . . Но подожди и увидишь, они будут спать в самолете и к завтрашнему утру будут такими же ужасными, как всегда.

Директор школы поморщился, затем снова уткнулся в свою "Правду".

Другие пассажиры, ожидавшие вылета "Аэрофлота" в Ташкент в 16.00, уже стояли у стоек регистрации, проталкивая свой багаж вперед, продвигаясь вперед с обернутыми тканью свертками, авоськами и пристегнутыми веревками чемоданами, несмотря на неразбериху, протесты и злобу.

Среди них были Давид и Исаак.

Они оба нервничали и вспотели. В этом нет ничего странного, никто в очереди не смог сохранить спокойствие и избежать потоотделения, с которым мало что могла поделать минимальная система кондиционирования.

Рассматривая окружающую их сцену, с наполовину отстраненным интересом наблюдая за пассажирами, которым предстояло лететь с ними в самолете, наблюдая за их напряжением, напором и кровожадностью, когда они изо всех сил пытались пробраться поближе к стойке, еще на шаг ближе к самолету. На лице Айзека появилась кривая улыбка, когда он прошептал Дэвиду на ухо: "Не давил бы так сильно, если бы они знали, куда идут".

В ответ последовало лишь приглушенное: "Заткнись, дурак", которое дало понять Айзеку, что Дэвид напуган и изо всех сил пытается сохранить контроль над собой. Действительно удивительно, подумал Айзек; не ожидал такого от Дэвида - нервы, да, но не страх. Ожидал, что он успокоится, сбросит давление. Прошлой ночью он думал, что именно так будет чувствовать себя сейчас, испуганный; но это было не так. Немного напряжен, пальцы негнущиеся, голос хриплый, внутри все сжалось, но ничего больше, почти отстранен от всего происходящего. Не то чтобы он беспокоился о Дэвиде; с ним все будет в порядке, как только они начнут, как только заработают.

Исааку было интересно, каково это будет там, каким будет Израиль. Просто место, о котором люди говорили, мечтали, но он никогда не встречал никого, кто там бывал, и никого, кто получил выездную визу. Судя по тому, как они говорили по иностранному радио, можно было представить, что любой, кто подал заявление, мог получить визу, просто заполнив анкету, собрав вещи и уехав. Как будто они не знали, скольким было отказано, как они отсеивали тех, кто хотел остаться, и как, если они отказывали вам, давление и преследования ложились на ваши плечи. На Западе не знали, на что это похоже, реальность советского еврейства. И почему это было важно, это место, Израиль?

Разные вещи для разных людей; это очевидно, Айзек. Что ж, для древних, для них была вера, просто шанс постоять у стены в Иерусалиме, постоять там и помолиться своему Богу. Для других это было место, где человек мог работать, зарабатывать деньги, жить своей жизнью и не бояться партийного комиссара и партийного шпиона. Но для тебя, Исаак? Своего рода свобода, вот чего он искал, свобода выбора, не то чтобы он хотел общества анархистов, просто свобода присоединиться к системе, если он захочет, - конец принуждению. Значит, он на самом деле не знал. Он должен был бы выяснить, не так ли?

- Достань билеты. - Дэвид придвинулся к нему поближе, прошипел инструкцию, его лицо застыло, он контролировал мышцы рта. "Билеты - давай!"

- Где Ребекка? - Спросил Айзек, доставая их из внутреннего кармана своей легкой куртки.

- Доносится с другой стороны, от телефона. Отдай девушке билеты.

Айзек услышал позади себя резкий голос с американским акцентом, прорезавшим другие языки. Не то чтобы он мог понять слова - в конце концов, он изучал естественные науки в школе, а не языки, - а за американским акцентом, едва уловимым, слышался еще какой-то лепет, европейский - возможно, испанский, французский или итальянский, - но он не мог определить, какой именно.

- Где ваш багаж? - спросила девушка за стойкой.

Об этом они как-то не подумали; так мало времени и так много нужно обдумать, но они не учли необходимость провоза багажа. Кто летит самолетом без багажа? С билетом на 14-дневную экскурсию? Они поехали домой за удостоверениями личности и не подумали о том, чтобы очистить гардероб, разложить одежду по шкафам. Люди толкались у них за спиной, американский голос был полон жалобы, в то время как впереди девушка ждала объяснений.

-Это взял наш друг, - сказал Айзек, а Дэвид все еще был растерян и не мог придумать объяснения,

"Когда он ушел в начале недели". Первое, что пришло ему в голову, первое, что он смог придумать, чтобы сказать.

- Для вас троих? Надеюсь, он оплатил излишек. - Она оторвала верхний лист билетов, один за другим, и раздала им посадочные талоны. Маленькие и редкие клочки плотной бумаги, нацарапанный на них номер рейса. "Вам нужен четвертый выход. Проходите через дверь вылета, затем через охрану, и вы ждете в зале ожидания, пока вас не позовут.

Рейс вовремя? - Спросил Дэвид.

Но ее внимание отвлеклось от него, переключившись на следующего пассажира в очереди. Она пожала плечами и сказала, что не знает.

Американская пара заняла свои места за стойкой. Красные брюки - ну, красные в белую клетку - и выцветший кремовый пиджак. Женщина в сиреневом, ее волосы нежно-голубоватого оттенка, которые привлекли внимание Айзека своей непривычностью. Почему они носят эту одежду? Прямо из мультфильмов "Крокодил".

Теперь только охрана, и им нечего искать. Чисто. Среди них ни одного микроба. Вычищенные, сияющие и отполированные - так можно было пройти проверку. Дэвид разговаривал с Ребеккой, обняв ее за плечи, их головы почти соприкасались, а она показывала ему листок бумаги. Должно быть, сработало, должно быть, там, где были пистолеты.

Еще есть время выпить кофе. По крайней мере, десять минут до того, как нам нужно будет пройти. " Дэвид повел, и они последовали за ним к бару - не то чтобы кто-то из них испытывал жажду, но процесс заказа и оплаты, ожидание, когда кофе принесут к столу, а затем питье - все это отняло бы время, время, которым они не пользовались, которое должно было быть исчерпано. "Надо было рассказать родителям, - подумал Айзек, - надо было сказать им что-нибудь, они должны были знать, что произошло и почему это произошло, до приезда полиции". Он извинился, встал из-за стола и направился в маленький магазинчик, где продавались журналы и газеты, открытки, сигареты и сувениры из Киева. Он попросил немного бумаги для заметок и конверт, но мужчина настоял на том, чтобы продать ему целый блокнот и две дюжины конвертов, потому что именно так они были упакованы. Выбора не было, поэтому он заплатил за все и отнес их обратно к столу.

"Я думаю, мы должны что-нибудь написать нашим людям. К тому времени, как это дойдет до них, все будет давно кончено". Было достигнуто соглашение, и в течение пяти минут за столом не было ни слова, пока они записывали свои прощания и оправдания.

"Уважаемые отец, мать и дорогие сестры, к тому времени, когда вы прочтете это, вы будете наслышаны о наших действиях. Вы должны простить нам опасность и боль, которые они могут причинить вам. Мы пошли этим путем из-за того, что мы считали преследованием нашего народа на этой земле. Если бы мы остались, полиция схватила бы нас, а за то, что мы сделали, есть только один приговор, и не было бы никакой возможности на пощаду. Наши авиабилеты были куплены на деньги матери Исаака, которая заплатила за нас троих, не зная, по какой причине понадобились ее деньги. Пожалуйста, отправьте ей 174 рубля из семейных сбережений. Ребекка попросит свою семью сделать то же самое. Мы надеемся быть в Израиле очень скоро. Мы надеемся, что у вас будет возможность присоединиться к нам там.

Есть что сказать, а времени мало. Все это так сложно объяснить. Мы начали, потому что верили в свои действия, но мы не знали, к чему они нас приведут - мы до сих пор не знаем.

Будь храбрым,

Твой любящий сын, который не забудет тебя, Дэвид.

Ребекка отнесла три конверта к почтовому прилавку за марками, в то время как Дэвид и Айзек остались за столом ждать ее. Когда она вернулась, они втроем направились к выходу, оставив почти заполненный блокнот и двадцать один конверт рядом с кофейными чашками, которые оставались нетронутыми, пока они писали.

Внезапно Ребека потянула Дэвида за руку, притянув его ближе к себе, когда они пересекали вестибюль. - Что они с ними сделают, когда мы уйдем? - Он не смотрел на нее, устремив взгляд на входную дверь. - Я не знаю. - Ложь, и он не смог бы встретиться с ней. "Будут ли они наказаны за то, что мы сделали?" - "Мы не можем думать об этом сейчас". "Они наказали других..."

- То, что они сделают с ними, будет ничто по сравнению с тем, что случится с нами, если мы останемся. - Тебе не все равно, что с ними случится, Дэвид? - Меня больше волнует то, что случится с моими родителями, чем тебя будет волновать судьба Евсея Аллона. Подумай об этом".

Ее рука вылетела из его рукава, оставляя его свободным идти дальше

беспрепятственно. Если Айзек и услышал, то не подал виду - суровое лицо, размеренная походка. Все трое продолжили свой путь по выложенному плиткой полу.

За дверями стоял скучающий и незаинтересованный служащий авиакомпании, который проверял их билеты и посадочные талоны и сверял их имена, написанные там, с удостоверениями личности в пластиковой оболочке, не утруждая себя сопоставлением фотографий "полароид" с реальным сходством. Далее виднелась высокая арка, через которую должны были проходить пассажиры и которая показывала, носят ли они в карманах металлические предметы. Это было царство пограничников с пистолетами, висящими у них на бедрах, в чистой форме и фуражках с широкими козырьками. Мужчина, стоявший перед ними, был остановлен, когда маленький зеленый огонек, на который смотрел гвардеец, внезапно сменился на мигающий красный, и его тело обыскивали до тех пор, пока из кармана брюк не была извлечена пачка сигарет и ему не показали серебристую бумажную обертку, из-за которой сработал детектор. "Слава Богу, у нас ничего не было с собой", - сказал себе Айзек. Затем настала их очередь, и загорелся зеленый, и они прошли мимо охранника дальше.

Все они напряглись, расправив плечи, словно защищаясь от удара, словно ожидая крика сзади. Но там ничего не было, только залитая солнцем гостиная, с переполненными пепельницами и бумагой на полу, с пылью и копотью, с криками детей, бегающих между деревянными скамейками, и командой учителя. Через комнату от них были окна, через которые все они могли видеть аккуратный, раскрашенный профиль турбовинтового авиалайнера "Ил-18", который должен был вылететь в Ташкент через тридцать пять минут.

Тесной фалангой маленькая группа приблизилась к передним ступенькам самолета. Все они вспотели от небольшого напряжения, вызванного прогулкой по перрону. Капитан впереди, с прямой спиной, седеющие волосы редеют, форма отутюжена, звание обозначено золотыми кольцами, пришитыми к рукаву кителя, фуражку он легко держит в руке. В шаге позади него шел штурман со своим портфелем, набитым картами, на которых были нанесены воздушные маршруты южной части Советского Союза, по которым им предстояло лететь в Ташкент. Одна, похоже, не желающая вступать в разговор со своими спутниками-мужчинами по летному полету,

был вторым пилотом. Юбка Анны Тасновой задралась до колен, когда она поддерживала их темп. Однажды она почувствовала себя в узле

она считала свой тонкий черный галстук ненужным и неженственным, но если уж было решено, что его следует носить, то она была обязана позаботиться о том, чтобы он точно разделял ее воротничок пополам. Две стюардессы, признав, что они не являются членами кокпит-клуба, пришли последними с сумочками на плечах, разговаривая о мужчинах, ценах, отелях и о скуке всего этого.

У подножия передней лестницы капитан с застывшей улыбкой на лице ждал, пока молодой техник в комбинезоне поспешит вниз по лестнице. Мальчик должен был дождаться их, не должен был препятствовать и откладывать посадку. Казалось, он торопился и ударился о плечо капитана. Никаких извинений, просто он что-то невнятно пробормотал сквозь зубы.

- Грязный маленький ублюдок, - сказал капитан. - Мыло и вода, но, возможно, он никогда о них не слышал.

Штурман весело рассмеялся, особенно из-за презрительной усмешки на маленьких губах второго пилота, как будто удаляющийся бегущий трусцой мальчишка оставил после себя запах, который заразит их всех.

- Сегодня мы вылетаем вовремя, сэр.

- Ну, не вини меня за это. Несчастные случаи случаются даже с лучшими из нас.

Еще больше улыбок и момент галантности со стороны мужчин - они отступают в сторону, чтобы Анна Ташова и стюардессы первыми поднялись по трапу.

Майор Комитета государственной безопасности - КГБ - работал в меньшем и менее внушительном здании, чем его коллега из милиции безопасности. Этот адрес не был указан в телефонном справочнике и был известен только тем гражданским лицам, которые нуждались в этих знаниях.

Майор был бережливым человеком, который редко тратил на обед больше тридцати минут, но с момента ареста Мозеса Албьева и его последующего самоубийства он не покидал свой кабинет, две предыдущие ночи проспав на армейской кровати, стоявшей в углу комнаты.

В половине четвертого зазвонил серый телефон на его столе, прямая линия, проходящая мимо коммутатора. Короткое сообщение из штаба ополчения.

Еврей был опознан.

На самом деле довольно умно. На фотографии, которую они сделали, были видны вмятины по бокам его лица от дужек очков, достаточно свежих, но не надетых, когда его привезли. Один из патрульных из машины сказал, что они, возможно, были на нем, когда его схватили; и описание раненого полицейского, по которому был произведен арест, включало очки. Они нашли их в канаве, куда их выбросил дворник, и, к счастью, линзы были целы. Майор был достаточно любезен, чтобы сказать, что опознать мальчика поможет полицейская работа, и так оно и было. Фотография очков, анализ линз, фотография мальчика и двадцать пять детективов, объезжающих городские глазные клиники. Это было быстрее, чем делать это с зубами мальчика: меньше тех, кто носит очки, чем тех, кто нуждается в удалении и пломбировании.

И теперь у них было имя, и они сверялись с официальным досье гражданских властей.

Моисей Албьев, проживающий по адресу проспект Первого мая, 428Б; рабочий квартал в северном пригороде, как ему сообщили, а также что ранее не было зафиксировано случаев насилия и что по указанному адресу выехали две машины, которые будут там в течение четверти часа. "Бейте маленьких ублюдков, - думал он, - бейте их, пока они не завизжат, как крысы, которыми они и были". Совсем скоро они окажутся в их руках; родители альбиов расскажут о сообщниках, и к рассвету их всех посадят в камеры.

Вылет рейса 927 Аэрофлота в Ташкент без задержек. Вовремя, по расписанию. Пассажиры прошли сотню ярдов до самолета, неряшливой гусеничной вереницей пересекая взлетно-посадочную полосу, жар струился на них с огромной открытой поверхности, обжигал подошвы их обуви, сводил глаза с ума, и все, что находилось за пределами среднего расстояния, растворялось в дымке.

-Сиденья расположены по одну сторону прохода от A-B-C, а по другую - от D-E-F, - сказал Дэвид Айзеку.

Теперь они были рядом с самолетом и направлялись к заднему выходу, где были подняты трапы, и был угол тени, отбрасываемой единственной конструкцией с высоким хвостом. - Евсей сказал Ребекке, что посылка будет с правой стороны, на уровне девятнадцатого ряда, и будет под одеялами, которые они хранят на багажной полке наверху. Мы должны сесть в самолет быстро, раньше стада, чтобы один из нас мог сидеть в этом ряду, а остальные рядом. Я постараюсь убедиться, что это я. Когда я заберу посылку, я пойду в туалет в задней части здания, чтобы собрать оружие. Дай мне две минуты, затем подойди и постучи в дверь. Совсем скоро мы отправимся, через десять минут, когда погаснет знак "пристегнись".

Дэвид первым из троих поднялся по ступенькам, Айзек следовал за ним, Ребекку разделяла дюжина пассажиров. Дэвид уверенно поднимался, его скорость диктовалась темпом тех, кто шел впереди. У любого пассажира, который случайно взглянул бы на своих попутчиков, Дэвид не вызвал бы особого интереса, его внутреннее напряжение было успешно замаскировано. Он казался уверенным и расслабленным, когда просунул голову в низкий дверной проем. Он на мгновение заколебался, оценивая длинный сигарообразный интерьер самолета с декором в стиле утиных яиц и сиденьями с зелеными спинками, простиравшимися от него до выкрашенной в кремовый цвет двери, которая была приоткрыта, так что он мог видеть силуэты плеч пилота и второго пилота. Айзек толкнул его локтем, и он пошел по проходу, отмечая номера рядов. Ряд 19, место у прохода C. Айзек напротив него, ряд 19, место у прохода D. Посылка должна была быть над Айзеком, и мальчик, не глядя на нее, устраивался на своем сиденье, пристегивая ремень безопасности.

Ребекка опустилась на свое место в четырех рядах впереди, но не повернулась, чтобы посмотреть на них, а затем Дэвид потерял ее из виду, поскольку другие пассажиры с шумом заполнили салон. Это было то, что он слышал, что люди всегда испытывают стресс перед взлетом и перед приземлением; это заставляет их повышать голос и агрессивно отталкиваться так, как они бы и не помышляли, если бы их ноги были прикованы к земле. Дэвид пристегнул ремень безопасности и посмотрел на Айзека.

-Мужайся, друг мой, - сказал он.

- Не храбрость. Сейчас время удачи. Айзек закрыл глаза, ожидая, что движение самолета подскажет ему, что они выруливают.

Они пробыли в доме пять минут - времени, достаточного для того, чтобы разглядеть неподдельный ужас на лицах отца и матери Мозеса Албьова, прежде чем дубинка в нижней части ее живота и удар пистолета по его лицу выдали имена Дэвида, Исаака и Ребекки.

Один полицейский остался в гостиной, прикрывая своим пистолетом женщину, которая съежилась в кресле, обхватив себя руками и стоная, и мужчину, неподвижно лежащего на полу, с кровью, стекающей из раны на голове на линолеумную поверхность. Другой направился к своей машине, чтобы сообщить по рации в штаб-квартиру о результатах визита. Еще шестеро, тесно прижавшись друг к другу, мчались к дому человека по имени Дэвид, того самого, которого, по словам женщины, она навестила накануне утром, чтобы узнать о местонахождении своего сына.

За несколько сотен ярдов до адреса Дэвида водитель полицейской машины заглушил сирену, которую он использовал, чтобы расчистить дорогу в потоке машин, и когда они, пошатываясь, остановились, сильно нажав ногой на педаль тормоза, им предстояло выполнить быстрый и часто отрепетированный ритуал. Двое бегут сзади, перепрыгивают проволочное заграждение, затем низко пригибаются, их пистолеты нацелены на заднюю дверь. Еще двое спереди и позади машины, чтобы обеспечить себе укрытие. Оставшиеся двое, офицер и еще один храбрец, рискнули своей удачей у двери. "Пристрелите его, если у него есть оружие. Без колебаний. Помни, что сделал Албев, и помни, что это один из них.

Мать Дэвида, оставшись одна в доме, открыла на стук в дверь. Ее младшие дети все еще были в школе, муж на работе, поэтому она была без защиты, когда офицер прижал ее к старому деревянному буфету, сильно упершись коленом в ее бедро так, что резной угол впился ей в кожу. Причин для удара не было: она разговаривала, не прибегая к насилию. Слишком много для нее, после года, проведенного в Треблинке и ни разу не вызванного в душ, никакого сопротивления не осталось, во всяком случае, мужчине в форме, который носил пистолет, и который кричал, и который носил сапоги до колена. Она уже подавала заявление раньше и сделает это снова. Она рассказала им о друзьях своего сына, указала на него на семейной фотографии, сказала, что прошлой ночью его не было дома.

В штабе ополчения верили в силу рутины. Три имени, фотографии, которые проиллюстрируют их, когда машины подъедут от домов и когда Центральный архив откроет файлы. Все стандартно и рутинно. Точно так же, как было обычным делом называть названия аэропортов и основных касс Аэрофлота, а также отправлять описания на железнодорожный вокзал и автобусную остановку у площади гранитного военного мемориала. Все маршруты выезда из города были уведомлены "приоритетными" сообщениями. А поскольку компьютер центральных офисов Аэрофлота был отремонтирован и функционировал, это стало источником первой достоверной информации. Сообщение с грохотом вернулось на телетайп - три имени, три билета, номер рейса, время вылета, пункт назначения. Все это контролировалось из оперативного центра на втором этаже штаба ополчения - быстро, тихо, эффективно, обученной командой, которая хорошо выполняла свою работу, которая учуяла запах и поверила, что убийство близко.

Звонок в аэропорт, направленный через офисы контрольного пункта пограничной службы командиру подразделения, который отвечал за все вопросы, влияющие на безопасность. Второй звонок на Диспетчерскую вышку.

- Рейс 927 "Аэрофлота" в Ташкент находится в воздухе девять минут, почти десять, - доложил командир пограничной службы в диспетчерскую. Подтверждено вышкой.

- Тогда передайте на диспетчерскую вышку, чтобы связались по рации с пилотом и приказали ему возвращаться. Скажите ему, что пассажиры должны быть проинформированы о технической неисправности. Когда самолет приземлится, я хочу, чтобы все ваши люди были рядом с ним. Никто не выйдет, пока мы не приедем.

- Вы хотите, чтобы пилоту сказали, что это вопрос безопасности?

- Почему бы и нет?

Внизу, во дворе, черная машина "Москва" была предупреждена; с работающим на холостом ходу двигателем она поджидала бегущую фигуру полковника милиции.

Они поднимались в легкой облачности, когда Юрий Зибов, 18 лет проработавший пилотом "Аэрофлота" и большинство из них летавший на неуклюжих самолетах Ил-11-18В, а до этого на бомбардировщиках Як в ВВС, получил приказ об отзыве. Он указал на своего второго пилота - молодую, женственную, миниатюрную, с легким намеком на помаду и таким же количеством летных навыков, как и у ее коллег-мужчин. Поняла ли она смысл послания? Кивок.

Зибов повернулся к сидящему сзади штурману. Он тоже понял. В микрофон, который торчал из его наушников и находился в трех четвертях дюйма от его рта, он сказал: "Заприте дверь кабины. Просто мера предосторожности, но закрепите его, и мы раскачаемся.

Навигатор начал озвучивать статистические данные, которые будут определять изменение их курса.

Дэвид шарил руками в углублении полки, куда не мог заглянуть. Даже когда он потянулся вверх, он полагался на прикосновение своих пальцев, чтобы определить, на месте ли посылка.

Шарит среди мягких одеял и подушек, царапает пальцами и ищет твердую форму. Не там, не выше 19-го ряда, и в стремительном и неистовом движении его руки раскинулись вправо и влево, и он приподнялся на цыпочки, а пассажир, сидевший рядом с ним, смотрел на него с интересом. Почти в момент паники руки Дэвида вцепились в неподатливую форму свертка. Должно быть, он соскользнул назад при взлете, подумал он.

Прямо над 20-м рядом. Он тихим голосом извинился перед своим соседом, который откинулся на спинку стула, согнув ноги в стороны, чтобы дать Дэвиду место. Он снял упаковку точно так, как они ее завернули, вплоть до узелков на бечевке: ничего не тронуто. Сунув его под мышку, он, пошатываясь, прошел в тыл, к запертым на засов туалетам, и полуобернулся, чтобы убедиться, что Айзек наблюдает за ним; проблеск узнавания, который сказал ему, что Айзек готов, напряжен, предвкушает. Пришлось проталкиваться мимо двух стюардесс в синей униформе, мятых рубашках, с волосами, торчащими из булочек, с минимумом макияжа, готовящих тележку с едой и напитками. Никакого алкоголя на борту - минеральная вода, апельсиновый сок и кофе, неохотно отходили в сторону и давали ему пройти, мешали, когда они пытались работать, казалось, говоря, почему он не мог сходить в туалеты терминала.

Он захлопнул за собой дверь и защелкнул задвижку. Затем он начал рвать бумагу и бечевочный переплет, дергая картон, придававший посылке прямоугольную форму, которая заставила Евсея поверить, что это действительно была стопка книг, с которыми он имел дело. Сверток раскрылся, пистолет упал на пол рядом с кастрюлей, где он и оставил его лежать, пока снимал дополнительную защиту с двух пистолетов-пулеметов. Милые малыши. Милые, острые, симпатичные штуковины, но уже приобретающие уродливость своего ремесла, поскольку симметрия ствола была нарушена, когда он прикрепил магазины под прямым углом к корпусам. По одному и делайте это медленно, помните о тренировках со стариком, с Тимофеем. Никогда не спешите при подготовке оружия, сказал он. Громкий скрежет взводимого курка - ужасающий звук, разнесшийся в замкнутом пространстве - затем проверьте, поставлен ли пистолет на предохранитель. То же самое для пистолета. Никаких аварий, ни в переполненном авиалайнере, ни когда давление в салоне скоро окажется под угрозой.

Внезапно он рванулся в сторону, врезавшись в прикрепленный к стене таз, ударившись коленом о край откидного сиденья, потеряв равновесие из-за внезапного изменения направления самолета, когда пилот накренился, чтобы начать длинный разворот, который вернет самолет обратно в Киев. Ум Дэвида был острым, как бритва, отточенным подозрительностью ... Он все еще восстанавливал равновесие, когда раздался приглушенный закрытой дверью голос Айзека, спорившего со стюардессами, и они сердито ответили, что знаки пристегивания снова загорелись, что он должен вернуться на свое место. По громкоговорителю, у которого был собственный усилитель в туалете... "Это капитан Зибов, ваш пилот. Извините, но у нас, кажется, возникла небольшая техническая проблема, но это означает, что мы должны вернуться в Киев. Вас это не должно беспокоить, но мы должны снова приземлиться и устранить неисправность. Пожалуйста, снова пристегните ремни и больше не курите. Надеюсь, задержка будет короткой. Спасибо. "Предупредительные звонки, громкий бой тарелок.

Недостаточно хороши, свиньи. Должно быть, что-то не так; слишком контролируемо, слишком много совпадений. Не должны приземлиться, ни за что.

Дэвид распахнул дверь. По автомату в каждой руке, с пистолетами за поясом брюк, он врезался прямо в отделанный серым металлом столик с напитками, отчаянно пытаясь избавиться от препятствия, увидел, как поворачиваются лица, как выворачиваются шеи. Затем он освободился и побежал вприпрыжку. Айзек, стоявший перед ним в ожидании, разделяя его тревогу, прочитал то же самое сообщение из объявления пилота и крена самолета, готовый принять протянутой рукой оружие, которое достанется ему. Теперь он не подозревал ни о чем, ни о пассажирах, ни о бортпроводниках, ни о чем, кроме двери кабины пилотов. Правое плечо Дэвида врезалось в нее, ожидая, что она поддастся, лицо исказилось от изумления, когда его отбросило назад. Прежний Дэвид, человек решительный и боевой, который собрал их вместе, вооружил и нацелил на цель. Старый Дэвид, который должен был сказать Ребекке пойти и поцарапаться своими окровавленными ветками, который должен был наложить вето на использование Моисея в нападении. Прежний Давид, за которым Исаак последует так далеко, как его поведут. Пистолет-пулемет держал низко и подальше от своего тела, а вспышка и взрыв ударили по их барабанным перепонкам, когда он выстрелил в центр двери.

- Открывайте, или это пулеметный огонь. Открывайте, или я перестреляю вас всех к чертовой матери. - Голос срывается на визг. - Открывайте эту гребаную штуку. Последовало колебание, казавшееся бесконечным, но на самом деле немногим более трех секунд, затем засов был задвинут

отодвинувшись, дверь открылась.

В кабине пилотов так тесно, крошечное пространство, вроде туалета, кладовки, и три человека уже пристегнуты ремнями безопасности на своих сиденьях. Видел пилота, видел второго пилота. Женщина: Дэвид заметил, что, поскольку именно она повернула к ним голову, его взгляд был прикован к лабиринту циферблатов и кнопок, приборных досок. Найти высотомер - это было первым делом, нужно было убедиться, что они не теряют высоту, нужно было набирать высоту, нужно было вставать ... после этого было время проложить курс.

- Поднимай эту чертову штуковину! - заорал он и оттолкнул пилота стволом пистолета в плечо, понимая, что ответа не последовало, все еще уставившись на лабиринт рычагов управления в поисках волшебного высотомера.

- Ты зря тратишь время, Дэвид, - сказал Айзек очень тихим голосом. Нет смысла кричать на него.

Ты убил его.

Дэвид отступил назад, вглядываясь в пилота, удерживаемого в вертикальном положении ремнями безопасности кабины, затем внимательно осмотрел просверленное отверстие на затылке, где по окружности четко выделялись коротко остриженные седеющие волосы, и дорожку крови, сбегавшую к воротнику униформы и белой рубашке. Дэвид выгнулся дугой к отверстию в двери, где деревянная обшивка была выбита его пулей. Затем его глаза снова закатились и посмотрели через приборную панель на второго пилота. Шум и злоба исчезли, сменившись смутной отчужденностью, как у школьного учителя в лаборатории, разговаривающего со студентами.

-Как тебя зовут? - спросил он почти непринужденно.

- Анна Ташова, офицер-пилот.

- Вы будете игнорировать все инструкции. Немедленно поднимите самолет в воздух, наберите высоту и возьмите курс на Запад.

Нам нужен курс к ближайшей границе Запада. И знай это. Я ничего не смыслю в полетах.

Я никогда не пилотировал самолет, но думаю, что понял бы, если бы вы меня обманули. Если вы попытаетесь обмануть нас, мисс Ташова, тогда я убью вас, и если вы умрете, то умрут и все, кто находится на борту самолета. Мы евреи, мисс Ташова, и те времена, когда нам можно было сказать, что мы идем под теплый душ, чтобы избавиться от вшей, давно прошли. Не испытывайте нас, мисс Ташова; сегодня мы более суровый народ.

Она не сопротивлялась ему, осознавая свою ответственность. "Башня разговаривает с нами. Они приказывают нам возвращаться в Киев. Что вы хотите, чтобы я им сказала? - Спокойно, с резкостью в голосе, как на заседании комитета.

"Ты ничего не говоришь, не обращай на них внимания. Пусть кричат. Они ничего не могут сделать".

Он наблюдал за ее руками, ловко двигавшимися по множеству кнопок и переключателей впереди и рядом с ней, ни разу не позволив себе взглянуть в сторону мертвого капитана. Видел приготовления, пока она не была готова положить руки, обе вместе, на рычаг управления, разделявший ее колени пополам, слышал, как навигатор рядом с ним называет свои списки цифр, обозначающих путь по дыхательным путям. И тут возникло ощущение у его ног - ощущение, что они поднимаются.

Теперь он мог смотреть. Теперь он мог разинуть рот на время от времени свисающую голову первого человека, которого он убил. В тот первый вечер он поругался с Айзеком, накинулся на него за то, что тот употребил слово "легко". Что было проще этого? Не требовалось ни минуты раздумий, ни намерения, ни программы, ни сюжета, достаточно было просто сжать костяшки пальцев.

Человек умер, чтобы Дэвид мог выйти на свободу. Офицер-пилот, вовлеченный в работу, которую он ей поручил, штурман, озабоченный своей задачей. Только Дэвид и капитан, у которых не было никаких непосредственных обязанностей.

Но это не было намеренно, не для того, чтобы убить его. И все же он отстранен от твоих извинений, Дэвид. Теперь ты должен жить с этим.

Тем временем, взмывая ввысь, птица Зимородок спасалась от своих врагов. Четыре двигателя Ivchenko A1-20 работают на полную мощность, достигая рабочей высоты двадцать семь тысяч футов, полные баки загружены до емкости пять тысяч двести имперских галлонов, что обеспечивает дальность полета как минимум менее двух тысяч миль с запасом хода в один час.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ПЯТАЯ

На диспетчерской вышке, которая затмевает побелевшие очертания зданий аэровокзала аэропорта, диспетчеры быстро заметили изменение курса. В течение целой минуты командир пограничной службы требовал от человека, на котором были наушники и который разговаривал с экипажем 927-го самолета "Аэрофлота", чтобы он продолжал повторять инструкцию о том, что самолет выполняет приказ и возвращается в Киев.

Контролер не повернулся к своему начальнику, нависнув над его плечом, а просто повторил: "Ничего нет, сэр". Никакого ответа. Они игнорируют нас. С тех пор как второй пилот сообщил о стрельбе, ничего о том, что капитан был ранен и выведен из строя.

- Но самолет все еще исправен, он не летает на автоматическом управлении?

Для человека менее важного, чем командир пограничной стражи, контролер отнесся бы пренебрежительно к такому недостатку знаний, но он вежливо ответил: "Об этом не может быть и речи, сэр. Маневры, которые он совершил, не похожи на маневры самолета, летящего вдалеке. Это, должно быть, второй пилот, который управляет самолетом, и сейчас она выполняет приказы - таково должно быть предположение. Самолеты двухместные; у нее не возникнет трудностей с самостоятельным пилотированием ... только если ей придется садиться одной, и если она устанет и будет испытывать стресс ".

- Какой курс? Командир пограничной службы почувствовал, что инициатива ускользает от него, он теряет тот слабый контроль, который у него когда-то был над самолетом.

"В направлении южной Польши и набирает высоту. В конечном итоге линия, которую они сейчас удерживают, приведет их в воздушное пространство BDR. Возможно, два часа летного времени. " Он был ни в чем не замешан, укрытый от ответственности, и сидел на трибуне, наблюдая, что сделают с этим те, кто лучше его.

- И еще раз, каким было последнее сообщение?

- Как я вам и говорил, сэр. Они сообщили, что дверь была закрыта на засов. Они сообщили, что выполняли приказ вернуться. Они сообщили о выстреле в дверь, о том, что пуля пробила дверь и попала в капитана, то есть в капитана Зибова. Они сообщили, что создается впечатление, что он был убит мгновенно. Они сообщили, что им угрожали пулеметным огнем, если они не откроют дверь, и они отреагировали на эту угрозу. Выбора нет, вы должны это понимать, сэр.

Словно опасаясь, что военные не будут знать о реальности кабины самолета и тяжести бремени жизней в салоне, полном пассажиров, он продолжил: "Не тогда, когда у вас такое ограниченное пространство, как кабина пилота; ущерб мог быть очень большим. С момента открытия двери до нас доносились неясные крики, которые я не мог различить. Это будет на пленках, но нам они были непонятны - возможно, вы сможете их расшифровать. Офицер-пилот Ташова представилась угонщикам, если это те, кто они есть, и сказала им, что мы разговариваем с ней и просим ее вернуться. С тех пор ничего не было.

Начальник охраны закончил нацарапанную записку, потянулся к настольному телефону и набрал номер штаба ополчения. Оперативный отдел перевел звонок на телефон на заднем сиденье машины, которая везла полковника милиции в аэропорт. Ситуация была передана, номер ближайшей прямой линии к командиру охраны был передан, вызов был прерван.

Связи российских служб внутренней безопасности долгое время были предметом оправданной гордости, ими восхищались многие их коллеги на Западе; полковник смог за считанные секунды связаться с высокопоставленным чиновником Министерства внутренних дел в центре Москвы. Он был связан непосредственно с министром, одним из четырех самых важных лиц в Советском Союзе, и тем, кто в тот момент обладал властью и всеми полномочиями принимать решения о будущих полетах "Аэрофлота 927". Роль полковника в непосредственном ходе инцидента была выполнена. В течение последующих двух минут были активированы радио- и телефонные переговоры из резиденции правительства с военно-воздушной базой, которая находится недалеко от небольшого городка Чернигов, к северу от Киева. Приказ на данный момент был коротким и предельно ясным. ИЛ-11-18В

должны быть вынуждены приземлиться на территории России.

В ходе полета из четырех Миг-23 поднялись в воздух. Две пары, догоняя друг друга по взлетно-посадочной полосе, пока не достигли взлетной скорости, затем поднялись в воздух во взрыве паров авиационного топлива и со столбами пламени, вырывающимися из задних вентиляционных отверстий двигателя. Это были не низкоуровневые самолеты наземной поддержки с камуфляжным мотивом североевропейского театра военных действий, а высотные перехватчики с серебристым фюзеляжем, которые находились далеко в тылу фронта холодной войны.

Сблизившись по мере набора высоты в ромбовидный строй, способные развивать в полете восемнадцать сотен миль в час и получившие кодовое название от планировщиков НАТО "Foxbat", они составили немилосердно равную конкуренцию неуклюжему, колеблющемуся авиалайнеру, который те же планировщики назвали "Coot". Четыре акулы прокладывают себе путь

в верхние слои атмосферы, где они сохранят равновесие, выжидая, пока наземный контроль не даст им драгоценные радиолокационные ориентиры, которые им понадобятся, чтобы выйти на цель. За штурвалами стояли молодые люди немногим старше Давида или Исаака, но элита общества, которому они служили, на которых были потрачены деньги, опыт и время, чтобы гарантировать их эффективность. Солнечные блики отразились от обрезанных, заостренных дельтовидных крыльев, когда они накренились, чтобы перейти в горизонтальный полет, что означало, что они достигли необходимой высоты, превышающей сорок пять тысяч футов, и когда они подойдут к авиалайнеру, то будут пикировать. Пушечная лента установлена в крыльях и подвешена под защелкивающимися ракетами. Смертоносные и порочные, без собственной морали, без мнения о своих приказах, а теперь реагирующие на инструкции, вводящие информацию в свой транзисторный компьютер. Начинались поиски существа, которое по сравнению с ними было недостойно их силы, хромой добычи.

Дэвид все еще был в кабине пилота.

Айзек прогнал стюардесс обратно в главный пассажирский салон, указав им своим пистолетом-пулеметом на свободные места, велев им сесть и пристегнуть ремни. Теперь пришло время посмотреть, кто у них был на борту, оценить пассажиров. Большинство из них казались ошеломленными; все смотрели на него, пока он не поймал отдельные пары глаз, которые затем отвели взгляд, словно испугавшись того, что увидели.

Он прокричал на всю каюту, чтобы те, кто находился сзади, в семидесяти пяти футах от него, могли услышать, понять и не сомневаться в его намерениях. - Всем руки за головы. Если вы будете делать, как вам приказано, вам не причинят вреда, но вы должны выполнять наши приказы, и без колебаний. Все руки за головы. - Он почувствовал странный трепет от глубины своего голоса, когда тот эхом отозвался в ответ, заглушая монотонный рев двигателя. Некоторые реагировали немедленно, некоторые были настолько сбиты с толку, что те, кто сидел рядом с ними, должны были повторить им инструкцию. Старые руки, обветренные, с ребристыми венами, на которых были тяжелые золотые кольца, руки, привыкшие к ручной работе, на которых при поднятии были видны мозоли и потертая кожа. Руки, у которых был маникюр и не было синяков, руки, которые были молодыми, розовыми и неразвитыми. Маленькие ручки детей, дотягивающиеся до хорошо вымытых волос на их головах. Так он впервые узнал о школьной вечеринке. Он не видел их раньше, во всяком случае, не настолько, чтобы обратить на них внимание: они прятались за своими сиденьями, пока не подняли руки, с вытаращенными глазами и широко раскрытыми ртами.

Он был удивлен, что на лицах больше не было враждебности - но как только он подумал об этом, - они испугались не его, не маленького Исаака, не студента с дыркой в ботинке, меняющего трусы раз в неделю и рубашку с оторванной пуговицей на воротнике. Пистолет в его руках принес покорность и уважение к его приказам. Не для себя -

надрать себе яйца на полпути к Хабаровску, если бы ты дал им шанс. Пистолет - вот что было его защитой.

Айзек осторожно двинулся по проходу, Ребекка пятилась за ним, прикрывая пассажиров, которые могли повернуться лицом к его удаляющейся спине. Всего, по его подсчетам, их было около шестидесяти, не точное количество, но достаточно хорошее для его нужд. Все они смотрели на него, ожидая объяснения, которое прояснило бы выстрел, и крен в сторону самолета, и вид молодого человека с вьющимися волосами и в поношенной одежде, который держал пистолет-пулемет у бедра, большой палец которого был на предохранителе, а указательный - на спусковой скобе. Он прошел по всей длине самолета, иногда дотягиваясь свободной рукой, чтобы не упасть, когда самолет накренился и начал падать. Затем его рука приблизилась к головам, которые съежились от него. Он проверил туалеты, оба пустые, за исключением одного, заваленного оберточной бумагой, в которой было разложено огнестрельное оружие. Хорошая предосторожность, необходимая для того, чтобы убедиться, что там не прячется герой Советского Союза в поисках Красной Звезды, которую посмертно прикололи к его гробу. В хвостовой части самолета чисто. Все на своих местах и там, где им положено быть, опрятные и упакованные. Он позвал Ребекку вперед, чтобы она могла встать в зоне ответственности стюардесс, подальше от пассажиров и поближе к задней выходной двери. Он протащил тележку с безалкогольными напитками через проход, где заканчивался задний ряд кресел и начинался камбуз. Это давало Ребекке свободное пространство, на котором она могла стоять, и определенную степень защиты, если он оставит ее там. Это превратило ее в баррикаду, за которой она могла укрыться, бутылки загремели и звякнули друг о друга в знак протеста, когда он передвинул препятствие на место.

- Ты будешь на этом конце, Ребекка, и на протяжении большей части полета. Я буду впереди с Дэвидом, он в кабине пилотов, а я в основном наблюдаю за пассажирами. Если они обернутся, чтобы посмотреть на тебя, прикажи им отойти, посмотреть вперед. Не разговаривай с ними, не начинай с ними разговаривать - ничего, по крайней мере, пока мы не окажемся над Западом.

- Что там впереди... Дэвид кричал?

- Сейчас ничего. Выстрел, которым он открыл дверь, убил пилота. Второй пилот сейчас в воздухе.

"О, Боже мой, о, Боже..."

- Он не хотел, это вышло случайно. - Ее голова была опущена на грудь. Измученная, вся в поту, избитая. И Дэвид, наполовину выживший из ума, кричащий там, впереди. Сам по себе, Айзек, и куда обратиться за подкреплением? "Возьми себя в руки, Ребекка", - прорычал он на нее. - Помни, зачем мы здесь, зачем пришли, и если еще одна свинья встанет у тебя на пути, попытается что-нибудь предпринять, попытается повторить то, что сделал пилот, тогда ты пристрелишь его. Ты понимаешь?" - Увидела его неудачу и необоснованное неприятие того, что он сказал. А затем более мягко и с улыбкой. - Это совсем скоро, всего несколько часов, два или три, а потом мы приземлимся. Потом бензин, дозаправка и дальше в Израиль." Он взял ее левую руку, сжал в своей, маленькой, погруженной в себя, холодной и без ответа, пытаясь передать свою собственную силу, пытаясь скрыть свой собственный страх, затем снова пошел по проходу к кабине пилотов. Сорок восемь шагов - такова была длина их замка, задраенного досками и с запертыми люками, и я снова задался вопросом, как там Дэвид. Он повернулся лицом к пассажирам.

"Дамы и господа, вам нечего нас бояться. Мы летим этим самолетом на Запад. Мы скоро будем там, и тогда вы избавитесь от нас и сможете возвращаться, куда пожелаете. Я должен сказать вам, что у меня и моих друзей не осталось жизни внутри Советского Союза - нам не к чему возвращаться, кроме смертного приговора. Я должен сказать вам это, потому что вы должны знать, что мы скорее умрем в этом самолете, чем вернемся в Киев. Если будет оказано какое-либо сопротивление, любая попытка разоружить нас, мы будем стрелять, и это поставит под угрозу безопасность самолета - и вас, всех вас. Позже в полете мы расскажем вам больше. А пока ты должен оставаться на месте, положив руки на голову, и ты не должен разговаривать. Вот и все. - Еще одна речь, Айзек, еще одна аудитория. Они казались такими неадекватными, такими далекими от деревянной хижины, от слабого вечернего света, когда они встретились там, и от планов покорить систему, которую они ненавидели. Но тогда было так много вещей, которые не были подготовлены; действительно, движение на свободном ходу, с выключенным двигателем, но холм был крутым, и торможения теперь не было.

Его слова не были встречены ни одобрительным, ни осуждающим ропотом; пассажиры просто впитывали их, оставаясь на своих местах, заложив руки за головы. Ничего, что могло бы ему понравиться, ничего, что могло бы его разозлить. Ничего.

Какое у нее было оживленное личико. Бледная и гладкокожая, с небольшим количеством косметики, с короткой стрижкой волос и глазами, которые скользили по инструментам, острыми и темно-медово-карими. Когда Анна Ташова улыбалась, морщинки у ее рта были четко очерчены - не улыбка удовольствия или удовлетворенности, а улыбка триумфа. Дэвид увидел это, увидел, как она полуобернулась, и отвлекся от своего сосредоточения на затянутом дымкой горизонте впереди, вместо этого повернувшись, чтобы проследить за ее взглядом в окно кабины по правому борту. Они летели очень близко, эти Миги. Ближайшие находились примерно в пятидесяти футах от крыла "Ильюшина" и пробирались вперед с хитростью, которая ввела его в заблуждение, а за ближайшим истребителем лежал еще один, так близко, что казалось, они прижались друг к другу. Они были достаточно близко, чтобы Дэвид мог разглядеть пилотов, различить номера их машин, нарисованные на узком носу, увидеть угрозу ракет, подвешенных под их крыльями.

Офицер-пилот отодвинула мундштук микрофона от своего hps. - Они тоже на другой стороне. Они пришли, чтобы забрать нас домой.

Дэвид мог видеть жесты ближайшего пилота по левому борту, движения его руки в перчатке, указывающие, что они должны снова повернуть и продолжить свой путь в сторону Киева.

"У них будут приказы", - сказала Анна Ташова. "Они расправятся с нами, если мы не подчинимся.

Чего ты хочешь? Самолет, полный мертвых пассажиров? Это послужит твоему делу?"

Головной самолет по левому борту, тот, чей пилот сделал движение рукой, медленно продвигался вперед. Действительно, странно, и это производило на Дэвида гипнотическое, навязчивое воздействие - то, как оно могло двигаться так изящно, животное такой силы, но удерживаемое на кончиках пальцев, что позволяло ему подталкивать ногу за ногой,

вошел в воздушное пространство почти сразу перед "Ильюшиным".

- Сейчас он сбавит скорость, заставит меня сбросить тягу и высоту, если я хочу избежать столкновения с ним. Это общепринятая процедура. Реактивный перехватчик и авиалайнер, разрыв между ними сокращается. Неизбежный курс, которым они следовали, курс столкновения, в воздухе, фрагментация, распад. Ему было интересно наблюдать, как он ползет к месту столкновения. Далекий крик, затем Айзек бьет его по плечу.

- Дэвид, что мы делаем? Что ты говоришь пилоту? Прилетели миги.

Более глубокий, более общий шум сзади, который ему потребовалось мгновение, чтобы понять, а затем стал ясен как истерика пассажиров. Предсказуемый, и он знал, какой курс изберет.

- Вы летите дальше, - ровно и без эмоций говорю я офицеру-пилоту, игнорируя Айзека.

Значит, у тебя столкновение, ты этого хочешь? - Напряжение в ее голосе - впервые. Нерешительно отвернувшись от окна кабины и огромной фигуры, закрывавшей ей обзор, она увидела бледное, замкнутое лицо молодого человека за ее спиной, с пистолетом в руках.

Столкновения не будет. Летите дальше. Помните о своей ответственности, и это ответственность перед вашими пассажирами. - Он повернулся к Айзеку. "Они пытаются сбить нас с ног, а мы не будем отвечать. Я верю, что они больше не будут рисковать, и скоро мы увидим. "Теперь они были так близко, что оба могли видеть огромную дыру заднего выхлопа перехватчика, почерневшую и обуглившуюся от пламени. И расстояние все время сокращается, секунда за секундой, фут за футом, и руки офицера-пилота начинают дрожать над рычагами управления. "Не прикасайтесь к ним. Тронешь их, и я стреляю.

Если у них есть приказ сбить нас, этого будет достаточно. У них есть ракеты, вы можете сами убедиться. Они могут сбить нас, если

'

-Кто слушает наше радио? Кто нас слышит? В его голос вернулся блеск; он тоже радовался накопленной силе, как и Айзек несколько мгновений назад, глубоко упиваясь новым ощущением того, что находится в центре событий.

Она сделала паузу. "Половина мира может слушать тебя, когда ты говоришь из кабины самолета". Момент триумфа был упущен, рассеян ее оценкой человека с пистолетом, его фанатизма, его решимости. На брифингах в Москве, посвященных борьбе с угонами самолетов, они говорили о двух типах людей: о тех, кто ищет спасения, и о тех, кто жаждет более широкой аудитории. Вторая группа, по их словам, была той, которой следовало опасаться. "На этой скорости мы сталкиваемся; еще десять секунд, и все. Я должен снизить скорость. Я должен "

- Это они увеличат скорость. Я хочу воспользоваться радио. Я хочу высказаться."Пока радиомолчание, он отметил это, даже не разговаривая со штурманом. Никаких разговоров с авиалайнером из jets - послужит тому, чтобы все это стало достоянием общественности, не так ли? Подтвердил то, что она сказала: полмира могло слышать его сейчас, полмира слушало и недоумевало, почему самолет отклонился от маршрута, сошел с воздушных трасс. В ста пятидесяти футах впереди и чуть выше находился хвост ведущего Мига, а сопровождающие ближе к крыльям, тесня их, загоняя друг в друга, и на скорости триста тридцать миль в час они пролетели четыре чистые мили над русскими равнинами.

Наушники были спрятаны у него в волосах, микрофон прижат ко рту, он приказал ей включить его, все это время держа дуло пистолета рядом с ее боком, а палец на спусковом крючке.

Этим самолетом теперь командует коммандос еврейского Сопротивления. Мы сели на рейс 927 Аэрофлота, Киев - Ташкент, и направляемся на Запад. Наш конечный пункт назначения - Израиль. Пилот самолета мертв, а его коллега, офицер-пилот Анна Ташова, летит самолетом. Я приставляю пистолет-пулемет к ее телу. Нас сопровождают истребители Миг-23, которые пытаются заставить нас приземлиться.

Мы сказали мисс Ташовой, что, если она будет следовать их инструкциям, мы пристрелим ее. Мы готовы умереть, и если мы пристрелим ее, то самолет наверняка разобьется. На борту много пассажиров. Мы называем этот рейс "Кингфишер" - таково наше название для него. Передач с самолета больше не будет до тех пор, пока мы не окажемся за границами Советского Союза и его социалистических союзников.' Короткие и отрывистые предложения, но в целом произносимые медленно, помня о том, что во многих странах радисты склоняются над своими аппаратами, гарантируя, что сообщение будет ясным и понятым.

Миг, находившийся непосредственно перед ними, резко ушел с их пути, поднявшись за пределы видимости Дэвида, и эскорт, имевший кончик крыла, отклонился в сторону.

Они еще не закончили, - сказала Анна Ташова. - они маневрируют, чтобы стрелять в нас.

Крики в салоне позади Дэвида и Айзека длились недолго, заглушенные той самой беспомощностью, которую чувствовали пассажиры. Какой смысл было умолять, когда некому было ответить? Девушка находилась далеко позади, в хвостовой части самолета, и никто не осмеливался обернуться, чтобы увидеть ее. Мужчина, невысокий, тот, что обратился к ним, наполовину высунулся из кабины.

Другой мужчина уже давно скрылся из виду и занимался направлением движения самолета.

Тем, кто стоял у иллюминаторов, было лучше всего видно сверкающие Миги, и по жестам пилотов они поняли, что наступило кризисное время.

Луиджи Франкони набрался смелости проигнорировать указание о том, что его руки должны быть за головой. Они закрывали ему глаза, когда он низко пригибался к сиденью, отгораживаясь от фантастического кошмара машин-убийц, которые так спокойно курсировали и так демонстративно демонстрировали свои ракеты. Он знал, для чего они нужны, и видел также решимость на лице молодого человека, того, кто прикрывал их пистолетом, всегда наблюдающего с пистолетом, всегда готового, как будто возможно какое-то нелепое вмешательство. Испытание воли, вот о чем шла речь, и хотя молодой человек мог в какой-то момент подчиниться, сейчас был не тот час; простого присутствия бойцов было недостаточно. Таковы были рассуждения итальянца, вот почему он опустил голову и подумал о своей жене, детях и квартире на Виа Аурелия. Дома, размышлял он, правительство не заполнило камеры "Реджина Кели" террористами, которых они держали во Фьюмичино; они вывезли их военными самолетами, не заботясь о том, прошел ли приличный промежуток времени между арестом и освобождением, но заботясь о безопасности флота Alitalia и избежании репрессий; западный мир назвал их за это трусами. Глядя сквозь сжатые пальцы на свою голову, Франкони мог только догадываться, что подход русских будет иным и что его жизнь так же не имеет значения, как безопасность деревянной шахматной фигурки - скромной пешки - для генералов и высокопоставленных политиков, которые будут принимать свои решения в глубоко укромных операционных комнатах и светлых офисных люксах.

Эдвард Р. Джонс-младший и Фелисити Энн представляли свое будущее менее драматично. Она тоже убрала руки от своих тонко завитых волос, и они взялись за фотоаппарат Agfamatic 3000, который они брали с собой во все свои путешествия и который помогал ему составлять заметки для лекционных туров по Среднему Западу, последовавших за летними путешествиями. Запустив собственные руки в свои по-зимнему седые волосы, он попросил жену прекратить вносить изменения, когда она чередовала интерьеры и съемки боевиков через иллюминатор. Можно сколотить состояние, и какой аукцион! Associated Press против United Press International за эксклюзивные права на весь мир. Его оптимизм по поводу немедленного результата был основан не на каких-либо специальных знаниях русского мышления, а скорее на их отсутствии. Американец и привыкший читать, что пилоты его собственной страны получили приказ выполнять требования хай-джекеров, он не мог представить, что у перехватчиков был какой-либо r61e, кроме одного из bluff.

Школьники, возраст которых охватывал их одиннадцатый и двенадцатый дни рождения, получили слишком замкнутое воспитание, чтобы осознавать опасности, которым теперь подвергалась их юная жизнь.

Большинство неукоснительно выполняли указание держать руки поднятыми, лишь немногие ворчали на тех, кто сидел рядом с ними, из-за возникшего замешательства. "Не может быть и речи о том, - подумал директор, - чтобы оспорить приказ, особенно когда девушка и двое мужчин так заняты". Необходимо поддерживать спокойствие среди этих людей, и любое вмешательство, каким бы тривиальным, каким бы обоснованным оно ни было, привело бы только к гневу, только навредило бы положению детей. Он промолчал.

Еще двадцать пять человек. Кто-то молился с закрытыми глазами и сжатыми руками, кто-то бесстрастно и вызывающе смотрел прямо перед собой, кто-то был очарован тем, что они видели за укрепленными окнами, кто-то тихо плакал. Даже малышка, стоявшая на полпути позади, завернувшись в материнскую шаль, сидела притихшая.

Блуждающий, беспокойный взгляд Айзека остановился на двух стюардессах, которые сидели рядом, держась за руки, наблюдая за ним, следя за его движениями. Рыжеволосая красотка на центральном сиденье расправила юбку на бедрах. Айзек подмигнул ей, всего лишь на мгновение, и увидел, как она покраснела и отвернула голову. Все они сидели там, неживые, коротая минуты.

Откроют ли реактивные самолеты огонь? "Если да, то далеко пойдут", - подумал Айзек.

Из Москвы приказы были переданы в ВВС

Штаб-квартира на Западной Украине, и оттуда передали майору, который командовал пилотами Мигов. Он возглавлял строй из четырех самолетов в линию, разделенных полумилей, поперек траектории движения "Ильюшина", выплевывая длинные очереди из пушек в двухстах ярдах перед авиалайнером. Для таких высококвалифицированных пилотов, как они, это был простой маневр. Снова набрав высоту и откинувшись на спинку кресла в своей тесной кабине, он передал по радио, что видимого отклонения "Ильюшина" не было.

Ему сказали, что он должен еще раз выстрелить по носу, снова из пушки, но ближе. Если это не увенчается успехом, он должен вернуться на пост и ждать дальнейших инструкций.

Внутри кабины пилотов и пассажирского салона, окруженного герметичным фюзеляжем, шум от пушечной стрельбы был значительным. Айзек присоединился к Дэвиду в кабине, и они стояли вместе, прижавшись друг к другу в ограниченном пространстве, наблюдая за изгибами истребителей. Пикирование, выравнивание, уход. Яростный удар огня с крыльев - так близко, что это заставило их отпрянуть и вздрогнуть, инстинктивно и непроизвольно, ища спасения от угрозы. Скользящий поток реактивных двигателей тряс и переворачивал "Ильюшин", и оба мужчины вцепились в спинку сиденья Анны Ташовой.

А потом они ушли, а авиалайнер все еще держался на курсе, и казалось, будто ничего и не было, за исключением того, что костяшки пальцев Дэвида побелели, когда он держался прямо, а лицо его осунулось и постарело не по годам, и Айзек увидел, что в глазах офицера-пилота стояли слезы, которые она изо всех сил пыталась подавить. Она думала, что они собираются убить нас, ее саму и всех ее пассажиров, это было то, что она предпочла бы, такова была глубина ее ненависти к нам.

Штурман, сидевший в своем кресле позади них, нарушил тишину. Забытый человек, который оставался тихим и ненавязчивым с тех пор, как они ввалились в кабину, довольствуясь прокладыванием курса, определяя их местоположение на своих картах. "У нас есть примерно полминуты, чтобы развернуться. В следующий раз это будут ракеты. Они знают, что не смогут нанести нам урон, достаточный для того, чтобы вынудить нас приземлиться, но так, чтобы мы могли приземлиться успешно. Если они повредят нам, мы разобьемся, и поэтому они сделают это быстро для нас, они уничтожат нас в воздухе. Пилот, который пытался посадить ливийский самолет, по которому стреляли израильтяне, француз, он пытался, но у него ничего не вышло. Пассажирский лайнер не может выдержать никаких повреждений, особенно на такой высоте.

- Мы летим дальше, - сказал Дэвид. - Птица Зимородок идет своим курсом.

Они больше не придут.

- Ты что, слеп к этому, сумасшедший дурак? Неужели ты не видишь знаков собственными глазами? Это было предупреждение, последнее предупреждение. В следующий раз все будет кончено". Слова Анны Ташовой обволакивали Дэвида, окутывая его рябью и водоворотом, но без той убежденности, которая могла бы поразить его, оставив равнодушным. Айзек обнял более высокого мужчину за талию, обнял и притянул их тела друг к другу. "Я не знал, что это будет так", - сказал Дэвид. - Я понятия не имел ...

- Но ты нашел в себе силы бороться с ними, - подбодрил Айзек.

- Никогда больше, только не так ... Никогда больше, - прошептал Дэвид и задрожал, все его тело сотрясали конвульсии, когда Исаак держал его. И он больше не смотрел наружу через маленькие окошки кабины, но снова был намагничен медленно двигающейся головой капитана, ее перевернутым маятниковым движением.

"Он все еще борется со мной..

- Не будь таким глупым. Ты не должен был знать. Это была всего одна пуля. Ты не должен был знать.

"Он все еще борется со мной...."

- Держи этот чертов самолет на курсе, - устало сказал Айзек.

Радиопереговоры среди Мигов.

"Орел-4" вызывает "Санрей". Что они хотят, чтобы мы теперь делали?

- "Орел-3" вызывает "Санрей". Мы пересекаем польскую границу меньше чем через минуту.

"Игл-2" вызывает "Санрей". Мы стреляем, чтобы сбить их, или нет?

"Солнечный луч" вызывает "Орлиный полет". Вы слышите приказы так же, как и я. Приказ - ждать - они что-то проверяют. Сохраняйте курс.

"Игл-4" вызывает Sunray. Что там стоит посмотреть?"

- "Игл-3" вызывает "Санрей". Вы видели детей у окон? Вы их совершенно отчетливо видите.

- "Игл-2" вызывает "Санрей". В кабине пилотов человек. Я видел его ... с пистолетом.

"Солнечный луч" вызывает "Полет орла". Прекрати этот чертов разговор. Я знаю, где мы находимся, и Земля тоже. У меня тоже есть глаза - я видел детей - я видел мужчину. Они будут проверять список пассажиров. Они хотят знать, кто находится на борту.

"Орел-4" вызывает Sunray. Если нет никого важного, мы стреляем -

поэтому они хотят знать, кто находится на борту?

"Солнечный луч" вызывает "Игл-4". Следите за чистотой эфира. Держите свое мнение при себе. Соблюдайте порядок.

Миги пролетели над польским воздушным пространством в течение двух минут, затем оторвались.

Тремя годами ранее подбитый самолет таинственным образом исчез с экранов радаров западных вооруженных сил, дислоцированных в Германии, и предполагалось, что он был сбит. То, что Аэрофлоту 927 было разрешено продолжить полет, было определено составом пассажирского манифеста. Вопрос о детях, направлявшихся на балетный фестиваль в Ташкент, не повлиял на решение вопроса, равно как и вопрос о выживании взрослых российских пассажиров и российского экипажа ни в какой степени не учитывался при принятии окончательного решения. Это было знание того, что среди пассажиров была делегация Итальянской коммунистической партии, все высокопоставленные люди, принадлежащие к Партии, с которой Советский Союз пытался залечить идеологические разногласия. Луиджи Франкони и его товарищи обеспечили безопасность всех находившихся на борту. Если бы единственными иностранцами, вылетевшими ташкентским рейсом, были Эдвард Р. Джонс-младший и Фелисити Энн, то "Ильюшин" превратился бы в груду обломков, горящих и разложившихся, разбросанных на площади в полмили, выжигающих летнюю стерню коллективного поля. Возможно, итальянцам было бы лестно, если бы они знали, что их жизнь пользуется таким уважением, но их невежество было полным, как и невежество Давида и Исаака. Оба стояли в кабине над Анной Ташовой, когда самолет включил двигатель, довольные верой в то, что их решимость, их сила принесли им великую победу, что их величайшее испытание осталось позади.

Определение проблемы и принятие решения не сбивать "Ильюшин" вовлекли двух самых высокопоставленных чиновников Советского Союза в ожесточенный и затяжной спор по поводу телефонных штрафов между зданиями их соответствующих министерств. Защита была направлена на физическое предотвращение выхода самолета из российского воздушного пространства. Министерство иностранных дел предложило более спокойный вариант и пообещало провести массированную дипломатическую кампанию по телефону "горячей линии" и телетайпу, чтобы отговорить все правительства, на территории которых может быть предпринята попытка высадки, предложить террористам убежище или помощь для их дальнейшего путешествия в Израиль. С того момента, как Дэвид передал по бортовому радио, что группа была еврейской, он играл на руку тем, кто видел - с предельной ясностью, потому что у них были считанные минуты, чтобы прийти к своему выводу, - что за задержание была предложена большая дипломатическая помощь, если троих вернут в Россию для предания суду. Дискуссия, в конечном счете, велась по трем направлениям - оборона, иностранные дела и всемогущий генеральный секретарь партии, который в конечном итоге повлияет на события, - и аргументы Министерства иностранных дел были наиболее убедительными для ушей правителя страны.

"Если мы уничтожим самолет в воздухе, мы достигнем цели еврейских террористов. Мы подчеркнем то, что они называют своим "делом" *. Весь мир будет говорить о нашей жестокости. Мы сделаем из этих троих мучеников, и никто этого не сделает

помните о преступлениях, от которых они убегают.

Проблемы из Италии, проблемы из

PCI. Всего этого можно избежать. Это предложение

это служение, в котором мы позволяем им летать в

Запад и что мы опередим их высадку на

сообщения главам правительств всех стран, в которые они могут приехать на отдых, о том, что мы ожидаем от этих людей немедленного прибытия

разоружен и возвращен для предъявления обвинений, которые могут

быть привлеченным к ответственности против них".

Он мог бы сказать еще что-то, но времени не хватило. Миги были в воздухе, руки пилотов были близко к спусковым крючкам, которые выпускали конусы пушечного огня и снаряды, которые искали тепло выхлопных газов двигателя Ивченко. Пока они разговаривали, воздушное пространство разрушалось.

- А кто у нас есть среди пассажиров? - спросил Генеральный секретарь, пытаясь выиграть время перед принятием решения.

- У нас есть дети. У нас делегация товарищей из Италии, из Центрального аппарата партии, и последствия могут быть катастрофическими. Также следует учитывать тот факт, что они вели трансляцию с самолета. На Западе теперь известно, что произошло.

Этот инцидент больше не ограничивается нашими собственными границами".

- Мы все согласны с тем, что самолет мог быть сбит только над нашей собственной территорией. У вас очень мало секунд, чтобы принять решение ". Последнее выступление министра обороны, уверенного на данном этапе, что он проиграл день, уверенного также в том, что время суровых людей, которые мобилизовали великую оборону страны в военное время, чего бы это ни стоило, теперь ушло в прошлое.

"Пусть самолет летит дальше". Приказ Генерального секретаря. "И я хочу, чтобы мне зачитали послание, которое будет направлено иностранным правительствам, прежде чем оно будет обнародовано. Он будет носить мое имя.

Три часа лондонского пополудни. Чарли Вебстер за своим рабочим столом, и ему совершенно нечем себя развлечь. Обычно так после обеда; работал утром достаточно быстро, чтобы убрать со своего стола, не расставлял его по местам, как другие, которым, казалось, было чем заняться, чтобы занять себя, все восемь часов, которые Бог дал на работу. Слишком жарко, и чертов кондиционер все еще работает из носика. На самом деле типично: поместить их всех в чертовски большую многоэтажку со всеми этими стеклами, чтобы пропускать солнце, и ни одного окна, которое можно было бы открыть во всем доме. Должно быть, где-то на такой высоте дует какой-то ветерок, если бы только можно было открыть окно и заманить маленькую птичку внутрь.

Проблема в том, Чарли, что ты на самом деле не внутренний человек. Никогда им не был и никогда не будешь. Не тот темперамент, не то терпение, ничего из того, во что можно поверить, тасуя бумагу, стоит верить.

Заканчивай, Чарли, превращаться в сварливого старого козла. Перестань беспокоиться о себе, беспокоиться о том, что случается со старыми солдатами, слишком древними для чего-либо полезного и слишком молодыми, чтобы исчезнуть.

Он изменился из кипрского юноши и аденского юноши, когда ему было все равно, когда он служил в военной разведке, ему не было тридцати, он не был женат, и, несомненно, это его не беспокоило. Ирландия была гибелью, серой, непрозрачной борьбой, скучными процедурами и сводами правил. Опасность тоже была.

Что-то, о чем он раньше не думал, чем не интересовался.

Не стоит того, чтобы тебе прострелили задницу, Чарли, сказал он себе. Не стоит того, чтобы тебя сбросили в канаву в Монагане, Клонах или Баллишанноне. Не стоит тащиться по церковному двору с Юнион Джеком, чтобы на коробку не попадало солнце, и восемью холостыми патронами, чтобы напугать грачей. И вот он сказал, что хотел бы зайти внутрь, и все, казалось, были очень довольны, и сказали, что он будет большим подспорьем для команды. Он сказал им, что не хочет ничего, связанного с его предыдущей работой, хочет перемен, и указал на свою квалификацию по русскому языку, пройденную много лет назад на национальной службе, прежде чем он решил поступить на постоянную работу. Итак, он уволился из военной разведки, демобилизовался, купил серый костюм - ничего особенного и не по моде, и его отправили в SIS, советское бюро. Наверное, чертовски рад тебя видеть, Чарли.

Один из парней из военного отдела, вошедший без стука. Обычно я этого не делал, соблюдал протокол. Он держал в руке листок бумаги и не мог держать его при себе, пока не добрался до стола Чарли.

Это хай-джек, Чарли. Над Россией. Начался настоящий ад, зажигалки и все такое.

Мечты исчезли. Время жалости к себе закончилось. Все внимание. - Из Киева, не так ли? - спросил Чарли.

- Откуда ты знаешь? Откуда ты это знаешь? - Он посмотрел непонимающе, остановился как вкопанный, озадаченный.

- Ты хочешь сказать, что это действительно Киев? - спросил Чарли. - Действительно Киев? Просто предположение и то, о чем мы говорили вчера. Давай-ка посмотрим.

Восемь телетайпных линий, и они рассказали ему все, что ему нужно было знать. Служба безопасности Аэрофлота, погиб пилот, еврейская группа, трансляция с борта самолета, неудачная попытка ВВС развернуть его, выстрелы по носу, теперь над Польшей, все еще сопровождаемые на расстоянии. "Слишком хорошо, чтобы быть правдой", - подумал Чарли. На следующей рождественской вечеринке меня пригласят гадалкой.

-Еще что-нибудь?

- Ну, для начала неплохо. Кое-что продвигается. Русские прокладывают длинную стяжку. По сути, это требует, чтобы самолет, пассажиры и хай-джекеры были возвращены им немедленно после приземления. Это довольно сложная штука. Они говорят, что это было только по гуманитарным соображениям и в интересах пассажиров, что они не сбивали самолет.

Но они хотят их вернуть. Говорят, что они гангстеры и пытались убить полицейского.

Чертовски здорово, Чарли, "Но они увеличили скорость, не так ли?" - сказал он. "Не следовало сбрасывать пилота. Это не тот способ заслужить приятный веселый прием, не тогда, когда вокруг джойстика плещется кровь. У кого-то будут большие неприятности, когда эта маленькая птичка ..."

- Топливо для него не проблема. Это "Ил-11-18" большой дальности, с хорошими танками. Он направлялся в Ташкент и был снят сразу после взлета. Запасов достаточно, чтобы отправиться в любую точку Европы, в том числе и сюда. У них есть вся Европа, чтобы выбирать rom. Куда угодно, кроме Израиля - для этого самолета это запрещено, запас топлива ограничен. Но они могут выбирать в этих краях.

"Все необходимое для очень веселой сцены". Чарли поблагодарил его и остался один в своем кабинете. Когда он начал думать об этом, это немного сбило его с толку. Террористический хай-джек или побег борцов за свободу.

Квадратные колышки с круглыми отверстиями. Чем вы встретили их в аэропорту - букетом и приветственной речью или сарацином и парой наручников? Не так ли, наши политические хозяева достаточно долго разглагольствовали о состоянии советского еврейства, так что же они собирались делать с этим?

Остается только одно, подумал он. Молись Богу, чтобы это не случилось здесь.

OceanofPDF.com

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В то время как большой "Ильюшин", мурлыкая, пересекал воздушное пространство Польши и Германской Демократической Республики - в сопровождении теперь более сдержанного эскорта Мигов, переброшенных с более передовых аэродромов стран Варшавского договора, - по всей Западной Европе проводились лихорадочные совещания.

Теперь все страны континента могут воспользоваться услугами "кризисных комитетов", состоящих из политиков, государственных служащих, старших офицеров полиции и армии, которые находятся по вызову, чтобы консультировать глав правительств о том, какой курс им следует избрать, если они столкнутся с крупными партизанскими действиями. В задачу этих комитетов входит оценка угрозы и последствий участия в войне нового типа, которая с начала десятилетия оказалась столь дорогостоящей с точки зрения денег и престижа для старого света. Урок подготовки был усвоен нелегким путем, когда кабинеты министров были плохо проинструктированы, а силы безопасности плохо обучены сражаться с новым ополчением, играющим по своим собственным новым правилам ведения войны, которое появляется в своих столицах и аэропортах с автоматами АК47 и РПГ и сеет хаос, позор и уродство с минимальной дискриминацией.

Встречи в Бонне, Копенгагене, Стокгольме, Осло и Хельсинки. Министры и официальные лица спешат к своим автомобилям с шоферами в Брюсселе, Париже и Гааге. Полицейских вызывают по телефону в кабинеты министров в Мадриде, Риме, Лиссабоне и Берне. Во всех этих столицах, как и в Лондоне, было признано, что скорость имеет решающее значение, что политика должна быть сформулирована и согласована до того, как "Ильюшин" совершит свою неизбежную посадку. В дискуссиях преобладала нота России, которую сейчас изучают на дюжине языков, но ни один из них не мог заглушить резкого послания, которое намеревался передать Генеральный секретарь Российской коммунистической партии. У них есть кое-что общее, у европейских политиков, которые подотчетны электорату; постоянным фактором является решимость не подставлять спину под удар розги, которая может ударить и ранить их. Разрешить самолету приземлиться, когда у него было топливо для полета, означало лишь напрашиваться на трудности, на дипломатический фурор и опасности в высших эшелонах международных отношений. Те страны, которые пострадали наиболее остро, поскольку их аэропорты находились в пределах досягаемости от нынешней траектории полета авиалайнера "Аэрофлота", имели наименьшее время для обсуждения в своих комитетах и первыми приняли решение.

В Бонне совет канцлеру был однозначным. Ни при каких обстоятельствах самолету не следует разрешать посадку. Любой аэропорт, к которому приближается "Ильюшин", должен быть немедленно закрыт; при необходимости грузовики следует перегонять по взлетно-посадочным полосам, чтобы предотвратить их использование. Радикальное решение, с ним согласились все, кто принимал участие в оценке, но альтернативы были ужасающими. Позвольте самолету приземлиться и отдайте себя на волю прихоти и риска полномасштабной осады "хай-джека"; не могло быть и речи о том, чтобы позволить авиалайнеру заправиться и лететь дальше перед лицом требований России, и никакой возможности, когда пилот еще не остыл в своем кресле, предложить безопасное поведение. Гораздо лучше обойти проблему стороной и вынести ее за пределы федеральных границ. Посольствам Западной Германии было поручено передать решение правительства другим заинтересованным сторонам. Включая Советский Союз.

Именно Айзек держался поближе к навигатору, наблюдая за карандашными линиями, которые тот рисовал на зеленой, сильно заштрихованной поверхности карты на маленьком выдвижном столике, служившем ему рабочим столом.

Медленное и кропотливое прокладывание курса. Еще несколько минут, и они пересекли бы темную и затененную линию, которая отмечала баррикаду между культурами Востока и Запада. Просто линия на карте на такой высоте, а под ними размытые коричнево-желтые квадраты. Ничего, что могло бы продемонстрировать проволоку, мины и сторожевые вышки, страх и цепляющуюся беспомощность, которые означала граница на глубине двадцати семи тысяч футов. Скоро начнется спуск, и тени на земле станут резче, а потом все закончится, и они достигнут невозможного. Побег, то, о чем нельзя было помышлять два коротких дня назад. И вот теперь это было достигнуто, за исключением нескольких миль и нескольких минут полета.

- Мы почти на месте, - тихо позвал он Дэвида. Почему мужчина все еще так напряжен, почему необходимо держать пистолет так близко к девушке? Миги ушли, потерпели поражение, их провожали. С Тт покончено, друг. Мы побили свиней, забили их молотком, уничтожили их. Расслабься, Дэвид. На лице Дэвида по-прежнему отражалось напряжение, по-прежнему читалась подозрительность, ничто не показывало, что он уверен в их победе. Теперь нетерпение от Айзека. "Разве ты не видишь, Дэвид, мы на месте?" Он вытащил карту из навигационного столика и сунул ее Дэвиду под нос. "Все кончено, мы на месте.

Как ты это назвал? Полет Зимородка? Полет Зимородка завершен. Побег из "Зимородка", и мы сделали это".

Дэвид не заговорил с ним, но тихо, с напряжением в голосе, сказал офицеру-пилоту:

- В каком аэропорту нам следует приземлиться?

На ее лице было написано безразличие, не беспокойство, она мотнула головой в сторону навигатора. - Вам следует спросить его. Он тот, кто скажет тебе это".

- В какой аэропорт мы направляемся? - задал Дэвид свой вопрос штурману, и мужчина в синей униформе с двумя золотыми кольцами на запястьях отмахнулся от вопроса. "Я обращаюсь к земле. Они связались с нами. Они говорят, что у них есть для нас сообщение, и они ожидают ответственного человека, который его прочтет. Ближайший аэропорт должен быть в Ганновере, это гражданский аэропорт, также в этом районе находятся многие военные базы британских сил НАТО . , , Маловероятно, что они разрешат нам использовать лагерь ВВС. Есть много вариантов, которые открыты, если они дадут нам разрешение на посадку. Но вы должны вести себя тихо, потому что я не очень хорошо говорю по—английски, и именно на этом языке они будут обращаться ко мне - офицер-пилот владеет очень небольшим языком, недостаточным для общения с диспетчерами. Человек, которого вы убили, говорил по-английски.

- Как далеко мы от границы? - спросил я.

Мгновенный расчет штурмана, отклонение от его главной задачи - ожидания сообщения с земли, нанесения карандаша и линейки на карту. "Мы на месте".

Айзек отвернулся от кабины пилотов и прошел мимо

передняя выходная дверь и туалеты

и место в шкафу для зимних пальто оказалось в

вход в пассажирский салон,

автомат по-прежнему наготове, низко прижат к бедрам.

Смотрел на лица, видел только

опустошенные и измученные взгляды, устремленные на него в ответ. Он осознал, какому испытанию они подвергли это пассивное, безмолвное сборище незнакомцев - всех их объединяло только одно: они хотели переночевать сегодня вечером в Ташкенте. Пришло время облегчить их страдания, а также продемонстрировать силу трех молодых евреев и то, что вера может победить.

"Дамы и господа, у меня есть для вас новости, которые, я надеюсь, окажутся приятными. Сейчас мы пересекаем границу между двумя Германиями. Мы ожидаем указаний правительства БДР относительно того, какой аэропорт они хотят, чтобы мы использовали для посадки. Вы должны узнать о нашем снижении очень скоро. В наши намерения не входило причинять вам какой-либо вред, но вы должны оставаться на своих местах и выполнять наши приказы. Вот и все." И как запоздалая мысль - и он рассмеялся, как ребенок, когда сказал это: "Может быть, кто-нибудь из вас захочет покинуть самолет вместе с нами?" Его юмор был встречен печальными, усталыми глазами, в которых не промелькнуло и тени отклика. Отделенная от него во всю длину салона, наполовину скрытая тележкой с напитками, которая служила ей защитой от задних пассажиров, Ребекка, собравшись с силами, оперлась о крышку тележки для облегчения и показала пистолет; он улыбнулся ей, увидел, как она ответила на приветствие. Забавная девочка, подумал он, но она хорошо справилась с ними. Не было ни времени, ни возможности поговорить с ней о Евсее. Маленький засранец, должно быть, надеялся и молился, чтобы доставить оружие на борт, но он не смог бы сделать это с ней, не так ли? Нет, если бы Дэвид этого не понимал... У Евсея не было шансов. Если бы она не была так часто рядом с Дэвидом, тогда могла бы быть возможность, барабанная дробь для Айзека. Дэвид просто не понимал - он был слишком занят своими военными играми, чтобы разглядеть, что там на тарелке. Но она не могла всю ночь сидеть, скрестив ноги, должно быть, позволила старому Евсею где-то вмешаться

- само собой разумеется, если он собирался пойти на такой риск. Возьмите девушку, чтобы убедить мужчину наставить оружие на Аэрофлот, только девушку...

Дэвид дергал его за плечо, тянул к себе, выворачивая назад и лишая равновесия, когда его швырнуло в кабину пилотов: "Заткнись, дурак. Заткнись и иди сюда. - Мгновение, чтобы увидеть облегчение на лицах ближайших к нему пассажиров, и Дэвид затянул его слишком глубоко, чтобы они могли расслышать его слова, сказанные шепотом. Немцы говорят, что мы не можем приземлиться. Они запрещают нам использовать их аэродромы.

- Это блеф ... как и "Миги". - Пока Айзек говорил, холодный пот, который появляется из-за хронической неуверенности, появляется, когда ломается мачта, когда соскальзывает лестница, пробирался по его животу, в пах, вызывая ужасный озноб. - Они не это имели в виду...

- Откуда ты знаешь, что они не это имеют в виду? Они говорят, что помешают нам приземлиться.

- Возможно, это просто служащий аэропорта, кто-то, кого не уведомили о нас. Они знают, кто мы? Они знают, что мы евреи?"

Они знают о нас все. Они знают, что мы евреи. Они знают наши имена. Они знают, что у нас на борту пассажиры. Они говорят, что знают, что у нас есть топливо, и говорят, что мы должны лететь дальше.

- Какой аэропорт ближайший к нашему нынешнему местоположению? Айзек рявкнул на навигатора, пытаясь перехватить инициативу.

• Все еще Ганновер".

Скажи им, что мы направляемся в Ганновер. Скажите им, что мы собираемся приземлиться в Ганновере". - кричал Исаак. - Они шли на Запад, они шли к свободе, они шли к демократии. - Скажите им это и держите курс на Ганновер.

- Только один человек может отдавать приказы в кабине пилотов, Айзек, и это я. Дэвид, оживленный, сморщился от гнева.

- Что ж, тогда отдай кое-какие распоряжения. Садись на самолет до Ганновера.

Садись на самолет до Ганновера, - сказал Дэвид Анне Ташовой. Прилив энергии от его ярости был недолгим, и он, казалось, снова сдался, вера в исход ускользнула. Руки девушки потянулись к приборам, чтобы внести изменения и отклонения, которые требовал штурман. Проверяла высоту, скорость полета, просила его поговорить в воздушном пространстве, и с ее напряженным лицом он пожал плечами и сказал, что они не будут сотрудничать, что они могут только повторить сообщение, уже переданное авиалайнеру, что они сожалеют.

- Как долго? - спросил Дэвид у штурмана.

Десять минут, и мы увидим аэродром. Я еще раз скажу им, что мы приближаемся. Но вы должны знать, что они были очень решительны. Они сказали, что помешают нам приземлиться.

Поскольку он был крупным мужчиной и высоко сидел в своем кресле, Эдвард Р. Джонс-младший видел, как Дэвид потащил Айзека обратно ко входу в кабину пилотов. Все пассажиры, взрослые и дети, были восприимчивы к переменам настроения своих похитителей, изучали и анализировали их, потому что им больше нечего было делать и потому что это были единственные зацепки, которыми они располагали относительно будущего полета. Каждая улыбка, каждая морщинка на лбу были замечены и оценены пассажирами в поисках информации. Это было так, словно все происходящее было инсценировано, потому что голоса Дэвида и Исаака звучали далеко и были приглушены, а плач этого окровавленного младенца лишал даже самых чутких ушей всякой возможности подслушать. Но Эдвард Р. Джонс-младший не был полностью разочарован своей неспособностью расслышать произносимые слова; глаза его не выдали. Они сообщали о новом настроении, новой срочности, новом напряжении в передней части самолета. Он и его жена сидели в хвостовой части самолета, в последних рядах салона, в то время как толпа потянулась вперед, потому что они не читали, как американец, что единственная возможность выжить в воздушной катастрофе - это сидеть сзади. Они с Фелисити Энн всегда сидели сзади, и именно это позволяло ему легко общаться с Ребеккой, когда она стояла с все еще незнакомым пистолетом в руке, наблюдая за своими подопечными и так же плохо осведомленная о том, что происходит в кабине пилотов, как и они сами.

- Мисс, - сказал он, все еще держась за голову, - мисс, вы говорите по-английски?

- Вы слышали приказ, говорить запрещено. - Отрывисто, враждебно, избегая контакта; но ответ на том языке, который он искал.

- Забудьте об этом дерьме, мисс, с вашего позволения. Вопрос был таков: "Вы говорите по-английски?", и ответ был таков: "Да".

Тебе не разрешается разговаривать. - Он говорил с запинками и в стиле школьных классов, но она могла понять, что он сказал, и ответить соответствующим образом.

- Мне кажется, мисс, я здесь всего лишь пассажир, но мне кажется, у ваших друзей впереди проблемы. У вас такое впечатление?' Она проигнорировала его, задаваясь вопросом, что еще она могла сделать.

Не могла ударить его, не выйдя из-за своей баррикады, и она не могла позвать Дэвида или Айзека, потому что они были в кабине пилотов, и она видела, что было у американца, и двое мужчин выглядели встревоженными. - Возможно, проблема в том, мисс, что никто не горит желанием заполучить вас. Вы подумали об этом, не так ли? Что внизу тебя не будет ждать красная ковровая дорожка.

"Мы евреи, нас преследуют. Мы бежим от системы нетерпимости, и поэтому мы едем в Израиль. На Западе они враги Советов - вы говорите мне, что они нам не помогут?"

Эдвард Р. Джонс-младший полностью повернулся к ней, глаза в глаза, лицом к лицу. На самом деле довольно симпатичная девушка, если бы она что-нибудь сделала со своими волосами, немного накрасилась, немного подкрасила глаза тенями - не красавица, а презентабельное, ужасное платье, но там все носили что-то подобное.

- А вы не думали, мисс, что все могло быть немного сложнее, что люди по эту сторону черты могут оказаться не такими уютными, не такими дружелюбными, как вы думали? Ритм в его голосе, монотонный, как журчание воды из крана, который нужно промыть заново, по-своему гипнотизирующий, притупляющий и истощающий. "Когда палестинцы летают самолетами в арабские страны, их теперь запирают, вы знаете. Больше никаких гирлянд и большой виллы, где можно валяться, пока не остынет жара. Их запихивают в камеры. Времена меняются, мисс.

"Мы не палестинцы, мы не террористы. Мы евреи, и нас угнетали, нас преследовали, а теперь мы дали отпор ... " Теперь она тоже повысила голос, последняя из группы, кто сделал это, но по-своему реагируя на напряжение, которое становилось невыносимым, все время искалеченная изоляцией своего положения, оторванная от других, нуждающаяся в утешении, заверении.

Они все так говорят, мисс. Все считают, что их Бог на их стороне, что он дружелюбно смотрит на их дело.

Вы не первая, кто присоединился к этой карусели, мисс; их еще много впереди. Они самые разные - метеорологи, пуэрториканцы, тупамарос, Зипа, Провос, Баадер-Майнхоф, ETA 5, PFLP. Все они работают в вашей сфере деятельности. И все они сталкиваются с одной проблемой - им нужно куда-то пойти, где-то переночевать, где-то, где на них не будут охотиться. Отдых * на земле не хватает домов, мисс. Если вы не сможете посадить эту птичку в Тель-Авиве, вы пропали, вы будете как все остальные прокаженные и парии. Ты никому не будешь нужен.

- Мы собираемся приземлиться, Исаак сказал тебе об этом. Исаак сказал тебе, что мы собираемся приземлиться. И самолет сейчас снижается.

Почти визг, и слов было достаточно, чтобы разбудить Исаака издалека, так что он пробежал расстояние по проходу, и когда она указала на Эдварда Р. Джонса-младшего, она не могла говорить, потому что слезы застряли у нее в горле. Казалось, он бросал вызов мальчику, дразнил и злил его самим вызовом в своих спокойных, постаревших глазах. Даже руки, поднятые в знак самозащиты к его лицу, и его тело не отвернулось, чтобы отразить удар. Айзек взмахнул стволом своего пистолета по короткой рубящей дуге, целясь в макушку черепа американца, одним ударом отправив его под защиту рук Фелисити Энн, и на его платье показалась кровь, а из горла донесся страдальческий возглас старика в знак протеста.

- Ребекка, это очень скоро закончится. Мы почти на месте. Мы теряем высоту. Наберись мужества еще на несколько мгновений. Мужество".

Голос Айзека был единственным в огромной притихшей сигаре каюты. Но он не сказал ей о сообщении с земли, не подумал об этом. Закрылки двигались и останавливали движение самолета, заставляя его рыскать из стороны в сторону, звук толчка изменился на более высокую высоту, а также раздался грохот при извлечении шасси.

Из-за движения самолета Дэвиду было трудно стоять в кабине пилотов, но больше ему некуда было идти. Офицер-пилот на своем месте, штурман на своем, и только место капитана с привязанным телом доступно ему. Не мог заставить себя прикоснуться к этому человеку, другое дело, если бы они собирались убить его, если бы он был врагом и его смерть была достигнута по решению. Но это был просто несчастный случай, пустой и никчемный несчастный случай с человеком, чей статус не представлял для них никакой угрозы. Не то что убийство полицейского. И вот капитан занял свое место, его голова моталась в такт движению самолета, а кровавый след застывал и темнел.

Мы снова разговариваем с тауэром в Ганновере. Они повторяют, что нам не разрешено приземляться там. Они называют это общим приказом для всей Федеративной Республики. Они настаивают на том, что нам не разрешат там приземлиться. " Штурман казался спокойным, на него не действовало напряжение тетивы лука вокруг него, и он повторял свои сообщения, как будто не заботясь о том, кто их слышит, все время прерывая перечисление инструкций с земли подробностями корректировки курса, которые требовал от него офицер-пилот.

"Еще несколько секунд, и мы пройдем сквозь дымку, тогда мы увидим взлетно-посадочную полосу, тогда мы увидим, намерены ли они остановить нас, или, как говорит ваш друг, это просто блеф". У нее было пять лет полетов, еще три до этого в тренировочной школе, достаточный опыт в одиночку, чтобы она могла самостоятельно управлять "Ильюшиным". На самом деле она была слишком взрослой для того, чтобы быть вторым пилотом, особенно для такого существа, как это, но списки не были составлены логически и не всегда отражали ее налетные часы. Они учили вас пилотировать самолет и читали лекции о чрезвычайных ситуациях, но они касались технических проблем, с которыми можно столкнуться - возгорания в двигателе, не убирающейся ходовой части, нарушения герметичности, потери управления закрылками. Они не знали, как бы вы отреагировали, если бы у ваших ребер был приставлен пистолет-пулемет с магазином на тридцать патронов и целый класс школьников, которых вы должны отвести в безопасное место. Они никак не могли знать этого, когда давали тебе командование самолетом. Лекции и курсы, но это. . .

Вот и взлетно-посадочная полоса, - отрезала она, глядя высоко над нижним краем лобового стекла на сероватую бетонную полосу в тысячах футов под ней. Вдали город казался игрушечным городком. Аккуратные сады, высокие трубы фабрик, поднимающиеся офисные здания. Но ближе

- и это привлекло ее внимание - форма летного поля, взлетно-посадочная полоса, проложенная прямо перед ней благодаря мастерству штурмана.

Поперек нее стоят грузовики. Видишь их? Бензовозы, броневики, самоубийство, самоубийство, если мы спустимся туда ". Без приказа Дэвида, который предшествовал каждому ее предыдущему шагу, она потянула за приборную доску и принялась выполнять работу, которую разделила бы со своим капитаном, - переставлять массу циферблатов и переключателей, необходимых, если самолет снова начнет набор высоты. Дэвид видел все это, видел так же, как и она. И он тоже понимал невозможность успешной посадки. Каждые триста метров различаются желтые и белые бензовозы и зеленые и оливковые бронированные автомобили, четко вырисовывающиеся на фоне асфальта.

"Не отвечайте ни на какие вызовы для нас с земли и облетите аэропорт достаточно низко, чтобы они могли нас видеть". Дэвид вышел из кабины пилотов, впервые покинув ее более чем за два часа, и вышел в коридор, проход между кабиной пилотов и пассажирским салоном. Он протянул руку вперед, чтобы задернуть занавеску, чтобы наблюдатели не могли видеть, как он разговаривает с Исааком. Он говорил тихим и мрачным голосом, в нем чувствовалась покорность судьбе, которая нервировала Айзека, и его плечи, казалось, ссутулились от грандиозности проблемы.

- Что нам теперь делать? Во имя Господа, Айзек, что нам теперь делать?

- Мы можем сказать им, что заходим на посадку, и посмотреть, что...

И если они не уберут грузовики, и если мы совершим посадку и не сможем снова подняться -

тогда мы покойники.

- Возможно, это потому, что они знают, что у нас есть топливо.

- А сколько стран последуют примеру немцев? - спросил я.

- Если мы разобьем самолет, который находится у нас под рукой. Они знают, сколько у нас топлива, они знают, когда мы не можем лететь дальше. Это будет не от нашей руки, Дэвид. - Исаак говорил лихорадочно, пытаясь снова набирать обороты, которые привели их к бегству. "Когда топливо будет израсходовано, какое правительство откажет нам в разрешении на посадку, когда они узнают, что у нас на борту дети?

Это еще не кризис, пока нет. Время для "Масады", время для самоубийства позже. Когда мы приземлимся, тогда все будет по-другому."Айзек снова обнял его за плечи в знак дружбы и поддержки. "Дэвид, ты приземлился, и именно этого они хотели бы тебе. Они хотят, чтобы мы спорили друг с другом, они хотят, чтобы у вас была депрессия, потому что это помогает им. Мы всегда знали, что это будет нелегко, что это будет непросто. Есть другие страны, в которые мы можем попасть, многие другие.

Не все такие, как немцы. У нас тоже есть друзья, Дэвид.

- Осталось меньше двух часов, таково положение с топливом. После этого все будет улажено для нас.

Возвращаясь в кабину пилотов, Дэвид размышлял о новом повороте в их судьбе. Он понял, что был ошеломлен тем, что они столкнулись с сопротивлением в это время, и после того, как они так много выиграли. Это похоже на предательство, как чувствует себя мальчик, когда знает, что его отец сказал ему "он". Он и не подозревал, что Исаак обладает такими внутренними запасами стойкости; они придут, чтобы опереться на него, они оба, Ребекка в той же степени, что и он сам. Сейчас он чувствовал такую огромную усталость, просто страстное желание избавиться от нее, снова ходить по земле, вырваться из этого ящика замешательства, которого он не понимал. Радость снова ходить по траве, а не бежать, и не прислушиваться ночью к шагам, которые могут последовать за нами.

Он повторил это про себя. Обопрись на Исаака, обопрись на него, пока к нему не вернутся силы.

Мог ли кто-нибудь из них понять ужасный изматывающий, бесконечный конфликт в кабине? Мертвый пилот, фигура, которая не ответит, не простит. Истребители, современные, технологичные солдаты-убийцы, против которых он выстоял и победил. Хладнокровное мастерство девушки-пилота. Он противостоял им, противостоял им и провожал их. Но это истощило и ослабило его, и теперь он должен положиться на Исаака, позволить мальчику нести ношу, пока он снова не будет готов.

И мальчик был хорошим, лучше, чем ты ожидал, Дэвид, и в этом было утешение. Единственное утешение, которое у него было.

- Дайте мне курс на Голландию, - попросил Дэвид. "Ильюшин" снова накренился и начал разворачиваться, воодушевленный новым напором мощности, в поисках места приземления "Зимородка".

Аэропорт Ганновера относится к категории "международных", но объем перевозок, которые он обслуживает, невелик и, безусловно, незначителен по сравнению с Франкфуртом, Мюнхеном или Кельном", - сказал Бонн. Таким образом, группы задержавшихся пассажиров, членов экипажа и праздношатающегося персонала аэропорта были разбросаны по бетонной крыше терминала. Группы многонациональных бизнесменов, группа британских ветеранов войны, которые снова приехали, чтобы пережить триумф и страдания 1945 года, несколько скандинавов в поисках свежих туристических пастбищ, смешались с мужчинами и девушками Lufthansa.

Все могли видеть "Ильюшин", одинокий в лазурном предвечернем небе. Они наблюдали за его полетом по дальнему периметру аэродрома, время от времени бросая взгляды на скалу -

устойчивые бронированные машины и гусеницы, которые были препятствиями на взлетно-посадочной полосе. Транзисторный радиоприемник передавал репортаж местного телеведущего, который описывал сцену и мог рассказать не больше, чем могли воспринять их собственные глаза. Это был единственный звук, который мог соперничать с низким, непрекращающимся гулом двигателей, установленных далеко вперед на крыльях, с которых люди с ясным зрением могли прочесть опознавательные знаки рейса Аэрофлота.

И наблюдатели поняли, что самолет не прилетит, что конфронтации никто не добивался, они увидели новый курс, наблюдали за уменьшающимся силуэтом и остались с чувством пустоты и неадекватности, потому что они были частью чего-то, что не будет завершено. Только когда самолет оказался в поле их зрения, маленький и трудноразличимый, а шум его двигателя стал слабым, раздался новый звук, мощный и доминирующий, когда броневики и танкеры завели двигатели и начали съезжать с летного поля.

Была женщина из Стокгольма, которая плакала и повторяла снова и снова: "Я не знаю почему.

Я не знаю почему." И ее муж смутился, дал ей свой носовой платок и попытался заслонить ее от посторонних глаз, пока она вытирала глаза.

Терпимость мужчин в темных костюмах, с атташе-кейсами и расписанием, которое нужно было поддерживать, пошла на убыль. Было много сверок с часами и громких дискуссий о том, сколько времени потребуется, чтобы снова сдвинуть дело с мертвой точки, развезти их по домам или назначить запоздалые встречи.

Наземный персонал первым покинул крышу, привлеченный работой и организованностью, которые теперь их ожидали, бизнесмены следовали за ними по пятам, туристам нужно было наверстать упущенное, если они хотели добраться до своих шале до наступления темноты.

Старые армейцы остались. Им некуда было спешить; было известно, где они находятся, и они были уверены, что их вызовут, когда их рейс будет готов. Мужчины за шестьдесят-семьдесят, на закате своей жизни, которые в течение недели вспоминали "пулеметный взвод", и "минометный взвод", и

"Монти" и "нокаутирую Гунна на шестерых". За последние несколько дней они выпили много вина, пива, сосисок и предались воспоминаниям, и они не стремились покончить с этим, вернувшись быстрее, чем необходимо, в безупречную чистоту зала вылета.

"Они должны были вмешаться, не так ли?" - спросил Сирил из мотопехоты.

Тогда был бы риск подшутить над ней. - Берти, сотрудник штаба.

"Если ты хочешь победить в такой игре, тебе нужно немного рискнуть, как это было, когда мы пересекли ..." Джим, " Нападение пионеров".

Они не зашли бы так далеко, если бы не рисковали. Невозможно сбить самолет и забраться так далеко, не рискуя немного рукой. Мне бы и в голову не пришло делать то, что сделали они.

Херби, Техобслуживание бронетанкового корпуса.

Однако Сирил прав. Что бы они ни делали до сих пор, на этот раз они струсили. Следовало вмешаться, как сказал Сирил. Гунн всегда прогибается. Достаточно надавить на него, и он прогибается.

Дэйв, Генеральный штаб, бэтмен.

- Что ты, черт возьми, знаешь об этом, Дэйв? Ты был так далеко, что они даже не потрудились выдать тебе винтовку. Ты даже никогда не видел чертова гунна с пистолетом в руке". Гарри, пулеметчик воздушного десанта.

И они все засмеялись, а Дэйв выглядел огорченным, и они хлопнули его по спине. - Пора выпить еще пива, - сказал кто-то.

Гарри Смит был сержантом, когда они все носили форму целую жизнь назад. Пара тоже, и они восхищались этим. Это давало ему своего рода лидерство над остальными, и его Военная медаль, и тот факт, что теперь у него была кондитерская в Килберне и он был "самозанятым". "Я слышал кое-что из того, что говорил этот парень по радио, немного усвоил язык, когда был здесь. Там, наверху, еврейские мальчики. Не знаю, меняет ли это все дело. Но не нам называть их трусами. У нас за спиной была чертовски отличная резервная сцена. Магазины, расходные материалы и заказы, какой-то другой мудак, который указывал нам, что делать. Так что же у них есть? Милая Фанни Адамс, больше ничего. Если они евреи, то к тому времени, как добрались сюда, они уже думали, что все кончено. Думали, что они дома и сухи. Подумай об этом так, как они увидят это сейчас, подумай об этом, и ты поймешь, почему вон та птица плакала".

- Они все еще чертовы террористы, сержант, - сказал Дейв.

- Как скажете, - сказал Гарри Смит. Он пристально вгляделся в сгущающиеся сумерки, пытаясь сквозь очки разглядеть самолет. Но дымка расстояния окутала "Полет зимородка", подняв его за пределы его досягаемости.

Если бы Дэвид только знал об этом, западногерманский "Кризисный комитет" предвидел, что может быть предпринята попытка посадить самолет, несмотря на принятые меры предосторожности. За рулем бензовозов и бронированных автомобилей находились члены Бундесгренцшюца в зеленой форме. Если бы с вышки поступил сигнал о том, что самолет Аэрофлота идет на необратимый заход на посадку, то в кабины транспортных средств был бы передан приказ о том, чтобы они выехали на заросшие травой края взлетно-посадочной полосы и позволили самолету совершить посадку без дальнейших помех. В офисах Федерального министерства внутренних дел на первом этаже в Бонне было много поздравлений и похлопываний по спине среди команды политиков и государственных служащих, руководивших операцией, когда им сообщили, что самолет набирает высоту и взял курс на юг от Гамбурга и на север от Бонна, Кельна и Дюссельдорфа. Была открыта бутылка скотча. По мнению авиационных экспертов, курс был на аэропорт Схипол в Амстердаме.

"Я не думал, - сказал министр, - что мы так легко осуществим этот план".

"Это была новая тактика для этих людей. Их протесты и раньше носили устный характер; они не предпринимали ничего такого интенсивного. Но удивительно, как вы говорите, что их можно было так легко отклонить. Я думаю, когда дело будет завершено, мы обнаружим, что они были очень молоды ". Это был вклад присутствующего старшего офицера полиции, который был на месте в хаосе мюнхенской полицейской засады "Черного сентября" на авиабазе Фюрстенфельдбрюк, который выложил тела девяти израильских спортсменов и тренеров и который никогда больше не хотел участвовать в подобном противостоянии. "Но из-за того, что они молоды, и из-за того, что мы обратили их, это не означает, что проблема для кого-то другого каким-либо образом уменьшилась. То, что мы сделали, - это временно подавили их. Мой прогноз таков, что эта неудача в долгосрочной перспективе лишь укрепит их решимость".

Полицейский говорил с отвращением, не впечатленный энтузиазмом, с которым нерешенная проблема была перенесена в другое место.

Паркер Смит уехал в спешке, его отъезду предшествовали беспорядочные телефонные звонки, вызванные посыльные с документами и крики через открытые двери офиса. Он едва успел просунуть голову в дверь Чарли. Он был взволнован, и ему было все равно, кто это увидит. Звонок от Больших Парней из Уайтхолла призвал их присутствовать на Экстренном собрании Группы. Возможно, он пошлет за Чарли позже, и будут ли у него под рукой его документы, и будет ли он готов принести их, если потребуется, чтобы он приехал? Чарли заметил, что он не позаботился о том, чтобы причесаться, волосы были в беспорядке без прямого пробора по линейке, и это было необычно для него; это означало, что завиток начал расти.

- Они что, немного нервничают, сэр? Наши хозяева?

- Совершенно верно, Чарли. Ты видел российскую ноту, и она очень жесткая. Ты видел реакцию гуннов. Игры по принципу "Передай посылку", и на очереди голландцы, и мы пытаемся определить, какую позицию они займут. Если они не приземлятся в Голландии и продолжат движение, мы следующие на очереди, и у нас не так много топлива, чтобы играть с ним. Если мы пошлем за тобой, будь начеку.

"Я не специалист по контр-джекам, сэр. Этим занимается министерство внутренних дел ..." - Предостережение от Чарли. Прошло много времени с тех пор, как он занимался чем-то более свежим, чем складывание бумаги.

Конечно, нет. Но предполагается, что ты должен знать этих ублюдков, именно этого мы от тебя и потребуем, каждую чертову мелочь о них. Так что не выключай телефон.

Паркер Смит ушел, не удосужившись закрыть дверь Чарли, затерявшись в сумятице выкриков на прощание. И весть о том, что в этом замешана секция, распространилась по офисам, как пожар на траве.

Толпы в коридорах, повышенные голоса в предвкушении и радость от того, что послали за "стариком". Чарли подошел к своему стально-серому шкафу, порылся в кармане в поисках ключей, выбросив ключи от входной двери, от машины, от офиса, от гаража. Он открыл кодовую застежку и начал рыться в папках желтовато-коричневого цвета. Чарли придерживался хорошей системы, чему научился еще в былые армейские времена. Извлечено семь - два из них помечены красной клейкой лентой "X"

по диагонали, обозначая гриф "Секретно", пять крестиков с синей лентой, которые были просто обозначены как "Запрещено".

Время для быстрого чтения, Чарли.

Вертолет, на борту которого находился премьер-министр Израиля, покинул Голанские высоты в вихре удушливой, шуршащей грязи, окатив всех, кто собрался на расчищенной от камней посадочной площадке, чтобы проводить его.

Его экскурсия по передовым позициям на сирийском фронте, откуда открывался вид на разрушенный войной город Кунейтра, должна была продлиться еще три часа, но из-за радиопередачи из Иерусалима ее пришлось прервать. И ему было о чем беспокоиться и без бремени новомодных кризисов; в своем сознании он пытался стереть проблемы вечных споров между министерством обороны, которое требовало больше самолетов, больше ракет, больше противотанкового оружия и больше цемента для укреплений, и, с другой стороны, финансами, которые блеяли на каждом заседании кабинета по поводу стоимости всего этого и влияния на моральный дух гражданского населения ползучего налогообложения, которое было следствием сложной и современной огневой мощи. Отключите его, заблокируйте, когда вертолет, пошатываясь, оторвался от земли и завис, прежде чем определить свой маршрут. Премьер-министр был военным, прежде чем заняться политикой, и гордился тем, что преодолел пропасть, что понимал обе точки зрения, но само по себе это не делало задачу проще для него. Три девальвации, и это за последние девять месяцев, и никаких изменений в нестабильности национального бюджета, и по-прежнему армия требует больше техники и не проявляет интереса к тому, откуда должны взяться деньги. Визит на Голаны и их опорные пункты был давно спланирован и, как предполагалось, должен был подсластить его генералам. Он должен был ходить за мешками с песком и колючей проволокой, смеяться и шутить с ними на сленге, который они использовали, когда были вместе лейтенантами и капитанами, и выглядеть серьезным и понимающим, когда от него это требовалось, и сочувствовать их жалобам и недостаткам, и давать обещания, которые были бы расплывчатыми и не поддавались анализу, но которые смягчали бы и умиротворяли.

И вот результат прошедшего дня был потрачен впустую.

Из его офиса на холме в Иерусалиме пришло требование немедленно вернуться, и у него не было времени на объяснения и оправдания, только возможность пожать руки людям, которые выразили свое разочарование и у которых был взгляд солдат, не доверяющих приверженности своих политических лидеров.

Час и двадцать минут он просидел в вертолете. Они пригнали "Алуэтт" из Рош-Пина, чтобы отвезти его обратно, но возникли проблемы с обслуживанием: сломалась маслоподающая труба, из-за чего он не смог воспользоваться более быстрым и комфортабельным "Сикорски", совершившим утренний рейс из столицы. После того, как армейские летчики заняли свои места, места хватило только для трех пассажиров - адъютанта и телохранителя. Поговорить было не с кем, и он оставил большую часть своей группы на голой, лишенной земли Высотах, чтобы последовать дальше на машине. В вертолете была рация, но она должна быть отключена для оперативных сообщений, чтобы фактически он не выходил на связь на время полета. Информации для рассмотрения на данном этапе недостаточно. Сбитый российский самолет, выполнявший внутренний рейс, направлялся на Запад, что в этом замешаны евреи, что Советы займут жесткую позицию. В этом нет ничего особенного.

Никакого полета по контуру, по крайней мере, с премьер-министром на борту. Высота до трех тысяч футов, где резкие ветры, собравшиеся на холмах за Тверией, налетали на вертолет, заставляя его удерживаться на своем брезентовом сиденье и нащупывать ремни безопасности, которые он носил. Не время для размышлений, для взвешивания альтернатив. Мертвое время, потерянное время, которое будет должным образом накапливаться, пока неизбежно не возрастет давление на лиц, принимающих решения. Не так, как должно быть, а так, как было всегда: наказание за жизнь в стране, постоянно находящейся в состоянии войны.

Летим к югу от холмов, городов и деревень, где палестинцы любили работать, к поселениям, расположенным недалеко от забора на ливанской границе. Целями, которые искали палестинцы, были упорные, фанатичные команды убийц, которые приезжали в Израиль, чтобы испытать свои силы против мощи современного и утонченного общества, и которые были сломлены на наковальне огнестрельного оружия и взрывов гранат, и которые продолжали прибывать. Это была земля, на которую они пришли, яркая под резким солнечным светом, к маленьким поселениям, приютившимся рядом с возделанными полями и апельсиновыми рощами, выгоревшими и высохшими из-за жары. Мужчины, которые пришли группами по четыре человека, пролив свою кровь вместе во время символического прощания в стране Фатх на Юге Ливана, и которые погибли ужасной и жестокой смертью от рук 101-го отряда, элиты израильской армии, контртеррористического штурмового отряда. "Террористами" называли их в его стране - не могли найти для них другого названия, избегая употребления таких слов, как "партизаны" и "коммандос", потому что это придало бы их действиям определенную долю законности. Он размышлял про себя, не думая с той скоростью и ясностью, на которые был способен, просто озвучивая идеи в своей голове, пока вертолет, подпрыгивая, летел к Иерусалиму. И что же там сказал Каддафи? Муаммар Каддафи, президент Ливии, казначей убийц, организатор их планов, укрыватель их побегов. Каддафи сказал, что были террористы? и борцы за свободу, что если дело правое, то и действия оправданы. Любое действие против государства Израиль оправдано, любое нападение можно было бы поддержать, если бы оно носило название Палестины, таково было послание ливийца. И реакция правительства премьер-министра была жесткой и последовательной; международное сообщество не должно проявлять сочувствия к бандам и ячейкам вооруженных людей, не должно потворствовать террористу, с ним следует бороться и привлечь к ответственности. Не должно быть никакого ослабления.

-

Вертолет снизился по шкале высотомера, резко и без церемоний снижаясь над городом, плоские лучи солнца проливали свет на серебристый купол Аль-Аксы.

Был ли еврей с пистолетом, приставленным к голове пилота, другим цветком, который нужно "поливать и " выращивать из палестинского сорняка, который они срезали и пропололи, когда он пронес свои гранаты и взрывчатку в кабину самолета "Эль Аль"? Боролся ли еврей за свободу или за террор? Принцип или личный интерес? Не было прецедента, на котором можно было бы успокоиться. Решение Энтеббе было простым по сравнению с решением отправить отряды убийц в Европу на поиски их палестинских партнеров. Но это было сопряжено с опасностями. Принцип и целесообразность, принципиальность и эмоции - все это всколыхнулось внутри него, когда машина, накренившись, сделала последние шаги к земле.

Он поспешил к серо-зеленому "Понтиаку" с занавешенными задними стеклами и низко прогнувшейся под тяжестью бронированного кузова ходовой частью. Вокруг него были люди с незащищенными "узи" и рациями с громкой связью, и полицейские, которые отдавали ему честь и носили пистолеты на поясах в кобурах, верхний клапан которых был отстегнут. И почему они все были там? Одна причина, только одна причина: из-за угрозы со стороны небольших групп, мужчин, которые стояли в стороне от кричащих, скандирующих оскорбления толп протеста. Четыреста ярдов от вертолетной площадки до его офиса и лифт на третий этаж. Больше мужчин в слаксах и легких летних рубашках, которые они носили за поясом брюк, чтобы спрятать свои пистолеты и не пугать поток иностранных гостей, которые пришли засвидетельствовать свое почтение и рассказать ему, как его правительство должно вести свои дела.

Члены Комитета безопасности ждали его, собравшись за столом у окна, напротив его письменного стола с широкой столешницей. Перед креслом, которым он собирался воспользоваться, были сложены бумаги, которые расскажут ему историю угона самолета, что было известно об участниках, заявления русских и решения, принятые правительствами Западной Европы, на территории которых самолет мог попытаться совершить посадку. Мрачное чтение, ни огонька во тьме, ни трещинки, через которую оптимизм мог бы проложить тропинку.

Он сложил бумаги вместе, жестом пригласил своих коллег сесть, понимая боль на их лицах и зная, что они прочитали все, что он видел. Дураки, подумал он, три идиота, погрязшие в собственной глупости.

"По крайней мере, одно решение может быть принято", - сказал премьер-министр. "Мы не можем осуждать и не можем потворствовать. Мир будет следить за нашей реакцией, за нашими друзьями и нашими врагами. Мы не можем поддержать этих троих, по крайней мере публично, и в то же время нельзя допустить, чтобы было видно, что мы их бросаем. Наше движение должно осуществляться по пассивным каналам, через внушение".

- Но это не решает проблему. - Это был высокопоставленный государственный служащий Министерства иностранных дел, ему было еще за тридцать, с присущей молодости агрессивностью и высоким интеллектом. Русские требуют возвращения этих людей, как только они приземлятся; они говорят европейцам, что эти трое - преступники и должны быть отправлены обратно, чтобы предстать перед судом за убийство. Их обвиняют в расстреле полицейского в Киеве, и теперь мы слышим, что пилот самолета был убит. Наказание за эти преступления в Советском Союзе - смерть. В нашей стране многие поверили бы в такое предложение, если бы поменялись ролями. Для любого западного правительства разрешить самолету приземлиться, заправиться и облегчить его дальнейший полет - немыслимо. Вот почему немцы отказались вмешиваться. Страна, в которую прибывает самолет, должна разоружить этих троих, а затем должна будет рассмотреть свои варианты, должна будет решить, отправлять ли их обратно, на казнь. Независимо от того, делаем ли мы это в частном порядке или публично, это вопрос, по которому мы должны прояснить нашу позицию",

"Вы опередили меня", - сказал премьер-министр. "Я тоже вижу проблему. Вы не одиноки в определении трудности. Мы все это видим.

"В прошлом мы много говорили о необходимости солидарности в борьбе с воздушными войнами арабских группировок... "

- Вы говорите очевидное, - устало перебил премьер-министр, в ушах которого все еще звенел грохот лопастей несущего винта. - Мы знаем это, мы знаем, что мы говорили. Итак, о чем вы просите меня? Вы просите меня рассказать британцам, или голландцам, или датчанам, или французам... вы просите меня приказать им разоружить этих людей и посадить их на рейс до Москвы?"

Тишину нарушил скрип ножек стула по кафельному полу. Все, кроме премьер-министра, начали расхаживать в поисках четкого пути вперед, в то время как дым поднимался серо-голубыми столбами, и разливался кофе ... Вечер на Ближнем Востоке наступает быстро, пробегая по домам из песчаника, цементным башням и серым дорогам, но прошло много минут после того, как тени проникли в комнату, прежде чем включили свет; это, казалось, изменило настроение и нарушило тишину, в которой присутствующие укрылись, и подчеркнуло течение времени. Премьер-министр постучал ручкой по столешнице.

- Когда самолет приземлится, мы должны предложить наши услуги соответствующему правительству. Мы должны предложить свою помощь всеми возможными способами, чтобы избежать дальнейшего кровопролития, осады.

Возможно, мы могли бы послать кого-нибудь из наших людей поговорить с этими тремя молодыми людьми, чтобы убедить их сдаться. Мы потребовали бы взамен одну вещь, и потребовали бы торжественного обещания в связи с этим, что эти трое должны предстать перед судом, в какой бы стране они ни находились, за какие бы преступления они ни совершили.

Во всем, что связано с политической деятельностью, смертный приговор в Западной Европе не выносится. Мы бы согласились на срок тюремного заключения..."

- А в Западной Европе кто имеет наибольшее влияние? Скептицизм министра обороны. - Это мы или Советский Союз? Что, если наша апелляция будет отклонена?"

"Тогда каково же ваше решение?" - спросил премьер-министр, рассерженный тем, что его рассуждения, к которым он так тщательно подходил, так скоро столкнулись с вызовом.

- У меня нет "решения", как вы это называете. Возможно, его и нет. Но мы должны четко представлять себе, что мы ищем. Когда французы схватили Абу Дауда, мы потребовали его экстрадиции.

Мы издавали звуки и напрягали те мышцы, которые у нас были. Не имеет значения, что этого было недостаточно. На том же основании Советы захотят возвращения этих детей, но это то, чего мы не можем допустить, это немыслимо. Нам самим и нашему народу было бы глубочайшим позором, если бы мы не смогли использовать все доступные нам уловки, чтобы предотвратить отправку молодых людей обратно на казнь. Я, конечно, согласен с тем, что мы не можем связывать наше правительство с их действиями, но в то же время я говорю, что мы не можем отмежеваться от них до такой степени, чтобы позволить им отправиться на смерть в советскую тюрьму..."

Что бы вы хотели, чтобы я сделал? Снова полетать с парашютистами, воссоздать Энтеббе? Поднять их с какого бы аэродрома они ни приземлились?"

- Я говорю, что мы не сможем высоко держать головы как представители народа Еврейского государства, если будем мириться с отправкой обратно...

- Что ты хочешь мне сказать?

Вот уже много лет мы боремся за то, чтобы избавить наш народ в России от преследований. Мы не можем позволить - не должны допустить - их отправки обратно. Это унижение было бы неприемлемо".

- Что же тогда, по-твоему, я предлагаю? Ты веришь, что я рассчитываю на трусливое отступление? Вот почему я предлагаю послать человека.

Он замолчал, благодарный за негромкий стук в дверь, который предотвратил дальнейшие споры и только еще больше запутал бы их. Ему передали единственный лист бумаги, и, пока он читал его, до него донесся звук закрывшейся за "файл мессенджер" двери. Глубокий вздох вырвался из глубины его груди, затем премьер-министр раздраженно пожал плечами, словно желая сбросить с себя давящее бремя.

-Джентльмены, времени у нас мало. Правительство Нидерландов проинформировало наше посольство в Гааге о том, что они решили - и говорят это с сожалением, - выдвинуть определенные условия, которые должны быть выполнены, если самолету разрешат приземлиться. Они должны взять с троих слово, что они разоружатся и сдадутся. Я отмечаю, что наш посол не упоминает о том, что произойдет с этими тремя, если они выполнят инструкции. Но, казалось бы, вопрос неуместен. Требование отклонено, самолет летит дальше.

Они будут над Соединенным Королевством

менее чем за три четверти часа у них будет достаточно топлива, чтобы добраться туда, но не для дальнейшей диверсии. Похоже, нам придется иметь дело с британцами.

Министр обороны перегнулся через стол, его рука

протянутый вперед и тянущийся к премьер-министру. Я согласен с тем, что вы предлагаете. Это правильно для первого шага. Мы должны выиграть больше времени, чтобы обсудить альтернативы. Я вас поддерживаю. Даю вам слово.

На губах премьер-министра появилась бледная луна удовлетворения. Он сказал: "Вы должны найти человека, о котором вы хорошего мнения, который мог бы поговорить с этими тремя, кого-то молодого, кем они будут восхищаться и принимать, кто сможет убедить их. Человек нашей силы, силы нашего народа.

А затем он добавил, словно запоздало, наполовину про себя, но все же не заботясь о том, кто услышит: "Я бы предпочел, чтобы это были не британцы".

OceanofPDF.com

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Закрытие аэропорта Схипол стало огромной задачей для дюжины авиадиспетчеров, дежуривших на вышке. Все рейсы на земле должны были быть отложены на неопределенный срок - достаточно просто, чтобы справиться только с яростью пассажиров и разочарованием перевозчиков, - но управлять пятнадцатью самолетами на различных стадиях окончательного захода на посадку было все сложнее. Рейсы в Брюссель для тех, кто был ближе всего, в Роттердам для тех, кто прибыл с Севера, а для тех, кто находился дальше, поступали запросы о загрузке топлива и предложения совершить посадку в Лилле или Шарль де Голль и Орли на окраине Парижа. Рейсам малой дальности, следовавшим из Северной Германии и Хитроу, было рекомендовано отложить взлет до прояснения ситуации.

В течение нескольких минут после отдачи приказа сложный процесс планирования контролируемых полетов нескольких десятков самолетов по всей Северной Европе превратился в явный хаос. В терминалах царила неразбериха, пассажиры с трудом выстраивались в очереди к стойкам регистрации, где оскорбленный персонал не мог ни принять их багаж, ни выдать им посадочные талоны.

На взлетно-посадочных полосах аэропорта Схипол голландские войска сели в свои неуклюжие бронетранспортеры. Одетые в синюю форму сотрудники полицейского отряда аэропорта в стальных касках и с карабинами Ml ехали на своих джипах рядом с ними, чтобы усилить эффект от бронетранспортеров. Программа блокирования, успешно применявшаяся немцами, была доведена до того, что взлетно-посадочные полосы не давали возможности для посадки, а только для катастрофы. Но правительство Нидерландов столкнулось с более серьезными эмоциональными проблемами, чем немцы. Со времен Судного дня 1973 года, когда поддержка Нидерландов Израилю была безоговорочной из-за туч горьких оскорблений со стороны арабских производителей нефти, маленькая нация приобрела репутацию надежного источника, на который могло опереться сионистское государство. По этой причине кабинет министров Нидерландов счел необходимым предоставить разрешение на посадку самолету "Ильюшин", но прикрепил к нему таких пассажиров, которые были уверены, что отклонят маршрут "Аэрофлота" от своего воздушного пространства. К настоящему времени стало известно, какую линию занял бы кабинет министров в ответ на требование Советского Союза о возвращении этих троих под их юрисдикцию. Самолет дважды облетел аэропорт, за ним наблюдали огромные толпы пассажиров с транзисторами, механиков и наземного персонала, прежде чем направиться к дамбам, морской стене и холодным вечерним водам Северного моря.

Хотя Дэвид и Исаак, совершая облет Схипола, смогли различить слабые и расплывчатые очертания блокирующих транспортных средств, их чувства сильно отличались от тех, что были над Ганновером, когда они впервые поняли, что Запад неохотно принимает у себя их странную миграцию с Востока.

Штурман снабдил их листом бумаги, на котором его аккуратным почерком было написано краткое сообщение от голландских властей, в котором перечислялись условия посадки. Они изучили его, прочитали, наверное, по три раза каждый, пытаясь уловить нюансы тщательно подготовленного заявления правительства о политике, и оба знали, что будут продолжать в том же духе.

"Куда мы можем направиться?" - спросил Дэвид штурмана тихо и с уважением, как будто признавая, что, несмотря на их оружие и доказанную готовность убивать, они все еще нуждались в опыте этого человека.

- Мы можем отправиться на юг. Возможно, в Бельгию или во Францию.

Мы можем отправиться на север, в сторону Дании, или обратно в Федеративную Республику. Если мы продолжим, то доберемся до Великобритании. Но если они заставят нас кружить, если нам придется еще долго ждать, тогда у нас больше не будет альтернатив. Мы не сможем вернуть европейский континент. Если мы полетим в Британию, то именно там мы должны приземлиться." Офицер-пилот поддержал его, безмолвно указывая на дрожащие счетчики топлива, которые теперь перешли вертикаль к крылу измерительной дуги и приблизились к красной предупреждающей линии.

Навигатор ждал их. Он не вмешивался, возможно, чувствуя, что в этот момент они во многом полагаются на него и что в их зависимости от его навыков он мог бы оказать, тонко и незаметно, хоть какое-то влияние. Если бы он настроил их против себя или поссорился с ними, то отношения могли бы быть разрушены. Он знал, что в этот момент не было никакой возможности смиренно сдаться, что сейчас не время для него начинать мягкий и тайный процесс ослабления решимости двух мужчин, которые делили кабину с ним самим и офицером-пилотом, знал, что это время придет позже, когда жизни пассажиров не будут подвергаться такому прямому риску. Ему только что исполнилось двадцать семь лет, он загорел после отпуска на болгарском побережье, собирался жениться и был полон уверенности, которая исходила от сознания того, что он хорошо выполняет свою работу, что он продвинется вперед. Люди, которые стояли у него за спиной и смотрели через его плечо на воздушные трассы, пытались расшифровать значение его линий и траекторий, оценить расстояния, о которых он говорил, и сопоставить их со своими скудными знаниями о различных последствиях приема на севере, юге или западе, были лишь немногим моложе его. Они были похожи на людей, которых он видел на улицах Москвы, Ленинграда и Киева, когда останавливался в пути. "Какая в них заурядность, - подумал он, - ничего, что отличало бы их от барахтающегося, покорного стада, ничего в их лицах, руках, одежде, ничего, что выделяло бы их ... только оружие". Он подавил медленную улыбку, их единственное требование к нему, к его интересу, его вниманию, его любопытству ... оружие и тот факт, что если из него выстрелят, погибнет самолет с людьми. Но такая обыденность удивила его, и он задался вопросом, как они могли выбрать этот курс, и почему, почему они оказались там, почему они начали, просто почему.

- Мы отправимся в Британию. - Дэвид говорит ровным голосом, уже успокоившись. - Я хочу, чтобы было ясно, что на этот раз мы приземлимся. Вы должны сообщить им о наших запасах топлива, но не раньше, чем мы окажемся рядом с их аэродромами, пока они не смогут перебросить нас дальше, рассортировать, отправить куда-нибудь еще. " Он хотел сказать еще что-то, но прикусил язык. Он должен был еще раз поговорить с Айзеком, должен был прийти к согласию, должен был снова обратиться к силе своего друга.

Нос самолета снова поднялся, снова набирая высоту.

В проходе между кокпитом и пассажирским салоном, где были места для хранения вещей, шкафы, носовой туалет и уединение, двое мужчин прижались друг к другу.

Дэвид стоял лицом к экипажу летной палубы, Айзек - к пассажирам, оба изучали своих подопечных и говорили одними губами, тела были близко друг к другу, а оружие по-прежнему было нацелено на их подопечных.

- Я думал, что все уже закончилось, - сказал Дэвид.

- Они усложнили нам задачу. Теперь они не изменятся.

- Я не думал , что это возможно ...

"И мы не облегчаем им задачу. Не они одни могут причинить боль"

- Вы слышали истории арабов по радио ., .l

- Это будет трудно, но их можно смягчить.

Они поддаются угрозам.

"Мы должны принять философию арабов, Дэвид",

- И у нас есть заложники, и мы должны их использовать.

- Если мы хотим увидеть Израиль, Дэвид.

" Если мы хотим заставить их, если они должны склониться перед нами « , , но тогда это будет долгий путь ...'

- Это и так был долгий путь.

- Знаешь, что это значит, Айзек? Если мы хотим идти дальше, если мы хотим добиться успеха?

- Я знаю, что это значит. Я понимаю,8

- Мы должны использовать пассажиров ...

- Я это понимаю.

Как послушно они сидят, как тихо, и они не знают, о чем я говорил, что принял Давид, что знаю я. Как евреи древности. Не знают, что они больше не просто люди, что их судьба оставила их, что они стали жертвами, которые падут, если наша воля не вознесется над волей людей, с которыми нам предстоит столкнуться. Возможно . . . и сколько их? Сколько нужно принять, прежде чем мы убедим людей на местах, что мы едем в Израиль? Один? Может быть, итальянец, мужчина, который сидит в середине первого ряда группы, который не может смотреть на меня, у которого на зубах коронки и шелковый галстук; будет ли его достаточно, чтобы убедить их? Может быть, школьный учитель - может быть, нам понадобятся двое? В очках, которые не скрывают того, как он смотрит на меня в ответ, не потому, что он храбрый и у него есть мужество, а потому, что он боится ударить в грязь лицом в присутствии детей. Если мы убьем и его тоже, согнет ли это их?

Возьмите третью, а почему бы и нет? Американец с окровавленной головой и носовым платком, которым ее обернула его жена, который сейчас похож на фермера в поле со своим сеном, который должен остановить пот, стекающий с головы в глаза. Почему бы и не ему, если они колеблются, если они хотят испытать нас? А дети, что с детьми, Исаак? Волна тошноты поднялась из его желудка. Ужасный стыд, унижение оттого, что такая мысль вообще пришла ему в голову. Он заставил Дэвида сказать это первым, привел его к обрыву, осквернил его, придирался к нему, давил на него, пока они не пришли вместе к самому главному - к детям. А что, если их воля сильнее нашей, если они не уступят? Скольких мы убьем, чтобы узнать степень их решимости? Казалось, он пожал плечами, отстраняясь от Дэвида. Этого не будет, у нас будет топливо. Они дадут нам топливо.

Прошел целый час с тех пор, как они в последний раз заходили в хвост самолета, чтобы повидаться с ней. Только верхушки сидений, на которые можно было смотреть, и руки на головах людей, и случайный украдкой взгляд через плечо, чтобы увидеть, что она все еще там, что пистолет у нее в руке. На некоторых лицах, когда они оглядывались, была ненависть, на что они не осмелились бы, когда Исаак наблюдал за ними, с тех пор как он ударил американца. Но это было час назад, и они по-другому смотрели на Ребекку, потому что она была девушкой, просто девушкой, и не имела права, чтобы ее боялись. Но они не подходят и не разговаривают со мной, оставляя меня здесь, изолированную, игнорируемую, обыскивающую весь самолет, чтобы прочитать по губам их далекий шепот, когда они встречаются в коридоре за пределами кабины пилотов. Из-за того, что я закричала, мне нельзя доверять? подумала она. Неужели у меня меньше силы, чем у других, и это единственная валюта, которую они ценят, сила, какой бы она ни была, мужская сила, их глупая, невежественная ребяческая мужественность? Дэвид тоже кричал, и я слышал это, слышал по всему самолету, слышал вместе со всеми пассажирами и видел, как их головы вскидывались, как у дернувшихся марионеток, и снова осторожно опускались, когда в кабину пилотов возвращалось спокойствие. Они ненавидят меня, эти люди, они хотели бы топтать, пинать и колотить меня до смерти, бить и колотить, пока не будет сломана каждая кость; это месть, которой они добиваются, и только пистолет предотвращает это. Только приземистое и отполированное оружие удерживает их, потому что это то, чего они боятся.

Завуч подняла руку.

Как все учителя, которых она когда-либо знала. В своей лучшей одежде, потому что он куда-то водил детей, начистил бы ботинки, выбрал свою лучшую рубашку. Сборник советских добродетелей, проповедующий любовь к Родине, трудолюбие и бережливость, Дружбу и товарищество, любовь к учебе и сознательность. Учительница подняла руку. Нелепо, но классный стол перевернулся.

Дети хотят справить нужду, мисс.

Конечно, они это делают. Разве не все мы?

Дети были очень терпеливы, мисс. Они долго ждали.

Совсем как американец. Называл ее "Мисс", потому что у нее был пистолет, упирался своим острым костлявым коленом в ее костыль, если у нее его не было, и пинал ее, и пинал, и пинал. Она поискала взглядом Исаака, но он снова пропал из виду. Потерянный в окровавленной кабине пилотов, где с Дэвидом он проводил все свое время, время, когда он должен был прийти и рассказать ей, что происходит, что означали спуски, почему они не приземлились, почему они летели дальше. Было ли все так, как сказал американец - что красной ковровой дорожки не будет, что они никому не понадобятся? Какое слово он использовал? "Пария", вот оно. Зверь, который питался объедками, который воротил нос людям, изгой, нечто отстраненное. Мог бы назвать ее еврейкой, не так ли? То же самое, что он имел в виду, но никто не сказал, что они имели в виду, по крайней мере, пока она держала пистолет.

- Мисс, дети были очень терпеливы, исключительно терпеливы. Не будет ничего плохого в том, что они сходят в туалет.

Никаких признаков Айзека, да и вообще, какой от этого мог быть вред? Именно для этого они и оставили ее там, потому что у них были проблемы в кабине пилотов. Они оставили ее там не по своей воле, а по какой-то причине. У Дэвида, должно быть, была причина, у Айзека тоже. Она вела себя глупо, разыгрывала идиотку, а они оставили ее за главного и возложили на нее ответственность. Перекрывая гул двигателей, наполнявший изолированную кабину, она прокричала свой ответ школьному учителю.

- Они могут приходить по трое. Для начала просто дети. Они должны приходить с каждого блока мест по очереди, и следующий последует только после того, как закончатся предыдущие три"

Она подтолкнула тележку с безалкогольными напитками вплотную к проходу, чтобы образовался просвет, через который могли пройти дети, и первые трое поднялись и поспешили к ней с облегчением, написанным на их лицах.

Спасибо вам, мисс, - крикнул ей со своего места директор, вытягивая шею, наблюдая за процедурой, наблюдая за ней.

Дисциплинированные дети. Продукт Системы и Пионеров, которых в школе учили подчиняться и выказывать уважение, одобрительно кивая головами, когда они проходили мимо нее по пути к трем туалетам в задней части салона, и еще одно выражение благодарности, когда они возвращались в салон и занимали свои места. Светлые лица, вымытые с мылом, короткие волосы у мальчиков, аккуратные косички, завязанные ленточками, у девочек. Несколько лет назад она была именно такой, не другой, не отделенной - пока не встретила Дэвида, до того, как познакомилась с Айзеком и узнала силу пистолета для борьбы с полиомиелитом, пистолета, который был у нее в руке. Они посмотрели на пистолет, когда она проходила мимо, но были слишком хорошо воспитаны, чтобы пялиться на него, слишком хорошо вышколены, чтобы уделить ему больше одного взгляда.

Большинству из них было одиннадцать лет, немногим - двенадцать, и теперь они были дисциплинированы и могли скрывать свой страх перед оружием под прикрытием детского любопытства. Делали то, что им было сказано делать.

Завуч встал со своего места и направился к ней, небрежно держа за руку ребенка, ведя его и уговаривая подойти к щели между тележкой и стеной камбуза.

Сказал он тихо, голосом, который не смущал и не привлекал внимания. У этого, мисс, проблемы с почками. У него под одеждой спрятано оборудование, и я должен ему помочь.

Она пропустила его вперед, почувствовав запах влажного от пота тела под костюмом, когда он протиснулся через узкий вход, который был свободен. Она повернулась, чтобы посмотреть, как они исчезают за дверью туалета, увидела, что загорелась табличка "Занято", и снова повернулась назад, легко и расслабленно, так, чтобы смотреть вперед, доминируя над своими пассажирами.

Она не заметила его, когда он подошел вплотную к ее спине, не почувствовала его близости, ее интересовали только женщина и мяукающий ребенок, который поднимался со своего места далеко впереди. Она ничего не понимала о его плане, пока его руки не коснулись ее.

Детский плач, всегда этот чертов детский плач ... А затем внезапный, панический страх, оживающий в одно мгновение. Одной рукой она зажала рот и прижала пальцы к губам, чтобы она не могла закричать, засовывая кончики обрезанных ногтей с привкусом грязи между зубами, чтобы она не могла укусить, а другой рукой вцепилась в правое запястье, пытаясь разжать хватку, в которой держала пистолет. Пришлось убрать руку ото рта, пришлось закричать, пришлось предупредить, прокручивая в голове мысль о необходимости разбудить других, которые были впереди, и все это время пальцы у нее во рту душили ее, не давая глотнуть воздуха, а хватка на запястье была крепкой, так что кровь не могла отхлынуть, мышцы не слушались. Другие перед ней поднимались со своих мест, гигантские, грозные ... А она падала ... еще один школьный учитель, тот, которого она приняла за фермера, и ботинок врезался ей в голень, отчего она подкосилась и рухнула на ковер в проходе.

Именно падение ослабило хватку директора на ее руке, рывок, с которым рухнуло ее тело, был неожиданным, внезапное изменение равновесия и веса оказалось слишком большим для гибких пальцев, не привыкших к физическим действиям. Когда она упала на пол, пистолет взорвался взрывом шума и паров кордита, и она поморщилась от вспышки, обожгшей ее грудь, которая, казалось, прожгла путь сквозь ткань ее платья. Руки теперь обхватили ее со всех сторон, колотя и толкая, чтобы дотянуться под ее телом до того места, где был пистолет, теребя ее бедра, легкую мягкость ее груди, неистовые в своей спешке теперь, когда звук выстреливаемой пули поднял тревогу.

А потом никого не было. Освобождение. Руки убрали. Она убрала волосы с лица и посмотрела вверх. Она увидела ноги, которые отодвигались от нее, отдаляясь, и еще больше наклонила голову. Мальчики обнаружили, что их руки снова были за головами, на лицах застыли вина и страх, и на полпути по проходу стоял Айзек с автоматом на плече, а далеко за ним, прикрывая его спину, стоял Дэвид. Только гудение двигателей и дробное покачивание самолета на постоянном курсе в воздушных потоках: слов нет. Мужчины, которые покинули свои места, возвращались пристыженные, застигнутые врасплох, девушка должна была разоружить их, и они потерпели неудачу, и теперь они столкнулись с гневом молодого человека с холодом в глазах. Он бы не совершил тех ошибок, которые совершила она, и на их лицах читалась озабоченность тем возмездием, которое он совершит, теми потерями, которые он понесет.

Глубокая пульсирующая боль в ноге, куда мужчина ударил ее ногой, и ломота в плечах, где колено придавило ее позвоночник, и в том месте на лбу, где должен был остаться синяк от удара о металлическую стойку опоры сиденья.

Вопрос в голосе Айзека, вопрошание. - Как они оказались не на своих местах?

Сначала ей было трудно говорить, ей нужно было набрать воздуха обратно в свои сжатые легкие.

"Они сказали, что детям следует сходить в туалет, они сказали, что их ребенок нуждается в помощи, что он болен, вот как они подошли ко мне сзади".

- Никто не должен был двигаться.

- Но они сказали , что дети хотели пойти ...

- Вам были даны инструкции. Вы их нарушили. Вы поставили под угрозу всю нашу миссию.

- Но детям нужно пописать, Айзек. Это не... откуда мне было знать?

Если бы они хотели пописать, то могли бы воспользоваться своими трусиками. Ты почти разрушил все, весь план, и ты один мог бы разрушить его. - В его глазах не было ни гнева, ни жжения, просто что-то другое. Она никогда раньше не видела его таким, не с презрением, искривившим линии его рта, не с отдельными красными пятнами на выступающих щеках, не с белыми и бескровными руками, сжимавшими автомат.

- Кто это был? Кто из них напал на тебя?

Как будто находясь в подвешенном состоянии лояльности, она колебалась, внутри нее шла борьба относительно того, должна ли она опознать директора. Что сделал бы Айзек? Убьет ли он его? Имела ли она право приговорить этого человека, вызвать его казнь?

Он был ближе к ней, чем к Исааку, со склоненной головой, и она могла видеть его лысую макушку, и места, где все еще росли седые волосы, и места, где обнаженная кожа была в пятнах и обесцвечена, и ... И он пытался убить ее, этот мужчина, вот почему он боролся с ней, чтобы убить ее и убить Дэвида и Исаака.

- Это был тот, кто сидел у прохода, в четырех рядах от вас, слева.

- Громче, - сказал Айзек, но его голос был приглушенным и низким, соперничая с мощностью самолета.

- Не бойся. Не верь, что эти люди спасут тебя. Они перережут тебе горло, Ребекка, пустят тебе кровь, как животному. Если бы они могли, они забили бы тебя до смерти, если бы ружье не выстрелило и я не пришел. Который из них был?"

- Это был тот, кто сидел в проходе, в четырех рядах от тебя, слева. - Она отвела взгляд, когда Айзек двинулся по проходу между рядами пассажиров, не поворачивая голов, чтобы посмотреть на него, только шаркая парусиновыми туфлями по ковру.

- Послушай, что я скажу, - обратился Айзек к директору. Его голос, как при разговоре, с оттенком мутировавшей дружбы, странный для нее, непристойный. "Немцы помешали нам приземлиться, и голландцы тоже. Они перегнали грузовики и армейские фуры по взлетно-посадочным полосам своих аэропортов, чтобы мы не смогли приземлиться. И теперь мы направляемся в Англию. У нас есть топливо, чтобы добраться туда и не дальше, и по этой причине они позволят нам приземлиться. Но мы зашли так далеко не для того, чтобы финишировать в Англии: мы отправляемся в Израиль. Возможно, нам придется показать англичанам, что у нас есть желание улететь в Израиль, что мы не такие, какими были евреи, что мы новое поколение, как "сабры". Если будет необходимо, мы расстреляем вас одного за другим, чтобы доказать англичанам, что у нас есть решимость. Если это произойдет, я даю вам обещание, обещание, которое я сдержу. Если кто-то погибнет в этом самолете, чтобы убедить англичан в нашей воле, то это будете вы, вы будете первым, вы будете тем, к кому мы обращаемся".

Айзек шел дальше, пока не добрался до Ребекки. Протянул руку, чтобы она отдала ему пистолет, проверил механизм, убедился, что в отверстии есть пуля, что пистолет заряжен. - Ошибка не должна повториться, Ребекка. - Он повернулся на каблуках и зашагал обратно по каюте. И "Ильюшин" продолжил свой путь по гладким, невозмутимым водам Северного моря к побережью Англии и к месту выхода "Кингфишера" на сушу.

Известия о том, что голландские условия высадки не были приняты, было достаточно для вызова Чарли Вебстера на заседание Комитета по чрезвычайным ситуациям в кабинете министра внутренних дел в Уайтхолле.

Министр внутренних дел сидел в кресле, по бокам от него находился один из его младших министров, двое государственных служащих Министерства, оба с рангом главных заместителей, скромный министр иностранных дел, чтобы можно было согласовывать работу двух гигантских бюрократических структур посредством связи, и комиссар столичной полиции из Скотленд-Ярда. В дальнем конце полированного стола красного дерева сидел Паркер Смит, который предложил позвать человека из его отдела, специализирующегося на изучении российских диссидентских групп. Окна были открыты, потому что вечер выдался теплый и безветренный, и со двора до них доносился шум лондонского транспорта в час пик. Кофейные чашки на столе, наполненные пепельницы и принадлежности встречи - разорванные клочки бумаги, другие скомканы и выброшены, некоторые с художественными и замысловатыми каракулями сотрудника Министерства иностранных дел, портфели и карты, а также телефон на натянутом проводе у локтя министра внутренних дел.

Посыльный в синей ливрее Министерства внутренних дел ожидал прибытия Чарли в широком вестибюле с высоким потолком. Они не потрудились выполнить формальности, зарегистрировав его, и вместе поднялись по широкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз, пока не оказались на втором этаже и быстро зашагали по центральному коридору, по бокам которого висели неочищенные масляные портреты предшественников министра на этом посту. Короткий стук, и посыльный открыл дверь. Чарли невольно отшатнулся, когда стена дыма ударила в него, забивая ноздри и глаза.

- Мистер Чарльз Уэбстер, джентльмены.8

Министр внутренних дел указал ему на единственное свободное место в середине стола, с правой стороны. Интерес на лицах у всех, кроме Паркера Смита. Тип парня отличался от тех, с которыми политики и государственные служащие высокого ранга привыкли вести дела, костюм был выглажен не так тщательно, а рубашка выглядела так, словно сослужила службу накануне в качестве бонуса, бритье было гладким, потому что он не проскользнул в мужской туалет во время ланча, как привыкли делать эти более публичные люди.

Паркер Смит, непринужденно сидящий в компании, стремящийся успокоить Чарли и переусердствовавший в этом, говорил покровительственно, как мальчик-на-ты-не-клюнешь. - Чарли, я рассказал министру и его коллегам о твоем прошлом. Рассказал им о вашем опыте за границей и в Дублине, и я вкратце описал работу, которой вы сейчас занимаетесь, с акцентом на ваши предсказания прошлой ночи.

Министр внутренних дел оборвал его

-Мистер Вебстер, рейс "Аэрофлота" примерно в четверти часа полета от нашей береговой линии. Мы можем немного покрутить это дело по кругу, но у нас будет не так уж много возможностей для увиливания от ответа. Нам сообщили, что топлива у него хватит, возможно, еще на сорок минут полета, максимум на три четверти часа. Мы намерены посадить его в Станстеде в Эссексе. У нас нет такой роскоши, как у наших европейских коллег, - возможности переложить ответственность на себя. На этом ответственность заканчивается; это зависит от загрузки самолета топливом. Мы, очевидно, попытаемся убедить хай-джекеров сдаться, не прибегая в дальнейшем к ненужному и глупому кровопролитию, но мы должны знать с того момента, как колеса коснутся земли, с какими людьми мы имеем дело. Мы хотим, чтобы вы набросили на них немного мяса, мистер Вебстер. Я не возражаю против предположений, при условии, что они основаны на очень веских предпосылках, но то, что вы нам расскажете, может потребовать очень быстрых действий, поэтому я предпочел бы осторожность в вашем анализе.

Государственные служащие и младшие министры с отточенными карандашами и ручками с золотым покрытием наготове, только министр внутренних дел и Паркер Смит смотрят на него. И что они хотят услышать? Что ты можешь им дать, Чарли? Расскажи им о детях, которые узнали, что ты больше не ходишь по Гайд-парку с криками; ты покупаешь себе красивый блестящий Armalite и стреляешь в полицейского в Белфасте, тебе раздают АК и ты убиваешь британского бойца в kingdom come в Кратере, ты получаешь РПГ и прижимаешься к забору аэропорта, чтобы купить El Al jumbo. Они ждут тебя, Чарли, так что действуй медленно и не употребляй длинных слов.

- За последние несколько лет было две подтвержденные попытки вывезти hi-jack из Советского Союза.

Семья вылетела на легкомоторном самолете в Турцию. Незначительный и единичный инцидент.

Затем был ленинградский план, который провалился и так и не был реализован, группа евреев, которые хотели захватить самолет без оружия и улететь на нем в Финляндию. Это был короткий перелет, и все это обернулось катастрофой, в группу безнадежно внедрился КГБ. Все арестованы в аэропорту, а некоторые все еще внутри. Есть третий инцидент, но он менее сложный, и у нас меньше подробностей, даже по каналам "I" - израильское объявление о том, что планировался закрытый внутренний рейс, но он так и не состоялся, я думаю, в 74-м или 75-м году. Из Восточного блока было несколько парней, которые прыгали с самолета и прилетали сюда, но не из России. Раньше не было ни одного крупного российского инцидента, так что это первый шаг на новом пути. Теперь второе: эти люди там, наверху, очевидно, евреи. В прошлом еврейские диссиденты по большей части довольствовались протестами в средствах массовой информации, тайными интервью, пресс-конференциями, акциями гражданского неповиновения, где их заметят иностранцы и об этом сообщат, пытаясь оказать давление на местные власти, и большая часть их усилий направлена против Соединенных Штатов. Главным аргументом была эмиграция либо в Израиль, либо на Запад в целом, за которой последовали жалобы на расовую дискриминацию. Это очень широко и очень кратко, но, вероятно, достаточно".

Послышался щелчок зажигалки, скрежет кончиков по бумаге.

Однако эти люди другие. У нас в Киеве застрелили полицейского, он был ранен, по-видимому, серьезно, и в СМИ ничего не было. Это указывает на то, что это не было ни преступлением, ни случайностью.

Единственное, что действительно обеспокоило бы тамошних людей, - это если бы они сочли это стрельбой по мишеням, попыткой совершить жест, пусть и неудачный, несмотря ни на что. Жест, который они приравняют к заговору и организации. Это их обеспокоит. Были террористические атаки, которые приписывались группам националистов из числа меньшинств, но ничего такого, что мы смогли бы идентифицировать как внутренне агрессивное и специфически еврейское. Как я уже сказал, у нас был случай расстрела полицейского. До нас также дошли слухи о том, что на территории университета несколько дней назад был арестован студент-еврей и что было замечено, как в город входит подкрепление ополчения. Возможно, он заговорил, тот, кого они поймали, и следует предположить, что сотрудники службы безопасности собирались провести крупномасштабную проверку по факту ареста. А потом у нас будет хай-джек.

Чарли сделал паузу. Не для эффекта, просто чтобы снова прочистить мозги.

Он не произносил речей - не в его профессии. Однако сейчас начинается самое сложное, подумал он, когда мы теряем факты, когда начинаем двигаться трусцой в соответствии с теорией.

- Существует два типа операций по захвату заложников. Когда это делают палестинцы вместе с людьми, связанными с ними, это обычно то, что мы называем "операцией давления" -

предназначен для того, чтобы вызволить некоторых товарищей из тюрьмы, и обычно это израильская тюрьма. К этому добавляется фактор публичности, заключающийся в привлечении внимания к их деятельности со всеми сопутствующими объяснениями относительно того, кто они такие и в чем заключается их недовольство. Это было месторождение Доусона в Иордании, ОПЕК в Вене, рейс Air France в Энтеббе. Все хорошо задокументировано. Это один тип, есть и другой - то, что мы называем "работой с отрывом", и я думаю, что это именно то, что есть. Дети, которые чувствовали, что время дома на исходе, и искали самый быстрый и удачный ход, какой только был в их силах. Советский Союз - трудное место для подполья, особенно если все это быстро начинает обрушиваться на вас. Вам понадобились бы месяцы, чтобы организовать подпольную деятельность, просто для оформления документов о смене личности. Они не думали, что способны на это, поэтому они попробовали койку. Я сомневаюсь, что это было запланировано более чем за несколько часов до взлета, и их главный успех заключался в том, что они очень просто установили оружие на самолет. Вероятно, они молоды, максимум чуть за двадцать, политически наивны по тем стандартам, с которыми мы знакомы, и к этому моменту они будут напуганы и опасны".

Ждал, что кто-нибудь перебьет его, снимет с крючка, но никто этого не сделал.

"Продолжайте, мистер Вебстер" - мягкий упрек министра внутренних дел, - "Пожалуйста, помните, что если у нас и есть какие-то преимущества на данном этапе, то время не входит в их число".

Я говорю "опасные", потому что они поверили, что им будет разрешено высадиться где угодно на Западе. Они уже дважды пытались, и, как вы объяснили, это их последний шанс.

Они будут знать, что если им все же предстоит попасть в Израиль, то сначала им предстоит изрядно покричать. Вы должны быть готовы к тому, что они перейдут от побега к рычагам воздействия, если обнаружат, что цистерны с горючим не будут стоять рядом с самолетом и заправлять его ".

Нет никакой возможности, что самолету разрешат вылететь в Израиль. Как с дипломатической стороны, так и с точки зрения принципиального вопроса, такая возможность не рассматривалась. Основной подход был согласован задолго до приезда Чарли, передан премьер-министру во время его отпуска на юге Англии и одобрен им без каких-либо споров. Такова политика, Чарли, занимать жесткую позицию. С этим легко быть жестким, подумал он; разовая работа.

" Я не могу сказать определенно, - сказал Чарли, - но я бы ожидал, что эти люди будут действовать жестко, как только обнаружат, что все не так радужно. Они будут знать истории предыдущих hi-jacks, они смогут послушать BBC, VOA, множество радиостанций, которые могут ловить подобные вещи в Украине, сейчас нет проблем с глушением, прием не сложный. Я бы не подумал, что у них будет запас прочности, они не смогут поддерживать давление долго, сорок восемь часов или около того, но тем временем ожидайте, что они будут действовать жестко ".

- Будут ли они разумны? Заместитель министра, отвечающий за координацию и выполнение решений Комитета по чрезвычайной ситуации. Высокий тон между государственной школой и частными средствами, которые Чарли терпеть не мог, но это был хороший и важный вопрос.

В академическом плане они будут блестящими. Во всяком случае, у них будет идеология, которая не будет политической, а будет проистекать из их воспитания, их положения в советском обществе. Преданные люди. Вероятно, они поверят, что готовы умереть за все это, при условии, что этот момент не слишком близок.

Они будут достаточно похожи на все остальные группы. Когда вы приступите к делу - начните торговать, то есть ...

вы обнаружите, что они той же породы, что и все остальные группы, той же породы, что палестинцы, баадер майнхоф, тупамарос, монтенерос, прови. Они будут говорить на другом языке, вот и все, что вы заметите".

- Вы называете провосов интеллектуалами, мистер Вебстер? - поинтересовался заместитель госсекретаря.

- Вы задали мне другой вопрос. Вы спросили меня, были ли эти люди разумны. Вам не нужно высшее образование, чтобы преуспеть в этой игре, но вы должны быть сообразительными, разбираться в окружающем мире и сохранять контроль над своим мышлением. Я повторяю, эти люди чертовски хорошо поработали, чтобы зайти так далеко; знаете, для этого нужно нечто большее, чем просто везение.

- Ты хотел бы что-нибудь сказать в заключение, Чарли? Паркер Смит набивал свой портфель разнообразными бумагами, сигареты были потушены, ручки убраны во внутренние карманы, галстуки расправлены.

- Только это. Они прошли долгий путь, эти трое. Но они думают, что у них все еще впереди. Не стоит их недооценивать. Для начала отнеситесь к ним очень осторожно.

Чарли откинулся на спинку стула, чувствуя усталость, утратив прежнюю жизнестойкость. Мужчина рядом с ним - их никто не представлял, и Чарли не знал его имени - подвинул через стол три фотографии так, чтобы Чарли мог их видеть. Снимки, и они плохо дошли на машине фотофакса из Москвы в Министерство иностранных дел. Размытые и помятые из-за печатающего устройства, но все же узнаваемые черты. Имена, напечатанные на русском и английском языках внизу каждой картинки. Прямо из чертовой Библии.

- Мистер Вебстер, я сейчас еду в Станстед на машине. Я бы хотел, чтобы вы составили мне компанию.

Министр внутренних дел поднялся, жестом пригласил Чарли пройти в дверь и последовал за ним в коридор к задней лестнице, ведущей на автостоянку. Там ждал черный "Хамбер" министра с шофером и его личным детективом, а за ними ехал трехлитровый "Ровер" с работающим на холостом ходу двигателем. Они справились с тремя задними сиденьями: министром, заместителем госсекретаря и Чарли.

Выезжаю в поток машин, поворачиваю на восток от Уайтхолла в сторону Сити. Конец обычного торгового дня, и тротуары запружены пассажирами последней смены, которые не спешат брать вечерние газеты, поддавшись пропаганде рекламных щитов - НАШЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ О ХАЙ-ДЖЕКЕ -

БРИТАНИЯ ГОТОВИТСЯ К КРИЗИСУ RED HI-JACK. "Ильюшин" должен был быть в Станстеде, когда они прибудут, и Чарли снова представил себе три лица, которые они ему показали. Глупые маленькие ублюдки, которые не знают, что они откусили, и которые пожалеют, когда все это закончится, что не остались дома и не поиграли в детские игры. А теперь ты глубоко увяз в яме, Чарли, и это после того, как ты сказал, что больше не хочешь видеть лестницу и хочешь работать в офисе. Надо было быть откровеннее несколько месяцев назад, сказать им, что тебя тошнит от убийств, от того, что ты стоишь на страже права людей среднего возраста, среднего класса, средних бровей спать по ночам в своих постелях. Надо было заговорить тогда, но ты этого не сделал. Приберег свою речь до вечера, пока ты не произвел впечатление на больших людей, и они не захотели тебя как часть команды, хотели, чтобы ты помог надуть этих троих, помог надуть их - помог убить их. Маленькие тупые ублюдки.

Слишком медленно! Слишком медленно! Как ты думаешь, что они будут делать, жуя жука? Они будут готовы встретить тебя. Они знают, во сколько мы приходим, и могут установить по этому свои часы. Мы всегда приходим на рассвете. Они знают и готовы принять вас, и вы должны быть быстрее их. Если нет, то мертвы вы, а не они.

Он стоял, наблюдая за солдатами, которые робко возвращались на исходную позицию, к вершине цементной лестницы. Восемь солдат, все они были подавлены его критикой, и воздух был тяжелым от запаха дыма от светошумовых гранат, которые они бросили, и холостых патронов, которыми они стреляли.

Вы должны помнить, что для нас это отрепетированное упражнение, простое и понятное. Вы наверняка испытывали это много раз, так что для вас это не будет чем-то необычным. Но для них это будет впервые. Как бы они ни были готовы, если вы будете достаточно быстры, у вас будет время. Когда вы услышите пулеметную очередь снаружи, вы должны взорваться. Тебе нужно быть быстрее, иначе ты станешь пищей для червей. Сейчас мы сделаем это снова.

Ари Беницу тридцать один год, на плече у него джинсовая форма, черная на оливково-зеленом фоне, знаки отличия подполковника. Он командовал самым специализированным подразделением израильских вооруженных сил - антитеррористическим штурмовым отрядом. Как и оба его предшественника, которые погибли, руководя своими людьми в операциях, он был призывником из парашютно-десантной бригады. Один из них, имевший это звание, погиб при штурме прибрежного отеля Savoy в Тель-Авиве после того, как палестинцы бросились со своими заложниками в номера верхнего этажа, другой - от случайного снайпера во время зачистки территории в ходе спасательной операции в Энтеббе. Любой новый командир будет настаивать на том, чтобы подготовка его людей носила его собственную отличительную черту, его собственный отпечаток, особенно когда требуется умение вытаскивать преданных своему делу и решительных бойцов из тесных комнат, где они предпочли умереть, и умереть, по возможности, в компании своих заложников.

Здание, которое Бениц и его передовое подразделение использовали для тренировок, представляло собой трехэтажный блок заброшенных спальных помещений в больших армейских казармах на Беэр-Шевской дороге, ведущей из Ашдода. Они работали на верхнем этаже, потому что именно там враг обычно укрывался со своей добычей из перепуганных и притихших мирных жителей, где пространство для передвижения атакующих сил было ограничено, а возможность изменения направления атаки минимальной.

Взглянув на секундомер, он дунул в зажатый между зубами свисток. Долгий грохот пулеметов снаружи, которые будут нацелены на окна последнего бункера, к которому подползут палестинцы. Сильный огонь был нацелен на то, чтобы проникнуть в комнаты и затем ударить в потолки, огонь, чтобы заставить человека колебаться в его желании набраться храбрости, заставить его упасть на пол, где он съежится, чтобы выиграть драгоценные секунды, которые нападающие должны сохранить.

При первом отголоске выстрела он закричал во весь голос. - Уходите, ублюдки, уходите! - Первый мужчина дергает дверь, прижимаясь к стене рядом с ее петлями. Номер Два врезается в нее всем своим весом, через долю секунды после того, как стрельба прекратилась, Номер Три уже выдернул чеки гранаты и швыряет их в открытое пространство. Четвертый, пятый, шестой, седьмой и восьмой, продираясь сквозь дым через несколько мгновений после взрывов и стреляя по углам, когда они входили в каждую комнату, где человек, который уже знает, что он обречен, будет прятаться для иллюзии защиты. Когда прибудет следующая группа из Фатхланда, Ари Бениц будет четвертым в очереди, четвертым человеком, но первым войдет в дверь. Традиционно командир руководил с фронта, но не на практике, когда солдаты работали на учениях, а когда это было по-настоящему.

- Лучше, - сказал он, когда они вышли. Теперь улыбки гордых людей, которые ценили его почести.

- Лучше. Три с половиной секунды от автоматной очереди до взрывов гранат. Семь секунд до того, как последний из вас оказался внутри. На такой скорости у тебя есть шанс, возможно, только две волосатые задницы оторвутся". Приглушенный смех команды. Все они крепкие, испытанные в боях молодые люди, родившиеся и выросшие в Государстве Израиль. Шлемы, покрытые камуфляжной тканью и сеткой, джинсы, на которых не было никакой паутины, которая могла бы затруднить движение вперед, а на спинах странная и непонятная серия флуоресцентных полосок, все с различными узорами, одна отличается от другой, но которые говорили обученному солдату, кто перед ним, в чем заключается его работа, необходимая при слабом освещении, при котором им предстояло сражаться

- Мы сделаем это еще раз.

Он зашел в комнаты за хлопающей и поврежденной дверью, переставил манекены-мишени из взбитой соломы, обмотанные мешковиной и украшенные гротескными масками, которые смастерили его люди, перенес их с того места, где они были в прошлый раз - поместил под кровати, за стулья, глубоко в тень - и зажег свечу во внутреннем коридоре, которая должна была служить солдатам единственным источником освещения. Таков был способ, которым этому учились, игре на убийство. Ни один из дерьмовых стрелков с дальнего расстояния, которые немцы пробовали использовать в Мюнхене; но ближний бой работает, тело к телу, в упор, достаточно близко, чтобы нос мог обнаружить их, глаза - увидеть, уши - уловить мольбу о пощаде, когда ты стреляешь.

Когда он вернулся из квартиры и захлопнул за собой дверь, то увидел незнакомца среди солдат. Не один из небритых, измазанных грязью солдат, неуклюже развалившихся в явном полусне, а высокопоставленный офицер в служебной форме. Можно было бы проклинать солдат, но ни один из них не напрягся, ни один не выпрямился, никто из них не отдал честь. Заместитель командира казармы не узнал его. Потому что они были десантниками и теперь переведены в антитеррористическую готовность, а посторонний был всего лишь администратором.

- Полковник, приношу свои извинения за вторжение. Здесь люди из Министерства обороны, из Тель-Авива. Они в моем кабинете, хотят вас видеть.

- У нас есть еще один заход, затем мы закончили. Мое почтение и я буду у них через десять минут.

- Не думаю, полковник, что им понравится такая задержка.

Радость на лицах его людей. Осознание того, что крики и брань закончились еще на один день. Пора принять душ и что-нибудь поесть, пора снять пропитанную потом униформу, в которой они просидели весь день и половину ночи.

- Не выглядите такими чертовски оживленными, - рявкнул на них полковник, следуя за своим эскортом к лестнице. - Завтра мы снова будем здесь, и так весь день, пока не потеряем хотя бы секунду из-за опоздания на вход.

Но бойцов штурмового отряда, дислоцированного в Центральной военной зоне Израиля, ждал долгий сон, никакого раннего утреннего звонка, никакого немедленного повторения штурмовых приемов. После брифинга, проведенного двумя офицерами военной разведки и высокопоставленным должностным лицом Министерства иностранных дел, полковник Ари Бениц был доставлен на базу ВВС Израиля. Под покровом темноты его пристегнули ремнями к креслу штурмана истребителя-бомбардировщика "Фантом" и со скоростью многих сотен миль в час доставили на базу Королевских ВВС в Акротири, Кипр. На аэродроме, лишенном активности в соответствии с последовательными Официальными документами министерства обороны, он был без формальностей переведен в VC10 командования поддержки. Он сидел далеко в хвостовой части самолета и отделился от небольших групп обслуживающего персонала и их семей. Во время пяти с половиной часового перелета в Брайз-Нортон, транспортную базу в Уилтшире, у него будет возможность обдумать, оценить направление, которое ему дали, поразмыслить над ролью, которую премьер-министр его страны попросил его сыграть. Паспорта у него нет, только удостоверение личности ЦАХАЛа, и форма по-прежнему великолепна, с двумя флуоресцентными боевыми знаками на спине. В Акротири его заверили, что у него будет пять минут в прачечной в Брайз Нортон перед вылетом на вертолете в Станстед - достаточно, чтобы переодеться в позаимствованную и менее бросающуюся в глаза одежду.

В то время, когда полковник вылетал из Израиля, рейс 927 авиакомпании "Аэрофлот", выполнявшийся по расписанию в Ташкент, начинал последний заход на посадку на аэродром Эссекс в Станстеде.

Первоначальный курс, проложенный ее штурманом, вел пилота офицера Ташову в Хитроу, главный аэропорт Лондона и один из самых загруженных в мире. Пэрис, благодарная за то, что окончательная ответственность лежала не на ней, направила самолет на английском с акцентом вдоль Грин-Один, приведя ее к указателям вентилятора, радиомаякам, которые издавали высокий, пронзительный свист в ее наушниках и ярко вспыхивали на панели управления. Пэрис с благодарностью отключился, предложив в качестве последнего утешения частоту London airways 128,45. "Ильюшин" должен начать запрашивать дальнейшие инструкции. То, что штурман повел самолет на юг, прежде чем начать короткое снижение над Ла-Маншем, было не ошибкой, а преднамеренным. Было решено, что какие бы власти сейчас ни обладали юрисдикцией в отношении самолета, у них не должно быть сомнений в том, что топливные баки пересыхают, что время полета исчерпано.

От

из кабины пилотов на восточном подлете к Лондону они увидели далекие размытые огни освещенного города, сливавшиеся с чернильно-черным горизонтом, а затем пришло указание отклониться на Станстед, аэродром, о котором ни Ташова, ни ее штурман не слышали. Для этого не было причин - это не была международная взлетно-посадочная полоса, но она занималась торговлей чартерными рейсами для отдыха и предоставляла удобства пилотам и экипажу virgin British Airways при их взлете и посадке.

Инструкции по эшелонированию, идентификатору бортового устройства, номерам степени прохождения курса, местоположению VOR были непонятны Дэвиду - иностранный язык, иностранная наука. Он не мог знать, что Станстед был выбран в качестве аэродрома в Британии, наиболее подходящего для приема авиалайнера с высоким бортовым номером, - что исследования были проведены Службой безопасности и Министерством торговли целых три года назад.

Он был удаленным, его можно было легко опечатать, и если бы его пришлось закрыть из-за присутствия инопланетян на взлетно-посадочных полосах, то нарушение массового движения, использующего воздушное пространство Великобритании, было бы минимальным.

Когда "Ильюшин" направился прочь от Лондона, его красные контрольные огни высвечивали сообщение о прохождении над сельской местностью Эссекса, три роты Третьего Королевского стрелкового полка прокладывали путь по проселочным дорогам из Колчестера, казарменного городка, в который они вернулись тридцать шесть часов назад после четырехмесячного дежурства в Лондондерри. Отпуск внезапно отменяется, и командиру приказывается установить военное оцепление. Стрелки путешествовали на мощных, скулящих броневиках Saracen и неуклюжих трехтонных "Бедфордах"; люди, разочарованные отменой воссоединения со своими семьями, но, несмотря на все это, выплескивающие адреналин в свои тела от перспективы увидеть своими глазами, наблюдать, охранять самолет, прилетевший из России, самолет, который доминировал на телевидении ...

Дальше, но с большей скоростью приближаясь к Станстеду, находилась группа десантных вертолетов Puma, доставлявших специальное подразделение воздушной службы из их отдаленного лагеря на границе Уэльса. Это были люди, специально обученные операциям по борьбе с угонами самолетов, и отсутствие разговоров среди восемнадцати человек, которых переправляли через Южную Англию, отражало их разочарование из-за того, что их вызвали поздно, они должны были прибыть всего за несколько минут до прибытия авиалайнера, у них было мало времени на разведку, подготовку, прежде чем они проскользнули на свои запланированные и отработанные позиции. I Из районных полицейских участков округа винтовки FN и пистолеты "Смит и Вессон" были розданы сотрудникам Регионального криминального отдела. Полицейские в форме были отправлены установить дорожные заграждения на подступах к ним, на дорогах из Саффрон-Уолден и Такстеда, Грейт-Данмоу и Бишопс-Стортфорда. Не пускайте зевак, ускорьте прибытие различных агентств, гражданских и военных, которые сейчас спешат в Стэнсайтед, чтобы поприветствовать прибытие "Ильюшина".

Дэвид ничего этого не знал, просто наблюдал за холодным, невыразительным мастерством Анны Ташовой, когда она попеременно била дубинкой и ласкала рычаги управления, следуя инструкциям, которые поступали из-за ее плеча. Он ничего не знал об оружии, бронетехнике и напряжении, которое накапливалось и которое ожидало его.

Закрылки снова пришли в движение, изменилась высота звука двигателя, глухой грохот опускающейся ходовой части, и пассажиры вытянули шеи в салоне, высматривая в иллюминаторах огни на земле.

Потребовалось бы нечто большее, чем удар стволом пистолета, чтобы подорвать присущую Эдварду Р. Джонсу-младшему жизнерадостность, и, кроме того, его жене удалось сфотографировать его голову и окровавленный носовой платок сразу после того, как она приложила его, когда кровь была действительно красной, до того, как рана засохла.

- Эй, мисс, - сказал он, снова поворачиваясь на своем сиденье и оглядываясь на Ребекку, - на этот раз вам не придется заставлять эту гориллу пристегивать меня ремнем, но так ли это? На этот раз мы действительно туда войдем?

Она не понимала американца с его яркой одеждой и бравадой, не могла примириться с этим человеком и поэтому ничего не сказала.

- Будь по-вашему, мисс. Но я надеюсь, вы знаете, куда дальше пойдет игра. Это может быть ужасно неприятно, мисс, ужасно грязно.

По-прежнему никакого ответа, и он улыбнулся ей, обнажив зубы с коронками стоимостью в две с половиной тысячи долларов, и снова отвернулся к окну.

Итальянцы, быстро и возбужденно переговариваясь между собой, затягивали ремни безопасности, наклоняясь то вперед, то назад, чтобы донести свой разговор до всей группы.

Дети подавленно сидели на своих местах. Они устали и проголодались, и их не научили, какой должна быть их реакция на эту ситуацию. Они искали зацепку, но так и не получили ее, и были не в состоянии переварить новый шум двигателя и приближающиеся огни фермерских домов и деревень внизу.

В самолете директор был один, погруженный в себя. Никто не разговаривал с ним с тех пор, как он попытался обезоружить девушку. Его избегали те, кто не соответствовал его единому мгновению беспричинной храбрости.

И по мере того, как самолет снижался, менялся уровень давления и двигатели снижали мощность, усиливался и лихорадочный крик ребенка, незамеченный, не имеющий отношения ко всем на борту, поскольку земля скользила и кренилась в их сторону.

OceanofPDF.com

ГЛАВА О БОРЬБЕ

Помните, что она будет близка к истощению, нервы истрепаны ножовкой, что она не понимает английского, что все должно проходить через навигатор. Ухаживай за ней, не снисходительно, не покровительственно, но относись к этому очень нежно. Таковы были инструкции, данные по телефону из Лондона авиадиспетчеру в "Станстед тауэр", который должен был проводить Анну Ташову на взлетно-посадочную полосу. Поощряйте их задавать вопросы о чем угодно, будьте уверены в этом на сто процентов, на сто один. Никаких рисков, по крайней мере, на данном этапе. Полицейские, армейские офицеры, менеджер аэропорта, старший диспетчер воздушного движения - все столпились в тускло освещенном пространстве позади молодого человека, который теперь находился в непосредственном контакте с "Ильюшиным". Огни полной взлетно-посадочной полосы вспыхивали в полумраке вечера, отмечая взлетно-посадочную полосу, простиравшуюся на три тысячи ярдов дальше батареи красных огней "линейки", на которой ей предстояло выровнять посадку, произвести окончательные расчеты.

- Мы бы хотели, чтобы вы передали ей, что все здесь с ней, что все считают, что она справилась очень хорошо, что все почти закончилось.

- Вас понял, я объясню ей, что вы сказали. - Голос штурмана гремел внутри стеклянной башни.

- Примерно на сотню выше нормы. Он должен сбросить скорость на 20 узлов. В остальном с ним все в порядке. Мы хотели бы увидеть его посадочные огни.

- Вас понял. Она вносит необходимые коррективы. Пауза.

- Офицер-пилот приносит свои извинения за включенные огни.

Совсем как в книгах, которые ты читаешь, подумал Контролер. Ни на йоту не отличается. Формально, корректно, как будто это тренировочная пробежка, как будто в шести дюймах от нее нет пистолета-пулемета.

Извиняется за то, что не включила свет. Пилот мертв рядом с ней или где-нибудь на полу, в самолете полно людей, о которых нужно подумать, трое сумасшедших ублюдков с пистолетами, а она просит прощения.

- Просто скажи ей, чтобы не волновалась. У нее все хорошо. Мы все с ней. Снова пауза. Тишина на вышке, все глаза устремлены в небо в поисках огней. "Проблем с ветром нет, надводный западный, пятнадцать узлов, вы приземляетесь прямо в них. Другого движения нет, вам не о чем беспокоиться. Все еще немного высоко, сбросьте скорость до десяти. Позвоните у внешнего указателя.

- Вас понял, спасибо, внешний маркер 927, на подходе. Ваши инструкции предельно ясны. Мы ценим вашу помощь.

- Они вам не понадобятся, но аварийные службы наготове. Все готово.

Диспетчер поинтересовался, на что это должно быть похоже в кабине пилотов, сверился с планом полета, который ему дали, увидел взлет и мысленно сравнил его с британской разницей во времени. Девушка уже пять часов летала на этой чертовой штуковине. Он знал о Мигах, знал о Ганновере и Схиполе. Бедная маленькая сучка; должно быть, это все равно, что иметь ангела-хранителя, наряженного в нимбы, крылья и белые простыни, парящего рядом, чтобы сочувственный голос разговаривал с ней с диспетчерской вышки. Не то чтобы она понимала, о чем он говорит, просто почувствовала это единение ... Теперь она могла видеть огни, мужчин позади него, указывающих направо. Он оторвал взгляд от подкрашенного зеленым экрана радара, с которым работал, на мгновение отвернулся от яркой травянисто-зеленой точки, которая была "Ильюшиным". Два огромных и мощных луча пронзают ночь с повышенного угла захода самолета на посадку.

927-й, мы видим вас, и у вас все очень хорошо получается. Отнеситесь к этому спокойно. Никаких проблем. Скорость правильная, высота правильная, линия правильная. Дела идут очень хорошо.

Сейчас больше нечего сказать. Время просто наблюдать и молиться, чтобы усталость девушки не вынудила ее совершить ошибку. Никаких причин для беспокойства, просто мужской шовинизм заставляет его волноваться, подумал он. Вероятность того, что женщина полетит самолетом на Западе, была близка к минус нулю. Один или двое из них, конечно, но настолько необычные, что их фотографии каждую неделю появлялись в газетах ...

ничего похожего на российскую систему, где у девушек были те же возможности, что и у мужчин.

Интересно, как бы она выглядела. Забавно, что я не мог с ней поговорить, только далекий голос мужчины, который сидел позади нее и который выключал рацию каждый раз, когда передавал инструкции своему пилоту, как будто они не хотели, чтобы кто-то еще слышал перекличку в кабине пилотов. Это означало, что вы не могли оценить ее душевное состояние, не знали, в каком она была состоянии.

Дифферент правильный. Высота правильная. Скорость правильная,

-Васпонял.

-Никаких проблем, езжайте спокойно.*

-Васпонял.

Ничего не выдавайте, ублюдки.

Очертания самолета заслонили огни на дальнем конце взлетно-посадочной полосы, и с вышки послышался рев реверсивной тяги: это означало, что она снижена, "большая птица" приземлилась. Вращающийся башенный прожектор поймал "Ильюшин" на полпути по взлетно-посадочной полосе, заливая белым, красным и серебристым фюзеляж, когда он начал замедляться для руления, и через мгновение, когда луч переместился на самолет, он пропал, остался только шум и впереди горели огни, с помощью которых люди на диспетчерской вышке могли следить за его продвижением.

Все взгляды были прикованы к самолету.

Как мужчины, которые впервые увидели пловчиху топлесс и бесстыдно пялятся на нее - вуайеристы, вот кто мы такие, подумал контролер. Очарован им, и он внешне ничем не отличается от любого другого самолета, а не от оценок, которые он записывал каждую неделю. Но они уставились на него, словно надеясь самой своей настойчивостью увидеть людей с оружием или пассажиров, не желающих мириться с пеленой ночи и с тем, что "Ильюшин" все еще находится в добрых шестистах ярдах от них. Они нанесли на карту аэродрома то место, куда он должен был направить самолет, чтобы занять позицию; позиция была тщательно проработана, не для этого рейса, а много лет назад, когда впервые отрепетировали план "хай-Джек" для Станстеда.

Разверни ее на 180 градусов и возвращайся тем же путем, каким пришел. В двухстах ярдах по правому борту ты увидишь фургон с надписью "Следуй за мной" с желтыми огнями. Он отведет вас в суд. И передайте привет офицеру-пилоту. Передайте это ей, пожалуйста, от всех нас, присутствующих здесь.

-Васпонял.

Диспетчер увидел, как самолет вдалеке развернулся и начал неторопливо продвигаться обратно по взлетно-посадочной полосе к тому месту, где ждал грузовик с мигающими желтыми огнями. Прожектор на его борту высветил двух сарацин, которые ползли в погоне, невидимые никому на борту.

- Я останусь с ними, пока они не заглушат двигатели, тогда это ваши проблемы, джентльмены. - Еще полминуты, и, обливаясь потом, понимая, что нарушил половину правил процедуры, но чувствуя, что впервые в жизни чего-то добился, диспетчер поднялся со своего кресла.

Помощник комиссара полиции округа занял свое место рядом с ним, настороженно разглядывая оборудование. Чертовски верно, подумал он, теперь это наша проблема. Пока не приедут тяжеловесы из Лондона.

Три зелено-белых бензовоза припаркованы вплотную друг к другу, образуя баррикаду в виде полумесяца. Немного правее от них приземистое одноэтажное здание. Примерно здесь "Ильюшин" должен вырулить и остановиться. Простой, логичный, каким и должны быть все военные планы, прикрывать войска рядом с самолетом, не создавая риска обнаружения. Здесь были десять человек из команды SAS с радиоприемниками управления, их грудь слегка вздымалась от напряжения, вызванного бегством в укрытие со своим снаряжением, когда самолет готовился к заходу на посадку. В сотне ярдов от него, может быть, меньше, но уж точно не больше. На них не было знаков различия, они были одеты в темно-синие комбинезоны и намазали лица недавно разработанным лосьоном, который превращал яркость их кожи в невнятное месиво. "Стирлинги", винтовки, пулеметы, противотанковая ракетная установка, по ящику с выводящим из строя газовым баллончиком CS и дымовыми гранатами. По своей сложной радиосети майор Джордж Дэвис, 22-й полк Специальной авиационной службы, узнал, что первый этап плана сработал так, как мы надеялись. Но он не был человеком, страдающим самообманом, и он мог признать, что это был небольшой бонус, тривиальный. За ними, тихие, спрятанные и безмолвные, лежал кордон из броневиков и распростертых на земле солдат фузилерского полка.

Реакцией пассажиров на успешное приземление стал бурный и спонтанный взрыв аплодисментов. Крики на русском и итальянском, а один - на английском, и все они выражали одно и то же восхищение Анной Ташовой, отчаянную благодарность за ее мастерство и выносливость.

Когда самолет замедлил ход, некоторые разрыдались, шумно, молча, публично и сквозь сжатые пальцы. Другие обнимали тех, кто сидел рядом с ними, совершенно незнакомые люди обнимались и прижимались щеками друг к другу, и на лицах детей были улыбки, которые взяли пример со старших и поняли, что это был момент празднования. Эксперты, которые изучали тему хай-джекинга и которые сидят в офисах секретных служб или министерств обороны тех стран, которые с осторожностью относятся к проблеме, сказали бы, что это было абсолютно предсказуемое проявление эмоций у пассажиров. Они бы указали на то, что моральный дух мужчин, женщин и детей, которые много часов путешествовали под дулом пистолета и с риском для жизни, очень непостоянен, что они постоянно ищут признак того, что их испытание закончилось. На борту "Аэрофлота 927" было общее ощущение, что их проблемы теперь позади. Они забыли, потому что хотели забыть, слова, сказанные Айзеком в проходе для пассажиров всего час назад.

Глупый, беспомощный, со слезами смеха на лице Луиджи Франкони, во что они никогда бы не поверили в его офисе на Виа Боттеге Оскуре; не маленький Луиджи, не молчаливый. Он обнаружил, что едва может связно говорить, и почувствовал, как мышцы его живота расслабились, а ноги безнадежно свисают вместе. Рука его друга обнимала его, утешал Альдо Дженти, который курировал в штаб-квартире партии экономические вопросы и был человеком, предпочитавшим не показывать своих эмоций.

- Я не верил, что это возможно.

- Это еще не закончено, Луиджи.

- Хуже, чем было, быть не может. Теперь они поймут причину. Худшее должно быть позади.

Еще дальше, в хвосте, Эдвард Р. Джонс-младший снова повернулся задом на своем сиденье лицом к Ребекке.

- Что теперь, мисс? Что нам делать дальше?

- Мы заправляемся. Потом летим в Израиль.

Это был непроизвольный ответ, и она знала, что ей не полагалось говорить, и ненавидела себя за слабость и отвращение к моменту, потому что не было никого, с кем она могла бы разделить радость приземления, которая была повсюду вокруг нее. Изгнанница, ее связь со всеобщим удовольствием разорвана.

- Это может оказаться нелегко, мисс. Как я уже говорил ранее.

Она прикусила язык, подавляя желание возразить. Кто он такой, чтобы указывать ей, что произойдет?

Насмехается над ней, презирает ее.

- А что будет, если они не дадут вам топливо? Что будет потом?

Она не ответила, только смотрела на него в ответ, пытаясь выдержать его ясный и непоколебимый взгляд, пока не смирилась с поражением и снова не сосредоточилась на каюте, не в силах оглянуться на то место, где он сидел. Она услышала, как он сказал своей жене громким и не раскаивающимся голосом: "У них ни черта нет в голове, у этих детей. Именно это делает их такими чертовски опасными. Если бы они относились ко всему этому чуть более прагматично, вы могли бы оценить, что они собирались делать. Но они не от мира сего, не знают, о чем идет речь, и только Христу известно, что они будут делать, когда до них дойдет правда".

Учитель рисования наклонился со своего места у окна к директору, зажав мальчика, который сидел между ними. Это был первый раз, когда кто-то заговорил с ним, первый раз за всю его жизнь, и его лицо было изможденным от напряжения молчания, морщинки у глаз, возрастные складки у рта.

"Директор, мы поддержим вас. Мы верим в то, что вы сделали. То, что вы попытались, было правильно". Вот что они все скажут. Но кто присоединился к нему, когда ему понадобилась их сила, кто пришел к нему с чем-то большим, чем череда беспорядочных пинков маленькой сучки? Они стояли на своем, не так ли? Ожидая результата, боясь взять на себя обязательства до тех пор, пока не узнают, кто победит, а кто будет осужден.

Впереди в кабине пилотов неподвижно сидела Анна Ташова в своих летных ремнях безопасности, уронив голову на грудь и закрыв глаза, как будто она спала. Она чувствовала огромную усталость и единственное желание - запереться за любой баррикадой, которая защитила бы ее от разговоров двух мужчин, диктовавших ей маршрут, и от глаз и пальцев циферблатов и переключателей, которые смотрели на нее с панелей управления. Для нее тоже полет казался бесконечным кошмаром с затемненными, надоедливыми поворотами, преследуемой бесконечной приближающейся погоней с единственным успокоительным средством, способным заглушить образы, присущие механике самолета, - занятием управлением бесчувственными приборами. Как и американскому пассажиру, о существовании которого она не знала, ей тоже было интересно, что будет дальше. Но, в отличие от него, теперь, когда она заглушила четыре двигателя "Ивченко", ее это нисколько не волновало.

Штурман - капитан кратко представил ей его перед взлетом, потому что раньше они не летали вместе, и она забыла его имя - перебирал свои бумаги и карты. Методичный, аккуратный человек, он спокойно складывал их в свой портфель, как будто они могли пригодиться в дальнейшем. Однако объем карт давно был исчерпан. До границы БДР, и все, что было после этого, по приборам и от хора наземных диспетчеров, которые передавали их дальше, подобно кораблю, который поднял желтый флаг и не может найти гостеприимный порт.

Они оба по-разному игнорировали присутствие Дэвида. Офицер-пилот, который не произнес ни слова с момента приземления, и штурман, который не смотрел ему в глаза и был занят какими-то пустяками. И капитан тоже. От него не было ни малейшего движения. Вот уже пять часов, как он мертв, и ни малейшего колебания в его позе; высший акт неповиновения - сидеть там, в ловушке, опустив голову.

Лицо побелело, рот крепко сжат, словно в решимости не показывать боль, которая пришла бы слишком быстро, чтобы он мог ее осознать.

Айзек стоял позади него в конце коридора, у входа в салон, изучая пассажиров, безжалостно и с полной сосредоточенностью после попытки одолеть Ребекку.

Подозрительный, враждебный и настороженный, он, казалось, пригибался всем телом, как будто среди стоящей перед ним массы людей была ракета или оружие, которое могло повредить ему, если бы он представлял собой более широкую цель. Он стоял в центре прохода, где все могли видеть его, если бы поднялись со своих мест и обратили внимание на твердую, как камень, хватку на рукоятке пистолета-пулемета. Пассажиры знали бы, что ограничения, связанные с повышением давления в салоне, теперь покинули его. Самолет был на земле: теперь он без колебаний выстрелил бы.

"Я собираюсь поговорить с вышкой по радио. Я хочу, чтобы все люди оставались на своих местах. Никто не должен двигаться ни по какой причине.

Айзек не отвел взгляда. Его глаза прошлись по пассажирам, как прожектор тюремной башни, и он кивнул в знак согласия.

Казалось естественным, что Дэвид возобновит инициативу, снова возьмет на себя руководство. Дэвид помахал - запоздало - девушке в дальнем конце каюты, привлек ее внимание, помахал снова и задержался достаточно надолго, чтобы увидеть благодарность на ее лице.

- Когда будешь готов, Айзек, займи ее место. Ее слишком долго не было с нами.

Внутри кабины штурман уступил ему место, но Дэвид отказался от маленького, низко посаженного сиденья, не желая загонять себя в угол, стремясь к свободе движений, благодаря которой он мог доминировать.

Теперь он держал пистолет в левой руке, подальше от офицера-пилота и штурмана, а правой начал снимать наушники, которые были прикреплены к потолку кабины пилотов.

"Вы зря тратите время", - сказал штурман. "Если вы не говорите по-английски, там никто не сможет с вами поговорить".

Штурман увидел, как разочарование омрачило лицо молодого человека. Пока что для него так много поставлено на карту, и нет никого, кто говорил бы на его чертовом языке. Полуулыбка, чуть больше, чем подозрение, и скрытая, когда Дэвид попятился из кабины, чувствуя нарастающий раздражительный гнев.

Он зашагал по коридору с почти марширующей скоростью, когда добрался до прохода в пассажирский салон. Для многих из них это был первый ясный взгляд на человека, которого они считали лидером группы, человеком, несущим непосредственную ответственность за их положение. Те, кто мог быть хотя бы отдаленно объективен, признали бы, что они хороши собой, но их было мало, и от большинства исходило только отвращение, скрытое на их отвернутых лицах. Эдвард Р. Джонс-младший сделал тайный снимок, но сомневался, что он будет хорошо виден при тусклом внутреннем освещении. Всю дорогу к Ребекке, проталкиваясь мимо тележки с напитками, пока он не добрался до нее и медленно и нежно не заключил в объятия - приветствие брата, друга. Одна рука обняла ее за плечи, а другая прижала ее голову к его груди, та, что держала его автомат, и жест был неловким, пока он не почувствовал силу ее реакции.

Дэвид почувствовал, как ее дыхание коснулось кожи его шеи, услышал, как она сказала: "Теперь мы свободны, Дэвид? Все кончено, все кончено?"

- Член экипажа говорит, что там нет никого, кто мог бы говорить на нашем языке. Ты можешь немного говорить по-английски; через минуту ты должен будешь поговорить с ними.

- Как они отнесутся к нам после немцев и голландцев? Как отнесутся британцы?

Он обнаружил, что все, чего он хотел, - это обнять девушку, прижать ее к себе, продолжить контакт. Ее слова теперь отвлекали. Он ощутил мягкость ее тела, податливое притяжение ее веса.

- Это было большое преступление - застрелить одного полицейского, и он остался жив? - продолжила она. "Они знают, почему мы сражаемся, они выразили нам по радио свои соболезнования. Перевешивает ли ранение одного полицейского все их заявления?"

Крепче, ближе, прижимая к себе ее хрупкость. Глупая, бестолковая девчонка. Прелестная девчонка. Сжимаю, прижимаю ее к себе.

- Ты забываешь, Ребекка, ты забываешь капитана в его кабине. Ты выбросила его из головы.

Но они знают об этом. В Ганновере у них были знания, и в Амстердаме, и эти люди здесь будут знать об этом. Я убил капитана, и для этих людей он будет мучеником, а мы - животными. Только я сделал один выстрел. Один выстрел. Это я стрелял, а не Айзек. Дверь не открывалась, и я выстрелил. Я не направлял пистолет под углом, Ребекка, я стрелял не в пол. Я убил его, Ребекка, и для них это будет убийством ... "

- Ты ошибаешься, Дэвид. Слишком устал, чтобы думать,

-Где же теперь можно отдохнуть?

- Ты должен успокоиться.

" Мне следовало быть спокойным, когда я стрелял в дверь".

Девушке показалось, что он осел, заставив ее схватиться за его талию, чтобы не упасть. Ужасная боль в его глазах, огромная обида. Он держался за нее целую минуту, затем резко проснулся.

- Ты единственная, кто говорит по-английски, ты должна подойти и поговорить с ними. Но он не сделал ни малейшего движения, чтобы ослабить ее хватку, просто стоял, медленно раскачиваясь, чувствуя ее тело прижатым к своему.

Слова штурмана пролаяли по громкоговорящей системе вышки. Громкость была установлена на максимум, и по звуку его дыхания слушатели поняли, что русский говорит шепотом.

- Они все уже вышли из кабины. Их трое. У двоих мужчин пистолеты-пулеметы. Есть еще девушка, но она всегда с пассажирами, и мы ее не видели. Я думаю, они пошли за ней, потому что они, мужчины, не говорят по-английски. Я сказал, что здесь нет русскоговорящих. Иногда они спокойны, иногда кричат. Они верят, что добудут топливо для Израиля, и ... они возвращаются".

Из динамиков больше ничего не доносилось. Появилась возможность включить второй магнитофон, в то время как катушку с первого сняли и поспешили записать. Записка была сделана от руки, но каждое слово, произнесенное с диспетчерской вышки, как обычно, будет записано.

- Этот парень очень увлеченный, - сказал помощник главного констебля. - Когда все это закончится, у него на груди будет звезда. Он посещал курсы и семинары, организованные на дому, и посещал Специальные учебные группы, потому что Станстед находился в своем "поместье", и если вымысел становился реальностью, то ему отводилась определенная роль. Он воображал, что знает свой предмет, и ему нравилось, что факт известен. Это ставило его на голову выше руководства уголовным розыском и Региональным отделом по борьбе с преступностью, а также расследованием обвинений в коррупции.

- Тот факт, что их всего трое, и одна из них девушка, к чему это приводит? Вопрос исходил от полковника фузилеров, достаточно знакомого с городскими партизанскими боями по ту сторону Ирландского моря, но неопытного в этой конкретной области.

Помощник главного констебля потеплел, наслаждаясь уважением, оказанным ему армейским офицером. " Я думаю, этот парень знал, что мы хотели услышать. Он хорошо воспользовался случаем и изложил нам суть дела. Не упомянул взрывчатку. На работах на Ближнем Востоке они пытаются заминировать двери-ловушки, но он ничего об этом не сказал. Может быть, он просто не знает, но если у них их нет, то нам должно быть легче, если мы будем действовать жестко. Тот факт, что их три, означает, что это вряд ли продлится долго. Но мне не понравилось, что он сказал о криках: "бесконечно опаснее для всех, если они становятся нестабильными". Тогда может случиться все, что угодно".

Полицейский мог бы сказать гораздо больше, дать более длинную и детальную оценку. Но голоса за спиной прервали его, и суматошная деятельность позади него, и смещение внимания, которое он привлекал, переключилось на дверь. Знакомое телевизионное лицо министра внутренних дел, который слегка улыбнулся в ответ на чопорное приветствие. За его правым плечом стоял мужчина, которого он раньше не видел, не присутствовал на курсах выходного дня - изможденное, бледное, осеннее лицо и мешки под глазами. Последовали рукопожатия, и он уловил имя: "Вебстер, Чарли Вебстер", без объяснения ранга или отдела. Они уже начали разговаривать из самолета? И едва он начал отвечать, как вновь прибывший оказался в кресле, где он сидел, поближе к выдвинутому микрофону, собрал грубую бумагу и вытащил из кармана авторучку. Я бы не сказал, что он был недоволен тем, что кто-то другой пришел поболтать, но он хотел бы, чтобы его спросили, чтобы он знал родословную.

Чарли снял с плеч пиджак, перекинул его через спинку сиденья, ослабил галстук и приготовился ждать контакта. Вроде как был втянут в это, не так ли? Его никогда по-настоящему не спрашивали. Просто ожидали от него, принимали как должное. Чарли Вебстер, охотник за террористами, вернулся к работе, охраняя людей в их постелях, позволяя великосветским немытым прелюбодействовать в мире, и постепенно прирезал нескольких ребят, которым продали какую-то дерьмовую идеологию и которые думали, что смогут изменить мир с ее помощью.

Перед ним лежала расшифровка; он бегло прочитал ее - на этот раз три к одному. Это не должно быть слишком сложно, Чарли. Если только они не прикидывались дураками.

Личный секретарь парламента был в кабинете, раскладывал кубики льда и разливал джин.

"Побольше этого и не слишком много тоника". Министр иностранных дел всегда говорил это, и это никак не влияло на ту же слабую смесь, которую ему всегда подавали. Он ненавидел обратную дорогу из Дорнейвуда, ненавидел скорость. Одной из привилегий его ранга должно было быть то, что ему не приходилось участвовать в этих чертовых гонках по трассе М4 под звуки сирен. Обычно он мог проинструктировать водителя, что хочет ехать ровно, со скоростью сорок пять миль в час, но в тот вечер события не заставили его ждать. Русский будет ждать снаружи, в приемной, но сначала придет время выпить чего-нибудь покрепче - не совсем плоского. Некоторые из негодяев, с которыми ты не мог поговорить, русские, без малейшего намека на контакт, мертвые, как саргассово море. Но, по крайней мере, этот парень был необычным, вполне человечным и достаточно хорошо говорил по-английски, чтобы отказаться от переводчика, который, казалось, всегда облегчал задачу. Он осушил свой напиток одним глотком, оставив лед и ломтик лимона нетронутыми, затем вернул стакан своему PPS; мужчина знал, как это делается, убрал его с глаз долой в шкаф и закрыл дверцы ряда бутылок.

- Давайте возьмем его, - сказал министр иностранных дел.

По-своему приличный парень, с хорошо подстриженными волосами и неплохим костюмом. Первое впечатление министра иностранных дел от входа в дальний конец сорокафутового кабинета российского посла при Сент-Джеймсском дворе. Он предложил ему присесть на диван, а сам занял место в кресле сбоку. За ними обоими сидел полицейский с блокнотом и карандашом. Не совсем в форме, потому что с ними здесь нет человека из ФО, но русский тоже никого не привел.

Бывали случаи, когда требовалась официальная, скрупулезная запись, когда это было неподходяще; и никто из них не стремился сохранить этот конкретный разговор для потомков.

"Прежде всего я хотел бы сказать, - начал посол на безупречном английском без малейшего акцента, - что мое правительство выражает благодарность правительству Великобритании за разрешение на посадку рейса "Аэрофлота". Жестом руки министр иностранных дел признал соблюдение формальностей.

- Но я думаю, министр, что мы оба понимаем, что достигли самого сложного этапа в расследовании этого уголовного инцидента. Мое правительство проинформировало меня о том, что до кровавого угона самолета эта банда головорезов пыталась убить полицейского в городе Киеве. За это их разыскивали в то самое время, когда они захватили рейс "Аэрофлота" из этого города в Ташкент и тем самым поставили под угрозу жизни многих ни в чем не повинных пассажиров. Во время захвата самолета, на борту которого не было вооруженных людей из службы безопасности, они убили капитана на его месте в кабине пилотов - нам рассказал молодой офицер-пилот, который успешно доставил самолет в Великобританию, что ее капитан был казнен, когда убийцы захватили кабину пилотов. Все это вы знаете, министр иностранных дел. Кроме того, к настоящему времени у вас должно быть сообщение моего правительства, подписанное лично товарищем Генеральным секретарем партии и разосланное всем главам правительств в странах, в которых, по нашему мнению, возможно приземление самолета".

Он вызывал восхищение британского политика. Такому количеству из них потребовалось бы полчаса, чтобы добраться до сути, но они уже были там, и первая сигарета в руке русского не была выкурена и наполовину.

"Мое правительство рассматривает этих троих не как политических беженцев, а как убийц и преступников.

Мы относимся к ним так же, как вы относитесь к террористам Ирландской республиканской армии, которые бомбят ваши города.

Когда вы арестовали мужчин и женщин Бирмингема и Гилфорда, террористов вашей кампании в центральном Лондоне, вы передали их в суд и приговорили, как позволяет ваш закон. Я осмелюсь сказать, что если бы эти люди нашли убежище в какой-либо европейской стране, вы бы добивались их ареста и экстрадиции. Мы не можем поверить, что британское правительство подумало бы о дозаправке самолета, чтобы облегчить его перелет в Израиль". Министр иностранных дел кивнул в знак согласия. "И после того, как ваши власти разоружат этих людей, мы потребуем, чтобы их немедленно отправили обратно в Украину, чтобы они предстали перед правосудием в Киеве. Я также проинформирован - и это может помочь вам принять окончательное решение, - что положение самолета в момент, когда был застрелен капитан, подпадает под юрисдикцию судов этого города.

"Это то, что меня попросили высокопоставленные лица Советского Министерства иностранных дел передать вашему Превосходительству в дополнение к сообщению товарища Генерального секретаря. Меня также попросили представить некоторые указания на позицию, которую займет британское правительство в этом вопросе".

Прямо между глаз, туда, где он этого ожидал. Я имел с ними дело достаточно долго, чтобы знать, что жало всегда находится в хвосте. Использовал жесткое слово на языке дипломатии, которым было: "требовать", самое близкое к ультиматуму, который вы могли получить, а не дружеское слово, не оставляющее большого пространства для маневра. И хотел получить какой-то ответ без обиняков. Он знал о проблемах так же, как и все остальные, но с самого начала усиливал давление, ставя ногу на порог.

Он сделал это хорошо.

"Я могу заверить вас - и вы можете передать это вашему правительству и товарищу Генеральному секретарю, - что британские силы безопасности и официальные лица, которые в настоящее время находятся в Станстеде, не намерены, чтобы самолет вылетал оттуда иначе, как в свободном полете, без того, чтобы пассажиры и экипаж удерживались под дулом пистолета. Пока самолетом командуют вооруженные люди, нет никаких сомнений в том, что он будет заправлен для дальнейшего полета в Израиль. Это торжественная гарантия. Простой раздел, очевидный и никого не удовлетворит. Следующий этап был сложнее: "Юристы британского правительства сообщили мне, что хай-джекеры уже нарушили различные разделы уголовного кодекса Великобритании, безусловно, незаконное владение огнестрельным оружием, возможно похищение людей, и вполне вероятно, что в случае их сдачи им придется предстать перед надлежащей правовой процедурой по законодательству Соединенного Королевства ..."

"Я не хочу докладывать своему правительству, что, по моему мнению, британцы использовали бы незначительные обвинения для защиты этих трех преступников от советских судов. Возможно, я недостаточно ясно выразился, ваше превосходительство: мы хотим вернуть этих людей. Мы хотим их как можно скорее. Мы бы отнеслись к промедлению в этом вопросе как к самой серьезной проблеме.

"Угрозы не будут способствовать решению наших проблем". Это было тихо произнесено министром иностранных дел, но актерская игра и вежливость исчезли из мягко освещенной комнаты.

- Это не угроза.

- Тогда я неправильно понял ваш выбор слов. Мы должны быть предельно осторожны в выборе слов, которые мы используем, иначе у нас возникнут недоразумения, которые были бы прискорбны".

-Что же тогда я должен сообщить своему правительству относительно экстрадиции этих людей? Небольшое отступление, но исключительно тактическое, и министр иностранных дел знал, что в конце концов это будет значить так же мало, как и его ответ.

- Вам следует сообщить вашему правительству, что министр иностранных дел Великобритании обязался передать подробности этого разговора лично премьер-министру. Вы также должны сказать, что первоочередной задачей британского правительства является обеспечение безопасного освобождения всех пассажиров и экипажа самолета. В краткосрочной перспективе мы рассматриваем это как более важный вопрос".

Советский посол поднялся, на его лице снова появилась улыбка, рукопожатие было крепким, он сказал несколько слов о будущих встречах и прошел через дверь в приемную. Пока он шел по исфаханскому ковру, у него было время разглядеть невысокого и напряженного израильского посла, сидящего в мягком кресле и ожидающего своего назначения.

Ни от того, ни от другого не последовало ни приветствия, ни подтверждения.

С того места, где сидел Чарли Уэбстер, обзор был не хуже, чем с любого "Ильюшина".

Статичный и обездвиженный, он был залит светом переносных прожекторов, которые военные установили внутри

в сотне ярдов от его возвышающейся, похожей на краба формы.

За спиной Чарли стоял Комитет по чрезвычайным ситуациям, который должен был диктовать его ответы, как только хай-джекеры решат начать передачу. Министр внутренних дел прибыл по просьбе премьер-министра, чтобы взять на себя общий политический контроль над этим делом, а конвой государственных служащих находился рядом с ним, чтобы давать советы и предостерегать. Помощник главного констебля, прилизанный и аккуратный, с тонкими разноцветными ленточками военной службы и полицейской работы на груди. Два армейских офицера, которые приехали из Лондона отдельно, из Министерства обороны.

Один штатский, сам по себе такой же непохожий на остальных, как и Чарли; клетчатая рубашка и ребра жесткости воротника погнулись от слишком частых стирок так, что задрались на лацканы спортивного пиджака, галстук с потертыми и изуродованными от частого завязывания узлами щитками, длинные волосы, не знавшие ни расчески, ни воды и свободно свисавшие с головы, округлые коричневые вельветовые брюки и поношенные коричневые ботинки: не тот мужчина, который содержался, не тот, кто был верен конформизму, чопорный. смелые скулы и нос хорька, который совал нос в разговоры вокруг него. Не тот, кого принимали, а кого терпели, потому что он был психиатром в команде, которому отводилась особая роль: человек с опытом общения с психопатами, с душевнобольными, который консультировал во время осады на Балкомб-стрит и слежки за спагетти-хаусом в лондонском Вест-Энде. Голландцы с их знаниями операций по захвату заложников в тюрьмах и поездах доказали ценность медицинского работника в команде, и Министерство внутренних дел включило Энтони Клитеро в свои планы, поместив его на дежурство, чтобы его можно было вызвать из его практики на Уимпол-стрит, когда возникнет необходимость.

Позже группа должна была разойтись по кабинетам руководства аэропорта, но в тот момент все они хотели стать свидетелями первого контакта, стремились услышать тембр голосов оппозиции, все еще скрытых от них гладкими, продуваемыми всеми ветрами стенами фюзеляжа "Дюшина".

Перед собой Чарли положил три фотографии, которые ему подарили в Лондоне: он мог видеть лица, изучать их, извлекать из них уроки. Чуть правее от себя, как бы обозначая его меньшую важность, он поместил схему внутреннего убранства 11-18. Он чувствовал нервозность, напряжение в животе, ожидая, когда они начнутся, страстно желая, чтобы они это сделали. Но пришлось позволить им проявить инициативу, такова была процедура; молодых людей не следовало торопить, все привилегии невесты.

Первой заговорила девушка.

"Властям: вы слышите нас... вы слышите нас?"

-Мы слышим вас очень отчетливо.

- Вы нас слышите ... - Девушка забыла или никогда не знала, что ей нужно было убрать палец с кнопки, когда она заканчивала говорить, иначе она не могла слышать ответов. Глупая корова.

- Мы слышим вас очень отчетливо.

Ее подвела память о технических деталях, или кто-то ей сказал, но теперь она освоила оборудование. "Мы называем себя Kingfisher group. Мы хотим поговорить с ответственными лицами. Они уже пришли?"

Неплохой английский вне класса - как твой русский, Чарли. Она говорила слишком близко к микрофону, так что ее речь искажалась, и он не мог оценить силу ее духа, ее моральный дух.

-Привет, группа "Кингфишер". - Где они откопали это? Необычные события - "Черный сентябрь", "Черный июнь", "Движение первого апреля", "Группа борьбы за любой дождливый ноябрьский четверг" - вот чего они ожидали. "Меня зовут Вебстер, Чарли Вебстер. Мы можем говорить по-русски или по-английски, в зависимости от того, что вы предпочитаете. Если вы хотите говорить по-русски, вы должны согласиться с тем, что будут паузы, пока я буду переводить людям, которые находятся рядом со мной, то, что вы говорите".

Тишина, пока они обдумывают это. Решите, хочет ли крупный мужчина в группе говорить сам, что означает по-русски, или они делегируют это девушке. Перед ним лежала написанная от руки записка. Чарли не должен допустить, чтобы стало известно, что Комитет по чрезвычайным ситуациям уже собрался в аэропорту. Переход к игре в стойло и отсрочке; Совет Клитеро был ясен и непреклонен на этот счет.

По-русски, и говорит мужчина. Звучало на расстоянии века, более отдаленное, чем девушка, приглушенное, неуверенное; возможно, просто из-за угла наклона микрофона.

- Меня зовут Дэвид. Я хочу поговорить с ответственными лицами.

Чарли тоже по-русски. Не мог сравниться с его диалектом, более мягким, менее жестоким для слуха, чем более резкая речь севера, Москвы. Не стал бы подражать ему, просто говорил бы так, как его учили, как их всех учили в Корпусе Т, где предполагалось, что любой русский, которого им нужно будет допросить, закончил среднюю школу в тени Кремля. Нелегко, поначалу нет. Казалось, прошло много времени с тех пор, как он говорил на этом языке. Одно дело читать газеты и официальные отчеты, даже писать их, но совсем другое - болтать языком и призывать на помощь убедительность, чтобы завоевать доверие.

- Вебстер, это Чарли Вебстер. Я говорю по-русски, но, как я объяснил вашему коллеге, будут задержки, пока я передам своим коллегам то, что говорите вы, и то, что я говорю вам. "В таком темпе занимайте всю ночь. Он переключил передачу в положение "выкл." на консоли перед собой, рассказал людям, стоявшим позади, о том, что он сказал. Вернуться к "вкл.". Снова жить.

"Мы должны сказать, кто мы такие. Группа Kingfisher - еврейская. Мы принадлежим к народу, который долгое время подвергался угнетению и преследованиям. Мы политические деятели. Мы вылетели из Советского Союза, потому что хотим попасть в Израиль, и теперь нам нужно топливо, чтобы продолжить наше путешествие. Мы никому не желаем зла, но требуем топливо. Ты это понял?"

- Я понял это, Дэвид. Я собираюсь передать своим коллегам то, что ты сказал. Чарли повторил упражнение на консоли, повернулся в кресле-качалке и объяснил суть сообщения.

Министр внутренних дел сказал: "Вы знаете, мистер Вебстер, что у них нет никакой возможности раздобыть топливо. Вопрос в том, узнают ли они об этом сейчас или позже?"

Энтони Клитеро был выдающимся человеком в своей области, привыкшим выступать с подробными и пространными речами перед своими коллегами, с внушительным списком крупных исследований на свое имя и четвертью колонки "Кто есть кто" в подтверждение своих заявлений о том, что его хотят выслушать. Но из двух своих предыдущих встреч с силами безопасности он понял, что в подобных ситуациях они требуют от него самого короткого реагирования.

- Найди предлог, оттолкни его, скажи, что людей, необходимых для принятия такого решения, здесь нет и не будет до утра.

Возвращаю палец к пульту, Чарли снова обращается к кабине пилотов.

"Дэвид, это очень важная просьба, с которой ты обращаешься, и которая должна быть очень тщательно рассмотрена британским правительством. Проблема в том, что у нас здесь в разгаре сезон отпусков. Многие из самых высокопоставленных мужчин уехали в отпуск. Здесь нет никого, кто мог бы дать такое разрешение. Вероятно, мы не сможем принять решение до утра.

- Не делай из меня дурака. - неживой, отстраненный голос раздался из громкоговорителя высоко на задней стене диспетчерской вышки. Тон нарастал, и враждебность передавалась всем.

- Я не собираюсь делать из тебя дурака, Дэвид.

Не принимайте меня за идиота. Немцы смогли принять решение, что нам не следует высаживаться, голландцы смогли предложить нам невыполнимые условия, зная, что мы их не примем. Мы не крестьяне. Ваши люди способствовали этой посадке; это не было санкционировано младшим должностным лицом. Только не говорите мне, что с ответственными людьми сейчас нельзя связаться. Не играйте со мной в игры. Мы очень устали, мы сейчас нетерпеливы. Знаешь, почему я это говорю?..

- Конечно, вы устали, и это еще одна причина, почему вам следует поспать, и у пилота тоже должна быть возможность поспать, а утром мы сможем поговорить.

- Не утром. Нам нужно топливо сегодня вечером. Утром мы вылетаем.

"Это невозможно ..

- Это должно быть возможно. Скажи это своим людям, кто бы они ни были. Скажи им.

Тиканье часов, приглушенный кашель, шарканье ног. Чарли вздохнул, еще сильнее расстегнул воротник и снова повернулся к своей аудитории; но они в нем не нуждались - во всяком случае, не для того, чтобы раздавать им кости. Они уловили это по голосам - гнев Дэвида, льстивость Чарли.

Но он прошел через драму и объяснение.

Помощник главного констебля маневрировал до тех пор, пока не оказался у плеча министра внутренних дел.

- При всем уважении, сэр, - и я признаю, что есть другие, более компетентные в этих вопросах, чем я, - но это опасно - нянчиться с ними таким образом. Я предлагаю с самого начала дать понять, что они не полетят дальше, что это не подлежит обсуждению".

"Я хочу постепенно привести их к осознанию". Клитеро стоял на своем, не стремясь сблизиться с их политическим хозяином, держась отчужденно и засунув руки в карманы. - Вы слышали голос этого человека; не нужно было переводить мистеру Вебстеру, чтобы понять, что он на грани истерики. Он истощен и, возможно,

станьте совершенно иррациональным. Если вы толкнете его, у вас может возникнуть ситуация самоубийства, в лучшем случае обморока, в худшем - хаоса среди пассажиров.'

Первый конфликт, подумал Чарли про себя. Не прошло и сорока пяти минут, как они уже обмениваются ударами. Всегда одно и то же, когда пытаешься действовать по принципу комитета.

"Вы должны придерживаться твердой линии ... "

Сопли ради них самих, только если это способствует конечному результату.

Министр внутренних дел смотрел дальше своих главных героев. Затем он обратился к человеку, который произвел на него впечатление в Лондоне, который, казалось, знал и у которого хватало скромности и осторожности в своих оценках.

- Мистер Вебстер. Задержите их или выложите все начистоту?

Чарли закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями, проникнуть в умы трех молодых русских; фотографии вожделения и далекие голоса. Как, во имя всего Святого, ты ответил на этот вопрос? "Я думаю, я бы пошел с доктором", - сказал он, отметив, что предвкушение помощника главного констебля отразилось на его осанистом лице в униформе с подстриженными усами. "Что касается всех, кто может не согласиться со мной, мы не должны недооценивать то, через что они прошли, грубо говоря. Стресс, которому они подвергались, напряжение... "Что ты знаешь о напряжении, Чарли? Ну, больше, чем любой из этих придурков. "Они могут сойти с ума, если мы завернем их прямо сейчас".

Клитеро не обратил внимания на поддержку Чарли, просто отошел, позвякивая монетами в кармане. Полицейский смотрел в окно.

- Задержите их, мистер Вебстер, - сказал министр внутренних дел. Он пристально посмотрел на Чарли, ища взаимопонимания, пытаясь разделить с ним одиночество принятия решений по противоречивым советам. Извините, ничем не могу вам помочь, сэр.

Ты говоришь, что происходит, а я просто расхаживаю взад-вперед и делаю, как мне говорят.

- Дэвид, это Чарли. Теперь ты должен меня выслушать. - Я пытаюсь перейти на разговорную речь, пытаюсь подобрать фразы, которые создадут взаимопонимание. - Дэвид, послушай. Мы говорили с Лондоном по телефону, и нам сказали, что министры британского правительства встретятся позже вечером или рано утром. Они должны поговорить об этом, Дэвид.. Ты должен мне поверить, им нужно дать немного времени. К рассвету у нас будет ответ. Это лучшее, что я могу тебе предложить, Дэвид. Это очень важный вопрос. У них должно быть время поговорить об этом. Они обещают дать ответ к утру. ' У них будет ответ к тому времени, когда вы хорошенько выспитесь ночью, к тому времени, когда вы успокоитесь, к тому времени, когда ребята из SAS во всем разберутся.

- Ты пытаешься сбить нас с толку, Чарли. Ты не думаешь, что мы серьезные люди. Но сомнение проявлялось - это было ясно по интонации. Не знаю, что делать, что сказать. У них была заготовлена речь для ответа "да" или "нет", а они сбиты с толку "поживем-увидим".

- Я не пытаюсь сбить тебя с толку, Дэвид. Просто объясняю вещи такими, какие они есть.

- Ты не обманываешь меня?

- Я не обманываю тебя, Дэвид. Ответ ты получишь утром, с утра пораньше. - Это все равно что выкрасть карманные деньги в школе для слепых. Новички - без инструктажа, без плана, просто пришли и надеялись на лучшее.

Спокойной ночи, Чарли. И вы как можно скорее сообщите нам ответ вашего правительства. Расскажите нам о топливе и о дальнейшем перелете в Израиль.

- Спокойной ночи, Дэвид. Поговорим утром.

Верьте в это, и вы поверите во что угодно. Чарли вернул кнопку консоли в положение "выкл."

встал, вытянувшись на стуле и вытянув затекшие ноги после долгого сидения на корточках за письменным столом.

Ни к кому конкретно он не обращаясь, он сказал: "Я думал, они будут лучше этого".

OceanofPDF.com

ГЛАВА НИ ПЕ

Министру иностранных дел очень хотелось бы получить еще одну смесь от своего PPS из кабинета министров, но вряд ли это было подходящее время для этого - не сейчас, когда впереди была ночь, а угроза возрастала.

Для этого высокопоставленного политика, всю жизнь занимавшегося маневрированием и ведением переговоров в чреватом опасностями и обманчивом мире дипломатии, проблема была абсолютно прямой - настолько четкой, что область для компромисса была минимальной. Он хорошо представлял, с каким призывом к нему обратится израильтянин, знал, что это будет страстно и эмоционально, и его будет трудно отклонить. Таким образом, его роль будет нелегкой. Он все еще нес бремя бывшей сверхдержавы, бывшего члена "Большой пятерки", но мир двигался дальше, и вес правительства, которое он теперь представлял, в делах за рубежом поразительно снизился за предыдущие два десятилетия.

И если ткань съежилась, то съежились и мышцы того, кто ее носил. Требовалась осмотрительность, если он хотел избежать ненужных ловушек, связанных с завоеванием враждебности тех, кто узурпировал влияние, которое когда-то принадлежало Великобритании. Забудьте о принципе, найдите практический выход. А почему бы и нет, учитывая, что ему нужно заботиться об этих глупых детях? Русские захотели бы их вернуть, израильтяне согласились бы практически на все, кроме этого курса. Трое детей-идиотов, и из-за них он боролся с дилеммой, которой не должно было существовать: кого оскорбить, кому навредить - монолиту Советского Союза или могучему голосу еврейского лобби по всему свободному миру.

Чертовски нелепо. И они оба, как русские, так и израильтяне, хотели бы от него в тот вечер одного общего - обязательного обязательства относительно курса действий. Единственная карточка, которая была у него, и он проследил, чтобы оба отправились домой без нее.

После ухода русского он остался сидеть в своем кресле, размышляя, медленно прокручивая в уме проблему. Когда он поднялся, чтобы поприветствовать израильского посла, это было сделано с некоторой неловкостью, вызванной осколком шрапнели, попавшим ему в бедро во время войны. Для самого министра иностранных дел было необычно приветствовать послов, не тогда, когда на кону стояло будущее трех несовершеннолетних убийц, но и тогда ситуация была необычной; в такой вечер, как этот, нет смысла придерживаться протокола. Еще одно осторожное погружение попки в комфорт мягких подушек дивана, мгновение любезностей, а затем стартовый пистолет.

"Наша позиция деликатна, министр иностранных дел, поскольку у нас нет никакой прямой связи с этими людьми, мы ничего не знали о них до того, как их действия стали достоянием общественности. Я начну с этого, но мое правительство считает, что оно несет ответственность перед всеми еврейскими народами, а не только перед теми, кто проживает в государстве Израиль, ответственность, которую мы должны выполнять в рамках приемлемого международного поведения". Посол наклонился вперед, и ему было трудно выразить свою мысль с тем акцентом, к которому он стремился, поскольку его маленькое тело настолько вдавилось в подушки, что он не смог набрать высоту, подходящую для его выступления. "Мы принимаем то, что эти молодые люди совершили преступления - серьезные преступления, мы принимаем и это. В нашей стране не было казней с тех пор, как был казнен массовый убийца Эйхман, в Великобритании их не было почти пятнадцать лет. Мы оба отменили смертную казнь по гуманитарным соображениям. Никто из нас не верит в судебные казни. Министр иностранных дел поднял бровь; искусство, которым он владел, - только правая бровь, и его целью было выразить скептицизм. У него это получилось очень хорошо. Он думал, что всенародное голосование в Великобритании или Израиле с энтузиазмом поддержало бы возвращение смертной казни, если бы она была направлена против бойцов ИРА, бомбивших британские города, или банд "Черного сентября", нападавших на северные израильские поселения. Но посла не должно было смутить движение линии волос. "В Советском Союзе этим троим грозит высшая мера наказания . . . " и это было бы так несправедливо? . . . "Я бы предположил, что вы могли бы с почти уверенностью предположить, что эти трое будут приговорены к смертной казни , если их вернут в Россию . . . " и стал бы мир беднее в их отсутствие? "Мое правительство не могло одобрить отправку этих троих молодых людей на смерть , с которой они бы не столкнулись , если бы их преступления были совершены на вашей территории или на нашей

... "подавайте маленьких негодяев в суд ... "Мой премьер - министр поручил мне попросить у вас немедленных гарантий, что эти люди не будут возвращены в Киев".

- И что, по-вашему, с ними происходит?

"Мое правительство проинструктировало меня, что мы согласимся на их явку в британские суды, и что в случае их осуждения они будут отбывать сроки тюремного заключения на территории Соединенного Королевства".

-И какие обвинения им предъявят в Великобритании?

"Они столкнулись бы с обвинениями, которые были бы выдвинуты против них в Киеве".

Министр иностранных дел глубоко вздохнул. Смелый подход, но с ним пришлось смириться. То же, что проклятые русские, стремящиеся к пропагандистскому перевороту - это было ему ясно, даже несмотря на боль, которая означала усталость, и на то, что осколки металла все еще впивались в хрящи глубоко в его теле. Забота о преимуществе равносильна; забота о жизнях, поставленных на карту, минимальна. Я напоминаю - хотя у меня нет под рукой точного текста - о красноречивом заявлении, с которым недавно выступил ваш посол на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций. Насколько я помню, это был призыв к верховенству закона для борьбы с воздушным пиратством, требование, чтобы страны объединились, чтобы искоренить это современное зло. Должны ли мы предположить, что религиозная вера этих троих молодых людей исключает для них тот тип правосудия, который вы хотели бы видеть примененным к людям других вероисповеданий?"

Посол ему не ответил. Министра иностранных дел это не удивило: дипломаты редко отвечали на спорные вопросы друг друга. Даже если бы они и ответили, это ни к чему не привело.

"Как вам известно, при содействии вашего правительства мы направляем личного представителя правительства Израиля в Великобританию. Этот человек - боец, он занимает почетное звание в тех подразделениях наших вооруженных сил, которые занимаются исключительно террористической угрозой. Если бы вы сочли возможным обязать ваше правительство не возвращать молодых людей на верную смерть, тогда мы бы приказали офицеру использовать все свое влияние, чтобы убедить их сдаться без дальнейшего кровопролития. Мы тщательно выбирали этого человека. Не случайно именно он был послан. В нашем обществе, если бы его имя и его достижения могли быть опубликованы, он был бы героем среди нас. Мы верим, что он тот человек, который понравится этим молодым людям, который многого от них добьется, большего, чем вы можете достичь".

Теперь уже не дерзкий, а чертовски высокомерный,

"Почему ты думаешь, что нам нужна помощь .. ,?2

- У нас есть опыт.

И больше никого?

- Нет, не до такой же степени. Спросите немцев, кто был ответственен за события в Мюнхене, спросите вашего друга президента Уганды.

- Вы, конечно, знаете, что у правительства Соединенного Королевства нет договора об экстрадиции с Советским Союзом.

"Я знаю, что военные самолеты могут взлетать под покровом темноты, и что политики могут оправдать свои действия в будущем".

"Посол Советского Союза только что отбыл, сообщив мне, что его правительство требует немедленного ответа на тот же вопрос, который задаете вы. Я сказал ему, что мы обдумываем сложившуюся ситуацию.

"Из чего он мог бы заключить, - сказал посол, - что британцам требуется время".

- Если бы это было его предположение, то оно было бы правильным. Ваш офицер действительно будет доставлен в Станстед, но вопрос о том, сможет ли он сыграть какую-либо роль, пока существуют условия для его присутствия, остается предметом обсуждения.

Завершение разговора. Гораздо более насущной была необходимость поговорить с премьер-министром. Это было бесполезно и предсказуемо, простой обмен словами теперь, когда линия фронта была очерчена.

В одиночестве, пока PPS вел посла через приемные и пустые коридоры, министр иностранных дел неподвижно сидел в своем кресле. Что, если бы они не были его заботой, что, если бы министерство другой страны было в смятении из-за этой проблемы, что, если бы с него сняли тревогу? Были бы тогда другие его чувства по поводу судьбы трех молодых людей? Сколько речей он произнес в избирательном округе... российская угроза - необходимость проявлять бдительность - не ослаблять бдительность -

преследование - танки Варшавского договора - сколько боевых самолетов, сколько ракет, дивизионов, батарей химико-газовой артиллерии ... Эти речи всегда проходили чертовски хорошо, особенно на празднике в саду в середине июля. Трое детей вступили с Системой в бой, бросили в нее потрепанную перчатку без подкладки и стали искать чемпиона, который примчался бы им на помощь. Что ж, им пришлось бы поискать что-нибудь другое, не так ли? Глупые маленькие негодяи.

Не стал бы беспокоить коммутатор, набрал бы его сам, номер, который был личным и ограниченным, в доме отдыха премьер-министра.

В переднем коридоре самолета, где они могли уединиться, расположившись между кабиной пилотов и пассажирским салоном, Дэвид, Айзек и Ребекка рассказали о разговоре по радио с человеком, который называл себя Чарли. Никто из них никогда раньше не встречал англичанина, что делало их попытки оценить то, что им сказали, трудными, почти невозможными.

В кампусе были студенты-англичане, которых Айзек и Ребекка видели с тех пор, как начали учиться в Киевском университете, но они не были на их занятиях. Не было никакой точки соприкосновения.

Дэвид сказал, что лучше подождать до утра, прежде чем снова разговаривать. Айзек не бросал ему вызов, не осознавал глубину истощения, которому поддался его друг, не видел его потребности во сне и утешении. Не добивайся от Дэвида ничего разумного, пока он не отдохнет. Хотел бы он быть там, в кабине пилотов, чтобы из первых рук услышать сообщение с земли, но его настойчивое беспокойство об их безопасности со стороны пассажиров после инцидента с Ребеккой помешало этому. Пока Дэвид разговаривал у него за спиной в кабине пилотов, он завис в дверях кабины, приковав внимание к своим подопечным, наблюдая за ними, как курица за выводком, когда лиса приближается к курятнику. Рассказывая позже об этом разговоре, он посмеивался про себя, забавляясь верой Дэвида, убежденный в своих собственных подозрениях.

Прошло уже много часов с тех пор, как они оба лежали в постели; последний сон свелся к нескольким беспокойным минутам на полу лесной хижины. Оба были небриты, новая поросль щекотала и раздражала их воротнички, глаза были большими и покрасневшими, движения медленными. Девушка была одета хуже, чем они оба, с трудом удерживала веки от смыкания и невнятно говорила, когда они с ней заговаривали. Им всем нужно было выспаться, им нужно было составить график отдыха. И теперь они кружили, бесцельно и без направления, вокруг разговора, который Дэвид завел с башней, и его защиты от того, что он сказал, и девушки, которая ничего не понимала и повторяла только, что мужчину, с которым они разговаривали, звали Чарли, и что он обещал. Нужно было уложить их спать, их обоих, и набраться сил, чтобы пережить собственную огромную усталость. Еще несколько минут, и они могли бы уйти, могли бы получить извинения, могли бы искать избавления, в котором они нуждались. Но сначала пассажиры, валюта, ценная, не имеющая цены, сначала он должен позаботиться о пассажирах. Голос теперь был немного хриплым, но ясным, и для тех, кто слушал, это были слова человека, узурпировавшего командование, заполнившего вакуум лидерства.

Мы попросили англичан предоставить нам топливо. Нам сообщили, что их правительство собирается сегодня вечером в Лондоне, чтобы обсудить наш запрос. Они дадут нам свой ответ рано утром. Тем временем мы все будем спать в самолете. - Он сделал паузу, на его лице мелькнула едва заметная улыбка, какое-то подозрение, и он поправился. "Тем временем вы все будете спать в самолете, Еды для вас нет, и напитков не будет. Вы не должны разговаривать, и никто ни под каким предлогом не должен покидать свое место. Свет будет гореть всю ночь, и все вы, кто сидит у окон, должны опустить шторы. Мы будем стрелять, если кто-нибудь пошевелится. Это нужно понимать.

Когда я говорю, что мы будем стрелять, вы не должны воспринимать это просто как угрозу. Вам не следует пытаться что-то мне доказывать.

Айзек прошел половину прохода туда, где было больше места для ног, к сиденьям у прохода к запасным дверям с выходом за кулисы. Справа от него были Луиджи Франкони и Альдо Дженти, слева - трое львовских школьников. Он поманил их стволом пистолета, этим жестом заставив их подняться со своих мест, как будто он отбросил возможность того, что они поймут его речь. Дети вели себя просто, они сразу же оказались среди своих друзей, но итальянцы были сложнее, и ему пришлось вести их по проходу туда, где были свободные места и подавлялись протесты тех, кто чувствовал себя комфортно и устроился. Обоим пришлось перелезать через колени, сумки и пассажиров, которые уже устроились, непреклонные и отяжелевшие от враждебности из-за беспорядков, Франкони на два ряда впереди Дженти, оторванный от своего товарищества, нервничающий и вертящий в руках очки. Айзек проверял двери, пока не убедился, что они не были взломаны и были так же надежны, как и в воздухе. Он шел по проходу, легко покачивая пистолетом-пулеметом в руке, не поворачиваясь ни направо, ни налево, словно не обращая внимания на тех, кто сидел по обе стороны от него. Он подошел к тому месту, где тележка с напитками все еще перегораживала задний проход к дальнему выходу, и наклонился, чтобы пошарить под последним рядом сидений, пока его руки не вытащили два спасательных жилета, ярко-оранжевых, с обвисшими ремнями. Несколько минут работы, и он привязал тележку к ближайшим ножкам сиденья, затягивая узлы, которые он сделал на ремнях, пока не убедился, что они выдержат. Небольшая и примитивная баррикада, препятствие между корпусом самолета и запасным выходом. Он вернулся по проходу, теперь оглядывая пассажиров, как будто его прихоть изменилась и он стремился навязать им свою личность, но не было желающих, не было героев, жаждущих опасно посмеяться над ним. Даже американец молчал. И директор смотрел прямо перед собой, даже когда Айзек задел бедром плечо сидящего мужчины.

Айзек прошел мимо Дэвида и Ребекки, не останавливаясь, и направился к кабине пилотов. Снова жест пистолетом, и офицер-пилот и штурман отстегнули ремни безопасности, поднялись со своих мест и направились обратно в главную кабину. Проходя через проходную, Анна Ташова сбросила маску компетентности и серьезности и улыбнулась, встречаясь взглядом с людьми перед собой, узнавая головы и лица, видя на них широкие линии благодарности. Она услышала хлопки, когда приземляла "Илюшин", и это согрело ее, стало ласковым и поддерживающим жестом, и теперь она снова увидела со стороны этих людей доверие и заботу, с которыми они относились к ней. Все они были слишком напуганы, чтобы заговорить с ней, но кто она такая, чтобы называть их трусами? Ей рассказывали, на что это было похоже в "Прежние времена", как называли их пожилые люди, когда правил Иосиф Сталин, который теперь был "не-личностью", когда свирепствовала тайная полиция, когда тюрьмы были переполнены, а расстрельные команды работали вовсю. Она знала, почему они вели себя тихо, и задавалась вопросом, что еще она могла бы сделать, чтобы защитить их. Она нашла место в передней части самолета, штурману - дальше.

Айзек задержался рядом с ней, на мгновение прервав свое непрерывное движение. Он хотел, чтобы она заговорила с ним, как будто верил, что она была частью их плана каким-то смутным и абстрактным образом.

Дважды он собирался приступить к своей миссии по укладыванию пассажиров в постель, но останавливался, оставаясь рядом, приглашая к разговору, к которому она не была готова.

- Вам удобно, мисс Ташова? - Это была почти просьба о ее согласии.

- Так же удобно, как и любому из пассажиров.

- Я надеюсь, что ты сможешь там поспать, что ты отдохнешь.

Мягкое насмешливое фырканье в ответ. - Трудно заснуть, когда за тобой следит пистолет.

- Это не наших рук дело, мисс Ташова. Мы не верили, что все еще будем в самолете сегодня вечером. Мы думали спать в кроватях ... "

- А ты, Юрий, думал, что он будет спать в гробу?

- Все вышло не так, как мы предполагали.

- Иди и скажи ему это. - Жестоко и причиняющее боль, произнесенное тихо, так что окружающие едва могли слышать.

- Пойди и прошепчи это ему на ухо.

- Говорю тебе, это не было намеренно. - Он ожесточился, его уважение остыло. - Вам нужно выспаться, мисс Ташова, чтобы утром вы могли улететь.

Отсюда не будет рейса. Твой друг знает это. Ты видел его, ты смотрел на него? Он знает. Он знает наказание за убийство Юрия. Только когда "джетс" были с нами, когда ему было о чем подумать, только тогда он мог забыть нашего капитана. И теперь он помнит его. Разве вы не наблюдали за своим лидером? Возможно, тебе следует... возможно, тебе следует изучить его и усвоить то, что ты видишь.

Она говорила медленно, уверенная в своих словах, успокоенная сознанием того, что он слушает.

- У вас банальная, жалкая маленькая армия. Банальная, незначительная, если не считать ее оружия. Лидер, который напуган, потому что убивает, девушка, которая не уверена в своей роли, и которую ты прячешь за спиной, чтобы она не участвовала в этом и не подвела тебя ... "

- Но у нас есть оружие, мисс Ташова. У нас есть оружие, и мы воспользуемся им. И этого было достаточно в его голосе, чтобы успокоить ее, как будто она наконец поверила ему. Больше сказать было нечего, и теперь его интерес к ней пропал, и она больше ничего не ответила.

Айзек отошел. Он проверил передние двери, затем скользнул обратно в кабину. Он закрыл за собой дверь, создав темноту, необходимую ему, чтобы видеть за круто наклоненными окнами. Ему потребовалось бы время, чтобы разглядеть что-нибудь сквозь яркий свет прожекторов, освещавших корпус самолета. Сам он сел сзади, там, где раньше был штурман, вне зоны действия света, который они могли отбрасывать на полетную палубу. Он сидел очень тихо, голова была неподвижна, тело расслаблено и даже чувствовало себя комфортно в кресле члена экипажа, все время заставляя себя сопротивляться тянущей и царапающей сонливости. Не хотел оставаться, не больше чем на несколько минут, должен был вернуться в коридор и сменить Дэвида и Ребекку; не мог долго, не такими они были, и он должен был взять на себя бремя ночного дежурства. Их было недостаточно - вот в чем была ошибка, недостаточно для сменной системы наблюдения и охраны. Но нигде вы не нашли бы больше,

Айзек. Не член группы, организации, в которой прорастает гидра клеток, с приводящейся в движение вербовочной лентой, доставляющей корм тем, кто мог встать и занять свои позиции, пока другие спали. Он даже не знал, последовали бы за ним другие, если бы они распространили свое послание, кому они могли бы доверять, кому доверились.

Снаружи какое-то движение. В пространстве между прожекторами слева от кабины. Тени играют, порхают, ныряют и исчезают, но он видел, как двигались люди. И приближающиеся приглушенные фары, и задние фонари, которые покраснели и удалялись. Они приблизились на расстояние двухсот метров от самолета, и он задался вопросом, были ли люди ближе. Он смотрел, как поворачиваются огни, словно не желая испытывать свою силу при слишком близком контакте, и мгновенно заметил двух солдат, увидел треногу пулемета и отражение от ленты с боеприпасами. Один человек стоял за орудием, другой присел сбоку от ствола, увидел его и потерял из виду, когда машина продолжила движение. Конечно, там должны были быть солдаты, но сколько их и как близко? Другой с силуэтом винтовки на тропе, бегущий впереди движущихся огней, спешащий и низко пригнувшийся, чтобы его было видно лишь минимально. Он подумал о мерах предосторожности, которые принял внутри самолета; неадекватных, безнадежно неадекватных, если они были приняты. И Дэвид поверил, когда этот человек велел ему спать, сказал ему, что сообщение придет утром . . . каким будет их приказ? Взять их живыми или убить? Дэвид, глупый ублюдок, тот, за кем они следили, и он напился сиропа, впитал его прямо в кишки, поверил тому, что ему сказали, потому что устал и хотел спать, и не понимал ловушки, которая была приготовлена для них.

Теперь он не расслаблялся, сгорбившись в кресле, с напряженными мышцами спины и болью в глазах, когда вглядывался в темноту, ища больше свидетельств периметра, который они установили вокруг самолета. На этот раз огни были дальше, включались и гасли, возможно, на пару секунд, но этого времени было достаточно, чтобы разглядеть смутные очертания двух припаркованных броневиков. Его слегка позабавили все меры предосторожности, которые они должны были предпринять, чтобы наблюдатели с самолета ничего не увидели об их приготовлениях, и он перехитрил их. Видел пулемет, и солдата, который бежал, а теперь и бронетранспортер

Автомобили. Зачем им понадобилось устройство для убийства? Зачем оно им понадобилось, если они доставят бензин утром? Невеселая улыбка, что-то тайное и личное для него самого.

Пока он сидел наедине со своими мыслями в затемненной кабине, решимость Айзека окрепла. Он будет сражаться с ними со всеми, сражаться с тяжелыми орудиями и танками, которые они пошлют, и его рука твердо лежала на прикладе пистолета, который лежал у него на коленях. "Лучше здесь, - подумал он, - чем в подвалах, окруженный ополченцами". Что они с тобой сделали, Мозес? И как ты хранил молчание, как ты выиграл для нас время улететь? Свиньи тоже здесь, Мозес, отличаются только одеждой и голосами, но они здесь, где мы не ожидали, что у них будут друзья.

- Если бы они сказали мне, что все будет именно так, Мозес, я бы им не поверил. - Его слов никто не слышал, кроме капитана. Это был несчастный случай, это не было преднамеренным, старина. Пополни ряды пострадавших - их много. И их будет больше, перекрестный огонь станет яростнее, непричастные, которые встанут между орудиями, будут убиты . . .

Айзек вышел из кабины и тихо направился туда, где Дэвид стоял, прислонившись к стене в дальнем конце коридора за дверцами шкафа.

- Спи, Дэвид. Не ты, Ребекка. Я буду дежурить первую часть ночи, а потом Ребекка сможет поспать, когда пассажиры успокоятся.

Дэвид кивнул, оцепеневший, бездумный, и поплелся к открытой двери кабины. Они услышали, как он опустился на сиденье, все еще теплое, где сидел Исаак, и услышали, как он извивается и вертится, пока не нашел нужную позу. Потом ничего. Дальше в коридоре рядом с передним выходом в самолет находились сиденья, которые бортпроводники использовали при взлете и посадке, а также когда самолет попадал в турбулентность. Исаак и Ребекка сидели там, девушка внутри, ближе всего к двери, он наклонился наружу, так что его обзор охватывал всю каюту.

- Кое-кто из стариков и детей хочет в туалет, Айзек, - тихо сказала она, прижимаясь к его плечу.

-Они не могут.

- Но здесь есть старики, Исаак, они должны...

Евреи стареют. Они тоже хотели таких вещей,

Ребекка. Есть ли в Потьме и Перми ватерклозеты и тазы, в которых можно мыть руки, чтобы привести себя в порядок, когда их запирают в бараках на ночь? Они Утопают в своей грязи".

- Дэвид сказал, что это тебе решать. Они спросили его, и он не сказал сам, он сказал, что это тебе решать.

- А ты, Ребекка, что бы ты сделала, насколько они ослабили тебя?

"Я бы позволил им сходить в туалет, потому что у них должно быть достоинство. Если вы мешаете им ходить, если они пачкаются, тогда у них нет достоинства. Мы не должны отнимать это у них, что бы они ни сделали с нашим народом. Мы должны показать, что отличаемся от них. Если мы те же самые, те же животные, то для нас нет спасения".

Айзек резко встал, без дальнейших комментариев, и направился ко входу в хижину.

Здесь есть туалет. Вы можете заходить в него по одному. Вы должны действовать быстро, и вы должны знать, что произойдет, если вы воспользуетесь добротой, которую мы проявляем к вам. - Он говорил свирепо, раздраженный и обиженный на уступку, которую у него вырвали. "И пока вы сидите на корточках, подумайте о евреях в ваших лагерях, о тех, кого вы называете "диссидентами", чье преступление в ваших глазах заключается в том, что они хотят новой жизни. Подумай о них, подумай, как они гадят сегодня вечером. Подумай об их испорченных одеялах. Подходите по одному и не забывайте, что ружье заряжено и взведено.

В течение целого часа процессия пассажиров двигалась от своих мест к туалету и обратно.

Айзек настаивал, чтобы только один человек одновременно покидал свое место, и процесс был болезненным и медленным. Некоторые благодарили его за внимание, другие игнорировали, и он видел тех, кто не продержался долго и уже испачкался, испачкав брюки и платья, кто стыдился и ненавидел его. "Они будут танцевать на моем теле, если убьют меня", - подумал он. Танцуй и пой, как будто это праздник. С самого дальнего ряда в конце самолета вышел тот, кто казался фермером, он должен был быть последним. Проходя мимо Айзека, он шумно и с редкой силой сплюнул на ковер. Наконец-то у него есть яйца! Айзек громко рассмеялся, хлопнул старика по спине и увидел, как его лицо исказилось от удивления, что жест, над которым он потратил много минут на обдумывание и который был единственным протестом, который он мог придумать, был воспринят так легкомысленно.

Когда мужчина вернулся, с опущенными плечами, в поношенном летнем пальто и сапогах, которые были тяжелыми и непривычными для ковра айл-айленда, Исаак вернулся на свое место. Он слышал, как спит Дэвид. Каким милосердным был сон . Время безопасности, когда все забыто, когда страхи отброшены. Везучий ублюдок. Тот, кто привел нас сюда, и кто не знает холода и смерти, которые его окружают. Везучий ублюдок, Дэвид. Погрузитесь в мечты, представьте широкие улицы Израиля, солнечный свет, зеленые деревья, на которых растут апельсины, людей, которые смеются и радушно встретили бы вас. Счастливчик Дэвид, всегда удачливый. И спасение - ваше, а не наше. Вы спите, довольные своим теплом; а мы остаемся позади с вонью наших собственных тел и еще шестидесяти человек и запахом туалета.

- Что будет завтра? Она была сонной, глаза полузакрыты, плечо прижато к его груди, голова прижата к его щеке.

- Мы попросим горючее для самолета.

-И они отдадут это нам. - Слабый голос, и он не мог понять, задала ли она вопрос или сделала утверждение.

- Нет. - Он увидел, как она вздрогнула и напряглась, ее мысли путались, безнадежно соревнуясь с потребностью во сне.

"Топливо, они дадут его нам?" - Теперь вопрос, не оставляющий места для сомнений.

-Нет.

- Но нам нужно топливо, чтобы добраться до Израиля.

- Они не дадут нам топливо. Они не дадут его нам только потому, что мы просим.

" Но ... "

- Но ничего, Ребекка. Они повсюду вокруг нашего самолета. У них пулеметы, которые я видел, а также солдаты и легкие танки. Они не ждут там, чтобы увидеть загрузку топлива на рассвете. Они ждут, когда мы разобьемся, Ребекка. Они ждут, когда наша воля сломается, чтобы они могли захватить нас".

- Что мы можем сделать? - Пытаясь проснуться, пытаясь сбросить с себя сон, который почти поглотил ее, широко раскрыв блестящие глаза. - Что мы можем сделать? - спросил я.

"Мы должны удивить их, убедить в том, что мы суровы, что мы серьезны, что нас нелегко переубедить". Ему наскучил звук собственных слов, он пытался общаться на другом уровне. Не то, что ты можешь выразить, только то, что ты можешь почувствовать. Она ничего не понимала, слова ничего для нее не значили. Они и раньше уступали. Они отослали арабскую девушку обратно. Лейла, Лейла какая-то... Я не помню ее имени. Они отправили ее обратно к ее народу. Если угроза будет достаточно велика, они уступят. Есть ли у нас силы, чтобы сделать угрозу достаточно большой?

Слишком много вопросов, Ребекка, и последнее время ты спала.

Нетерпение прорывалось наружу, и было слишком много вопросов. Слишком много вопросов, на которые сам Айзек пока не мог найти ответов.

Из-за баррикады бензовозов Дэвис наблюдал за разгрузкой оборудования, доставленного ему из Научно-криминалистического Скотленд-Ярда. Четыре металлических ящика с надписями "Хрупкий" и "Сюда, наверх", нанесенными трафаретом на их крышках и боках, коробки, с которыми обращались осторожно и с уважением, когда их выносили из задних дверей фургона. SAS

юнит, столпившийся вокруг груза, обратил внимание на грубо нарисованный глаз с гротескными ресницами, который был нарисован на самой маленькой коробке с названием "Циклоп". Видел все это на тренировках, никогда не был в "баффе", в целом. Был в "Спагетти Хаусе" и на Балкомб-стрит, но SAS не вызывали - в обоих случаях это было предоставлено полиции. Но они видели результаты и посчитали, что это значительно облегчит их работу, если поступит приказ о штурме.

Скотленд-Ярд прислал своих собственных операторов, мужчин старшего звена из профсоюза гражданской службы, бригады серых фланелевых брюк, с застегнутыми воротничками и галстуками, на которых красовалась эмблема единственного пронзительного глаза, неуместная среди солдат в джинсах. Отсутствие контактов, отсутствие точек соприкосновения и взаимная подозрительность между теми, кто будет эксплуатировать оборудование, и теми, кто пойдет на риск, размещая его в таком месте, где его можно будет использовать наилучшим образом. Некоторые из вновь прибывших отыскали Дэвиса и заперлись с ним над схемами интерьера "Ильюшина", тыча пальцами в область кабины, в секции иллюминаторов по бокам, в окна, расположенные в задней части самолета.

Они привезли из Лондона три единицы оборудования.

Главным из них был "циклоп", объектив "рыбий глаз" с возможностью обзора на 180 градусов. Те, кто теперь извлекал компоненты из своих мягких ячеек, отодвинули на второй план аудиоустройства с присасывающимся клеем. Эксперты клялись, что это был "циклоп"; объектив размером не больше ногтя мужского мизинца, который подключался к камере по гибкому оптоволоконному кабелю. Мы ввели его в запечатанный подвал Спагетти-Хауса, спустили по вентиляционной шахте, тайно и бесшумно, чтобы получить кристально яркие изображения осадной комнаты, устранили непрекращающуюся тревогу, потому что вы знали, что происходит за запертыми дверями. Но здесь возникает более серьезная проблема - корень дискуссии между Дэвисом и людьми из Лондона - где его разместить, где получить максимальное преимущество, где его можно спрятать за наружным стеклом окна с минимальными шансами обнаружения? Нельзя было просто заклеить им центр иллюминатора. И нужно было поскорее войти, пока не рассвело.

"Мы не знаем, что происходило внутри", - сказал Дэвис. "Они опустили все жалюзи ... То, что я бы сделал в их лодке, но я бы рискнул предположить, что их центральная зона находится спереди, рядом с кокпитом ".

- Можете взять его для кокпита или передней каюты, для того или другого, - раздраженно сказал верфьщик. - У нас их и дюжины нет.

Дэвис проигнорировал резкость в голосе собеседника. "Каков коэффициент освещенности, если она находится впереди, за углом окна?"

Более удачная позиция для техника. "С видео все в порядке. Вы увидите лица достаточно четко.

Не в кабину пилотов, а только к пассажирам и в проход. Большую часть этого.

Они пошли на компромисс. "Циклоп" и одна аудиосистема в передней части пассажирского салона, вторая аудиосистема для кабины пилотов. Дальнейшие инструктажи для солдат, напоминания о том, как закреплять присоски, какой угол требуется для камеры, как прокладывать кабели. Как будто солдаты раньше не обращались с оборудованием.

"Звук будет совершенно бесполезным", - сказал тот, кому претило видеть аппарат вышедшим из-под его личного контроля. "При закрытых дверях вы услышите всякую хуйню. И фотографии не намного лучше, они не будут просвечивать для вас. Это не чертова магия." И сержант, с которым он разговаривал, проявил терпение и объяснил, что, хотя жалюзи сейчас опущены, они, вероятно, будут подняты в светлое время суток. Что люди внутри не были дураками, что жалюзи были опущены, потому что им нужно было включить свет в салоне, и при дневном свете все было бы по-другому, не так ли?

Было уже два часа ночи, когда Дэвис и четверо сержантов начали свое медленное и отнимающее много времени ползание по гладкой поверхности асфальта. Дэвис шел впереди, его сержант - рабочий ослик с холщовой сумкой, в которой лежали "рыбий глаз", аудиозаписи и легкая девятифутовая алюминиевая лестница, трое других при непосредственной огневой поддержке. Скоординированное продвижение с прожекторами, направляющими свои лучи на новые высоты, играющими на окнах, чтобы ослепить любого, кто мог бы выглянуть наружу.

Они не почувствовали никакого волнения, когда поднялись на ноги. нижняя часть фюзеляжа находилась под различными неразборчивыми словами кириллического алфавита, которые были напечатаны на люках.

Профессиональные солдаты, эмоции и пыл их юности давно угасли. Спокойные и эффективные, искусные ремесленники, работающие по отработанным процедурам. Трап установлен, верхняя защита из вспененной резины исключает звук царапания по металлу фюзеляжа. Сержант взбирается наверх и на ходу сгибает волоконную насадку, придавая ей форму внешнего изгиба самолета, устанавливает саму линзу, верхний правый угол, третий иллюминатор по правому борту, присоску, а за ней неглубокий выступ головы кобры, линза на месте, выходит за пределы оконного проема, нужно поискать, беглого взгляда недостаточно для обнаружения. Звук рядом со следующим передним окном, но там есть оговорки, пустая трата чертова времени, пока не откроют двери. Второй звук у окон кабины, низко опущенный и завернутый между рычагами стеклоочистителей.

Они быстро и осмотрительно протянули кабели по фюзеляжу, соединив их там, где располагалось правое колесо, а футляр для камеры закрепили внутри крышки шасси.

Начал протягивать кабели подальше от самолета, пропуская их в трещины, разделявшие бетонные сегменты площадки для руления. Им потребовалось тридцать пять минут, чтобы вернуться под прикрытие теней танкистов. Дэвид проспал весь их визит, Ребекка тоже, и Исаак, который изо всех сил старался не заснуть, не слышал никаких звуков, которые могли бы оторвать его от бдения с пассажирами.

"Жуки на месте, готовы укусить", - сказал Дэвис ученому. - Это не повод для хвастовства, просто передача необходимой информации.

Приемники были перенесены в цементный сарай за автоцистернами. Трое мужчин возились с отвертками и схемами транзисторов. - Пошевеливайтесь, парни. Я хочу, чтобы вы убрались отсюда к утру, как только начнется воробьиный пук, и все были заправлены в свои постели, - сказал майор. Гражданские работали быстро, знали, что он шутит, знали, что им предстоит провести следующий день, или два, или три, в хижине. Закончив со своими настройками, они вернулись в фургон, выгрузили походные кровати, и один из них взял термос, а другой заговорил о сверхурочной работе или "пузыре в полтора раза больше", как он это называл. - Это не чертов лагерь отдыха, - бросил Дэвис на прощание. Он снова вышел в ночь. Теперь все зависело от специалистов в приведении комплекта в форму, но он встречался с ними раньше, верил в них и их оборудование. Главным была секретность "рыбьего глаза": жукеры внутри не знали бы о нем, не стали бы его искать.

Дэвис протиснулся в небольшой зазор между кабиной и хвостом двух заправщиков, где самолет находился вплотную к нему. Это не должно быть сложно, если их всего трое, и все молодые. Будьте там в кратчайшие сроки, если так распорядятся высшие боги. Однако всегда остается проблема, всегда есть шанс, что один из ублюдков не поймет причины этого, не захочет жить, потратит свои последние пять секунд на земле, взрывая все подряд вокруг себя. Куча аплодисментов спасательной команде, если он этого не сделает, если гражданские выйдут целыми и невредимыми, но мало благодарностей и не хватает медалей для парней, которые вытащили двадцать трупов и еще пятнадцать в машинах скорой помощи с включенными на полную мощность сиренами. Все зависит от удачи, будет ли один человек стоять на своем и захочет ли забрать с собой людей, пока не раскашлялся. Та же операция, та же тактика, те же учения, и ты либо станешь героем, либо жалким неудачником. Израильтяне понимали это - иначе они не отправили бы тридцать врачей в Энтеббе, - но хозяева Дэвиса, поняли бы они это? Ни единого чертова шанса.

Позади него раздался голос: "Пока смотреть нечего, и внутри никто не разговаривает достаточно громко для микрофонов,

Но, кажется, все работает. Должен быть в состоянии начать пип-шоу, как только поднимут занавес.

Гордый и дерзкий, линкор у причала, 927-й Аэрофлот выходил в ночные часы. Ни малейшего движения внутри нее, видимого для армии наблюдателей, ни единого звука, который можно было бы уловить. Великолепная и безмятежная, скрывающая свои секреты, не дающая зрителям проникнуть в ее сокровенные мысли. С наступлением темноты выпала роса, которая заставила солдат, растянувшихся на траве, ругаться, ерзать и завидовать тем, у кого было хотя бы тепло и сухость кресел в самолете, где можно было отдохнуть. Перекрывая шум генераторов освещения, отбивающих свой собственный нестройный ритм, посылая сообщения далеко за пределы круга людей, которые сжимали свои винтовки и ждали.

Чарли хотелось бы спуститься с вышки, подняться в воздух и подойти поближе к самолету, вдохнуть атмосферу, которая его окружала. Но его место было у радиоприемника, и ему нужно было поспать. Нет смысла выматываться утром, не тогда, когда начнется тяжелая работа.

Интересно, как они это воспримут, как отреагируют, когда поймут, что время вышло, зайдут в 927-й, шоу окончено. Кривляться или отнестись к этому спокойно? Никогда не мог сказать с этими детьми.

Было уже два часа, когда он смирился со своей походной кроватью. До рассвета оставалось совсем немного, до того момента, когда можно будет снова поговорить с самолетом. Бесконечное повторение одной и той же мысли. Насколько хороши они были бы? Какого калибра?

Смелые? А если бы и были, как бы они это использовали?

Он вспомнил парнишку из "Шейха Османа", маленького ублюдка, с развевающимся подолом рубашки, и его фута ослабла от удара коленями, когда он пытался прорваться через оцепление солдат, и как они повалили его, и смеялись, и сидели на нем, и вы слышали, как он кричал, Чарли, звал своего отца, и пришел капитан, и кулак запутался в волосах бида, и они отвели его в угол. Один выстрел, который ты услышал, ты и все остальные в кафе, ты с мазью на лице, которая сделала тебя местным, сделала тебя одним из них. И ты хотел броситься, и огляделся в поисках руководства и зацепки. Ни бровь не дрогнула, ни рот не приоткрылся, ни вздох не был задержан. В коммюнике его назвали гренадером, а маленькому засранцу следовало бы учиться в школе. Защита Империи, Чарли, защита закона и порядка. Потрясло тебя, Чарли, а ты считался суровым человеком.

Никогда не мог заснуть без подушки. Помнишь ту ночь в офицерской столовой пехотного батальона в Плимуте, и какой-то шустрый тип предложил тебе спуститься и поговорить с несколькими ребятами, прежде чем ты отправишься в Дублин в первый раз? Не то чтобы они что-то сказали, что-то, что могло быть полезным, но кукарекали, как гребаные петушки. Как мы убили юного Пэдди, юного Шона, юного Микки. Все они террористы, семнадцати, восемнадцати, девятнадцати лет от роду. Чертовы дети.

Преследовал их по переулкам, через задние входы, закрыл сетку. Один выстрел, чтобы замедлиться, один выстрел, чтобы упасть, один выстрел, чтобы закончить, и быстро поднять сарацина над телом, чтобы папа не вышел и не отхлестал Армалитом следующего тупого невежественного пацана с дырками в ботинках до носков и одной парой джинсов на свое имя, который хочет похоронить и думает, что он гребаный борец за свободу.

Заканчивай, Чарли, пора, черт возьми, спать. Пора убить еще троих детей, маленькие блестящие глазки ждут тебя, ждут тебя утром, Чарли, и, если немного повезет, засияет солнце.

Давно пора было заснуть. Не то чтобы подушка помогла бы.

OceanofPDF.com

ГЛАВА Первая

Группа собиралась уже много часов. За пределами закрытия кафе и пабов, за пределами финального гимна телевизионных станций, за пределами постепенного стихания барабанного шума уличного движения на улицах Бейсуотера. В любое трудное время они всегда собирались здесь, не потому, что тесная квартирка хоть в какой-то мере подходила для их дискуссий, а потому, что ее жилец был генеральным секретарем их движения - ответственным за их гордую стопку бумаги с заголовками и мелкие наличные.

Иногда присутствовало до двадцати человек, но размер группы менялся: одни спешили уйти, другие приходили недовольные тем, что они слишком долго задерживались. Однако их было достаточно, чтобы заполнить все стулья в комнате, табуретки, принесенные с кухни, и подушки, принесенные из спальни. Они пили кофе, острый и крепкий, разбавленный водой из-под крана и подслащенный ложками сахара, грызли печенье из супермаркета и старались не заснуть, чтобы никто не пропустил ежечасные выпуски новостей, которые можно было найти на Всемирной службе Би-би-си и более атмосферном "Голосе Америки".

У членов группы было много общих факторов. Все они родились в пределах Советского Союза. На всех были навешаны одни и те же ярлыки - "беженец", "изгнанник". Все они были евреями, вносили вклад и были активными членами базирующегося в Лондоне "Комитета за свободу советского еврейства".

Все были обеспокоены, все встревожены, все разочарованы тем, что нить вовлеченности была натянута так свободно.

Все пытались сосредоточить свои мысли на одиноком самолете, находящемся далеко и в аэропорту, который никто не посещал. И все желали, чтобы их интеллект перенес их через мили городского пейзажа и сельской местности поближе к корпусу авиалайнера "Ильюшин".

Общая усталость уже давно притупила ясность их разговора, так что в маленькой комнате надолго повисла тягостная тишина. У некоторых это вызвало чувство несоответствия моменту, у других - гнев от беспомощности, а очень немногие задремали, утешенные сознанием того, что их разбудит перезвон фирменной музыки, которая возвестит о следующем выпуске бюллетеня.

Это были люди, которых пинали ногами и избивали. Они испытали головокружительный подъем духа, который приходит от первого дуновения свободы, когда они покидают свою отвергнутую родину, и теперь поняли, что жизнь была более жестокой, более изуверской, и что их мечты об освобождении привели в страну сидячих кроватей, где они жили, и на гостиничные кухни, где, как они считали, им повезло найти работу. Маленькие люди, чей побег был тихим и без фанфар, и которые теперь теребили свои ожерелья и цепочки со Звездой Давида, и которые заглядывали друг другу в лица, чтобы ускорить следующую программу новостей, и нерешительно кашляли, затягиваясь сигаретами и выпуская дым в насыщенный воздух.

Почти каждое воскресенье они собирались тесной кучкой на траве Гайд-парка. Они по очереди произносили и слушали знакомые речи, хлопали и подбадривали друг друга, и удивлялись, почему огромное стадо было таким безразличным, что прошло мимо них, даже не остановившись, чтобы услышать суровое послание о притеснении и унижении. Большую часть среды они приходили на квартиру Генерального секретаря, обсуждали, спорили и договаривались о своей следующей публичной встрече. Кульминацией собрания всегда было то, что жена Генерального секретаря вытаскивала из папки единственный лист почтовой бумаги с заголовком и с гордостью писала требуемое официальное письмо в Скотленд-Ярд с просьбой о необходимом разрешении.

Все просто, все чисто - отсутствие размытых препятствий. И если они еще не пробудили дремлющие угли британского общественного мнения, то всегда есть завтра, и следующий год, и целая жизнь. Но сейчас на них обрушился холодный порыв, который был чужим и нес в своем ветре одновременно страх и замешательство.

И все же вечер начался хорошо - хлопки по спине, шутки, широкие возбужденные лица. Те, кто пришел первыми, принесли последние выпуски вечерних газет с их кричащими заголовками, и они, как завороженные, стояли у телевизора и радио. Их люди выходили, совершая перелет из Египта! Побег в самом грандиозном и красноречивом масштабе! Первоначально они обсуждали заявление для прессы, которое нужно было разослать по телефонам агентств в знак солидарности с отважными молодыми людьми и их верой ... Разве их следующее публичное собрание не будет многолюдным, разве массы, наконец, не пробудятся к их делу и борьбе? Позже появилась плоть, которая покрыла скелет истории. Девушка, управлявшая самолетом под дулом пистолета. Ее капитан, у которого не было при себе оружия, погиб рядом с ней. Группа школьников, чьи жизни были в опасности. Обличающий и омертвляющий.

Когда Генеральный секретарь позвонил члену парламента от лейбористской партии, который защищал свой народ в Палате общин, на звонок ответила его жена. Да, она подводила его к телефону, и раздавался скребущий звук ладони, прижатой к трубке, и замаскированные и невнятные слова. Его не было дома, сказала она. Ей было очень жаль.

Возможно, позже. Был ли номер, который она должна записать? Другой депутат, не еврей, но давний сторонник, был смелее и меньше стремился смягчить их чувства.

"Это воздушное пиратство и это убийство", - сказал он с грубостью, которая поразила Генерального секретаря. - По-другому это представить нельзя. Они убили беззащитного человека, подвергли опасности самолет с людьми. Мне жаль, но я так это вижу. Мне чертовски жаль. Конечно, я сочувствую тебе и этой драке, но это другое. Послушай моего совета: молчи и не ввязывайся.

Они последовали совету. Подготовленное заявление для прессы теперь представляло собой разорванный клочок бумаги в корзине для мусора.

Уже четвертый час утра. Пришло время грузовикам отправиться в город с ежедневным грузом рыночных фруктов и овощей, а грузовикам для уборки улиц отправиться по своим делам. Никто из группы не может уйти сейчас, удерживаемый и притягиваемый репортажами по радио. Снова возится с циферблатами, вдали от Всемирной службы, снова ищет "Голос Америки". Репортажи "За новостями".

Зачитано из студии, взято из репортажей Бюро Associated Press в Москве. Голос звучал надтреснутым, отрывистым порывом, так что всем в комнате приходилось напрягаться, чтобы разобрать слова. Бюро проверяло реакцию тех советских евреев, которые находились на свободе в российской столице, но чья оппозиция режиму была известна. Отрицание всякой осведомленности и связи с теми, кто уводил самолет из Киева, осуждение насилия из любого источника. В тишине они выслушали сообщение, услышали, как хлопнула дверь при любом намеке, каким бы осторожным он ни был, на соучастие. Далее - короткая голосовая дорожка от корреспондента телеканала в Иерусалиме.

Правительство Израиля никак не прокомментировало, официально или не для протокола, задержку рейса "Аэрофлота". Ни один правительственный чиновник не был готов высказаться по этому вопросу. Позиция кабинета министров была хорошо известна как в отношении терроризма, так и в отношении бедственного положения советских евреев, интонировал репортер, и наблюдатели в столице были уверены, что они были серьезно смущены тем, что произошло. Из Вашингтона также не поступало официальных комментариев, оставалось место только для журналистских домыслов и выраженной уверенности в том, что администрация Соединенных Штатов не будет пытаться повлиять на Британию в отношении дальнейших действий. Этот инцидент был расценен как противоречащий часто повторяемой позиции президента в отношении прав человека внутри страны ...

Один из слушателей, взбешенный недосыпанием, в ярости выключил телевизор, погрузив комнату на мгновение в бездну тишины. Затем он закричал: "Трусы, кровавые трусы. Кровавые вонючие политиканы. , /

На него обрушилась лавина противоречий.

- А что это за люди, которые сели в самолет, кто они?

В течение многих лет мы с достоинством терпели, чтобы завоевать поддержку, и теперь, когда мы добились успеха ______________________________ '

- Они предали храбрецов, эти дети...

- В Кремле они будут пить шампанское и поднимать тосты друг за друга.

Теперь они могут оправдать что угодно. Погромы, показательные процессы, облавы, аресты. Теперь они могут делать все, что пожелают. Дети отдали им все это".

Плакала девушка, прижимая к глазам носовой платок, ее голос был прерывистым и слабым. - Почему они убили этого человека? Почему они застрелили пилота? В этом не могло быть необходимости. Если бы они не убили пилота...

- Кто мы такие, чтобы говорить о том, что они сделали, и каковы их мотивы? - медленно и взвешенно произнес Генеральный секретарь. - Кто мы такие? Мы даже не совершали поездку в Израиль. Мы не являемся частью этого места. Мы - евреи, оставшиеся вне семьи, и сейчас мы потрясены, потому что жизнь была оборвана во имя Израиля, возможно, с жаром, возможно, хладнокровно. Мы ничего не знаем об этих людях ... "

Прерывание сверху. Сдавленный протестующий стук ручки зонта по потолку -

единственный способ жильца верхнего этажа подавить всплеск шума и споров.

с.... были ли они глупыми или мудрыми, храбрыми или трусливыми, они принадлежат к нашему народу. Они растянули нас, испытали нас. Возможно, они уже опозорили нас, а возможно, и уничтожат. Но они из нашего народа, и они одиноки, и они имеют право на наши молитвы".

Отбросив усталость, те, кто сидел на стульях и табуретках, опустились на колени, те, кто лежал на ковре и подушках, неловко приподнялись, чтобы разделить этот момент. Переставляя свои старческие ноги и чувствуя боль в сведенных суставах, Генеральный секретарь пробормотал: "Для нас было бы лучше, если бы они не приезжали. Но они здесь, и их мало, и не мы должны бросать камни. С этой задачей справятся многие другие.

Каждый в своей собственной форме и в тишине члены группы молились.

Силы тела ослабевали, мышцы болели, голова пульсировала, конечности скрючились в стесненных условиях ее места отдыха, Ребекка искала сна.

Хотя и неуловимый, к нему трудно прикоснуться. Слишком много вращающихся образов лишало ее комфорта забвения. То, о чем говорил Айзек. Танки. Пулеметы. Солдаты. Холодные, металлические, функциональные машины для убийства, которые прибыли с определенной целью, которые не ждали за дуговыми фонарями, пока их ценность не была оценена и определена по мере необходимости.

Я здесь из-за тебя, Ребекка. Я здесь, чтобы наблюдать за тобой, совать нос в твои дела, исследовать тебя и устранить тебя, Ребекка. Устраните, если такова должна быть переданная им инструкция.

Подчиненная серая тень в фюзеляже и беспокойная тишина пассажиров. Единственное движение, время от времени появляющаяся охрана, которую поддерживал Айзек.

Любовь, Ребекка?

Было ли это тем ощущением и зависимостью, которые завели ее так далеко с мальчиками, с Дэвидом и Исааком? Любовь к одному или любовь к обоим? Был ли ответ именно в этом?

А что такое любовь? Не что-то физическое, не тело к телу, не плоть к плоти, не с напряженными мышцами и мягким и влажным теплом. Не чувствовала, как их руки изучают ее, желают ее, ищут тайную близость, которую она считала любовью.

Если не любовь, то зачем ты здесь, Ребека? Какова твоя цель?

Откуда я могу знать? Кому теперь я могу задать вопрос и получить ответ?

Обычная девушка, Ребекка. Обычная, как сыр и мыши, автобусы и очереди, рабочие смены и рубли ... Обычная, предсказуемая. Но здесь нет танков, пулеметов и солдат, дислоцированных в течение долгих ночных часов, наблюдающих и ожидающих обычную девушку, чтобы увидеть, какими будут ее мысли и действия, когда наступит рассвет и когда она отдохнет.

Так легко в хижине, когда битва велась только на словах. Нет сомнений, что дело было правое, конечно. Не спорю, Ребекка. Но если дело правое, то кто-то должен встать и защитить его

... Но почему ты, Ребекка? Преследования, унижения, грабежи - все это постигло наш народ, а он не выступил вперед, не вооружился для своей защиты. Так почему же ты, Ребека? Что было необычного, уникального, что заставило вас встать, строить планы и устраивать заговор?

Сейчас недостаточно, слишком поздно, взывать к солдатам, что ты был всего лишь последователем, что это было не по твоей воле, не по твоему выбору. Слишком много вопросов, сказал Айзек, и Айзек был прав. Всегда прав.

И разговоры об убийстве. Все приготовления к смерти другого. Все заговоры, вся разведка. Все часы, проведенные в хижине, были использованы для подготовки к борьбе, которая должна была начаться против угнетения, нависшего над их народом. Все это время они не думали об этом моменте, о запертом заключении. Это был смелый разговор, и Ребекка была в гуще событий. Помнишь?

Помните призыв к выбору, случайному, а не по заслугам, который определил, что Моисей должен идти первым?

Почему, Ребекка?

Боже, откуда я знаю?

Полюбил бы тебя Дэвид тогда, если бы ты вытянула короткую соломинку?

Возможно.

Если бы вы убили человека, воспламенило бы это его, придало бы ему силы?

Возможно.

Тебе пришлось убить человека, чтобы завоевать любовь Дэвида?

Но он никогда не приходил ко мне, никогда не приходил как женщина. Только как друг, коллега ... помощник, никогда как женщина.

Его вина или твоя, Ребекка?

Я не знаю. Бог знает, что это правда, но я не знаю.

Это потому, что он не может, Ребекка? Это потому, что он недостаточно мужчина ...?

Дай мне поспать, пожалуйста, пожалуйста.

Обязательно ли нам было приходить в это место за твоим ответом, Ребекка, и нашли ли мы его сейчас?

Я должен спать. Я должен спать.

Это твой ответ, Ребекка?

Если это правда, то лучше бы никогда не знала, лучше бы никогда не приезжала. Лучше бы оставалась обычной девушкой. Смелой, невежественной и счастливой.

Когда Чарли проснулся, в диспетчерской было холодно, и он вздрогнул, вспомнив, где он находится и почему. Полицейский ухмыльнулся ему со стула перед пультом, который он занимал, охраняя радио, пока Чарли спал. Чарли давно не спал так неспокойно, со времен семейного отдыха в кемпинге под Аберистуитом, когда они собрали вещи за четыре дня, уступив погоде второе место, и он поклялся никогда больше, никаких праздников для мафии без подтвержденных бронирований отелей. Нужно быть готовым к тому моменту, когда они разомкнут радиосхему.

Хотя сначала ему следовало бы постирать носки, не то чтобы это сделал кто-то другой, но неизменной привилегией кабинетной работы было то, что мужчина имел право чистить носки. Прекрати нести чушь, Чарли, встань и сосредоточься.

Чарли быстро оделся, остались только брюки и рубашка, и на мгновение почувствовал отвращение при виде потемневшего края своего воротника.

- Есть возможность выпить чашечку чая и полминуты посидеть с бритвой на батарейках?

Полицейский был рад освободить кресло, сказал, что пойдет и посмотрит, и что Комиссия занимается этим внизу, в кабинете директора аэропорта, все, кроме министра внутренних дел, конечно: нашли ему помещение в доме начальника пожарной охраны, немного поодаль, но внутри периметра.

- Передайте им, что я на месте, мои наилучшие пожелания и напомните, что самолет должен прибыть с минуты на минуту.

С этим нужно быть осторожнее. Это был решающий разговор: вчера вечером многое было решено. Не должно быть никаких сомнений, что они останутся без бензина и больше никуда не полетят.

Клитеро дал на это свое разрешение, как только они отдохнули, чтобы дать им таблетку. Но на самом деле не имело значения, насколько они посвежели, насколько они могли все обдумать, поработать с логикой; всегда непредсказуемо, когда они впервые прижимаются к кирпичной стене, понимают, что на них нет ремня безопасности ... Заткнись, Чарли, заткнись и жди, когда принесут чай.

Но вызов по радио раздался еще до чаепития.

- Зимородок слушает, Зимородок слушает. Человек, с которым мы говорили прошлой ночью, он здесь?

Чарли помахал ему вслед, фантазии рассеялись, он был настороже, держал себя под контролем. Раздался крик, который эхом прокатился вниз по лестнице, а затем послышался топот ног, поднимающихся по ступенькам, перепрыгивая через две ступеньки одновременно.

"Чарли вызывает Зимородка" - подшутите над глупыми обезьянами - "Чарли слушает. Пожалуйста, назовите, кто звонит. Это Дэвид?" Пусть для начала будет просто, пока вы настраиваетесь на язык.

Что за время по утрам бегло говорить по-русски! "Вам хорошо спалось в самолете? Вы пригнули головы?"

- Это несущественно. Мы ждем ответа. Нам нужно топливо. У вас есть разрешение на это?"Он хорошо выспался, ублюдок. Не было похоже, что он снова был в ударе, как прошлой ночью - посвежевший, проницательный, более решительный и отклонивший запрос на опознание. Кто-то похлопал Чарли по плечу. Помощник главного констебля там, выглядящий так, словно его протащили задом через живую изгородь, и все еще причесывающийся, а Клитеро в подтяжках, без пиджака и галстука, все еще запыхавшийся после бега по лестнице.

- Не беспокойтесь сейчас о переводе, мистер Вебстер. Объясните им все четко.

Прижал палец к консоли, переключил передачу. Глубоко вздохнул, собрался с духом.

- Дэвид, это Чарли. У меня есть для тебя очень важное заявление от британского правительства.

Я хочу, чтобы вы выслушали это до конца, и я не думаю, что вам следует прерывать меня, пока я не закончу.

Это понятно?

-Мы выслушаем то, что вы хотите сказать. - Уступка и толика раболепия.

"Дэвид, это ответ британского правительства. Ты готов слушать? Дозаправки самолета не будет. Какой бы ни была ваша реакция, нет никакой возможности, что самолет будет заправлен, чтобы вы могли вылететь в Израиль ... " Из громкоговорителя раздался быстрый и сердитый взрыв криков, поясняющих, агрессивных, но Чарли было трудно разобрать детали. - Ты сказал, что выслушаешь меня. Заткнись и слушай. Топлива не будет, не будет никаких переговоров о полете этим или любым другим самолетом в Израиль. Путешествие окончено, Дэвид. Ваш самолет окружен вооруженными силами, в состав которых входят специалисты самого высокого уровня. Вы можете покинуть самолет двумя способами. Вы можете выйти мертвым, а можете выйти живым с поднятыми над головами руками, без оружия и после того, как отпустите пассажиров. Других вариантов нет. Мы будем сидеть здесь столько, сколько вам нужно, чтобы принять решение, но мы думаем, что вы все умные люди, мы думаем, вы поймете, что продолжать нет смысла, что вы поймете свою ситуацию. Выгляните в любое окно, и вы увидите броневики.

Тебе некуда бежать, Дэвид. Так говорит британское правительство.

Чарли откинулся на спинку своего сиденья, облегченно вздохнув, затем полуобернулся в кресле и подробно рассказал людям, ожидавшим позади него, о том, что произошло. Затем он повернулся назад и принялся усердно писать в своем блокноте.

Новый голос, другой акцент, лишенный подобострастия.

- Это все, что ты можешь нам сказать? Как будто впервые встречаешься с другом по переписке. Должно быть, это был Айзек, и Чарли без комментариев указал на фотографию для тех, кто смотрел.

- Да, Исаак, это все. Здесь нет места для переговоров, нет возможностей для них. Ваше положение безнадежно с любой военной или физической точки зрения, и вы должны безоговорочно сдаться. Если вы сделаете это и сначала освободите пассажиров и команду, то я гарантирую, что вам не причинят вреда, когда вы сдадитесь.

- Ты знаешь, какие будут последствия? Слишком быстрый ответ для него, чтобы передать английский перевод того, что он сказал, пришлось повременить, сохранить инерцию, безнадежно, если он сейчас разрушит чары.

- Нет никаких "последствий", как ты выразился, Исаак, которые изменили бы решение британского правительства.

- Ты в это веришь?

- Я знаю это, Исаак. Они не изменят своей позиции.

- Подожди до десяти часов, до десяти утра. Потом расскажи мне еще раз.

- Айзек, в угрозах нет смысла. От них ничего не добьешься, только ухудшишь свое положение ..." Никто не слушает, пустое, безответное эхо выброшенных наушников где-то далеко. Чарли взглянул на цифровые часы прямо над головой и увидел, как перевернулась цифра - четыре пятьдесят две. Пять часов до того, как Айзек воплотит свои слова в действие. Еще несколько объяснений мужчинам позади, и их лица стали серьезными, когда они услышали заключительную стадию обмена репликами.

Помощник главного констебля высказался со всей необходимой прямотой. "Они угрожают начать расстреливать пассажиров, казнить заложников, убивать..."

- Примерно так, - сказал Чарли как ни в чем не бывало. - И именно Айзек производит впечатление крутого парня. Отошел от того, кого мы называем Дэвидом".

- Военные не хотят валять дурака, - продолжал помощник главного констебля, словно не замечая, что его прервали, - только не при свете, и это то, что у нас будет через двадцать минут.

Час назад, когда у них было хоть какое-то прикрытие, это не имело бы значения. Но у них должно быть прикрытие, или это чертовски сложно для них и опасно для пассажиров. Если бы вчера вечером мы сыграли честно, сказали то, что имели в виду, и они отреагировали бы таким образом, тогда мы могли бы привлечь военных

... В полном разгаре, штабной офицер Агинского двора, при Ватерлоо или Пашендале, вернувшийся с фронта с пороховыми ожогами.

- Решение было принято всеми. - Клитеро встал на свою защиту. "Мы согласились, что они были бы более восприимчивы к логическому обоснованию своей ситуации, если бы немного поспали. Первый, кто заговорил, Дэвид, он явно отдохнул. Но за его сон нужно было платить. Предположительно, человек по имени Исаак не спал, поэтому он истощен и временно ведет себя иррационально, но у других есть много времени, чтобы поработать над ним и у него самого обдумать меры, которые он нам озвучил ".

Для Клитеро это не было новой проблемой. В начале своей трудовой деятельности он пришел к выводу, что наука психиатрия не является точной, что плохо информированные люди скептически относятся к его опыту.

"Мы не должны воспринимать угрозу слишком серьезно, у нас еще много времени".

Чарли, отвлекшись от врача и сосредоточившись на старшем полицейском, сказал: "Если не вульгарно спрашивать, сэр, что будет с этими людьми? Предположим, мы их уговорим или возьмем штурмом и возьмем живыми, что с ними будет?

Уязвленный нерв. Наступил на него. Ущипнул. Неожиданный вопрос, и он не продумал его заранее. Гражданские из Лондона отвернулись. На щеках помощника главного констебля появился румянец.

- Не думаю, что это еще решено.

- Они могли бы отправить их обратно, это должен быть один из вариантов?

- Это всего лишь ваше предположение, мистер Вебстер.

- Плохие новости, если они пронюхают об этом. Не собираюсь вальсировать вниз по чертовым ступенькам в наши собственные объятия. Само собой разумеется, что сначала они попытаются немного подтолкнуть нас.

- За пределами вашей компетенции, мистер Вебстер. - Опускаю зажимы, прячусь за орденскими лентами, взбираюсь на

серебро на его эполетах.

"Если я не смогу выбросить это из их головы, то мало шансов, что все это закончится сладостью и светом".

- Не распространяйтесь, мистер Вебстер. Вы отлично справляетесь с работой посредника. Совершенно превосходно, и будьте так добры, ограничьте себя этими рамками. Чертов солдафон, подумал Чарли, почему он не может признаться во всем, принять дозу честного джонни, признать, что он вне круга доверенных лиц.

Солнце теперь играло на самолете, полируя его бока, отражаясь от асфальта.

Это заставило Чарли прищурить глаза, просто чтобы посмотреть на это. Теперь он выглядит одиноким, как бы потерянным и сбившимся со своего пути, и не знает, как снова подняться в воздух. Дневной свет ему тоже не подходил, не то что ночь с ее увеличением и прожекторами. Казалось, что он уменьшился, когда на него подкралось солнце. Не было ничего смертоносного, лишенного мелодрамы, просто еще один окровавленный самолет, стоящий на своих колесах и ожидающий приказов. Жалюзи были подняты, и у некоторых из тех, кто стоял позади него, были бинокли, и они пристально вглядывались в иллюминаторы, наводили и передавали бинокли из рук в руки, но Чарли ничего не мог разглядеть за затемненными очертаниями окон - ничего живого, ничего движущегося.

Больше движения в задней части зоны управления. Мужчины с кабелями и портативными телевизорами, типа тех, что используются промышленностью, с зияющими внутренностями и без чехлов, какими были бы бытовые телевизоры. Он был установлен на скамейке достаточно близко, чтобы Чарли мог видеть экран, и достаточно далеко, чтобы другие могли смотреть, не мешая ему общаться по радио. Дальше вдоль рабочего стола диспетчера они установили магнитофоны с соответствующими гарнитурами, а пол представлял собой сеть причудливо переплетенных проводов и распределительных коробок.

Примерно двадцать секунд мороза и снежной бури, пока они настраивали съемочную площадку, прежде чем появилось четкое изображение. Неплохо, совсем неплохо, и Чарли присоединился к остальным, которые прижались плечом к плечу, чтобы разглядеть очертания серых, мягко затененных голов мужчин, женщин и детей, некоторые раскинулись, как будто все еще спали, другие насторожились и шныряли глазами по сторонам. Он мог видеть некоторых детей, а через проход к ним сидел мужчина в однотонном костюме, лицо которого было спокойным и ни разу не дрогнуло.

За спиной Чарли кто-то спросил: "Каково качество звука?"

- Не очень хорошо, очень невнятно. Мы услышали бы что-нибудь громкое, крик или выстрел, но обычный уровень голоса не будет удовлетворительным. Может быть, будет лучше, если мы пропустим пленки через очистители, немного смоем фон. Но не рассчитывайте на это. "Они позволили звукооператору заниматься этим - звук был на втором месте. То, что картина была сенсационной, было общим мнением; новая игрушка, и они упивались ее универсальностью.

- Это Айзек, - вмешался Чарли. - Тот, что впереди. За ним девушка - Ребекка.

Теперь все внимание было приковано к экрану, и смутно виднелась фигура Айзека на среднем расстоянии: его подбородок низко опущен на грудь, волосы растрепаны и спутаны, рубашка помята и болтается, а из брюк выбился подол. Бдительный, подозрительный и присматривающий за своими подопечными. Две руки на пистолете - Вторая мировая война, и Чарли задался вопросом, откуда они его откопали. Он толком не смотрел на девушку, не знал о ней ничего такого, что убедило бы его, что она приехала сюда не только для того, чтобы прокатиться; увидел, что она держалась рядом, не более чем в полушаге позади мужчины, и что платье на ней было порвано, а на скуле виднелись следы кровоподтеков. Рыбий глаз долго шел за ними по проходу, пока они не потерялись, отрезанные толстым выступом оконной рамы.

"Это тот, о ком вам следует позаботиться", - говорил Чарли всем, кто был готов слушать. "Если ты сможешь убедить его уйти с поднятыми руками, когда есть хоть малейший шанс, что его отправят обратно в Киев, тогда шампанское будет повсюду и за мой счет".

Испытываешь судьбу, Чарли, ты всего лишь винтик, и притом маленький, а работаешь в большом колесе. Успокойся, солнышко. В любом случае, тебя никто не слушал.

Министр иностранных дел плохо спал. Никогда не спал в клубных кроватях. Но партия находилась у власти всего четыре месяца, и премьер-министр так часто говорил о невозможности продолжения работы с таким незначительным большинством голосов и о своем желании провести досрочные выборы, что казалось бессмысленным делать дорогостоящие инвестиции в дом в центре Лондона. Лучше подождать и посмотреть, за лимузинами Министерства иностранных дел, управляемыми шоферами, или за оппозиционными Мини, управляемыми женами. Клуб был адекватным и полезным после череды официальных обедов, которые министр иностранных дел был вынужден устраивать, и, по крайней мере, там было тихо, с этическим кодексом в зале для курящих, который не потерпел бы, чтобы к нему приставали

другими членами и поинтересовался намерениями правительства.

В пижаме он съел яичницу-болтунью, которую почтенный слуга принес ему в пять.

Он судорожно пробежал глазами кричащие заголовки утренних газет. Доил досуха, потянув вымя вниз, но вряд ли мог их винить. Это был разгар дурацкого сезона, парламент не заседал, черт возьми, все шло своим чередом, а теперь еще и хай-джек у них на заднем дворе. Команды репортеров и фотографов, все с титрами над историями и под фотографиями. Даже фотография, на которой он выходит из Министерства иностранных дел через боковой вход, который он предпочитал; не следовало улыбаться, это не подходило к случаю, но маленькие дьяволы были повсюду, и вы никогда не видели их в темноте, только чувствовали вспышку на своем лице. Перевалило за полночь, когда он встал из-за стола. Три долгих телефонных разговора с премьер-министром, в результате которых было не о чем размышлять. Обычная история. "Вы тот человек, который знает все последствия этого, насколько это возможно для иностранцев. Вы ответственный человек, Министерство внутренних дел будет работать на вас. Действуйте, и мы будем за вами. "Насколько далеко позади? В пределах досягаемости ножа или за ее пределами? Сколько лет назад этот социалист назвал свое министерство "ложем из гвоздей"? Ему нужно было беспокоиться только о труде и производственных отношениях - следовало бы позвонить в Министерство иностранных дел на неделю.

Едва слышный стук и входит полицейский. Выбритый, в костюме, чистый и приносит еще кофе. Вдумчивый парень: хороший выбор.

-До ваших приставаний я чертовски плохо спал, чувствую себя вымотанным и отдал бы почти все, чтобы обменять свой рабочий стол сегодня на приличную утреннюю рыбалку. - Все вокруг улыбаются. - Что ты мне принес? - спросил я.

Стенограммы ночных выступлений на радио и телевидении в Москве. Все идет очень тяжело. Вчера вечером у вас была встреча с послом, в ходе которой они изложили свои требования; это все для внутреннего потребления, но все равно очень жесткая позиция".

- А израильтяне? Полный рот тоста с намазанным на него мармеладом. Кровати могли быть неровными, но Клуб, по крайней мере, поддерживал хороший уровень своих завтраков.

- От них ничего прямого и никаких комментариев в конце их бюллетеней. Они все делают очень прямолинейно.

- Госдепартамент и Белый дом, есть что-нибудь?

- Звонили из офиса госсекретаря. Сказали, что не хотели тебя будить - я сказал, что ты будешь в офисе в шесть пятнадцать.

Секретарь позвонит вам через пятнадцать минут. Они попросили меня сказать, что он вернется с мероприятия, чтобы сделать это. Они описывают это как конфиденциальный вопрос, требующий разъяснений".

Лобби приступает к работе, вся его мощь и все его щупальца начинают вплетаться в сцену.

Следовало ожидать.

Вчера поздно вечером по их времени, пару часов назад, у посольства Великобритании в Вашингтоне прошла демонстрация. Несколько камней полетели через забор, и полиция разогнала ее. Довольно рента-моб, но закон был немного жестковат, так что будут фотографии, которые не будут дружелюбными. Плакаты о том, что нельзя отправлять их обратно на верную смерть, что-то в этом роде.

- Немного преждевременно, но они не теряют времени даром. - Он потянулся за новой порцией кофе, налил себе, и полицейский, заметив, что рука его дрожит, отхлебнул из блюдца. По утрам он всегда бывал не в лучшей форме, по крайней мере, пока не возьмет себя в руки. - Что ты об этом думаешь, мой юный друг?

Выскажи мне свое мнение.

Вы можете рассматривать вопрос с трех точек зрения. Исходя из эмоций. Исходя из принципа. Исходя из прагматизма. Возьмите первую и последнюю. Если эмоции победят, тогда мы найдем причину не отвечать на них взаимностью. Если мы стремимся к прагматизму, то отправляем их домой, потому что, каким бы значительным ни был еврейский штрих в израильской сцене, это не идет ни в какое сравнение с важностью того, что мы по-прежнему пользуемся доброй волей Советского Союза. Остается только принципиальная суть дела. Мы подписали Гаагскую конвенцию о воздушном пиратстве, она устарела и покрывается пылью, но в то время мы и все остальные заявили, что хотим занять твердую позицию в борьбе с пиратством в воздухе. Самое твердое, что вы можете предпринять, - это отправить этих людей обратно.

Это делает все очень простым.

Министр иностранных дел направился в ванную. Оказавшись там, он открыл хлещущие краны, предоставив PPS соревноваться с полузакрытой дверью и текущей водой.

- Как говаривал наш школьный капеллан, там, где дело касается принципов, не может быть никакой свободы действий.

- И пределом его беспокойства были вы, маленькие негодяи, курящие за лабораторией физики и пытающиеся лишить девственности дочь мастера искусств.

- Если вы наберете эти три очка, то должны поставить два к одному в пользу их доставки. Только эмоции заставили бы вас оставить их здесь.

- И голоса, - далекий ответ, эхом отражающийся от кафельных стен ванной, - и твое место в Палате представителей и мое.

- Все сводится к продаже. С этим справится отдел новостей. Им за это платят.

- А если бы я добился от советских властей публичного обещания, что ввиду молодости этих троих лиц смертный приговор не будет приведен в исполнение в случае признания их виновными, как бы это повлияло на ситуацию?

- Если вы вытащили это, сэр, я бы сказал, что вы все очень аккуратно завернули.

Еще проточная вода, доливающаяся из крана с горячей водой. "Вызовите русского парня к половине седьмого, а мою машину сюда к шести". Было бы очень аккуратно, если бы это сработало, решило бы множество проблем - и не мучило бы слишком многих совестью. Израильтянам бы это не понравилось, но, с другой стороны, им ничего не нравилось, настолько чертовски колючее, но это было бы справедливым решением, и им бы он остался доволен.

Штабная машина королевских ВВС привезла подполковника Ари Беница из Брайз Нортон. Из-за нехватки обслуживаемых вертолетов это послужило ему оправданием при посадке для смены транспорта.

То, что они не были готовы принять его в Станстеде, сразу стало очевидно по первоначальным незначительным задержкам. Они настояли на том, чтобы он что-нибудь съел после долгого ночного перелета, не просто бутерброд, а что-нибудь горячее, и Столовая скоро откроется, повара на дежурстве.

Возникла проблема с гражданской одеждой, которую нужно было раздобыть, что стало неожиданностью для Беница, потому что он был среднего роста с обычными очертаниями. Было высказано предположение, что он, возможно, пожелает позвонить в свое посольство, и потребовалось больше времени, пока они нашли ключи от личного кабинета, а затем еще раз, пока звонок был направлен домой послу.

"Перед британцами стоит дилемма, полковник", - сказал посол. "Если они уступят советскому давлению, ваша поездка будет напрасной. Но если они постоят за себя - а это, возможно, впервые за много лет, - тогда для вас найдется роль. Но не рассчитывайте на это: вспомните о запчастях для Центурионов во времена Судного дня. На данный момент их решение не принято. Я предлагаю вам позволить Военно-воздушным силам доставить вас в Лондон, в посольство.

Нет той большой срочности, которой мы опасались ранее, и британцы показывают, что они не спешат бросать свое яблоко по обе стороны баррикад".

На это у него ушло два с половиной часа, сначала петляя по проселочным дорогам, затем двигаясь по пустому M3, пока, наконец, они не оказались в катакомбах среди полуосвещенных улиц столицы. Первый визит в Лондон, первая поездка в Англию, и ничего не остается, кроме как глазеть на убегающие виды из окна, да еще и в компании неразговорчивого водителя. Добравшись до посольства, он не был удивлен его защитой, подобной крепости. Частная дорога и сообщение, отправленное заранее по телефону от ворот Кенсингтон-энда с предупреждением о его прибытии. Прожекторы на фасаде здания, дистанционная камера на кронштейне, торчащем над ним, дверь со стальной облицовкой, целая эпоха идентификации и объяснений, прежде чем засовы были отодвинуты, замок повернулся.

Его отвели в кабинет посла, чтобы ознакомиться с последними расшифрованными сообщениями из Иерусалима, услышать самые свежие отчеты Станстеда, изучить фотографии и биографии, которые русские предоставили Министерству иностранных дел и которые были конфиденциально переданы израильтянам. Он почти ничего не говорил, меряя шагами папку с документами, ему нужно было просмотреть напечатанные слова только один раз, как человеку, который без труда усваивает информацию. Когда Бениц закрыл папку, показывая, что содержимое было переварено, посол заговорил тихо и с беспокойством.

- У вас отвратительная работа, полковник, ее не следует поручать офицеру с вашим опытом и способностями. Если у вас и есть какая-то роль в этом вопросе, то она будет заключаться в том, чтобы уговорить этих людей сдаться, и это будет болезненно для многих евреев мира. Позиция, как мы ее видим, такова - и вы должны простить любое повторение того, что вам, возможно, сказали перед тем, как вы покинули Израиль, но я понимаю, что времени на брифинг было мало. Вероятность того, что британцы предоставят топливо для самолета, практически нулевая. Побег трех студентов закончился в Станстеде, и нас беспокоит их будущее там. Если они проигнорируют британские призывы к капитуляции, если будет еще больше кровопролития, еще больше убийств, тогда - и я не обязан подчеркивать это вам - наше правительство окажется в тяжелом положении. Мы хотим, чтобы они покинули этот самолет до того, как они нанесут еще больший ущерб, до того, как у них будет больше возможностей подпитывать пропагандистскую машину Советов.

Но как, полковник Бениц, мы можем умыть от них руки? Еврейские дети борются с угнетением, которое мы громко и часто осуждаем. Мы не можем

откажитесь от них. Мы не можем допустить их возвращения в Советский Союз. Вчера вечером наш министр обороны говорил в Кабинете министров о позоре нашей страны, если их отправят обратно на верную смерть.

Перед нами стоит ужасная дилемма. Это моя речь, полковник, но было необходимо, чтобы мы все поняли, в каком положении мы оказались. Мы предложили ваши услуги британцам, потому что верим, что дети услышат вас, потому что вы борец, и именно такими они себя видят. Но мы выдвигаем одно фундаментальное предварительное условие для использования ваших добрых услуг. Если вы поможете добиться этой капитуляции, то британцы должны гарантировать, что не будет и речи об экстрадиции".

- Вероятно ли, что британцы удовлетворят нашу просьбу?

- Нет. По-моему, это маловероятно.

"А если они этого не сделают?"

- Я думаю, мы еще не подошли к этому моменту.

"Большинство людей, с которыми мы сражаемся в Антитеррористическом подразделении, те, кто приезжает в нашу страну, смирились с ценой своей борьбы ... Понимают, что возврата не может быть. . .

знайте, что мы убьем их.

Не мог сформулировать, пытаясь подобрать нужные слова и разочаровываясь в себе из-за того, что не мог сравниться с беглостью речи дипломата.

"Они будут другими, без обучения, без дисциплины ... К этому времени их страх и замешательство будут велики. И все же в своем собственном масштабе они будут верить, что многого достигли. - На его лице медленно появляется улыбка. - Возможно, для них они завоевали свою собственную Энтеббе...

- Я сказал вам, полковник Бениц, что вас выбрали для выполнения отвратительной работы.

- И нет никаких шансов, никакой надежды вообще, что им разрешат приехать в Израиль?

- Как это может быть? После смерти пилота это невозможно. И даже если британцы позволят это, сможем ли мы их принять? Когда вы непопулярны, одиноки, как мы, и хотите дать отпор, тогда ваши руки должны быть вымыты дочиста. Если мы дрогнем сейчас, потому что в этом замешаны наши родственники, тогда мы навсегда утратим право выступать против терроризма, который вы знаете лучше меня. Если мы согласимся с тем, что эти дети могут стать героями сионизма, тогда мы позаимствовали язык палестинцев".

Пожав плечами, Бениц сказал: "Убийство пилота уничтожило их".

- Это критически повлияло на дело.

"И это было бы мгновенным действием"

-Вы великодушны, полковник.

- Не милосердный, просто реалистичный. - Казалось, он ушел куда-то далеко, за горизонты комнаты, потерял интерес к разговору. Все происходит так быстро, в такой спешке, что нет времени на раздумья, ни в момент нападения, ни в секунды, которые считаются, если ты хочешь добиться успеха..."

Прошло совсем немного времени, прежде чем они расстались. Уходя, полковник записал серию телефонных номеров, некоторые из которых проходили через коммутатор, другие были подключены к прямым внешним линиям.

"Мы попросили, - сказал посол с приятной улыбкой на лице, которую редко показывали, - мы попросили, чтобы мы могли отправить нашу собственную систему связи в Станстед, чтобы вы могли отчитываться непосредственно перед нами. Британцы указали, что радиообмена будет так много, что они не смогут принять нас, они сказали, что сожалеют об этом. Это помешало бы их операциям. Мы привыкли к таким делам, британцы - нет, и поэтому они напряжены и обеспокоены тем, что все закончится благополучно".

Они пожали друг другу руки, и Бениц вернулся к ожидавшей штабной машине. Большую часть пути из Лондона он дремал - не то чтобы он особенно устал, просто он привык отдыхать там, где мог его найти. Через некоторое время он проснулся, услышав звуки голосов и то, что машина больше не двигается. В полумраке дорожного заграждения по внешнему периметру он увидел полицейского, который сканировал разрешение на проезд своим фонариком. Тремя милями дальше была еще одна вынужденная остановка, и снова предъявление волшебной бумаги, и приветствия людей в форме скорчившейся фигуре, растянувшейся на заднем сиденье машины.

Они отвезли его к зданию диспетчерской вышки, мужчины указывали водителю направление, в котором ему следует ехать, к какому входу он должен явиться. Он почувствовал присутствие военных, когда выходил из машины, готовясь к утренней свежести - реву бронированной машины, разгоняющейся на пониженной передаче, мешанине разговоров и помех в солдатской рации, шинам, оставившим следы на высохшей летней лужайке. Знакомые звуки и зрелища, к которым он привык.

Две колючки на плече офицера, но Беница не впечатлило почтение лейтенанта, когда его проводили в коридор на первом этаже башни; возможно, на его губах появилась усмешливая усмешка при виде яркой кокарды фузилера с красно-белыми нашивками спереди на берете. Ему сказали, что для него выделили комнату. Но, может быть, сначала он соблаговолит зайти в Диспетчерскую, где находится Оперативный центр Комитета по чрезвычайным ситуациям? Казалось, этот молодой человек очень гордился тем, что у них все так хорошо получилось. Но для этого нужно нечто большее, чем приливы и отливы, вот что понял Бениц.

С самого начала общения с "Ильюшиным" в диспетчерской было неспокойно, их тревоги не были вознаграждены, и Чарли чувствовал себя свободно, покидая свое кресло за пультом управления и расхаживая вокруг. Он никогда не отходил от микрофона дальше чем на несколько футов, но все равно это была своего рода возможность для него размять вечно затекшие ноги, размять потрескавшиеся мышцы. Он был уже почти у двери, когда армейский офицер ввел посетителя.

Что-то в цвете лица, средиземноморском загаре и пристальном, спокойном доверии в его глазах подсказало Чарли его инстинктивное происхождение и родину незнакомца.

Он задержался, когда началось представление. Помощник главного констебля протянул руку, Клитеро изучал и с интересом наблюдал за происходящим: новые виды, команда Министерства внутренних дел в очереди, ожидающая обмена именами и званиями.

- Кто-нибудь, кто посмотрит, как идут дела. Полковник Ари Бениц из ... - Лейтенант замолчал, помня об операторах радио- и телевизионного оборудования, стремясь избежать нескромности.

- Я думаю, мы назовем это "Дикси", не так ли? В данных обстоятельствах, - сказал Чарли. - Полковник Бениц из Дикси. - Обычный способ скрыть смущение. Хотя Клитеро был сбит с толку - понятия не имел, о чем идет речь, - но полицейский понял намек. Взаимная осторожность в приветствиях, пока не подошла очередь Чарли. В каком-то смысле мужчины своего рода. Чарли все еще не умылся и не причесался, у него щетина на подбородке и усталый, отстраненный взгляд, и брюки, которые забыли о своих складках, и ботинки, потерявшие свой блеск. Бениц насторожился, выпятив челюсть, показывая, что он не готов к тому, чтобы им помыкали, был агрессивен, потому что знал, что одежда, которую он сменил на свою боевую форму, плохо сидит, а человек в чужой одежде редко чувствует себя непринужденно.

Ночью было тихо, но сейчас там немного посвежело. Сегодня утром им сказали, что нет бензина для дальнейшего рейса, что они не увидят Дикси сегодня днем.

Им это не нравится, и тот из них, кто выделяется из толпы, сегодня утром угрожает ужасными вещами за десять сотен. Вы видели фотографии, которые прислали нам русские?"

Чарли указал на безразличные снимки, делая их по одному за раз. "Этого мы знаем как Дэвида; похоже, в нем мало что осталось, моральный дух повсюду. Мы можем поговорить с ним и поработать над ним. Этого зовут Айзек, и он - головная боль; мы думаем, что он простоял на страже всю ночь и поэтому устал, но он сильный мальчик, тот, кто делает все возможное. Остается девушка, Ребекка; количество неизвестно, качество также. Мы пока не можем сказать, в какую сторону она упадет, если двое парней начнут спорить. Мы не ожидаем, что они продержатся вместе так долго - их слишком мало, они слишком измотаны, и ясно, что у них нет будущего. Дэвид мог бы понять причину. Айзек выглядит так, словно собирается ударить нас локтем.

Чарли направил Беница к экрану телевизора, прочитав на лицах остальных враждебность по отношению к нарушителю в загоне. Черт с ними. Он продолжал: " Я не знаю, видели ли вы эти штуки раньше, но они снимают боль при осадах, уменьшают потоотделение. Это объектив типа "рыбий глаз" с углом обзора в сто восемьдесят градусов. Это означает, что вы можете наблюдать за ними, а они находятся в блаженном неведении об этом.

Сообщит вам, когда обстановка накалится, и даст представление о том, где все находятся. Мы не видели Айзека около тридцати минут, отсюда предположение, что он спит. И Дэвид, и Ребекка в данный момент вне поля зрения, по одному в каждом конце пассажирского салона, откуда они наблюдают за нами и пассажирами.

- Я слышал, что для нас готовится аналогичное оборудование, но у нас его пока нет.

Чарли обозначил намек на зависть, частичный и замаскированный.

" В наше время мы полагаемся на мастерство живой силы, а не на оборудование". Что бы вы ожидали от него сказать: человек, который служил настоящим солдатом, знал, что такое линия фронта, и враг, который бил вместе с вами; не собирается быть впечатленным публично, во всяком случае, не гаджетами. Он вспомнил, как был молод, и его родители водили его на рождественскую утреннюю выпивку, и его собственным подарком в тот день был подержанный велосипед, который работал, но был без краски и весь в ржавчине, и дети из дома, куда они ходили, хвастались своими новыми велосипедами, катая их по кругу, яркие, блестящие и дорогие, а он не говорил о своем собственном подарке. Знал, что чувствует израильтянин.

Чарли сказал: "Мы знаем, что это не конец света, но это полезно".

Израильтянин не слушал, во всяком случае, не подавал виду, что это так, и Чарли увидел, что его щеки втянулись, а плечи низко ссутулились, и повернулся к экрану. На фотографии был тот, кого звали Дэвидом; девушки с ним не было, и его голова была опущена, и он баюкал курносый пистолет, как мать новорожденного младенца, пытаясь черпать силы для себя в ребенке. В те короткие моменты, когда камера показывала молодого еврея, ловила выражение его лица, он производил на своих зрителей впечатление глубокой страдалицы, крысы в клетке, пойманной в ловушку в сарае, которая знает, что когда наступит утро и придет фермер, она утонет под дождем.

Все еще наблюдая за съемочной площадкой, Ари Бениц тихо спросил: "Вы ожидаете, что они скоро сдадутся?"

- Они все еще жестко разговаривают, выставляя нам грубую реплику. В десять предъявят ультиматум, и пассажирам намекают на неприятности. Они еще не закипели, но и далеко не остыли, - Чарли у него за плечом.

- А тот крутой парень, боец, который угрожает: вы говорите, он отдыхает?

- Мы так думаем.

Ари Бениц выпрямился, оглядел комнату и громко сказал, чтобы все слышали и никто не мог неправильно истолковать, хирургу, который осмотрел и теперь поставит диагноз. - Почему бы тебе не пойти туда и не забрать их, не избавить от позора?

- Что вы имеете в виду? - помощник главного констебля повернулся к нему, делая пируэты в своих начищенных ботинках, сожалея, что никто не сообщил ему о прибытии израильтянина и его роли.

- Я имею в виду, почему бы тебе не пойти и не закончить это дело?

"И если половину пассажиров застрелят, на наших руках будет кровавая баня?"

- Если судить по этому эпизоду, то он закончится через десять секунд, и вы решите свою проблему.

"Вы не можете атаковать при свете дня..."

- Чушь. В Тель-Авиве было светло, когда мы освобождали пассажиров самолета "Сабена". Даже египтяне могут это сделать - Луксор два года назад, когда они разгромили ливийцев. В Тель-Авиве нам приходилось справляться с четырьмя, взрослыми по сравнению с этими детьми, и, по вашему собственному признанию, труднее всего со сном. Конечно, это возможно".

Помощник главного констебля накинулся на незадачливого лейтенанта, сопровождавшего Ари Беница. Чарли видел, как Чарли пытается взять себя в руки, ненавидя устремленные на него взгляды. - Я думаю, нам следует узнать, выделили ли полковнику Беницу комнату в этом здании. Конечно, он не захотел бы мешать нашей работе в этом и без того переполненном помещении. "Смущение, и его было предостаточно, руки прикрывали лица, сдержанное покашливание, когда израильтянин уходил. Улыбаясь, не так ли? И подмигнул Чарли.

- За кого он нас принимает, за кучку мясников, что мы получаем удовольствие, стреляя из автоматов по людям? Полицейский подождал, пока дверь плотно закроется, чтобы предотвратить дальнейшее вмешательство.

"Сокращает агонию, если все, что мы собираемся сделать, это отправить их туда, откуда они пришли, в конце концов", - сказал Клитеро, разыгрывая марионетку, раздражая и зная это. "Если все, для чего мы здесь, - это уговорить их предстать перед русской расстрельной командой ..."

"То, что с ними происходит, - это решение политиков, а не наше". Помощник главного констебля прервал спор, предотвратив дальнейший рост заразы.

Чарли скользнул обратно на свое сиденье. В самолете ничего не двигалось. Ни малейшего признака жизни, солнце поднимается, тень от самолета уменьшается, и вскоре асфальтовое покрытие задрожит и покроется глазурью от жары.

Затем сзади, и это верный признак того, что они не привыкли ждать. - Мы можем как-нибудь снова начать разговаривать с ними по радио?

Чарли покачал головой. - Ни за что. Это их привилегия, и мы должны быть терпеливы.

Из своего номера в московском отеле Фредди Смит был

кричал во весь голос в телефонную трубку, которая была соединена с офисом коммерческого атташе посольства Великобритании.

Четыре дня он торчал поблизости, чтобы подписать контракт на три с половиной миллиона фунтов, разве они не знали? От этого зависела работа пятисот человек. У него за плечами чертовски хороший послужной список экспертов и медаль CBE в доказательство этого. Итак, что происходит этим утром, когда он полностью одет и готов отправиться в Министерство по продажам и техническому обеспечению? Ему ведь звонили по телефону, не так ли?

Все отменено, не так ли? Не используя эти слова, "конечно, нет", "необходим дальнейший анализ проекта".

Смог бы прорваться через все это, не так ли? Его облажали, и они зашли так далеко, что объяснили ему почему. Из-за какого-то самолета с чертовыми хай-джекерами. Атташе должен оторвать свою задницу от земли, связаться с послом и сказать ему, чтобы он поговорил с тем, кто несет ответственность в Лондоне.

Скажите ему, что Фредди Смит, управляющий директор "Ковентри Кейблз", зря потратил четыре чертовых дня в Москве, и если фабрика разорится, а полторы тысячи парней будут получать пособие по безработице, Фредди Смит позаботится о том, чтобы каждая чертова газета в Британии узнала причину.

Коммерческий атташе не стал заходить в кабинет посла, а вместо этого направился в комнату Первого секретаря на том же этаже. Вспышка гнева Фредди Смита в то утро не была уникальной, лишь самой яркой. Трое других относительно известных британских бизнесменов позвонили, чтобы сообщить об отмене утренних встреч с российскими официальными лицами.

"Это только начало", - сказал первый секретарь, сверкнув печальной улыбкой дипломата, который уже отслужил два долгих года в российской столице и хорошо знал ее порядки, и ему предстояло провести еще двенадцать месяцев своего срока, чтобы лучше их усвоить. - Их тоже будет еще несколько.

Достаточно широкие намеки, оброненные их людьми на приеме у кубинцев вчера вечером, раскусили нас и надавали нам по ушам, и разыгрывали скромность по поводу визита канцлера - и на нем даже нет точной даты. Но завод должен знать об этом, и мы протянем им трос.

Прошло много времени с тех пор, как Кремль публично демонстрировал свое недовольство Великобританией, размышлял он. Вернемся к дезертирству Лялина и высылке из Британии всех парней из КГБ, всех торговцев и шоферов, и это было несколько лет назад. Им потребовалось время, чтобы разморозить это. Здесь достаточно сложно работать, даже когда отношения были относительно нормальными, но чертовски почти невозможно, когда ты их злишь. Он поставил бы "приоритет" на телеграмму в Уайтхолл.

Ч А П Т Е Р Е Л Е В Е Н

Резким, уверенным шагом российский посол вышел на солнечный свет из темноты коридоров Министерства иностранных дел. Его огромный черный лимузин стоял у тротуара, дверцу держал открытой шофер в форме. Полицейский и детектив из SB Protection Group стояли на заднем плане, наблюдая, расслабленные и чувствующие себя комфортно в нежаркой жаре. Будь свиньей на следующий день. Посол огляделся и увидел, что съемочная группа и репортер изо всех сил пытаются выбраться из машины, в которой они ожидали его выхода. Оператор и звукооператор перебежали улицу, на ходу подсоединяя кабели, репортер шел быстрее и все больше беспокоился, как бы добыча не ускользнула от него и не скрылась в недрах машины. Посол замедлил шаг, затем остановился и увидел благодарность на лице репортера. Объектив сфокусировался, и звукооператор спросил об уровне звука, а репортер объяснил необходимость этого, как будто посол никогда раньше не видел камеры и никогда раньше не брал интервью. Дипломат улыбнулся, почувствовав открывшуюся возможность. Оператор крикнул: "Бежим. Снимайте через пять минут".

Вопрос: Как бы вы описали вашу встречу с министром иностранных дел?

Ответ: Очень плодотворно, и я думаю, что у нас есть большое согласие относительно взаимной политики относительно того, какой должна быть наша реакция на этих кровожадных преступников.

Вопрос: Российское правительство потребовало, чтобы угонщики были возвращены в Россию, если они будут схвачены. Что говорят британцы?

Ответ: Британское правительство и советское правительство

оба были полны решимости положить конец злу воздушного пиратства. У меня сложилось впечатление, что британцы хотели бы вернуть этих троих в суды Украины, где они предстали бы перед судом за свои преступления, совершенные до и после того, как они захватили рейс "Аэрофлота".

Вопрос: Если бы они были возвращены в Россию, грозила бы им смертная казнь?

Ответ: В вашей стране нет смертной казни, и мы с большим пониманием относимся к эмоциям, которые вызывает эта тема. В Советском Союзе у нас есть смертная казнь, но она применяется редко, и то только к закоренелым преступникам. Я смог заверить министра иностранных дел, что такие молодые люди, как те, кто замешан в краже, вряд ли столкнутся с высшей мерой наказания по закону.

Вопрос: Вы хотите сказать, что дали гарантию, что в случае возвращения этих людей они не будут казнены?

А. Мы довольно подробно обсуждали этот вопрос. Я не давал никаких гарантий, потому что приговор - это дело судов. Но я смог указать, что мое правительство отнеслось бы к этому вопросу с большим сочувствием. А теперь прошу меня извинить. Спасибо.

Репортер был поражен своей удачей и из-за своей неопытности не смог оценить, до какой степени его микрофон использовался в качестве дубинки для министра иностранных дел, который сейчас сидел в своем кабинете на первом этаже и взвешивал результаты своего последнего разговора рядом со стенограммой его беседы с американским госсекретарем и последними сводками мирового общественного мнения по этому вопросу, поступавшими в Министерство иностранных дел из британских посольств за рубежом.

Хотя съемочная группа получила то, что они считали незначительной сенсацией, у них не было возможности транслировать это до выпуска новостей в середине дня, но рядом с интервьюером стояла молодая журналистка из Ассоциации прессы. Недавно приехавший в столицу из вечерней газеты Мидленда, он был слишком застенчив, чтобы вмешаться и задать свои вопросы. Вместо этого он ограничился тем, что дословно записал вопросы и ответы, и через несколько минут нашел телефонную будку без рекламы и отправил копию своему редактору новостей на Флит-стрит. Помощники редактора быстро придали истории форму и контекст и подготовили ее для телетайпа. Все популярные британские газеты, теле- и радиостудии, иностранные агентства - Reuters, Associated Press и United Press International - все получили его еще до того, как молодой человек вышел из такси у дверей своего офиса. Цитаты, которые он записал, были отмечены как имеющие большое значение, что свидетельствует о британской политике.

Содержание интервью было передано по телефону из Министерства иностранных дел в Иерусалиме в канцелярию премьер-министра. И по почте фотокопия девятидюймового текста была передана из Отдела новостей министру иностранных дел.

Казалось, это ошеломило его - тонкий лист бумаги, грубость сжатого кулака. Тем, кто его окружал, приходилось ждать, не желая допытываться у него о содержании. В свое время он им расскажет.

Ближайший заместитель госсекретаря услышал , как он бормочет, словно записанный на пленку: "Свинья ... свинья

... свинья ... свинья. - Он швырнул наполовину скомканную бумагу через стол, предоставив ее в распоряжение любого, кто пожелает ее расправить. - Они втянули нас в большую авантюру, эти проклятые люди. У вас частный разговор. Оставьте это в деликатном месте, без нюансов и намеков, ничего подписанного и запечатанного, и он выйдет и расскажет об этом всему проклятому миру. Прочтите это, и вы подумаете, что британцы работают с ними рука об руку. То, что я сказал госсекретарю, является абсурдом".

"Разве мы не работаем рука об руку с ними, министр?" - спросил заместитель госсекретаря, в данный момент располагавший текстом.

- Нет, пока они не окажутся в безопасности в воздухе. После этого мы могли бы держаться за руки, как вам угодно, но не раньше. Таков был уговор, и они отказались...

- И ограничили вашу свободу действий, министр. Сейчас трудно сменить тактику. Это показалось бы очень странным.

Он понял, что его перехитрили. И что все вокруг это знали.

"Свобода действий", столь любимая как министром иностранных дел, так и заместителем министра, должна была быть еще больше подорвана в течение следующего часа. Пресс-служба Министерства внутренних дел звонит по своим противоположным номерам в Отдел новостей: "Подумал, тебе будет интересно узнать, старина, что к нам пришли ребята из прессы с Улицы". Похоже, у них есть стенограммы разговоров с вышки на кабину пилотов, они перевели русский и просят нас отреагировать на ультиматум hi-jackers, срок действия которого истекает в десять утра. Не требовалось большого ума, чтобы додуматься до этого: угрозы означали, что правительство должно было ответить, жесткая линия, жесткая линия означала отправить их обратно, как того хотели Советы. Нельзя проявлять мягкость к маленьким негодяям, которые швыряются всем своим весом.

Разве вы не можете подключить их к беспроводной телеграфии, что является уголовным преступлением за прослушивание авторизованных радиоканалов? спросили в отделе новостей. Пробовали, старина, ответила пресс-служба. Велел нам набиваться - более вежливо, конечно, но в этом-то и была суть.

Были даны четкие инструкции: загнать журналистов и фотографов в такое место, где они ничего не увидят и не услышат, дать им возможность увидеть самолет и ничего больше. Приказ был выполнен в точности. Была предоставлена ручка, но в таком положении, что "Ильюшин" закрывал любой обзор командного пункта SAS, и там был плохо проинструктированный сотрудник пресс-службы, который, по правде говоря, не мог сообщить ничего существенного изголодавшимся наблюдателям. Но к тому участку периметра, где размещалась пресса, примыкала ферма, и на рассвете жена владельца из чувства милосердия отправила своего старшего сына с тремя полными термосами кофе и пластиковым пакетом сэндвичей для репортеров. Мальчик принес с собой свой радиоприемник, усовершенствованную японскую модель, с помощью которой он имел привычку настраиваться на разговоры между вышкой и прибывающими самолетами; хобби, которым он делился с сотнями других молодых людей, живших недалеко от шума крупных аэропортов страны.

Когда сын фермера вернулся домой с пустыми фляжками и пластиковым пакетом, он был без радиоприемника, но в его заднем кармане лежали пять свежеотпечатанных пятифунтовых банкнот и обещание получать столько же за каждый день, когда измученные, недосыпающие мужчины одалживали приемник. Члены семьи сами прослушали обсуждение "Ильюшина" накануне вечером, и настройка не была изменена. Сначала было разочарование, когда выяснилось, что ранним утром обмен должен был вестись на русском языке, но этим людям платили ежемесячную зарплату за их предприятие. Разговор был записан на кассетный магнитофон, и катушка была отправлена обратно в Лондон компанией dispatch rider для ожидания перевода.

Это было мрачное собрание в кабинете министра иностранных дел. Кто-то стоит, кто-то сидит, кто-то смотрит в окно и на переполненные тротуары, кто-то ждет следующего телефонного звонка. И старик посреди них, с побледневшим лицом в костлявых руках. Бедняга, подумал полицейский. Слишком стар, чтобы учить новые трюки. Надо было много лет назад выйти на травку, натянуть болотные сапоги и бросить в какую-нибудь реку со шляпой, полной мух, чтобы согреться. Дни, которые начинались плохо, лучше не становились, и этот день обещал быть долгим и горьким, а тщательно созданная репутация могла быть разрушена поздними летними сумерками. И все из-за трех маленьких ублюдков с другого конца Европы. Ему захотелось разрыдаться, но слез было достаточно, чтобы их можно было вытереть, достаточно и без того, чтобы он добавил еще больше.

Свет, заливавший кабину, не потревожил Айзека. Он втиснул свое худощавое тело в кресло, которое раньше принадлежало Анне Ташовой, и осторожно устроил ноги так, чтобы они не касались педалей на полу или переключателей приборов в кабине пилотов. Его сон был без сновидений, усталость не позволяла ни наслаждаться фантазиями, ни испытывать ужас кошмара. Он проверил предохранитель своего пистолета, убедился, что оружие не сможет выстрелить, если он покачнется или потянется судорожным движением, и теперь крепко прижимал его к груди. Напряженные морщинки вокруг его рта и на лбу разгладились, как будто он обрел мир и взаимопонимание с самим собой. Он подтянул колени к животу, и его дыхание было спокойным и ровным, нарушаемым только следами катара, вызванного уходящей летней простудой, которая преследовала его всю последнюю неделю в Киеве. Не опасное на вид существо, не психопат и не страдающий маниакально-депрессивным расстройством; просто юноша, который очень устал и теперь пытался восстановить свои силы, перезарядить батарейки, которые питали его. Слабым и неэффективным он показался бы, если бы рыбий глаз смог найти его, далеко не достойным всего того, что его действия принесли Станстеду. Его желудок заурчал от желания поесть, но даже ноющей боли глубоко за стенкой желудка было недостаточно, чтобы разогнать оковы сна. Сквозь него проступали первые следы бороды, темное месиво на белизне его кожи. Его рубашка теперь была грязной и помятой от его собственного пота, рукава небрежно закатаны; руки грязные от масла пистолета, который он не выпускал из рук, ногти слишком короткие и подстриженные, чтобы сохранить грязь, которая в противном случае была бы на них.

Трудно воспринимать как фигуру, сеющую страх, даже ужас, трудно принимать всерьез этого мальчика, который выплюнул свою угрозу в микрофон, а теперь бездействует, откинувшись на спинку своего сиденья. Он пообещал себе, что пройдет два часа, а потом Дэвид разбудит его. Он был в ужасе от того, что не сможет выспаться, не отдохнет и его сочтут неадекватным, когда он старался изо всех сил; прямо со дней вступительных экзаменов, тестов и собеседований на поступление в университет. Пришлось поспать, чтобы он не ходил бледный и зевающий перед преподавателями. Дэвид обещал разбудить его. Разбудит в восемь, задолго до крайнего срока. Он мог положиться на Дэвида,

Ребекку разбудила вонь.

Тяжелая, всепроникающая вонь переднего туалета. Стена туалета находилась за креслами экипажа, на которых она спала, достаточно маленькая, чтобы из нее можно было сделать постель, а подлокотник превратился в самодельную подушку. Очередь в туалет снова образовалась, но не такая, как та, которую контролировал Айзек: люди вставали со своих мест и выстраивались в очередь в центре салона, что-то другое и менее пугающее, чем это было прошлой ночью. Она лежала неподвижно, ее голова была неподвижна, один глаз приоткрыт, она акклиматизировалась. Она помнила, что ей снились образы ее дома, матери и семьи, ничего порочного в тех образах, которые она вызывала в воображении, мягкие и согревающие. Но затем резкий запах прогнал из нее сон. Сначала было трудно осознать, где она находится и почему, но потом она вспомнила самолет, его похожую на ловушку компактность, его сводчатые тюремные стены.

Пассажиры шли к туалету, высоко подняв головы, как будто их доставляли тумбрилы, а позади нее доносились постоянные рутинные звуки, перемежаемые спуском воды в унитаз и плеском воды в раковину. Один за другим они подходили, протискиваясь мимо Дэвида, который стоял у входа в хижину, примерно в пяти футах перед ней, выказывая ему почтение. Он небрежно держал пистолет в правой руке, и это было концом ее отдыха, это была реальность, пистолет и асимметричный магазин, с которого стерлась старая краска и на котором все еще виднелись масляные пятна от его сохранности.

Дэвид не видел, что она не спит, сосредоточившись на пассажирах и примерно каждую минуту отрываясь, чтобы подойти к иллюминаторам и выглянуть наружу в поисках какого-нибудь знака, как человек, смотрящий в окна своего дома, когда ожидается гость, но он опаздывает.

Дэвид, поддерживающий и утешающий, дающий силу и помощь, не подпускающий волков к лагерю. С тех пор как она узнала его, старшего мальчика из высшего класса, это было их точкой соприкосновения и единения. С тех пор, как он был в коротких брюках, а она - в платьице с белыми гольфами, и они ездили в пионерские лагеря, и он искал ее, он был заботливым и всезнающим. Со зрелостью пришло цементирование дружбы, брата и сестры, коллеги и товарища. В отличие от Моисея и Исаака, присоединившихся аутсайдеров: они были ядром, зародышем. Всегда найдется плечо, на которое можно опереться, грудь, к которой можно прислониться, ухо, чтобы выслушать откровения. Следовало бы полюбить его теперь, когда он мужчина, а она Женщина. Не отрицала возможности, частых поводов, не понимала, почему этого никогда не случалось. Казалось, ее переполняла тошнота от ужасных примитивных ласк дурака Евсея. Тридцать шесть часов, всего полтора дня, ничего не успев, и она лежит на спине в траве с этим тупым идиотом. На ее месте мог быть Дэвид.

Порожденные ее фантазиями, округлые стены каюты навалились на нее, сковывая и вызывая клаустрофобию. Ребекка была не из тех, кто плачет, если только не испытывает внезапной боли, но глубокая депрессия охватила ее, когда она лежала на боку на жестких сиденьях. Всегда существовала лесная тропинка или боковой переулок, которые были удобны для побега, а теперь ничего, кроме забаррикадированных дверей с герметичными замками и крошечных окон с усиленным стеклом.

Она позвала Дэвида. - Ты с ними разговаривал? Вы разговаривали с британцами?

-Ты спал, и мы не хотели тебя будить. Мы поговорили с ними. - Она видела только его спину с тех пор, как проснулась, и теперь он повернулся к ней лицом. Ночь не освежила его.

Изможденный и небритый, глаза потускневшие и потухшие. Только сочувственная складка у его рта свидетельствовала о том, что ему трудно сообщить новость.

- Что они сказали о топливе? - спросил я.

- Они сказали, что их не будет. Что мы должны сдаться. Они сказали, что дальше мы не полетим.

- Что нам делать, Дэвид? - спросил я. Просто, чуть громче шепота, не обращая внимания на пассажира позади, который направлялся в туалет.

- Айзек говорит, что мы сражаемся с ними.

- Он сказал то же самое прошлой ночью, перед сном, пока ты отдыхал. Что это значит?

Айзек говорит, что мы должны заставить их прислушаться к нам, что мы должны показать нашу силу.

- Какие у нас силы? - спросил я.

- Только пассажиры. Оружие - ничто, против нас у них целая армия. Есть только пассажиры.

Вчера вечером Айзек сказал, что если мы будем жестки с пассажирами, то британцы прогнутся. Он сказал, что они поступали так в прошлом.

- Это то, во что верит Исаак. - Дэвид, отстраненный и потерянный для нее, слушал ее вопросы, но его ответы были механическими.

- Во что ты веришь, Дэвид? Не в то, что говорит Исаак, а в то, что ты думаешь? Те, кто попал в зимние сугробы, туристы и альпинисты, а также те, чьи машины подводят их, и теряют волю к продолжению пути, и не могут продолжать борьбу, хотят только спать, верного пути к смерти.

Дэвид, безразличный, невнимательный. Пришлось поднять его - поднять снова, пока он не потерялся. "Ты должен знать, чего ты хочешь, Дэвид. У тебя есть свой собственный разум.

- Я не знаю. Поверь мне, я не знаю. Именно Айзек подумал о самолете как о способе побега. Мы все согласились, и теперь мы должны быть с ним солидарны.

- И они убьют нас здесь, убьют в самолете?

- Айзек думает, что мы сможем заставить их сдаться нам. Он сказал им, что у них есть время до десяти часов. Сейчас это указано на ваших часах, но вы не учли разницу во времени. У них есть еще два часа.

- Если они не сдадутся к назначенному вами сроку?

"Тогда мы застрелим пассажира там, где они смогут это увидеть, где они поймут". Он жестом пригласил другого человека выйти вперед в очереди. Они обсуждали пассажиров, как это сделали бы коллективный менеджер и ответственное лицо со скотобойни. Ребекка села и потянулась вперед, так что ее пальцы коснулись руки Дэвида.

- А если мы застрелим одного из них, а он все равно не сдастся?

- Мы застрелим другого. Айзек не верит, что это будет легко. Он изменился, наш Айзек, стал стальным. Он боец. В последнюю ночь, когда мы были в хижине, я был зол, разбужен им, потому что он думал, что это легко. Теперь он знает, с чем мы столкнулись. Несколько дней назад, если бы вы спросили меня о

Айзек, я бы сказал, что он не был способен на такую силу

- А ты, Дэвид, где твоя сила?

Возможно, этого никогда не было, возможно, это был просто вымысел, нечто, что мы создали. Вспомни, когда мы были в лесу, когда мы разговаривали, когда мы планировали. Здесь все по-другому, Ребекка.

Когда мы разговаривали, ты знал, что это так закончится? Ты веришь, что я знал, что это может так закончиться? Подумай, Ребекка, подумай и скажи мне, знал ли я дорогу, по которой вел тебя.

- Ты сказал нам , что мы должны сражаться с ними ...

- Ничего, кроме слов, лозунгов, фраз. Там не было никакой реальности, ничего о солдатах, оружии или о том, что случилось с Мозесом".

-Почему ты говоришь мне это сейчас?

- Потому что сейчас не время для обмана. Тот момент прошел. Я уговорил нас приехать сюда, Ребекка. Я говорил, а ты слушала. Ты, Исаак и Моисей, вы все слушали меня. Вот почему мы здесь".

- И теперь, когда мы здесь, ты будешь сражаться?

Он не ответил, как будто усталость снова навалилась, а просто посмотрел на нее, как будто она была для него новой и незнакомкой. Потом пожатие плечами, улыбка и запуск пальцев в волосы.

-Бери свой пистолет, заряжай его и иди в подсобку. Проверьте, пристегнуты ли ремни безопасности, пристегнуты ли пассажиры, не стоящие в очереди.

Она двинулась вперед, покачивая бедрами, что, как она говорила себе, было признаком командования: решительное выражение лица, размеренный шаг, рукоятка пистолета. Найдите какое-нибудь занятие, займите себя, займитесь делом, ускорьте стрелки часов, чтобы это могло положить конец тому ужасу, который они так небрежно обсуждали. Прямо в хвост самолета. Проверьте крепления, которые Айзек сделал прошлой ночью и которые удерживали тележку поперек прохода, проверяйте их и перепроверяйте, тратьте время, используйте его и тратьте впустую, похороните его и уничтожьте. Что делает мужчина или женщина ... Зачем думать о мужчине, о женщине или девочке, которые еще не стали взрослыми, еще не открылись, не проникли внутрь, не познали ... Что она делает в подвальных камерах за несколько часов до того, как ее выводят, ставят на колени во дворе и приставляют пистолет полицейского к ее затылку? Измученный, агонизирующий, вращающийся разум и способы занять его должны найти что-то, чтобы время было потеряно. Пристегните ремни. Приступайте к пассажирам.

Некоторые все еще стояли с поднятыми руками, потому что приказ так и не был отменен. Другие игнорируют это изречение теперь, когда оно не было востребовано, и сидят, скрестив руки и сжав кулаки на коленях. Кто-то искал утешения в этом жесте, кто-то бросал вызов, кто-то просто хотел скрыть пятна на своих брюках и юбках, те, для кого черепаший темп очереди в туалет был невыносим.

Как немногих из них она знала, как немногих узнает, если завтра пройдет мимо них по тротуару. Американец? Да, она его вспомнит. Итальянцы? Возможно, но не из-за того, кем они были или что они олицетворяли; только из-за украшений, покроя одежды, заговорщического шепота в их болтовне. Школьные учителя и директор? Они не поблекнут, потому что у нее был опыт общения с такими людьми. Узнает ли она пилота, сидящего впереди и не произносящего ни слова с тех пор, как ей приказали вернуться из кабины пилотов, узнает ли ее, если они столкнутся друг с другом на улице на автобусной остановке, оспорят право на покупку чулок в магазине, столкнутся, нагруженные сумками, на перекрестке? Она не знала. И все же между ними должен быть сделан выбор, так Исаак сказал Дэвиду, и он не стал возражать. Академическая проблема, следовало бы обратиться с ней к профессору, возможно, он помог бы им, обсудил бы это на семинаре. Высокий или худой, толстый или непоседа, иностранец или ... Она плотно сомкнула веки, заслоняя собой куполообразную голову, возвышающуюся над спинкой сиденья. Это был тот, кто был избран.

Это был американец, чей голос она услышала.

- Там ничего особенного не происходит, мисс, только танки и солдаты. Бензовозы почти не двигаются. Не похоже, что они собираются тебя заправлять.

Ей никогда не удавалось разглядеть его насквозь, подумала она, ни с первого раза, ни сейчас.

Не могла сдержать презрения или безразличия, по крайней мере, с того момента, как впервые почувствовала его присутствие и непривычную яркость и пышность его одежды. Носовой платок все еще у него на голове - сейчас он не нужен, но носится с гордостью, как трофей, пятно видно, и немного криво, так что рану он должен был скрывать

был частично виден. Рука жены на его руке, призывающая к осторожности, но проигнорированная.

- Почти двенадцать часов прошло с тех пор, как мы приземлились. Они бы уже наполнили тебя, если бы собирались. Вы так не думаете, мисс?

Застывшая, похожая на осколки льда улыбка, и даже несмотря на странность языка и трудности, с которыми она сталкивалась, понимая его слова, Она могла уловить меняющееся настроение, дух агрессии и нападения. - Они надули вас, мисс, надули как следует. Я готов поспорить с вами на любые деньги, которые у вас есть, и дам вам шанс, если вы понимаете, что это значит - они говорят, что слава закончилась, верно? Пора выходить с высоко поднятыми руками. Я правильно понял, мисс?"

Не могла отстраниться от него, не могла оторваться от щупалец гидры, которые заставляли ее слушать.

- Вы в полной заднице, мисс, если вы и Фелисити Энн меня извините. На плоскодонке и без весла. Послушай меня сейчас: мне наплевать, что ты натворил дома, каковы, по-твоему, твои обиды, если они у тебя есть. У вас приятное лицо, и вы симпатичная девушка, а в моем возрасте такие вещи замечаешь. Я хотел бы дать вам несколько советов, мисс.' Пистолет в ее руке, глупый маленький придаток, который некуда положить, негде спрятать, казался мужчиной с сумочкой своей жены, который не хочет, чтобы его видели с ней, глупой неуклюжей маленькой машинкой, но которая была ее спасательным кругом. - Мой совет таков, мисс. Выясните, что британцы собираются с вами сделать. Я пожилой человек, а Фелисити Энн не цыпленок, и никому нет дела до нас в Штатах - не читайте ни слова из того, что я пишу, нанимайте меня только для чтения лекций, потому что я работаю в межсезонье и дешево, - так что нам не очень интересно, как мы из всего этого выйдем. Я говорю вам - и я серьезно, это в ваших интересах - выясните, что они собираются с вами сделать, и если это не покажется вам слишком плохим, тогда бросьте это, выбросьте полотенце. Не разыгрывай из себя мученика, потому что, если ты дашь им хоть полшанса, они порубят тебя на куски, и это не будет весело, это не будет великолепно, и тебя не будет рядом, чтобы увидеть, плачет ли кто-нибудь над твоей коробкой. Вот что я хочу вам сказать, мисс, и это из добрых побуждений, и пока вы будете спрашивать их, посмотрите, сможете ли вы уговорить британцев прислать немного еды наверх. Люди здесь голодны.

Отправил ее по своему поручению. Ребекка не проверила, пристегнуты ли ремни у других пассажиров, просто пробежала по всей длине самолета, натыкаясь на подлокотники кресел, не подозревая о препятствиях, ей нужно было оказаться там, где стоял Дэвид, спиной к ней в переднем коридоре и смотреть наружу через плексиглас кабины пилотов.

- Айзек все еще спит? - спросил я.

Это было очевидно, когда она увидела его, ссутулившегося перед ней в кресле пилота, но она искала подтверждения и утешения. Дэвид кивнул, наблюдая за неподвижными броневиками и солдатами, которые развалились возле установок для тяжелых пулеметов. Двести ярдов открытой местности отделяли ее от людей, которые, по словам американца, убьют ее.

- Мы должны поговорить с ними, Дэвид, ты и я. Мы должны знать, необходимо ли это, чего хочет Исаак. Не тогда, когда он бодрствует, а сейчас, когда он спит.

Сводящий с ума, доводящий ее до бешенства, Дэвид никак не реагирует. "Мы сможем поговорить с ними снова, когда Айзек проснется. Мы можем подождать до тех пор.

Это только подстегивало ее вперед, загоняло все глубже в болото, которое она намеревалась пересечь. "Мы должны знать, что с нами случится, что они с нами сделают".

- Достаточно времени, когда Айзек с нами.

- Разве ты не видишь, Дэвид, что ты отказываешься от него? Нас трое. Он один не обладает монополией на переговоры. Если мы будем вместе , любой из нас сможет поговорить ...

- Но не за его спиной, не тогда, когда он спит. Но сомнение отразилось на его высоком морщинистом лбу, нахмурившемся от нерешительности, когда он шипел свои ответы, рассчитанные на то, чтобы не потревожить сон их коллеги.

- Спроси их, Дэвид. Спроси, что они будут с нами делать.

Он поколебался, поколебался, затем потянулся вперед, перенеся вес тела на носки ног, и снял наушники со спинки кресла пилота. Он вытащил его обратно в коридор, пока крепление кабеля не натянулось. Ребекка могла слышать только вопросы, которые задавал Дэвид.

- Зимородок. Зимородок. Ты нас слышишь? Тот, кого зовут Чарли, ты нас слышишь?

Ребекка слушает Дэвида, и ее переполняет иссушающее, пропитанное потом облегчение. Контакт с внешним миром, поднятие горизонта, разрушение стенки капсулы.

- Это Дэвид, который здесь ... Исаак спит ... У нас есть к тебе вопросы. - Пауза и молчание, оба наблюдаем за Исааком, украдкой и с тревогой ожидая, что он откроет глаза.

- Вопрос вот в чем. Если бы мы сдались, что бы вы с нами сделали? Что бы с нами случилось?

Слова были сказаны, знак Иуды был вылеплен, их лица отвернулись друг от друга, стыд не был разделен.

Чарли напрягся, насторожившись с того самого момента, как прозвучал позывной.

Разговор в диспетчерской был прерван отрывистым опознавательным знаком, раздавшимся из громкоговорителя.

Они говорят, что Айзек спит ... Они хотят разъяснений по некоторым пунктам. - Он сосредоточенно смотрит в свои бумаги. Затем невеселая улыбка. - Они хотят знать, что с ними будет, если они сдадутся. Чарли выключил микрофон. - Что ты хочешь, чтобы я сказал?

Министр внутренних дел находился в четырех шагах за консолью, его поздно подняли с постели, на которой он спал. У него было время умыться и провести поверхностное влажное бритье, но пользы от этого не было никакой. Был достаточно опытен, чтобы понимать, что это был первый кризис морального духа, и беспокоился, как бы его инструкции Чарли не повлияли на это. - Сначала повторите условия капитуляции. - Он отступил назад, за его плечом выстроились помощники-рыбы-лоцманы.

Чарли обратился к микрофону. "Британское правительство не готово вступать в переговоры о капитуляции. Это было ясно вам ранее. Ситуация остается прежней - сначала вы должны освободить всех пассажиров, а когда это будет сделано, вы должны покинуть самолет безоружными и с руками за головами. Я повторяю гарантию, которая была дана вам ранее. Британские силы безопасности не причинят вам вреда".

Дети гуляют с наступлением темноты, подумал он, малыши в проклятом лесу. Трое перепуганных сопляков - по крайней мере, двое - не в своей лиге и хотят покончить со всем этим, вернуться на сухую землю. Он развернулся в кресле и обратился к собравшимся политикам: "Они говорят, что знают условия капитуляции. Они хотят знать, что с ними будет после этого".

Клитеро вдали от основной группы, в Домашнем Секрете

после минутного разговора шепотом тари за плечом политик кивнул в знак согласия, и тот поспешил к Чарли. "Скажите им, что вы хотите поговорить с ними напрямую ... Что это трудно сделать по радио. Больше вы сможете сказать, если подойдете к самолету. Скажите им, что это очень деликатный вопрос для многих людей в башне, насколько лучше будет, если вы поговорите в самолете с глазу на глаз ".

Все как в старые добрые времена, Чарли. Набираю добровольцев. Он повторил сообщение по-русски.

Не то чтобы они купили это, никогда в месяц воскресений. Первая часть библии угонщика.

Книга первая, глава Первая, стих первый: никогда не подпускайте противника к себе; держите его на расстоянии вытянутой руки.

- Продолжайте давить на них, - рявкнул Клитеро. - Скажите им, что собираетесь выйти из диспетчерской и пойдете к самолету пешком. Они увидят тебя насквозь. Они поймут, что здесь нет никакого подвоха. Но я хочу, чтобы ты встретился с ними лицом к лицу, чтобы мы могли начать фазу доверия.

Казался взволнованным такой перспективой. И чертовски прав, должно быть. Не его задница выставлялась напоказ. "Взгляните на это так: они позвонили нам, потому что встревожены, они хотят кое-что обсудить. Все дело в этом ответе, в этом вопросе, решающем для них. Они хотят уйти, и им приходится кому-то доверять, следовать чьему-то руководству. Это должен быть ты, из-за языка, Чарли. Они не причинят тебе вреда, если только ты не сообщишь им плохие новости, а ты не собираешься этого делать.

Прервался, позволив Чарли снова поговорить с самолетом. - Не обсуждайте это с ними, не спорьте. Просто скажите, что вы летите. Чарли говорит, стараясь казаться спокойным, организованным, небрежным, эффективным, и половина зала гудит у него в правом ухе. Закончив, я отодвинул от себя кнопку передачи.

- Итак, что ты хочешь, чтобы я им сказал, когда доберусь туда? Каков ответ?

"Ответа нет", - сказал Клитеро. "Расплывчато и обобщенно, вот как ты играешь. Ты маленький человек, у тебя нет такого авторитета. Ты пойдешь туда не для того, чтобы поговорить с ними, ты собираешься показать себя, вот и все. Скорее всего, вы будете первым англичанином, с которым они когда-либо заговорят.

Ты покажешь им, что не представляешь угрозы, что им нечего тебя бояться.

"Но если они захотят получить ответ?" - вполне справедливо для этих бас-

тардс, сидящий за стеклом с биноклем. - Если им нужен ответ, что мне тогда сказать?

"Прикройте это, мистер Уэбстер", - министр внутренних дел, авторитетный на своей территории, обычно разбирался в аргументах комитета. "Вы слышали сводки новостей и знаете, что говорят русские. Это дает вам представление о том, что говорят в Лондоне. Вы не можете быть каким-либо образом конкретны, но ваш собственный ум может быть спокоен. Советы говорят, что о смертной казни для этих людей не может быть и речи, и в любом случае я бы не придавал слишком большого значения дипломатическому оптимизму"Москвы на данном этапе. Более вероятно, что эти люди проведут какой-то срок в британских тюрьмах, если больше не будет нанесено ущерба".

Чарли повернулся к нему лицом, но не смог разглядеть черты лица политика - отошел к окнам, блуждая, очевидно, без цели. Министр внутренних дел знал свои возможности.

- Вам понадобится кое-какое оборудование, - вмешался помощник главного констебля. Чарли с кротостью, которая обычно не проявлялась, последовал за ним в дверь.

Дэвид повесил наушники обратно на спинку сиденья пилота. Он чувствовал, как свинцовая тяжесть давит на него, лишая сил, а Ребекка пристает, дергает его за рукав и шепотом требует их окончательного ответа, людей в башне. Айзек все еще спал, не подозревая о том, что они сделали.

- Он подходит к самолету, который называется Чарли. Он говорит, что дело деликатное, что он хотел бы поговорить с нами с глазу на глаз по вопросу о том, что они сделают с нами, если мы... Сдадимся.

Капитуляция. Не мог сказать этого, не мог произнести нужных слов.

"Когда он придет?"

- Через несколько минут, очень скоро, он один пойдет к самолету.

- От этого исходит какая-нибудь опасность?

"Если придет один человек, опасности быть не может". И какое это имело значение, как это могло касаться их?

Какая еще опасность может возникнуть в момент поражения? Но он не знал, не продумал все возможности, не был знаком с теми техническими приемами защиты, которые так захватили Айзека.

- Ты разбудишь его? - спросил я.

Дэвид, казалось, покачал головой - без определенного движения,

только едва заметный взмах бровей, легкое движение волос на лбу. Они долго прижимались друг к другу, обнявшись, щека к щеке, Ребекка вытягивалась вверх, чтобы сравняться по росту с ним. Много раз Дэвид говорил со слезами, текущими по его лицу: "Прости.

Мне очень жаль." И Ребекка тоже плакала, задыхаясь, не в силах ответить.

Это была достаточно приятная комната, отведенная для полковника Ари Беница.

Календари на стенах - подарки авиационных компаний, на которых были изображены легкие самолеты и девушки в бикини, висящие на их крыльях. Фотографии первых авиалайнеров, на которых использовался Станстед, окрашены в сепический цвет и выглядят хрупкими и историческими. Цветы на подоконнике. Мягкие кресла и письменный стол с телефоном.

Когда раздался звонок, он подождал несколько секунд, прежде чем ответить, - время призвать себя к осторожности и подготовиться. Он не идентифицировал себя ни с рангом, ни с именем, был настороже, пока не услышал используемый иврит.

Посольство в Лондоне. Он должен знать, что советский посол был принят в то утро в Министерстве иностранных дел, что он сделал заявление для прессы, говорил о договоренности с британцами о том, что эти трое должны быть возвращены в Россию. Он также должен знать, что были сообщения журналистов о том, что самолету был предъявлен ультиматум, срок действия которого истекал через десять часов, и что, по мнению совета, доступного послу, дальнейшее насилие со стороны этих троих только укрепит решимость британцев выполнить свое соглашение с Советами.

Он должен найти телефонную будку-автомат и немедленно связаться с теми, кому поручено поддерживать с ним связь в Лондоне. Номер, по которому он должен позвонить, будет первым, который ему дадут за это время.

Министерство иностранных дел в Иерусалиме пожелало уточнить свои инструкции с учетом новых обстоятельств.

Ари Бениц вышел из кабинета. Было много гражданских, полицейских и солдат, которые целеустремленно спешили по своим делам и проходили мимо него в коридорах, и ни у кого не было причин обращать на него внимание. Уборщица, у которой есть свободное время, потому что многие комнаты она обычно убирает

убиравшиеся в это время были заняты, направили его к телефону в столовой для персонала в подвале здания. Она даже разменяла для него пятидесятипенсовую монету на количество монет, которое ему потребуется, чтобы установить связь.

Спускаясь по лестнице, Бениц чувствовал, как в нем поднимается раздражение, подпитываемое неподходящей одеждой, подогретой проблемами возложенной на него миссии. Неловкий, нежеланный, чужой среди суеты тех, у кого было задание и работа, которые не могли ждать.

Непривычен быть наблюдателем, да еще на боковой линии.

Ари Бениц был глубоко погружен в историю государства Израиль. Он был предан делу защиты своего народа, пережил моменты, когда защита исходила только от стука его "Узи" и криков боли его врагов. В его собственной стране к нему относились с уважением, начальник штаба называл его по имени, когда обращался к нему на конференции. И эти люди отказались от его помощи, проигнорировали его.

Входя в столовую, он думал о трех молодых людях, испуганных и одиноких, в "Ильюшине". И они сказали ему по телефону, что их вернут, что британцы не потребуют от него помощи в капитуляции. Ари Беницу пришлось бороться с мыслью, которая пришла ему в голову. Желая, чтобы они, желая, чтобы дети нанесли ответный удар, атаковали, продемонстрировали свое неповиновение. Пришлось подавить это, потому что это противоречило интересам его страны, а он был слугой своей страны.

Тот, кого они звали Айзек, тот, кто сейчас руководил ими, был материалом для 101-го отряда, он был создан для Антитеррористического подразделения. "Не теряйте мужества, дети", - подумал Ари Бениц. Помощи быть не может, спасения быть не может, но не теряйте мужества.

Никем не замеченный, он набрал лондонский код.

Ч А П Т Е Р Т Ш Е Л В Е

Солдат наклонил винтовку и отступил назад, пропуская Чарли. Вышел через матовую стеклянную дверь диспетчерской вышки на летное поле. Жара пропитала его с того момента, как он освободился от защитного одеяла с кондиционером, достаточно теплого, чтобы почувствовать, как оно окутывает его, вызывая мгновенный холод в груди и ногах. Лестница была затемнена венецианскими жалюзи, и яркий свет, отражавшийся от открытого бетона, резал ему глаза. Он оставил свой пиджак на спинке сиденья и отказался от галстука; Клитеро хотел этого. "Пусть они с самого начала увидят, что у вас при себе ничего нет" - таковы были инструкции психиатра. Только радиопередатчик и приемник, которые болтались у него на бедре на ремне, перекинутом через плечо. Его ботинки хлюпали при движении, страдая от того, что он их долго носил, а пальцы ног чувствовали дискомфорт и раздражение, так что это напомнило ему о запахе и бритье, которые он хотел побрить. Они очень прямолинейно дали ему понять, прежде чем уволить его - просто следуйте линии, которую мы изложили, не разыгрывайте из себя героев, не обещайте того, что не было санкционировано.

Не торопись, сказали они. Они захотят хорошенько рассмотреть тебя, оценить, убедиться, что ты не представляешь угрозы. Мы не хотим, чтобы они нервничали, не сейчас, не при десятичасовом закрытии. На полпути, приближаемся, Чарли. Дыши быстрее, к твоему приходу будешь задыхаться. Сбавь обороты. Помни о хозяйке, о том, что она говорит: "Не нужно спешить, Чарли, у нас впереди вся ночь, не спеши, не ускоряйся".

Теперь он был достаточно близко, чтобы разглядеть очертания некоторых лиц в окнах - не выражения, а только основные элементы - глаза, уши и рты. И сколько их было позади, тех, кто был скрыт от него масками, и сколько в траве и дождевых канавах рядом с взлетно-посадочной полосой? Там половина чертовой армии, и все, что видно, - это несколько бронированных машин и люди, сидящие в них.

Держи руки немного ближе к основному вооружению, чем когда ты видел их с башни, Чарли. Все смотрят и гадают, что, черт возьми, сейчас произойдет. Там будет сосредоточена огневая мощь, чтобы поддержать вас, вот что они сказали, и он поверил им, и он также считал, что это не имело бы ни малейшего значения, если бы Айзек или Дэвид не прониклись к нему симпатией. Плохое место, чтобы не заводить друзей, сынок.

Пора начинать собирать все воедино. Обойдите нос и подойдите с дальней стороны, оставив позади бензовозы, где находятся тяжеловесы, бойцы SAS. Я все еще мог видеть его с вышки, с внешней видеокамеры, и кнопка микрофона была постоянно нажата, чтобы он мог говорить, если найдет что сказать. Самолет выглядел колоссально, чертовски крупный хищник, тридцать тонн весом, и дураки назвали его "Зимородок". Как огромная ворона-падальщица. Теперь, когда он должен обогнуть ближнее крыло, ему следует начать заходить под таким углом, чтобы он оказался перед корпусом и врезался в пустую площадку за ним. Чарли не поднимал глаз, сопротивляясь порыву осмотреть окна: это могло быть воспринято как беспокойство. Нужно прогуляться воскресным утром с собакой, спуститься в паб.

Он вытер капли пота со лба и инстинктивно пригладил пальцами волосы.

В тридцати ярдах от самолета, на одном уровне с передней дверью по правому борту, он остановился. Кабина пилотов справа, пассажирский салон слева. Высоко над ним, доминирующий и безличный, стоял Илюшин с неизвестным выражением лица и неопределенным настроением. Трудно было видеть это таким образом, но так оно и было, с собственным разумом и пульсом.

Он переминался с ноги на ногу, ожидая реакции на свое присутствие. Кричать было бессмысленно, никто внутри все равно не услышал бы его через герметичные окна и двери. Чарли Уэбстер помахал рукой высоко над головой, как будто его жена делала покупки на другой стороне Уокинг-Хай-стрит, и он хотел привлечь ее внимание.

Ребекка заметила его первой и позвала Дэвида с его излюбленного места между кабиной пилота и пассажирским салоном. Он поспешил туда, где она перегнулась через колени пассажира, не сопротивляясь, и ее голова ударилась о стекло. С рассчитанной грубостью он оттащил ее назад, чтобы расчистить пространство и обзор для себя. Один человек шел к ним, слабая и отдаленная фигура, маленькая на фоне здания, из которого он вышел, шел прямо и целеустремленно, его тень следовала за ним, бежала вперед. Мужчина держался подальше от броневиков и выбирал путь, на котором не было никаких препятствий.

- Ты сейчас разбудишь Исаака? Скажи ему, что мужчина идет? Ребекка произнесла из-за его головы:

- Я не думал, что он придет так быстро. Я хотел, чтобы Айзек продолжал спать. Он не отвернулся от окна.

- Ты боишься разбудить его. Это из-за страха...

- Страха нет. - Он прошипел эти слова, стоя у окна. - Когда мне понадобится разбудить его, я...

- Но этот человек сейчас придет.

- У меня есть глаза, я могу видеть.

- Но вы собираетесь оставить Айзека спать? Вы дадите ему поспать, пока будете разговаривать с этим человеком?

Это был момент, когда и Дэвида, и Ребекку можно было одолеть без труда, потому что оба были настолько поглощены приближением Чарли Уэбстера, что совершенно не думали о пассажирах. Ребекка стояла вплотную к спине Дэвида, прижимаясь к мускулам под его рубашкой, пытаясь разделить с ним окно, завороженная приближением одинокой фигуры. Некоторые из тех, кто сидел позади них, знали о такой возможности, но ни у кого не хватило духу собраться с духом и подняться со своего места. Долгие часы притупили их инициативу, а угроза оружия, которое теперь казалось таким небрежным, было слишком велика, чтобы побудить тех, кто был ближе всех, к действию. Луиджи Франкони был в пределах досягаемости, но его мужество иссякло с тех пор, как он был в горах с партизанами. У Альдо Дженти было преимущество в виде места у прохода, но он сидел дальше.

Навигатор несколько секунд обдумывал этот вопрос, а затем отклонил его. Директор находился слишком далеко сзади, чтобы иметь возможность эффективно вмешаться, и мысль об этом вылетела у него из головы, когда он увидел взъерошенный, неуклюжий, заспанный Айзек, вырисовывающийся в дверном проеме кабины пилотов.

Ребекка повторила с большей настойчивостью: "Тебе придется сказать ему, ты должна разбудить его, теперь, когда их человек приближается".

- Но это вы попросили установить контакт. Это вы задали вопрос, на который требовалось ответить. Это вы хотели знать , что они будут делать , если мы сдадимся ...

В диспетчерской никто не произнес ни слова; все уставились на телевизионный монитор с мерцающим двенадцатидюймовым серо-голубым экраном.

В центре снимка - спины тех , кого они знали как Дэвида и Ребекку -

достаточно предсказуемо, что они должны были стоять у окна и наблюдать за появлением Чарли Уэбстера. Именно глаза заложников привлекли внимание к крайнему правому углу снимка, когда они переключились с двух своих сосредоточенных охранников на нервозность и нерешительность людей, испытывающих страх и неуверенность, глядя только на вход из коридора в пассажирский салон.

Тем, кто находился в диспетчерской, Айзек показался маленькой фигуркой, и когда они впервые увидели его, его лицо показалось им омраченным печалью, но перемена была резкой, подбородок выдвинулся вперед, а мышцы лица напряглись, когда автомат поднялся к его плечу. Когда оружие было на месте, он на мгновение остановился, словно для того, чтобы привыкнуть к удобству и стабильности трубчатого удлиненного плечевого упора, затем поднял ствол к низкому потолку. Казалось, он слегка и странно отшатнулся назад, потому что все это происходило в полной тишине, и пассажиры распластались на своих сиденьях, в то время как Дэвид и Ребекка катапультировались обратно в проход.

- Мы должны оттащить Уэбстера, - крикнул Клитеро.

- Оставьте его там, - последовал резкий ответ помощника главного констебля.

Звук одиночного выстрела оглушил всех в каюте. Это ворвалось в мысли Ребекки и Дэвида, оторвав их от видения одинокого мужчины, который приближался к ним по летному полю; крики пассажиров с грохотом проникли в их сознание, и когда они повернулись лицом к центральному проходу, им потребовалось время, чтобы привыкнуть.

Пистолет все еще был у плеча Айзека, его голова находилась прямо за прицелом, левый кулак крепко сжимал верхнюю часть ствола, указательный палец правой руки вплетен в спусковую скобу. И в его глазах была глубина, доходящая до пылающей расплавленной ярости. Ребекка искала объяснение, которое оправдало бы происходящее, и, не найдя его, снова скользнула на колени пассажирки, пока не встала наполовину испуганно, наполовину вызывающе прямо в проходе. Дэвид был медленнее, ему потребовалось больше усилий, чтобы выпутаться из цепких ног, которые удерживали его. Айзек с унизительным терпением ждал, пока Дэвид освободится.

Взгляды пассажиров метались между прожженной дырой в крыше кабины, рядом с местом хранения переднего спасательного плота, и человеком в проходе. Все понимали, что наступил кризис, и боялись позволить себе даже откашляться или пошевелить ножками. Младенец, тоже близкий к удушью, так крепко он был прижат к материнской груди, молчал. Бесконечная, бездонная тишина, пока все они ждали решения. Когда Айзек заговорил, его голос был сдержанным, и им пришлось напрячься, чтобы расслышать его слова - даже Дэвиду и Ребекке, к которым они были обращены.

- Ты не разбудил меня. Ты сказал, что разбудишь меня в восемь, но это уже прошло. Ты обещал, и все же мне пришлось проснуться самому.

Дэвид глубоко вздохнул, воздух из его легких вырвался огромным и шумным порывом. - Мы собирались прийти, через несколько минут мы бы пришли, поверь мне, Айзек.

Но Исаак продолжал, словно не обращая внимания на слова Давида. "И я просыпаюсь и вижу из окна кабины, что к самолету приближается человек, я подхожу к двери и слышу слова капитуляции". Насмешка и презрение, пробивающиеся сквозь хрупкую и неподготовленную оборону. - Разговоры о капитуляции, пока я спал, после того, как я остался на ночную вахту, чтобы ты мог отдохнуть, потому что ты умолял об этом, больше не могли продолжаться. И когда вы отдохнете, а я займу свою очередь спать, о чем вы будете говорить? Что вы планируете? Речь идет о капитуляции 1'

"Все было не так, Исаак, ты должен нам поверить!"

Дэвиду стало интересно, собирался ли Айзек застрелить его. Почти естественно, почти логично, если бы он это сделал. Он не боялся, надеясь только, что это произойдет быстро, что он будет избавлен от игр.

- Тогда скажи мне. Если это было не так, то как же это было? Скажи мне.

Они посылают человека поговорить с нами. Они говорят, что хотят объяснить вещи, которые нельзя говорить по радио, но в башне слишком много людей, и они хотят провести с нами более приватные переговоры. Мы задали им вопрос, Айзек, вопрос, на который мы имеем право знать ответ." - Бормотал он, полагая, что с каждым произнесенным им словом шансы на его немедленную казнь от рук его друга и товарища уменьшаются.

- Какой это был вопрос, который можно было задать и на который можно было ответить, только если бы я спал, если бы я не был участником всего этого?

"Мы должны знать, что они сделают с нами, если мы хотим освободить пассажиров и выполнить их требования. Мы должны знать, что они планируют для нас, куда они пошлют нас..."

- И это не разговор о капитуляции? Унизительная, пресмыкающаяся капитуляция? Не делайте нам больно, не пинайте нас, не бейте кулаками, и, пожалуйста, пожалуйста, не отсылайте нас туда, откуда мы пришли. В этом суть ваших переговоров? И все это, пока я спал?"

- Все кончено, Исаак. - Ребекка протиснулась перед Дэвидом, словно защищая его, создавая щит, за которым он мог бы укрыться. - Ты это знаешь. Вы знаете, что дальше мы не пойдем. Вы сами сказали мне прошлой ночью, что топлива для двигателей не будет, и сегодня утром они доказали вашу правоту: они не позволят нам улететь. Будут только убийства, убийства, которые ни к чему не приведут. Еще больше крови, Айзек. Вот о чем мы говорим, и продвинут ли нас вперед новые смерти.

Айзек решительно шагнул вперед, все, что ему было необходимо, - оказаться в футе от девушки. Свободной левой рукой он сильно и резко замахнулся. Удар был коротким и настиг ее без предупреждения, прижав полуоглушенную к полу. Если бы он не носил бабушкино кольцо, то, вероятно, не повредил бы нежную кожу, но металл задел ее щеку, и к тому времени, когда она пришла в себя и снова смогла выпрямиться, к ее шее потек алый ручеек.

Tt еще не закончен. По крайней мере, еще много часов, пока мы не сравним нашу волю с их волей. Вы понимаете? Это должно быть просто и ясно: больше не должно быть разговоров о подчинении. Наша цель - Израиль. Именно туда мы направляемся, и мы не допускаем отклонений. Если бы мы были глупы, невежественны и бесполезны, нам бы разрешили уехать, бросили в поезд до Вены, посадили на рейс до Тель-Авива, никакие трудности не помешали бы нам. Но мы - те люди, которых они хотят видеть в России-матушке, потому что мы технические специалисты, за счет которых гигант должен подпитывать себя. Кому с высшим образованием разрешено уехать? Мы - люди, которым они препятствуют, которых сажают в тюрьму, которые томятся по сфабрикованным обвинениям в Потьме и Перми. Мы отвергли их систему, отвергли ее ценой крови, потому что не хотели быть частью их пути. Сейчас не время говорить о капитуляции. Мы прошли долгий путь. Но если бы это был конец, то было бы лучше, если бы мы вообще никогда не начинали".

Айзек увидел натянутую, лишенную смеха улыбку Анны Ташовой, сидевшей через три ряда перед ним, и проигнорировал ее. Он также был свидетелем замешательства итальянца, который был к нему ближе всех, и который не понимал, о чем говорилось, и который смутно искал указания в их жестах, и который должен был оставаться неосведомленным и озадаченным. Он увидел директора, который отвернулся, чтобы посмотреть в окно, как только их взгляды встретились. Перед Айзеком предстало множество лиц. Старые и молодые, опрятные и нечистые, образованные и глупые, храбрые и боязливые. Пассажиры были всем, что у него было для борьбы. Их жизни были его боеприпасом. Но эффективным, как он знал, лучше, чем танки, пулеметы и пехота, которые ждали в засаде за стенами самолета. Это были снаряды, которые должны были выдержать удар, когда начнется сражение, отбросить солдат и их орудия. Жизни мужчин, женщин и детей. Они сдадутся, британцы, после десяти часов они сдадутся. Они потеряли волю к борьбе, это было то, что он читал, это было то, во что он верил.

Словно признавая, что эпизод исчерпан, Айзек сказал: "Этот человек уже близко к самолету.

Кто он? Что вы устроили?

- Это тот, с башни. Говорящий по-русски. Они хотят, чтобы он поговорил с нами.

- У меня есть твое слово, Ребекка, и твое тоже, Дэвид, что больше не будет разговоров о капитуляции? Клятву, что мы будем сражаться вместе?

Он не слышал их ответов; они что-то бормотали себе под нос, но движения губ было достаточно. Он переместился в кабину пилотов, с выгодной позиции, с которой мог наблюдать за человеком, который разорвал невидимую нить, протянутую через взлетно-посадочную полосу, и который вторгся на их территорию, пренебрегая безопасностью оружия своего собственного народа. Айзек посмотрел на него сверху вниз, заметил, что тот ни разу не взглянул на окна, как будто придерживался собственного мнения, тянув время, пока не наступит подходящий момент для контакта. Айзек мог распознать следы опыта на его лице. Глубокий человек, подумал Айзек, не бюрократ; кто-то из службы безопасности, с кем нужно обращаться бережно; кто-то, кто пришел, потому что люди, облеченные властью, верили, что из этого можно извлечь выгоду, а дураки, стоящие за ним, верили данным обещаниям, верили словам, сказанным по радиосвязи. Безоружный - но тогда у него не было причин носить оружие, и это ничего не давало. Его оружие будет заключаться в его словах, призванных усыпить бдительность и завоевать доверие, и в его глазах, которые будут отчитываться перед его хозяевами, укрывающимися в башне. Он проявил слабость, позволив этому человеку приблизиться, Исаак знал это, а слабость была опасна, потому что многим приходилось жертвовать, чтобы вернуть инициативу. Айзек не изучал историю и тактику угона самолетов, но его чутье подсказывало ему, что мужчина в рубашке с короткими рукавами и мешковатых брюках с закругленными углами представлял угрозу. И все же он знал, что хочет услышать, что скажет этот человек, хочет найти предлог, чтобы прервать восемнадцатичасовую изоляцию, нуждается в некотором освобождении от стесненных стен самолета.

Гул разговоров наполнил самолет, приглушенный гул, когда пассажиры, сидевшие у иллюминаторов, рассказали своим соседям, что к "Ильюшину" подошел мужчина. Новость заглушила мысли о вздутых мочевых пузырях и пустых желудках, пересилила осознание запаха пота. Это было событие, и то, что оно стало первым в тот день, когда появилась возможность внешнего вмешательства в их положение, можно было только приветствовать. Дети говорили громче старших, указывали на мужчину и оттесняли тех, кто находился с лучшим обзором. Учителя пытались успокоить их, но признали, что у них ничего не получится.

Огромные объективы, установленные на камерах и штативах повышенной прочности, следили за походкой Чарли Вебстера. Полицейские в форме присутствовали, чтобы предотвратить любой рывок операторов вперед, а журналисты услужливо присели на корточки, чтобы не загораживать обзор -

одинокая фигура, едва различимая невооруженным глазом на таком расстоянии, но сильно увеличенная пленкой. Неподвижные бронетранспортеры и отдыхающие солдаты давно исчерпали себя как источник изображений, и это было признано чем-то другим. Было много предположений относительно роли человека, который шагнул к самолету. Он был "SAS", он был "врачом, потому что некоторые пассажиры были больны", он был "ведущим правительственным переговорщиком", "высокопоставленным начальником полиции". Казалось, что здесь бесконечный простор для спекуляций.

- Этот ублюдок заходит с другой стороны.

"То же самое в Тунисе с BOAC VC10, ни черта не видел".

-Заткнись. Ты испортил эту чертову звуковую дорожку.

"Слишком много звука ты слышишь на расстоянии тысячи ярдов".

- Он сбежал, ублюдок. Потерял его из виду.

Продвижение Чарли Уэбстера многое сулило операторам, и они были обмануты, злились и препирались между собой, пока снятую ими пленку консервировали, маркировали и вручали ожидавшим мотоциклистам.

"Всегда одно и то же, никогда не позволяю тебе ни черта увидеть".

Когда полковник Ари Бениц набрал номер, который ему дали накануне вечером, ответ в Лондоне последовал почти мгновенно: два звонка и соединение. Ему не сказали, с кем он разговаривает, и он не представился. Беседа была короткой.

"Мы пытались договориться о встрече сегодня утром в Министерстве иностранных дел, но нас отложили",

ему сказали. "Говорят, министр иностранных дел Великобритании постоянно совещается со своими советниками.

Нас изолируют, и мы должны идти своим собственным курсом".

Солдат другой армии в этот момент насмешливо рассмеялся бы, немедленно задаваясь вопросом, возможна ли инициатива. Но другие армии не пролетали две тысячи миль через враждебное воздушное пространство, чтобы приземлиться в Энтеббе, и не выводили свои отряды коммандос на такую враждебную территорию, как Бейрут, для уничтожения людей, которые сражались против них, не сбивали иностранные авиалайнеры на регулярных маршрутах, потому что считалось, что на их борту находятся люди, которые направляли и контролировали войну против Израиля. Если бы было сделано предложение, полковник Ари Бениц не стал бы высмеивать его осуществимость. Он выслушал бы, оценил и принял решение о наилучшем из имеющихся планов, чтобы обеспечить возможность успеха, какой бы отдаленной она ни была.

- Есть ли шанс, что вы сможете добраться до самолета и поговорить с теми, кто его удерживает?

- Это было бы трудно. Они относятся ко мне с подозрением, британцы, как мне и говорили.

Мы хотели бы, чтобы сообщение было передано на борт самолета, молодым людям. Но это сложно, если мы будем действовать через британцев. Они собственнически относятся к этому вопросу

'

"Они ведут себя как собственники, потому что нервничают. Этого следовало ожидать. Что это за послание?"

- Я использовал неправильное слово. Это не столько сообщение, сколько предложение. Возможно ... если бы они предложили сдаться сейчас, без дальнейших убийств, но при условии, что их не отправят обратно? ... В Иерусалиме просили, чтобы я сказал это вам, но это не может быть сделано с ведома британцев. Я спрашиваю еще раз: вы можете добраться до самолета?"

Терпеливо и беззлобно Бениц сказал в трубку:

- У них целая армия вокруг самолета. Я не могу просто подойти к нему ... вы понимаете. А времени сейчас мало. Дети выдвинули ультиматум, вы сами сказали мне об этом. И вы должны понимать, что британцам трудно прогнуться в этот момент, когда пилот мертв, и когда они находятся под давлением угроз. Если у нас здесь не будет сотрудничества со службой безопасности, мне будет трудно добраться до самолета."Он не из тех, кто использует слово "невозможно", но в его голосе было достаточно, чтобы предположить это. "Я постараюсь, но вы должны отправить ответ в Кризисный комитет, что у меня мало надежды на то, что я смогу поговорить с нашими людьми".

- Понятно, полковник, понятно, в каких обстоятельствах вы оказались. Пожалуйста, позвоните нам, если ситуация изменится, но, боюсь, этого не произойдет. Из Лондона мы все еще пытаемся договориться о встрече с министром иностранных дел, но, как я уже говорил вам, они не реагируют".

Ари Бениц повесил трубку обратно на рычаг и проклял шум музыкального автомата и невнятные разговоры сотрудников аэропорта, упивающихся вынужденным бездельем, которые собирались за завтраком, чашками чая и болтовней о ценах в магазинах и кошельках домашних хозяйственников.

Он страстно желал вернуться к своим, вернуться в отряд, вернуться в тренировочную школу, вернуться недалеко от Ашдода. Обходя столы и стулья, он медленно направился к двери, не обращая внимания на массу веселого, смеющегося, безразличного человечества вокруг него. Тупые, несчастные маленькие люди, которые ничего не понимали и пугались, когда у них отказывали печень или почки и они были близки к смерти. Они ничего не понимали, иначе были бы притихшими и пассивными, думая о троих детях, о самолете, полном людей, и о том, какой могла бы быть их судьба.

Вышел через дверь и быстрым шагом направился в отведенную ему комнату; куда еще идти? Что могло их спровоцировать, подумал он? Инцидент, единичный эпизод? Маловероятно. С этими людьми все никогда не было прямолинейно, никогда не было так просто, как полагал посторонний. Не потребовалось ни пинков, ни изнасилования, ни несправедливости, чтобы создать партизана, просто стечение обстоятельств, конструкция отчаяния, фабрикация ненависти. Не внезапный поступок, не сиюминутное решение, а медленно разгорающееся, разжигаемое отвращение. И мужество. Ничто без мужества. Даже палестинцы...

Он плюхнулся за стол. Были какие-нибудь из

те, кто проходил мимо его двери, останавливались, чтобы посмотреть на

сгорбленную фигуру они бы увидели печальной

и обидеть человека.

В семидесяти ярдах позади Чарли стояли бензовозы, их внушительные передние и задние шины повышенной прочности прикрывали стрелков SAS. Двое из них держали в руках старую затворную винтовку Ли Энфилда, установленную вместе с

трубчатый оптический прицел теперь направлен на дверь

"Ильюшина". Еще одна пара лежала рядом со стандартным натовским пулеметом общего назначения с ленточным питанием. Винтовки обеспечивали защиту от точного выстрела, GPMG, нацеленный на ту же цель, был запасной мерой предосторожности, концентрацией огня. За центральным заправщиком стояли люди с дымовыми шашками, прикрепленными к наконечнику ствола FNs. Он не подозревал обо всем этом и стоял, чувствуя странное одиночество, когда махал окнам и двери. Чертовски глупый способ вести себя, Чарли.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем дверь начала двигаться. Сначала она слегка подрагивала, как будто кто-то приводил в действие механизм, который раньше с ним не обращался. Послышалось заикание, затем стремительное движение, когда дверь на своих кронштейнах отделилась от фюзеляжа и распахнулась, прежде чем остановиться. Чарли потребовалось время, чтобы привыкнуть к серому искусственному освещению салона, и вот девушка уже стояла там и смотрела на него сверху вниз, скорее с любопытством, чем с чем-либо другим, держась левой рукой за край дверцы. "Наименьшая из ее проблем", - подумал Чарли, вываливаясь из этой чертовой штуковины. Пистолет в ее правой руке; он гордился тем, что знает большинство марок, но этот был ему незнаком, почти спрятанный в складках ее платья. Он улыбнулся ей, широко, открыто и дружелюбно, той улыбкой, которая, по словам Паркера Смита, продаст песок саудовцам, лед эскимосам, улыбкой, над которой всегда хихикала его жена.

- Привет, это Чарли Вебстер. Ты Ребекка? - На самом деле глупо, как подцепить девушку в магазине YWCA. Должна была быть какая-то формальность. - Я пришел поговорить с Дэвидом и Исааком ... и с тобой. "Не сбрасывай ее со счетов, по крайней мере, до тех пор, пока не присмотришься к месту происшествия поближе.

- Вы можете говорить со мной, они слушают. Они предпочли бы, чтобы мы говорили по-русски. Если вы будете говорить громко, они услышат, что вы говорите, и подскажут мне, что ответить.

Хорошая мысль, и Чарли всегда восхищался ею, будь то в товарищеских матчах или у соперника. Если они хорошо думали, то их следовало уважать. Держась вне поля зрения, где на них не было оружия. Особенно Айзека: бросьте его, и все дело можно было бы закрыть, а поскольку все оборудование валялось повсюду, он никак не показал бы, есть ли у него хоть капля здравого смысла. Казалось, у мальчика это получалось.

"Что я пришел сюда сделать, так это объяснить ситуацию в том виде, в каком она сложилась на данный момент". Время для большой речи, время успокоить их, потому что прямо сейчас ситуация становится серьезной, если вы их взволноваете. Позиция на самом деле очень ясна, и поскольку вы все умные люди, мы думаем, что вы увидите единственный вариант, который открыт для вас. В вашем самолете нет топлива, и мы сказали, что, пока самолет и пассажиры находятся под вашим контролем, он его не получит. Пока вы находитесь на борту, самолет не полетит дальше. Это решение британского правительства, и оно необратимо". Работая над каждым предложением, прежде чем произнести его, он подбирал наиболее подходящие русские слова из своего обширного, но изъеденного ржавчиной словаря. Это делало его медлительным, но производило впечатление обдуманности и авторитета. "Самолет окружен войсками, у которых есть приказ стрелять на поражение, если будет предпринята какая-либо попытка прорваться через наш периметр, используя заложников в качестве щита. Из самолета невозможно сбежать. Вы покинете его только тогда, когда обезоружите себя, когда все пассажиры будут освобождены. Мне поручено повторить торжественную гарантию британского правительства в том, что наши силы безопасности не причинят вам вреда".

К вороту его рубашки был прикреплен маленький черный микрофон, который был хорошо виден. От него тянулся тонкий бесцветный провод, поднимавшийся по рубашке к воротнику, где он сливался с волосами, прежде чем превратиться в пластиковый наушник.

"Продолжай, Чарли", - Клитеро, слегка искаженный, но направляющий и контролирующий его, - "Сначала жесткие вещи, затем послание, которое они донесли до мира, а затем освобождение заложников". Голос заставил его на мгновение потерять концентрацию, слегка сбив с толку, и он почувствовал румянец на лице, когда увидел, что девушка смотрит на него в ответ, не отвечая, просто ожидая, когда он закончит.

"Мы хотим, чтобы вы знали, что ваш побег из России широко освещался международными средствами массовой информации. Если это был протест, которого вы добивались против каких-либо претензий, которые, по вашему мнению, у вас есть, то вы были широко услышаны.

Если вашей целью была публичность, то вы ее достигли. Мы думаем, что любые агрессивные действия, которые вы, возможно, рассматриваете, только оттолкнут многие миллионы людей по всему миру, которые в настоящее время симпатизируют вам. " Дерьмо, Чарли, но что еще сказать? Как завязать разговор на расстоянии тридцати ярдов? Неизвестный способ. Вынужден стоять и обмениваться речами. Но ты несешь чушь, и ты это знаешь. Он задавался вопросом, откуда они узнали, о чем он говорил в башне; должно быть, привели сюда кого-то из девушек из ФО, или кто-то из Отдела говорил по-русски лучше, чем он по-английски. Дамы с обутыми в сапоги лицами, с тяжелыми кольцами на пальцах, с золотом в зубах, которые добились успеха в 30-х и начали работать на британцев во время войны, а сейчас им было за шестьдесят, и им приходилось продолжать жить до пенсии, если они хотели позволить себе сиделок на пенсии. Ненавидел Советы до чертиков, которые давали им высокий допуск к секретной работе.

- У вас на борту много женщин и детей. Как мы понимаем, там группа школьников. Вам нет необходимости хранить их; все они могут быть освобождены сейчас, и это произвело бы большое впечатление на всех тех людей, которые следят за этой акцией. Девушка все еще смотрела на него сверху вниз. Он мог видеть ее лодыжки, немного полноватые, и крепкие мускулистые голени, прежде чем подол ее платья скрыл его от него. Лицо ничего не выражало, и Чарли стало интересно, кто из них трахает ее - мало ли что получит за свои усилия. - Именно это я и пришел сказать. Нет смысла говорить об ультиматумах. Это чепуха, и это не сработает".

- Это все? - У нее был тонкий, пронзительный голос, и ему пришлось напрячься, чтобы расслышать ее.

- Если вы хотите, чтобы я на что-нибудь ответил, я постараюсь вам помочь.

Она нырнула обратно в самолет, потерявшись для него, и дверной проем опустел. У него как раз было время увидеть лица пассажиров в иллюминаторах - бедняги, проходящие через знакомый обруч, и теперь у них появились надежды, потому что произошел контакт.

Чарли тихо сказал в микрофон по-английски: "На этом первый разговор окончен.

Они сейчас об этом говорят.

"Они все на мониторе", - сказали ему. - Открытая дверь загоняет их в пассажирский салон, там они втроем и находятся, но девушка, похоже, не в себе. Замешаны двое парней. Кажутся достаточно спокойными, руки не размахивают. Теперь, когда дверь открыта, до нас доносится какой-то звук, но мы не можем прочитать его прямо сейчас, только голос девушки, когда она разговаривала с вами. Вероятно, они понизили голоса, чтобы их не услышали пассажиры.

- Хорошо, - сказал Чарли. Девушка вернулась в дверной проем.

- Когда вы сказали, что придете, это было потому, что вы хотели поговорить с нами о нашем запросе информации. Вопрос, который мы задали, заключался в том, что произойдет с нами, если мы последуем вашим инструкциям. Каков же ответ?"

- Я сказал, что вам не причинят вреда.

Это не ответ. Я повторяю, что с нами будет?"

Если вы совершили правонарушения, вам будет предъявлено обвинение, и вы предстанете перед справедливым и беспристрастным судом".

Это не ответ. Где будет проходить суд?"

"Если вы совершили преступления на территории Соединенного Королевства, вы предстанете перед судом в Соединенном Королевстве". Недолго, подумал Чарли, недолго может продолжаться этот кровавый бред.

"Вы не помогаете, вы пытаетесь обмануть нас. Нас отправят обратно в Россию? Это ваш план?"

- Я не знаю ни о каком плане отправлять тебя обратно в Россию. - Лживый ублюдок, Чарли, но что еще сказать? И в любом случае, помните прощальный выстрел большого политического неудачника, на данном этапе ничего не решено. И какое право имеют эти трое знать правду? Они лишились этого, не так ли, когда взяли оружие на борт? "Я не слышал о таком плане". Никогда не умел хорошо лгать, не так уж много людей умеют.

Всего несколько, и они - исключение. Девушка не поверила ему, взволнованная, откинулась назад, ожидая, что ему скажут.

- Мои друзья говорят, что это уловка, что вы отправите нас обратно в Киев. Мы вам не доверяем. Если бы вы могли пообещать, если бы был документ, тогда мы бы вам поверили, но там ничего не было. Только ты, и ты маленький человечек, не имеющий авторитета.

Теперь она говорит мне, подумал Чарли. Дул легкий ветерок, который впитывал влагу в его кожу и охлаждал ее, спасая от жары. Огромное чистое небо, безоблачное, населенное только кружащими чайками, далеко сбившимися с курса. . .

"Чарли, Чарли, держи свое чертово остроумие при себе" - сообщение билось в его наушнике -

- Двое мужчин прошли половину салона ... вытаскивают одного из пассажиров ... дальше по коридору ... Среди детей, должно быть, кто- то из персонала, путешествующего с ними ... Чьи- то руки пытаются остановить это ... Ни малейшей надежды, и сам парень не сопротивляется ... выключи монитор

. . .'

Девушка исчезла, грубо и без объяснений схваченная за руку, ее сменил мужчина в тонком сером костюме, скрывающем очертания другого, чья левая рука была схвачена за горло первого мужчины, а правая приставила курносый ствол пистолета-пулемета к челюсти пленника. Лицо мужчины в костюме было пепельного цвета, а глаза - умоляющими, беспомощными и не желающими сопротивляться.

Колени дрожали, отчего по нижней части брюк текли струйки воды. Чарли мог видеть верхушку черных вьющихся волос над плечом мужчины. Айзека не было дома, Айзек стоял у двери. Нужно было разрядить напряжение, успокоить его, он не мог кричать, не тогда, когда ствол находился в дюйме от лица мужчины, не тогда, когда палец находился на спусковой скобе.

"Айзек, это Чарли Вебстер. Мы говорили по радио. Ты должен понять, что мы здесь, чтобы помочь тебе. Мы понимаем ваши проблемы, и во всем мире очень сочувствуют судьбе вашего народа. Ничего, ничего нельзя получить от дальнейшего кровопролития, только потерю сочувствия, которое вы уже завоевали.

Все мужчины, на которых охотился Чарли, когда был активен, были молоды: это было общим фактором, характерной чертой. Ни один террорист, городской партизан или борец за свободу не доживает до среднего возраста. К тому времени они либо мертвы, либо заперты, либо влюблены в жизнь. Молодежь была решающим элементом для того, чтобы видеть вещи с ясностью, необходимой для свержения ветряных мельниц, борьбы с губкой общества.

- Мои друзья звали тебя, когда я спал. Они хотели сдаться. Они бы сдались, если бы ты сказал им, что их не отправили бы обратно. Но ты не мог этого сказать.

Возможно, вы не смогли бы сказать им ложь, которая сделала бы вас победителем. Но ту часть из них ты сейчас уничтожил - ты сделал их бойцами, ты потерял их, Чарли Вебстер.

Возможно, вы не знаете евреев. Возможно, вы не знаете, что нас много раз отводили в сторону, подталкивали, манипулировали, обманывали и сгибали. Мы знаем, что значит быть растоптанным, быть человеком второго сорта. Когда-нибудь поезжай в Украину, Чарли Вебстер, сходи в большую синагогу в Киеве. Посмотрите на людей там, людей, которые были обмануты. Посмотрите на их страдания, на агонию их жизней, на их страх. Иди и посмотри сам, а потом возвращайся и скажи мне, что ты ожидаешь, что еврей поверит тебе, когда ты скажешь: "Я не слышал о таком плане".

Дыхания не осталось, легкие опустошены. Айзек сделал паузу.

"Айзек, мы должны поговорить об этом разумно ..

Разговоры о капитуляции окончены. Мы сказали вам, что хотим, чтобы бензин доставлялся в Израиль самолетами. Это то, ради чего мы пришли сюда, с чем мы уедем. Этот человек - директор школы, который путешествует со школьниками. Он тот, кто умрет в десять часов, если топливо не будет загружено. Он останется в этом дверном проеме, откуда вы сможете наблюдать за ним. У вас есть радио, так что вы можете сообщить своим людям, что мы решили. Вы можете оставаться там, где вы есть, вы можете наблюдать и вы можете сами решить, у кого есть воля, у вашего народа или у нас.' Директор обмяк в его объятиях, как будто ему нужен был Айзек, чтобы поддержать его, и все это время его глаза были устремлены на лицо Чарли, ища знака, ободрения, которое Чарли не мог дать.

- Айзек, ты должен понять ...

- Я все понимаю. Мне нужно топливо. В данный момент вы не хотите, чтобы оно у меня было. Вы играете жизнями многих людей в самолете - скажите об этом своим властям".

Клитеро в наушнике Чарли: "Не отходи, Чарли. Оставайся на месте и молчи. Подожди несколько минут, затем попытайся возобновить диалог. Мы должны поддерживать разговор, если хотим спасти жизнь этому парню. Судя по тому, что вы видели об Айзеке, по его голосу - наш звук здесь не очень хорош - это реальная угроза или он смягчится ближе к моменту?"

Чарли подумал о лице, которое он видел, более четком и реалистичном, потому что теперь оно было освобождено от одномерной плоскостности фотографий и телевизионной трубки. И он подумал о силе и свирепости хватки директора. Он наклонил голову так, что его рот оказался прямо над микрофоном. - Он говорит серьезно В том виде, в каком он есть сейчас, и потом будет стрелять в других, если не произойдет ничего, что его удовлетворит. Он пройдет через всю эту кровавую полосу". Так что это будет работа по убийству, тяжелая, грязная работа по убийству, и трупы нужно будет поднимать и перекладывать на носилки.

Он опустился на асфальт и сел, скрестив ноги, горячая поверхность проникла сквозь ткань его брюк. Они отвели мужчину от двери, и теперь он стоял, размытый и расплывчатый, у дальней стены самолета. Чарли полагал, что девушка наблюдает за ним, но не был уверен. У него болела голова, не безудержная, но ноющая, терзающая его, так было всегда, когда он уставал. Он посмотрел на часы: время убывало. Он не почувствовал этого, когда они разговаривали, но осознал сейчас. Оставалось полчаса, минимум, потому что его часы обычно бежали быстро. Тридцать минут, чтобы увидеть, из чего был сделан Айзек; только ты уже знаешь, Чарли, можешь почувствовать это По Запаху,

Ч А П Т Е Р Т Ч И Р Т Е Е Н

В диспетчерской на таблички "Не курить" долгое время не обращали внимания, и густая завеса дыма осталась незамеченной, поскольку окурки горели на краях столов и в блюдцах среди обломков картонок из-под кофе и оберток от сэндвичей. Голоса были приглушенными, как будто присутствующие находились внутри огромного и знаменитого собора, где шум считался бы непочтительным. Министр внутренних дел все утро переходил из своей комнаты внизу в оперативный центр, но с тех пор, как Чарли Вебстер вышел на взлетную полосу, он оставался наверху. Теперь он разговаривал по телефону с премьер-министром. Он искал разъяснений, предложенных его помощниками, потому что они были наняты для защиты репутации своего хозяина.

Может ли быть какая-то гибкость в официальной позиции правительства теперь, когда жизнь человека оказалась в непосредственной опасности? Это невозможно, особенно в данный момент, не после советского заявления, не после утечки в прессу информации о том, что срок ультиматума истекает: не должно было быть никаких намеков на компромисс или слабость под угрозой. Слушая, он теребил воротник, как будто у него перехватывало дыхание, и те, кто смотрел на него в поисках каких-либо указаний на тяжесть разговора, видели только беспокойство и вялую складку у рта, что свидетельствовало о дилемме и нерешительности. Он попрощался с премьер-министром и осторожно положил трубку на место, прежде чем повернуться к окружающим.

Премьер-министр сказал то, что, я думаю, мы все ожидали от него услышать. Изменений в нашей позиции не будет. Судьба этого несчастного никак не влияет на решение, которое мы приняли. Он хочет, чтобы я передал вам, что он очень доверяет нашему суждению, и оставляет за нами право решать, следует ли штурмовать самолет до истечения срока ультиматума. У нас не так много времени, джентльмены, и нам нужно знать варианты. - Его голос затих, отражая настроение, которое не стало неожиданностью для тех, кто хорошо его знал. Его правление в Министерстве внутренних дел характеризовалось гуманностью и сочувствием, которые не всегда были традиционными. Газетные обозреватели отзывались о нем как о человеке сострадания. Теперь его беспокоил пассажир, которого они знали только как "директора школы", которого, как он видел, подвели к дверям самолета, помещенного в квадратную телевизионную рамку. Мужчина в сером костюме, о котором больше ничего не было известно, кроме того, что у него дрожал подбородок и постоянно сжимались и распрямлялись руки.

- Какие есть варианты, джентльмены?

Клитеро поднялся с табурета, на котором сидел, и медленно прошелся по башне, всего в нескольких футах, но это пространство давало ему возможность поразмыслить. В нем была какая-то неуверенность, которой они раньше не замечали.

"Это мнение Вебстера - только его мнение по поводу убийства этого человека - это просто его оценка того, что они пойдут до конца, дойдут до предела своих угроз. Вебстер находится в очень уязвимом положении, вероятно, нервничает, возможно, не самый лучший судья. Я не хочу покровительствовать этому человеку, ни в коем случае, но мы должны помнить, где он находится. Он безоружен, он находится в пределах досягаемости их оружия, он был близко к намеченной жертве. По его мнению, они будут стрелять, но он не может..."

"Кто находится в лучшем положении?" - спросил министр внутренних дел.

- Я не знаю... думаю, никто из нас. Все, что я пытаюсь сделать, это напомнить вам об обстоятельствах, в которых оказался Вебстер: мы не должны слепо следовать его суждениям.' Но он тоже видел фотографии "рыбьего глаза", человека поднимают с места, руки, протянутые ему на помощь, отводят в сторону. "Я просто не знаю. Возможно, они убьют, возможно, нет. Невозможно быть уверенным. И если они убьют один раз, из этого не следует, что Вебстер прав и что они начнут массовую резню. Эффект одного убийства может заключаться в разрушении этих трех, что необходимо учитывать. Мы имеем дело с неосязаемым. Мы не можем составить план и сказать, что раз что-то произошло, то последует логический процесс. Есть и другой аспект: эти люди евреи, но не израильтяне, и это может повлиять на волю, о которой они так много говорят. - Клитеро снова сел, осознавая собственную ограниченность.

- Если мистер Вебстер прав и они намерены убить этого человека, возможно ли предпринять физические действия, чтобы предотвратить это? Какова целесообразность нападения на самолет? Министр внутренних дел без энтузиазма адресовал этот вопрос помощнику главного констебля.

Военным это не понравилось бы. Есть очевидные трудности - открытая местность, необходимость поднимать трапы к самолету. По оценкам SAS, им потребуется минимум пятнадцать секунд с момента выхода из танкера до входа в кабину. Даже при отклонении от курса на дальний борт это опасно, представляет риск для военнослужащих и пассажиров. Ночью они могли бы справиться с этим, но при дневном свете ... Все сводится к следующему, сэр: подвергаем ли мы на данном этапе опасности много жизней в надежде спасти одну?

- Было бы трудно сидеть здесь и смотреть, как умирает человек, и знать, что у нас так много силы, и не использовать ее.

Политик выразил страх, охвативший их всех. То, что они остались в стороне, признав свою неадекватность, было вызовом их мужественности, их профессиям.

- Голландцы сделали это, - нараспев произнес полицейский, - во время осады поезда в Бейлене, когда моллюканская группировка захватила заложников. Пассажир был казнен, и они приняли решение не штурмовать, потому что условия были неблагоприятными. Они отступили и положились на переговоры; и больше пассажиров не было..."

"Мы не голландцы", - прохрипел министр внутренних дел. "То, что они выбрали определенный курс действий, не означает, что мы следуем ему. Мы не можем прятаться от ответственности за прецедентом".

Он сделал паузу, казалось, запинаясь в словах, теряя нить темы, и на его лице были возраст и несчастье. Он не смог бы занять этот высокий пост двадцатью годами ранее, когда смертная казнь все еще применялась; у него не хватило бы сил или решимости подписать окончательные разрешения, он не преодолел бы гору совести и отказался рекомендовать монарху воспользоваться ее прерогативой отсрочки приговора.

- Должно же быть что-то, что можно сделать. Мы не можем просто сидеть здесь и тратить время впустую.

- Временами, сэр, нам не дают свободы действий. У нас не всегда есть выбор. - Полицейский говорил с уважением, понимая ощущение неудачи, царившее в комнате. "Нам просто остается надеяться, что Вебстер ошибается".

Работа по охране директора была возложена на Ребекку.

Он оставался прямым и высоким, дышал часто и с легкими придыханиями, но голову держал неподвижно, а взгляд его был устремлен вдаль, на поля и деревья, и дальний забор по периметру, и ферму с выкрашенными в белый цвет стенами и рельефными балками, покрытыми темными пятнами, следуя за парящей птицей, которая охотилась в поисках пищи среди мигрирующих роев летних насекомых. Когда он смотрел прямо перед собой, он не мог видеть девушку и осознавал ее присутствие только по случайным шаркающим движениям, когда она принимала менее искаженные позы, все время прислоняясь к шкафу для одежды рядом с ним. Его мысли были о классных комнатах, чистых и упорядоченных, где царило его правление. Об управлении своими учениками. О своей работе на партию. Партия требовала от него дисциплины, которую он приветствовал, давала выход энтузиазму, который он питал с тех пор, как его уволили из армии в конце войны. Товарищество в Партии, чувство достижения в своей работе. Разочарование, да, но ничто по сравнению с успехами, которых можно было достичь. Мог гордиться тем, как вели себя дети с момента захвата самолета, отдавая дань его ответственности, и малыши его не предали. Спокойные, собранные, без паники, дети вели себя безупречно, даже несмотря на голод в животах и страх перед оружием. Следует признать и доложить облеченным властью лицам, что бы с ним ни случилось; не следует забывать, что они были детьми под его опекой и не опозорили себя. Он знал, в какое время за ним придут мужчины, когда он перейдет из-под опеки девушки в их руки, но не смотрел на часы. Он слышал, как двое мужчин разговаривали между собой, но очень слабо, и не мог разобрать их слов. Они были позади него и слева, располагаясь так, чтобы видеть мимо него пассажирский салон. Оставляя его наедине с тем покоем, который он мог обрести.

Он увидел, как человек на асфальте пошевелился и встал на цыпочки, вытянув согнутые ноги перед собой, присев на корточки, как будто стоял на сплющенном унитазе. Этот человек был его ровесником, тем самым, которого послали поговорить, и который был отвергнут, и который теперь проявлял полную безынициативность. Он пытался - это было заметно по его голосу - умолять со всей разумностью, на которую был способен, пытался спасти его, и за это директор был благодарен; но он имел дело не с разумными людьми. Незнакомец больше не оглядывался по сторонам, расхаживая по всей длине самолета, и директор постепенно осознал, что сосредоточенный взгляд человека на земле направлен на него. Сначала глаза мужчины напряглись в поисках понимания, но затем губы зашевелились, как будто передавая сообщение. Казалось, что он произносит одно слово, одно-единственное слово, снова и снова, судя по ритму движения губ. Директор снова почувствовал слабость в ногах, дрожь в руках.

Одно слово, только одно слово, выкрикнутое так оглушительно, что врезалось в его сознание, приказ, требование. Он изо всех сил старался следовать за ней, изо всех сил пытался соотнести проревевший голос со своими движениями,

"Прыгай".

Шум нарастал внутри Чарли в течение нескольких минут, прежде чем он смог заставить себя выкрикнуть команду. В этот момент он боялся, что голос покинет его, что это будет слабое карканье без надреза, в котором он нуждался. Из глубины его легких, далеко внизу, достигая глубины и громкости, которые заставили бы ублюдка там, наверху, реагировать инстинктивно.

Чарли увидел, как директор накренился в сторону открытого дверного проема "Ильюшина", увидел, как он вошел в падение со всем мастерством парашютиста-стажера, впервые покидающего корзину воздушного шара. Услышал одиночный выстрел с опозданием на целую вечность. Чарли вскочил на ноги и бросился бежать. Когда мужчина приземлился, возникла дымка замешательства. Неуклюже, с годами разрушенной ловкостью, Чарли увидел, как его лицо поднялось с бетона, глаза были измученными и безумными, он отчаянно ждал новых инструкций.

- Беги, ублюдок, беги!

Сумасшедшая, замедленная съемка, ломаная рысь, и Чарли приближался к нему, а затем раздался первый взрыв стрельбы. Рикошеты, ударяющиеся о асфальт, и взрывающиеся очаги пыли, оставляющие следы от пуль. Чарли обернулся и увидел, что Айзек стоит в нерешительности, затем снова приставил пистолет к плечу, прицеливаясь. Тупой ублюдок, должно быть, в первый раз он выстрелил от бедра.

Чарли рванулся вперед, почувствовав, как его грудь врезается в другого мужчину и отбрасывает его вправо, к укрытию в виде конструкции крыла. Пришлось толкать его, когда они вместе лежали на земле, как окровавленный мешок, и все время скулил, как будто он не может в это поверить, как будто он думает, что они все еще придут за ним. Вместе они покатились по земле, взбрыкивая и сбитые с толку.

- Все в порядке, - прошептал Чарли. - Все кончено. - Он осекся, удивленный тем, что снова заговорил по-русски. Распростертый над телом мужчины, он мог видеть только его голову, бледную, с туго натянутой кожей, и отражение, по которому текли слезы.

- Ты идешь с моей скоростью, - сказал Чарли громче и поднял мужчину, обхватив руками его дряблую талию. Он не знал, закрепились ли они на крыле или нет. Этот мерзавец был чертовски тяжел, его действительно приходилось нести, заставлять его использовать мышцы, о которых он забыл. В такт измученному танцу ... Еще несколько секунд, и они были бы свободны, вне досягаемости. Чарли не оглядывался, его взгляд был прикован к столбу в ограде по периметру, который он выбрал.

- Осталось недолго, - сказал он. - Еще несколько ярдов. Потом все закончится.

И бесконечно прокручивающееся в голове воспоминание о сгорбленной фигуре в дверном проеме, с ружьем, прижатым к плечу, с глазами-блюдцами, расширенными за прицелом. Теперь это будет кровавая работа убийцы. Придется тебя прикончить, Айзек, придется, не так ли? Потому что ты не предлагаешь другого выхода.

Айзек даже пальцем не пошевелил в дверном проеме.

Одна яростная и неконтролируемая очередь, когда ствол дернулся вверх и влево, и он понял, что возможность прикончить беглеца упущена. Возможно, он мог бы сразить британца прицельным выстрелом, но это была бы удача, а крыло приближалось к его орбите. Он понял, что его реакции были замедленными, притупленными недосыпанием, но все же медленными и достаточными, чтобы подвергнуть опасности их всех. И девушка снова потерпела неудачу. На самом деле жаль, потому что она была частью их, одной крови, но она потерпела неудачу, когда они нуждались в ней. Не только ее вина, отчасти и его собственная, заключалась в том, что он недооценил пришедшего мужчину, был обманут и будет страдать за это. Это была спокойная оценка, которую он сделал, проистекающая из того же спокойствия, которое немедленно увело его с открытого пространства, где винтовки, направленные на него, могли отомстить.

Больше нельзя было полагаться на девушку. Очевидно, и это следовало заметить раньше, но доказано сейчас.

Так на кого же из них можно было положиться? Ребекка лежала на ковре, сжимая пистолет обеими руками, как будто шок от выстрела свалил ее с ног. Дэвид, тихий и без комментариев, стоял отдельно от них, укрывшись в дальнем конце самолета, где он мог притворяться, что его работа заключается в наблюдении за пассажирами. Они оба потеряли свою веру; они больше не верят в спасение.

Он крикнул Дэвиду: "До десяти часов еще есть время, и тогда мы сделаем то, что обещали".

Ответа не последовало, да он и не ожидал его получить. Он даже не потрудился взглянуть в проход, чтобы увидеть реакцию Дэвида. Как овцы, они последуют за ним и, как овцы, разбегутся, если он дрогнет.

Джордж Дэвис лежал на животе рядом со снайпером за передним колесом центральной цистерны.

- А вы могли бы заполучить его?

"Тот, с вьющимися волосами, с пистолетом-пулеметом"? Без проблем.

- Инструкции не было, вы были правы, что не открыли огонь.

- Три-четыре секунды я держал его в руках.

"Они пока ничего не прояснили по этому поводу. До сих пор мы не стреляли, пока не поймаем этих двоих мужчин, обоих вместе. И я должен позвонить и спросить.

- Это займет целый световой год, черт возьми; они не станут задерживаться из-за нас.

- Всегда одно и то же, когда приезжаешь на автобусе из

Лондон, чтобы разобраться с этим.

-Есть разговоры о том, чтобы мы вошли и взломали его?

- В данный момент нет. Это можно сделать, если они этого захотят, но это не идеально".

- Какая разница, что сделал полицейский, вытаскивая этого парня? Стрелок говорил уголком рта, непринужденно и без уважения к рангу. Голова не двигается, неподвижно держится на линии, спускающейся по стволу винтовки, вглядываясь в серость дверного проема.

- Не стоит так думать, сначала в сети об этом ничего не было. Думаю, он действовал сам по себе, не продумал последствий, просто не мог сидеть и наблюдать за всем этим в великолепной технике.,

- В этом был смысл.

- Посмотрим.

Все эти годы они готовились к этому, проводили упражнения и репетиции, иногда думая, что это по-настоящему, обычно зная, что это не так. Все тревоги, все ложные срабатывания. Жил и спал с этой проблемой четыре года, с тех пор как был сформирован отряд, и он не знал ответов. Предполагалось, что он "Эксперт", но он не знал. Никто этого не делал, если уж на то пошло, но пилюля от этого не стала слаще.

Телекамера с длинным объективом показала комитету в башне, что Чарли Вебстер добрался до безопасной подстриженной травы сбоку от взлетно-посадочной полосы. Он стоял на коленях рядом с человеком, которого он спас. Эпизод был завершен. Они ждали, когда он вызовет их по радио, и когда передачи не последовало, предположили, что приемник сломан.

Помощник главного констебля быстро отдавал распоряжения, довольный тем, что снова может выполнять свою функцию и вырван из утомительного мира догадок и интерпретаций. К этой паре должна быть направлена гражданская машина скорой помощи. Ни при каких обстоятельствах нельзя позволять им укрываться за бензовозами примерно в пятидесяти ярдах слева от них: у тех, кто находится в самолете, не должно быть возможности даже мельком увидеть войска, и они должны продолжать верить, что машины были брошены, без обслуживания. Клитеро рассказывал всем, кто хотел слушать, что был достигнут крупный прорыв: теперь в их распоряжении был очевидец с борта самолета, который сможет дать точное описание душевного состояния как хай-джекера, так и заложника. Министр внутренних дел остался у монитора, который показывал внутреннее убранство самолета, зафиксированное "рыбьим глазом". Айзек время от времени оказывал услугу, появляясь в поле зрения, но Дэвид оставался в дальнем конце самолета, и его не было видно. Девушка прошла по проходу, как будто передавая сообщения. По-прежнему ни звука из микрофонов, которые обслуживали застенчивые и разочарованные техники.

- Действия мистера Вебстера помогли нам или помешали?

Он обращался ко всей комнате в целом, не отворачиваясь от съемочной площадки, прижав руки к щекам, твердо поставив локти на стол, чувствуя усталость, которая была свойственна всем, кто провел последние пять с половиной часов в башне; усталость, которая была вызвана не недостатком сна, а разочарованием от того, что он постоянно играл роль вуайериста, неспособного существенно изменить ход событий.

Помощник главного констебля закончил давать инструкции.

- Еще нет десяти-семи минут или около того, а есть еще семьдесят, из которых они могут выбрать. То, что сделал мистер Вебстер, возможно, имело эффект, противоположный тому, на который мы надеялись. По сути, он, возможно, разогрел их."Полицейский знал, что его слова не приветствуются, но пришло время, когда его выслушали и осознали его опыт и знания. "Это не то, что может их ослабить - скорее наоборот. Для них это пощечина. Я бы ожидал, что они попытаются нанести ответный удар".

- Я думаю, вы ошибаетесь, - тихо сказал министр внутренних дел. "Я надеюсь на это. Мы все были готовы сидеть здесь и смотреть, как умирает этот бедняга. Мы примирились с этим, оправдали наше невмешательство так, как мы бы поступили с межведомственным меморандумом. Мы переложили ответственность на себя. Этот человек сейчас жив, потому что был сделан решающий шаг. Теперь у нас есть немного достоинства. Не так уж много, потому что это не мы санкционировали действия мистера Вебстера. Но у нас они есть, и достоинство важно..."

-Министр, к концу дня у нас, возможно, сохранится хоть какое-то достоинство, и у нас будет три или шесть погибших пассажиров. На моих весах эти два понятия не равны.' Задняя часть его шеи, подстриженная и гладкая, покраснела там, где она соприкасалась с белой выстиранной рубашкой над отглаженным воротником туники.

- Мне наплевать на достоинство. Мне наплевать, даже если всему британскому кабинету министров придется ползти на коленях к этому самолету. Мне наплевать, будет ли мистер Уэбстер героем дня. Я хочу, чтобы эти пассажиры выбрались, и я хочу, чтобы они выбрались в целости и сохранности. Когда мы сделаем это, тогда, возможно, сможем говорить о достоинстве /

Министр внутренних дел неуклюже поднялся на ноги и повернулся лицом к полицейскому. - Я стою у тебя на пути, а тебе нужно работать. Я буду внизу, если понадоблюсь. - Он остановился, словно сомневаясь в разумности своего жеста, затем сказал спокойно и без спешки: - Прошу прощения, что отнял у вас время, джентльмены. Это чуждый мне мир, который мне не нравится и который я не очень хорошо понимаю. Если вы считаете, что мое присутствие необходимо, пожалуйста, не стесняйтесь позвать меня.

- Я действительно не думаю, министр. , „ помощники окружили его, бочком продвигаясь вперед, обеспокоенные.

- Министр, в этом нет необходимости...

Это было бы неразумно ... "

Он улыбнулся им всем и направился к двери, вошел внутрь и после этого осторожно закрыл ее, чтобы она не хлопнула.

- Достоинство, Боже мой, - свирепо пробормотал полицейский. - Он что, думает, мы выиграли эти чертовы выборы?

Он пересек комнату в поисках поддержки и обнаружил, что ее нет, отворачивая лица, изучая мониторы, доставая кофе из кофейника, разглядывая еду. Совершил ошибку, не так ли? Но чего они хотели? Простые ответы, все радужно, фунт чувствует себя хорошо, платежный баланс сенсационный, экспорт рекордный? Хотели ли они этого? Или правду? Что мы оказались в новой ситуации, и уже без четырех минут десять, черт возьми?

И они бы запомнили это, умные маленькие лизоблюды, которые копались в файлах и говорили, кто подходит для повышения до главного констебля. Они бы запомнили это и немного похихикали, прикрыв рот ладошкой, прежде чем пойти куда-нибудь пообедать, и чертовски вкусно поужинали бы, прежде чем вернуться и записать карандашом его имя.

Луиджи Франкони долгое время был мечтателем.

Вернувшись в штаб-квартиру партии, унылое здание из красного кирпича, увешанное плакатами, за Пьяцца Венеция, где он занимал комнату на третьем этаже, секретари и его коллеги привыкли видеть, как он отвлекается от своих экспозиций и брифингов. Для тех, кто хорошо его знал, это было почти шуткой - то, как он присутствовал, а затем отсутствовал, просто покачивая головой в знак согласия или несогласия, в зависимости от того, к чему вел спор. Когда его поправляли, разоблачали под смех и раздражение тех, кто не был его друзьями, тогда он принимался извиняться, встряхивался и указывал, что, несомненно, пришло время пообедать в траттории, которая украшала небольшую площадь неподалеку. По правде говоря, Франкони был замкнутым человеком, редко желавшим делиться своими мечтами наяву и не убежденным, что слова других людей имеют какое-то большое значение. Он работал с бумагой, со стопки за стопкой набираемой и распечатанной бумаги. Только столкнувшись с написанным словом или цифрой, он представил доказательства своих способностей, в которых были убеждены его начальники в Партии. Они осознали ценность этого человека, а не человека, на которого можно повлиять учтивостью, бойкостью или беглостью речи. Слово и статистика должны были существовать сами по себе, без посторонней поддержки. В офисе над ним смеялись, но только в лицо, никогда за спиной, и говорили, что в его жилах, должно быть, течет кровь немцев, потому что ни один итальянец не может так полагаться на молчание. Франкони улыбался вместе с ними, старался угодить, считал их дураками и наслаждался их товариществом до тех пор, пока не наступал момент ускользнуть.

Сейчас нет газет для чтения. Он не взял с собой ни книги, ни классику Гарзанти, ни даже черновик брошюры, который нужно было привести в порядок, ни записную книжку, в которую можно было бы записать свои более обыденные впечатления о Советском Союзе для отчета, который они ожидали по возвращении в Рим. В сумке перед ним ничего не было, кроме больничного листа и папки, в которой описывались процедуры безопасности "Ильюшина" и которая не была написана ни на одном языке, который он понимал.

Выбор директора произвел на него мало впечатления, лишь краткий всплеск возбуждения и дурных предчувствий, поскольку мужчина исчез в дверях за мгновение до того, как раздался выстрел из пулемета. Он не подражал другим пассажирам, которые сначала смотрели в окна, а затем уселись на свои места в поисках анонимности, когда Айзек окинул их взглядом; настроение момента быстро улеглось для него. Он не оскорблял, он был отстранен от их борьбы, они с ним не ссорились. Раньше он нервничал - он признавался в этом самому себе, - когда они разлучили его с другом, с Альдо.

Тот же страх перед неизвестным и незнакомого, который он испытал в горах тридцать пять лет назад, и сейчас он прошел, как и тогда. Он едва взглянул в иллюминатор самолета, чтобы узнать о судьбе директора.

Он постепенно отказался от внешнего мира и мечтал о своем доме. Когда все это закончится, а это не займет много времени - молодость и отчаяние его похитителей говорили ему об этом, - когда они спустятся по лестнице, которую принесут, он обойдет телевизионщиков и журналистов. В делегации было достаточно людей, которые стояли бы в очереди, более того, рвались вперед, чтобы удовлетворить потребности интервьюеров RAI или кого-то еще, кто хотел бы услышать их мнение. Он стоял в одиночестве в стороне, с полуулыбкой на лице, пожимал плечами, был вежлив и качал головой. Просто ждал, пока его коллеги не выскажутся досыта. Они отправили бы их домой самолетом Alitalia; право путешествовать национальной авиакомпанией, и итальянец должен это делать, жест, позволяющий сэкономить бесконечно малый процент от годового дефицита. Центральной проблемой всегда была избыточная численность персонала ... Не лучше обстояло дело и в штаб-квартире партии, где они проповедовали организацию и контроль над рабочей силой и распределение труда, но все еще страдали той же болезнью, что и капиталисты.

Адриана, Мария, Кристина - все набирают тексты, у всех есть время для вязания и сплетен; любая из них могла бы позаботиться о нуждах отдела, но как уволить такую? - об этом невыносимо было думать, ссориться, спорить, оспаривать пенсионные права. Он улетел бы домой на "Алиталии". Жена была бы там, чтобы встретить его. Руки вокруг его шеи, помада на воротнике, тушь на щеке, рыдания в ухо. Ему придется все это вынести. Они выезжали из Фьюмичино и ехали по кольцевому шоссе, и он видел девушек за кустами и делал вид, что не смотрит, а его жена уверенно справлялась с пробкой. Будьте в состоянии впитать их в себя, девочки. Мини-юбки и расстегнутые блузки, бедра и груди, приглашения, и он был бы предоставлен самому себе, чтобы поразмыслить над этим, кивая и соглашаясь со всем, что говорила его жена. Часто машины резко останавливались, предупреждающе мигали стоп-сигналы, и мужчина выпрыгивал с водительского сиденья, а девушки уже спешили в укрытие подлеска. Луиджи всегда было интересно, на что это будет похоже, что именно будет сказано перед тем, как снять редкие полоски необходимой одежды.

Когда вы заплатили, до или после? И что было бы после - благодарность, подтверждение, безмолвный взмах рукой или просто усмешка? Он провел взрослую жизнь, путешествуя по Рекордо, видел их, хотел их, по-своему страстно желал их, держа ногу у педали тормоза, и никогда не осмеливался. Его жена отвозила его домой, широко парковала машину на дороге, и он комментировал это, а она отмахивалась от этого вопроса и вела его, как экспонат, знаменитость, привезенную с ярмарки, на четвертый этаж их дома, где ее уже ждали собравшиеся. Поцелуи, объятия, хлопки по спине, множество голосов, глоток охлажденного вина, миска пасты в знак приветствия. Все просили бы его рассказать о своих переживаниях, но согласованно, так что даже если бы он захотел заговорить, никто бы его не слушал, и все говорили, тараторили, требовали, плакали. Они были бы там часами, заполняя его дом, отнимая у него время, производя впечатление на их дружбу, в то время как все, чего он искал бы, - это утешения в объятиях своей жены. Задернутые шторы и погашенный свет, косметика, делающая ее ничем не отличающейся от девушек, все еще занимающихся своим ремеслом у обочины дороги. Двигаться, выступать, функционировать - вот что будет его обязанностью в спальне в ночь его возвращения; полностью управлять своими владениями в ту ночь: позже придут отрицания, усталость и оправдания. Хотя и не в первую ночь.

Рука погрузилась в воротник его куртки, ухватилась за хорошо сотканный материал и рывком подняла его на ноги, нарушив его размышления. Это была необратимая сила, которая подняла его с сиденья, без объяснения причин утащив из безопасности попутчиков. На мгновение он увидел лица вокруг себя, увидел, как они корчатся и отворачиваются, осознавая свой стыд и деградацию.

Тот, с вьющимися волосами, невысокий, который держал его, вытолкнул в проход, и теперь сталь уперлась ему в позвоночник. Мечты теряли почву под ногами, тепло плоти отступало, обмякшие руки на нем больше не давали надежды. Раздался крик, хриплый и разрывающий его сознание, его имя выкрикивали на грани истерики, и голос принадлежал Альдо. Только его имя и агония в голосе, и звук этот молотил по нему, пока у него не подогнулись колени и не ослабел кишечник, пока его глаза не затуманились, и он был ослеплен потоком и не мог сказать, куда идет, реагируя только на давление на затылке, которое гнало его вперед.

Это произошло поздно, но был момент полной ясности, прежде чем яркий солнечный свет, проникший через открытую дверь самолета, уничтожил все образы перед ним. И в памяти всплыло лицо директора школы, который прошел тем же путем несколько минут назад, когда его вели по маршруту, отделявшему его от остальных, от принимающего стадо крупного рогатого скота. Выглядел ли Луиджи Франкони так же? Показывал ли он сломленный страх, опущенный подбородок, безвольно обвисшие щеки, неуверенную походку? Кричал ли он внутри беззвучно, как, должно быть, кричал другой?

OceanofPDF.com

Мощь ружейного ствола больше не упиралась ему в спину. Ушедший, потерянный на мгновение, подаривший слабую надежду на спасение, прежде чем он нашел его снова, нашел там, где, как он знал, должен был, обнаружил его холод и симметрию на нежной коже, которая скользнула от мочки уха к основанию шеи.

Все они услышали единственный, отдающийся эхом припев выстрела.

Внутри самолета раздались яростные раскаты, заглушившие яростные крики оставшихся членов делегации PCI; глухой глухой удар там, где Чарли Уэбстер лежал на подстриженной траве, который заставил человека, которого он все еще защищал, вздрогнуть под ним и извиваться, как будто пытаясь зарыться в затвердевшую почву; слабый хлопающий звук, отдаленный хлопок дверцы машины для тех, кто был замурован в зеркальном стекле окон диспетчерской вышки.

Внутри загона для прессы, где журналисты были защищены от открытой двери "Ильюшина", был замечен единственный репортаж. Насмешливые взгляды, легкое возбуждение, включение камер, чтобы их синхронизированные звуковые системы зафиксировали любую дальнейшую стрельбу, записи в блокнотах.

"Во сколько вы это делаете?" Человек из Агентства спросил репортера, который стоял рядом с ним; от него требовалось точно фиксировать события дня.

Его собеседник не отрывал глаз от той части самолета, которая была видна. - Ровно в десять часов.

- Тогда мы мало что можем сказать. В десять часов с противоположной стороны Аэрофлота 927 раздался одиночный выстрел. Все. Больше мы ничего не можем сказать.

С более мощными биноклями, чем у них были, журналисты и операторы, возможно, смогли бы различить безжизненное тело Луиджи Франкони, лежащее рядом с колесами шасси правого борта. Но на расстоянии между тем местом, где они стояли, и "Ильюшиным" колеса только сливались, мерцая в своей неподвижности, с незамеченным трупом.

Звукооператор, крупный мужчина, который в равной степени гордился своим остроумием и совершенством своей подстриженной бороды, отпустил шутку, слабую для тех, кто ее услышал, но его собственный взрыв смеха был подхвачен всеми в загоне; смягчающее средство от подавляемого напряжения, вызванного необъяснимым выстрелом.

Взрыв смеха прокатился по выжженному бетону, волнами пробираясь к самолету и диспетчерской вышке, пока не достиг ушей тех, кто лежал в траве со своими винтовками и пулеметами.

Солдаты, наблюдавшие за смертью маленького итальянца, разразились бессильной руганью.

Ч А П Т Е Р Ф О У Р Т Е Е Н

Чарли не оглядывался на взлетную полосу. Он знал, что увидит, если повернет голову, мог представить точное положение, в котором будет лежать тело. Не нужно было смотреть, не тогда, когда смерть больше не привлекала. Он видел многих раньше: трупы людей, которые

"умер хорошо", кто "умер плохо", что бы это ни значило - о людях, которые были убиты по суду, и о тех, кто ушел без утешения в виде законности, о людях, которые кричали, и о людях, которые молились. Для бедняг это не имело большого значения, ни сейчас, ни когда все было кончено.

А этот, безымянный, у колес, зачем он отправился в путешествие? Если вдуматься, Чарли, все довольно просто. Один собирался улететь. Таковы были правила, по которым они играли: забери мышку у кошки, и она пойдет искать другую. Заставляло задуматься, стоило ли это того, всего всплеска адреналина, криков и стрельбы. Нельзя семьдесят раз изображать героизм, Чарли.

Он слышал, как приближается машина скорой помощи, осторожно ползущая вперед на пониженной передаче по дороге внешнего периметра. Она остановилась в сотне ярдов от него, как будто никто не сказал водителю дальнобойность SMG. Не мог винить его, не мог винить никого, кто не хотел, чтобы ему разнесли голову. Не ссора водителей скорой помощи. Евреи, израильтяне и русские, так как же водитель из Бишопс-Стортфорда, получающий сорок пять фунтов в неделю и изо всех сил пытающийся вписаться в эту схему? Чарли поднял правую руку и показал поднятый вверх большой палец - избавь беднягу от его страданий и дай ему понять, что ему не нужно подходить ближе.

Чарли осторожно поднял русского на ноги и опустил его в положение, при котором его собственное тело все еще обеспечивало защиту от самолета. Вместе они зашаркали вперед, медленно и без особой точности, потому что ноги директора все еще были слабыми и не слушались.

- Мы достаточно далеко от цели. Мы просто доберемся до грузовика, и тогда ты сможешь забыть об этом.

Не оборачиваясь, русский сказал дрожащим голосом. - Последний выстрел. Они убили еще одного?

- Думаю, да. - Чарли понимал неадекватность своего ответа. Резко, с оттенком авторитета, он сказал: "Мы ничего не можем сделать. Это больше не наша проблема.

- Они убили его, потому что ты забрал меня у них.

-Возможно.

"Я не думал, что все будет именно так".

"Скорая" уже близко, еще несколько шагов, и Чарли сможет скрыть свое нетерпение. Но он вел за собой язык, хлесткий и агрессивный.

"Ну, и что ты, черт возьми, собираешься делать? Ты хочешь пойти, встать у двери и крикнуть: "Эй, там, прости, что я сбежал. Я вернулся, чтобы попросить у тебя прощения. Я не хотел, чтобы убили другого ублюдка. Все это было большой ошибкой, и если ты застрелишь меня, сможем ли мы вернуть того парня обратно, вернуть ему его жизнь снова, потому что я хочу сыграть кровавого героя "? Прекрати нести чушь, встань на колени и возблагодари любого Бога, который есть у тебя в пригороде Киева, за то, что такой идиот, как Чарли Вебстер, сидел задницей на асфальте, и солнечным утром ему нечем было заняться, кроме как уткнуться шеей в брусчатку, чтобы, если кому-то и пришлось попасть в штрафную, то не тебе. Конечно, ты не знал, что все произойдет именно так, ни один ублюдок не знал. Все они могут отправиться на этом самолете, все до единого. Возможно, ты единственный, кто переживет это, и если это случится, не забивайся в угол и не рыдай, что хотел разделить это с ними ".

Чарли ослабил хватку на талии русского, когда они подошли к двойным задним дверям машины скорой помощи, и

другой мужчина повернулся к нему лицом.

- Мне жаль, искренне жаль. Я должен поблагодарить вас за то, что вы для меня сделали. Но человеку страшно осознавать, что он выжил, а потом еще один ... На войне..

-Залезай и заткнись, - сказал Чарли.

" На войне были бесконечные колонны людей, которые шли на смерть без надежды на спасение, им ничто не могло помочь, кроме товарищества умереть вместе".

Чарли открыл дверцы, втолкнул его внутрь, так что он споткнулся и полетел вперед, на покрытые красным покрывалом носилки.

-Заткнись, забудь об этом.

Машина скорой помощи развернулась на сто восемьдесят градусов, заставив Чарли схватиться за прикрепленный к стене кислородный баллон, затем он высунулся наружу, чтобы закрыть две хлопающие дверцы. Прежде чем пристегнуть их, он снова увидел яркие и незапятнанные линии "Ильюшина", аккуратность его планера нарушалась только открытым люком. В полумраке салона "скорой помощи", затененного дымчатым стеклом, он протянул руку.

- Я Чарли Вебстер.

-Довробин, Никита Довробин и я благодарны. - Их руки переплелись, и Чарли почувствовал костлявое, сжимающее прикосновение.

- Как я уже сказал, забудь об этом. Так плохо больше никогда не будет". Они больше не разговаривали по пути к диспетчерской вышке.

Когда машина скорой помощи остановилась, он открыл дверцы и помог русскому выбраться обратно на солнечный свет. Теперь были другие руки, готовые помочь, и руки в униформе, которые держались под мышками Довробина, а одна несла коврик, чтобы накинуть его на спину. Чертовски глупо, подумал Чарли, при той температуре, какая была. Все включились в представление, суетились вокруг звездного поворота дня. Кот с довольным видом на лице водителя, человек, который подъехал к самолету, который ничего не сделал и который, благодаря этому, будет упиваться пинтами пива в очереди в буфете во время ланча.

В ухе Чарли раздался тихий голос.

- В каком он состоянии, мистер Вебстер? Проявите немного чертовского почтения, и не раньше времени.

- С ним все в порядке, - сказал Чарли, глядя на розовощекого, гладко выбритого полицейского инспектора в униформе и аккуратно завязанном черном галстуке в стиле "наполовину виндзор".

- Сможет ли он выдержать снятие с должности? Они обеспокоены. .

- Ради Бога, откуда мне знать? Он ведь не умер? В него не стреляли?

Прекрати, Чарли, ты кричишь, а они пялятся на тебя. Не соответствует надлежащему образу героя. Должен быть спокойным, собранным и организованным, и, прежде всего, скромным. Не кричать, потому что серьезный маленький педант задает разумный вопрос.

- С ним все будет в порядке, просто принеси ему чаю и капельку бренди.

- Я очень восхищен тем, что вы сделали, мистер Вебстер.

Чарли кивнул. Неужели они просто оставят его в покое, перестанут унижать? Они что, думали, это было сознательное решение? Разве они не знали, ни один из этих людей, что не было оценки рисков? Вы просто вскочили с места и побежали. Если бы тебе повезло, ты был героем, если бы тебе не повезло, они бы обыскивали тебя и удивлялись, как ты мог быть таким чертовски глупым.

Они образовали небольшую кавалькаду, поднимающуюся по лестнице: русский в своем нелепом одеяле впереди, его окружала свита, Чарли замыкал шествие. Когда они поднимались, он наклонился вперед, похлопал инспектора по плечу и сказал: "Извините, я не хотел кричать".

Все в порядке, мистер Вебстер, - сказал полицейский. - Я понимаю, что вы должны чувствовать.

Серый транзитный фургон доставил Джорджа Дэвиса на диспетчерскую вышку. Он медленно проехал по внешней дороге на виду у самолета, поддерживая обычную скорость, чтобы те, кто наблюдал за ним из кабины пилотов и пассажирского салона, не были обеспокоены его продвижением. На несколько секунд он исчез за баррикадой танкистов, и именно в эти мгновения распахнулись задние двери и на борт поднялся командир SAS. Когда фургон появился снова, ничто не указывало тем, кто находился в самолете, на то, что к его грузу добавился пассажир, ничто не говорило им о присутствии армии, все еще скрытой возле "Ильюшина".

Сидя на металлическом полу фургона, Дэвис размышлял о том, что могла быть только одна причина, по которой его вызвали на совещание. Решение, должно быть, было принято: политики готовились к военному варианту.

Внутри диспетчерской вышки выстроилась очередь из мужчин с серьезными лицами, которым Никита Довробин пожал руку.

Министр внутренних дел вышел из своего кабинета на нижнем этаже, чтобы поприветствовать русского широкой улыбкой и словами поздравления, которые не были услышаны выжившим, потому что Чарли все еще был зажат толпой в дверях и не мог перевести замечание. Крепкая хватка помощника главного констебля, непоколебимый взгляд в его глаза, впечатление от орденских лент - все это заставило Довробина отпрянуть, его инстинктивная реакция на авторитет сил безопасности.

Напротив, Клитеро вяло пожал протянутую руку и подвел русского к стулу, который был функциональным, но неудобным, и за который он извинился. Другие называли русского "сэр", некоторые легонько хлопали его по спине, и он удивлялся, почему они решили, что он по собственной воле достиг чего-то, что сделало его таким достойным внимания. Затем, охваченные нетерпением, они все заговорили с ним, целая башня голосов, странных и незнакомых, и он посмотрел поверх их голов в поисках того, кого звали Чарли Вебстер, и напрягся, пытаясь разглядеть его за вымытыми лицами, застегнутыми воротничками, униформой и городскими костюмами. Он просто хотел спать, сбежать от этих людей. Голос Чарли Вебстера прорвался сквозь его замешательство, тот же властный голос, который требовал, чтобы он прыгнул, когда его ноги налились свинцом, и которому он подчинился.

- Оставь человека в покое. Он не понимает ни слова из того, что ты говоришь. Соберись с мыслями и дай ему немного отдышаться.

Волны вокруг кресла расступились, и Довробин нашел единственное лицо, знакомое лицо, которое он искал.

Чарли заговорил по-русски, мягко и без спешки, как будто внезапно появилось время, как будто паника из-за скорости была забыта. - Мы собираемся приготовить вам кофе, а потом нам нужно с вами поговорить.

Вы должны понимать, что мы должны знать как можно больше об интерьере самолета. Мы должны знать все, что вы можете вспомнить, каждую деталь. Если мы хотим спасти жизни других людей, то вы должны рассказать нам все, что можете. Мы отложим вопросы до кофе, дадим вам время подумать и вспомнить... Чарли замолчал и снова заговорил по-английски. - Мы должны принести ему кофе. Он смертельно устал, напуган до смерти и полностью дезориентирован. Стоит подождать.

Они стояли кружком вокруг русского, пялясь, разглядывая, раздевая мужчину, так что он избегал их и сосредоточился на своих руках, которые держал вместе, чтобы они не заметили дрожь его пальцев. Однажды, подняв глаза, он увидел солдата в камуфляжных джинсах с ремнем на талии и пристегнутой к нему пистолетной кобурой, которого не было, когда он пришел в первый раз, и он понял по шепоту их голосов и по тому, как они смягчались, пока он не повернул голову, что он был предметом их разговора.

Принесли кофе. Одиночная чашка на выщербленном белом блюдце, ложечка из сплава и бумажный пакетик с сахаром. Его принесла женщина, одетая в черное, с маленькой белой тряпочкой, закрепленной в волосах, и в белом фартуке, на котором виднелись пятна. Паника охватила его, когда она потянулась вперед с чашкой и блюдцем - не выдаст ли его дрожание рук, не расплескает ли он напиток? Затем Чарли Уэбстер заговорил с ней и забрал у нее чашку, сам держа блюдце и заслоняя его от взглядов толпы, чтобы он мог обхватить чашку обеими руками, чтобы они не видели, сколько капель пролилось на пол и попало ему на рубашку. Когда он закончил, Вебстер взял чашку, а другой рукой полез в карман брюк за носовым платком и аккуратно вытер подбородок русского и пиджак.

- Нам нужно начать прямо сейчас, Никита. Я переведу тебе вопросы. Если ты не знаешь ответов, так и скажи. Ничего не выдумывай, просто чтобы доставить нам удовольствие. Ты должен быть очень точным. Это важно, ужасно важно.

В течение девяноста минут Довробин отвечал на их вопросы. Каждые несколько секунд делал паузу, чтобы Чарли мог заговорить, в то время как в нем росла уверенность. Сначала рассказ об ограблении, затем о его собственном поступке, вплоть до его оценки личности евреев.

Перейдем к размещению внутри самолета. Где находились различные группы пассажиров? Где стоял Айзек, когда его не было в главной каюте, вне досягаемости "рыбьего глаза", который они ему показали? Где стоял Дэвид сзади? Где стояла девушка? Кто спал прошлой ночью и как долго? Где они спали? Какое оружие он видел? Были ли у них гранаты? Была ли там взрывчатка? Как они защитили двери самолета? Как был закреплен барьер для троллейбуса? Каков был моральный дух троих? Кто теперь был лидером?

Школьный учитель не был дураком. Он не был человеком, привыкшим к миру страйков и контр-страйков, правительственных министров, высокопоставленных полицейских и военнослужащих, но он ценил свою цель в этом зале. Готовилось место для убийства, устанавливались маркеры, колышки и ленты. Он увидел это по лицу солдата, того, с пистолетом на поясе, который ничего не говорил, ничего не писал, только слушал. Было бы больше таких людей, с жесткими и холодными лицами, которые не улыбались бы, чье внимание было приковано к стоящей перед ними задаче. И он подумал о своих детях, которые сидели неподвижно, пристегнутые ремнями к своим мягким сиденьям, у которых не было никакой защиты, и которые удерживали бы промежуточную территорию между войсками и Давидом, Исааком и Ревеккой. Приемлемо, что он должен умереть, и человек, который последовал за ним, но дети...

- Ты не можешь... Ты не можешь... Что будет с детьми? Ты убьешь детей. В самолете эти люди не причинят вреда детям, они корректны по отношению к ним. Но если вы отправитесь туда и вам придется стрелять, что будет с моими детьми?"

Не то чтобы кто-то, кроме Чарли, понял, что он сказал, просто почувствовал признаки острого беспокойства, и они отошли от него подальше. Неприятно смотреть на человека, который сломался, который больше ничего не может вынести, который сотрясается в рыданиях, который вышел за пределы своих собственных неизведанных ограничений.

"Никто не причинит вреда детям", - сказал Чарли.

" Если вы атакуете самолет, а они будут сопротивляться, если Айзек и Дэвид будут сопротивляться, тогда должна быть стрельба .

. . тогда пострадают дети. Они на моей попечении, а меня там нет.

Никто не причинит вреда детям. Все они будут спасены. В этих вещах есть наука, и если мы знаем, где они находятся, то никакого риска нет".

- Ты подтверждаешь мои опасения. Ты будешь атаковать. Нет другой причины для вопросов, которые ты мне задал.

Чарли не ответил. Сказать было нечего. Он видел детей на экране телевизора, их кротость и покорность, и понимал безнадежность того рода гарантий, которые он только что дал. Подержанный "Форд", и тебе не нужно обслуживать его двадцать лет, чушь собачья. Наука в этих вопросах, чушь собачья, и ты это знаешь, Чарли. Он знал, что когда войска вступают в бой, единственное, что имеет значение, - это удача, чертовски большая удача. Одна хорошая очередь, и это все, что им остается сделать, и что вы имеете? Фиаско, катастрофа, бедствие.

Введи армию, и что станет приоритетом? Убей убийц, или спаси заложников, или ты вообще сможешь отличиться? Все зависит от того, будут ли они сражаться. Айзек, маленький негодяй, он будет драться, возможно, Дэвид тоже, если его посадят в клетку, а девочка, она может выстрелить, если мальчики-герои все еще будут стоять на ногах. Итак, сколько удачных пуль вам нужно, чтобы поразить этих троих и больше никого? И сколько у противника, чтобы провалить все это чертово дело?

Чарли выпрямился и положил руку на плечо русского.

- Я думаю, с него хватит. Тебе следует найти ему постель и держать его со льдом.

- Пожалуйста, мистер Уэбстер, передайте ему нашу благодарность, - сказал министр внутренних дел. Удрученный, подавленный сознанием того, что решение о действиях было за ним и не могло быть передано ни старшему, ни подчиненному. Круг разошелся и образовался проход, по которому Чарли повел Довробина. "Держите его в тепле, - сказал он инспектору, - и не позволяйте шарлатанам давать ему шанс. Он должен быть у нас под рукой".

Он вернулся к пульту и посмотрел через стекло на "Ильюшин". Все та же старая история, ничего не двигалось, ничто не шевелилось, ни черта, как всегда. Но все это должно было вот-вот начаться.

Он слышал, как министр внутренних дел обратился к солдатам: "Ну что, майор Дэвис, можно ли это сделать и с разумными шансами на успех?"

- Да, сэр, есть разумные шансы на успех. Это не должно быть слишком сложно. Мы знаем, на что идем.

- Когда бы вы попытались это сделать?

Идеально с первыми лучами солнца. Но если ухудшится погода, мы могли бы попробовать сегодня вечером в сумерках. Мы могли бы проникнуть внутрь при свете дня, но риск повсюду выше.

Мгновение раздумий, как будто министр внутренних дел репетировал фразу, затем он сказал: "Сделайте приготовления, которые сочтете необходимыми, майор".

Спасибо, сэр. На дальней стороне стоит DC6. Высота до дверей правильная, ширина фюзеляжа примерно такая же, обшивка крыла при заходе на посадку совпадает. Мы немного поработаем над этим, и с вами свяжутся, как только мы будем довольны.""Спасибо, майор".

Заседание было завершено. Дэвис засуетился, направляясь к себе. Разговор набирал обороты. Атмосфера разрядилась теперь, когда было принято решающее решение. Чарли разыскал Клитеро, дернул его за рукав рубашки и отвел в дальний угол, подальше от толпы, которая теперь почуяла кровь и ждала погони.

- Рановато, не так ли? Чарли настаивал. "Мы еще почти не поговорили с ними, а теперь готовы окунуться". "Это был не мой совет".

- Но тактика заключается в том, чтобы измотать их. Пилить их, морить голодом - вот как это делается. То, что делают американцы, голландцы, что мы пробовали в прошлом".

- Верно. Это традиционный способ ведения подобных дел. Как я уже говорил вам, нынешний курс действий не тот, который я рекомендовал. " - "И что вы собираетесь с этим делать?" - "Мистер Вебстер, я здесь не для того, чтобы что-то делать. Я здесь для того, чтобы высказывать мнения, когда их запрашивают. Мое резюме не идет дальше. ""Так что же изменилось, что придало им смелости?" "У вас есть, мистер Вебстер. Ваши маленькие игры на асфальте все изменили. Не останавливайте меня, не выглядите агрессивно. Вы задали мне вопрос, и я дам вам ответ. Они сидели здесь и смотрели на мистера Довробина, полагая, что он вот-вот умрет. Им это не нравилось, им не нравились беспомощность и бессилие

- это было слово, которое довольно часто звучало в этой комнате, - и они увидели, что ты сделал. Вероятно, вы пристыдили их, вынудили проявить то, что они теперь считают мужеством. Им дали понять, что они не могут вмешаться, и вы продемонстрировали, что бывают случаи, когда физические действия могут быть как оправданными, так и успешными. Теперь они хотят последовать вашему примеру. Я полагаю, в этом сказывается мужественность, они хотят соответствовать вашей мужественности. Не выглядите огорченным, мистер Вебстер, не считайте меня идиотом. Мы прошли через все это, пока ты привозил свою спасенную принцессу обратно из замка дракона, мы сказали свое слово. Я, полицейский, армейский связной, государственные служащие. Мой голос был одиноким, потому что я не могу предложить точных решений. Я могу только предполагать, каким будет состояние души, учитывая определенные факторы депривации. Я немного понимаю по-русски, мистер Вебстер, со времен учебы в колледже. Я так понимаю, вы сказали мистеру Довробину, что существует "наука по этим вопросам", имеющая в виду .вопрос штурма самолета. "Наука" подразумевает решение при соблюдении правильной процедуры. Я не могу представить "науку", только мнение, и именно поэтому меня не слушают. И вы должны учитывать смерть второго заложника: это глубоко потрясло наших хозяев. Они не были готовы к этому, и поэтому их гнев еще больше. И теперь они боятся показаться слабыми".

- Это чертова чушь, - спокойно сказал Чарли.

- Не столько глупость, сколько трусость, мистер Вебстер. Они не желают повторять опыт.

Им не хватает смелости. В предыдущих двух случаях, когда они сталкивались с подобными ситуациями, убийства заложников не было. Ни в Найтсбридже, ни на Балкомб-стрит. Тогда они могли позволить себе быть терпеливыми; мир не видел трупов, свидетельствующих об их неспособности вмешаться сильной рукой. Вы должны понять, и, возможно, вы уже понимаете, что основой уважения, которое западные демократии питают к городским партизанам, является то, что очень немногие люди могут высмеивать власть установленного и избранного правительства. По вашей собственной оценке, только один из находившихся в самолете является, как мы бы сказали, сторонником жесткой линии, а двое других - его последователями. И все же оглянитесь вокруг и подсчитайте усилия, изобретательность, технологию, ударную мощь, которые были собраны для устранения этой угрозы. Вся эта концентрация сидела на своей коллективной заднице, размышляя, что делать.

Теперь они думают, что ты безоружный, неподготовленный показал им курс действий.

- Если они пойдут туда стрелять, то, как сказал директор, будет риск для детей, и он прав. Чего они хотят? Еще один чертов маалот?

"Возможно, они считают риск для детей менее существенным, чем риск того, что они увидят, как к дверям самолета подведут другого мужчину, а за ним еще одного, и еще после этого..."

- Но это не ваше мнение. Вы знаете, и я знаю, что, возможно, они убьют еще одного, но там, внутри, люди. Они не животные, они не смогут продолжать рубить, как бригадир на скотобойне. Они не смогли бы этого выдержать".

- Это не то, что вы сказали с летного поля, мистер Вебстер.

Они приняли к сведению то, что вы им сказали. Они помнят каждое ваше слово, - теперь Клитеро говорил устало, наполовину насмешливо, растягивая слова. - Как я уже говорил вам, я предложил свой совет, но он не был принят.

Он протянул Чарли сигарету, дорогую, с обтянутым золотой бумагой фильтром. Чарли инстинктивно взял ее, наклонил голову к свету и выпустил дым в полумрак комнаты.

Не придавая этому особого значения, Чарли спросил: "Так как же нам их спасти?"

- Это зависит от того, кого ты хочешь спасти. Если это дети, я полагаю, у них равные шансы, и они хорошие, независимо от того, поведет ли майор Дэвис героическую атаку или мы будем отсиживаться, а люди вроде меня будут давать советы по поводу затянувшегося противостояния. Дети будут в безопасности. Или дело в других, друг мой? Если солдаты нападут на самолет, тогда мы можем гарантировать - я использую ваше слово -

то, что они вряд ли возьмут отпуск для тонкостей захвата трудоспособных заключенных. Сначала стреляй, вопросы потом - такова доктрина такого рода операций. Это то, что вас беспокоит? Возможно, это должно беспокоить всех нас, троих молодых людей, которые по стечению обстоятельств обречены на смерть, если армия захватит самолет. Будь они злыми людьми, или заблудшими, или теми, кого в другом контексте мы сочли бы мужественными, они не переживут визита майора Дэвиса. И я бы не стал это критиковать: у его людей есть жены и дети, они тоже хотят выжить и заслуживают этого. Если вы хотите, чтобы эти трое остались в живых, тогда вы должны убедить их сдаться, причем безоговорочно, потому что тогда они предстанут перед судом ", - возможно, здесь, вероятно, в Советском Союзе, и вы должны верить словам посла, переданным по радио, о том, что им вряд ли грозит смертная казнь, если их действительно вернут. Счастливого исхода быть не может, но с того момента, как самолет приземлился, не было причин ожидать чего-либо другого. Вы были очень терпеливы со мной, мистер Вебстер. Я не привык к такому вниманию.

Чарли улыбнулся, поблагодарил его и без дальнейших комментариев вернулся к консоли.

Пустая трата времени - пытаться включить радио, если только кто-то не сидел в кабине с надетыми наушниками и не ждал. Казалось, он знал, что его место далеко отсюда, далеко от устланного зеленым ковром пола, от гула кондиционера, от вежливого смеха и уважения к старшинству. Знал , что он

должен был бы снова быть на асфальте, сидеть на заднице на солнышке, отгонять мух от носа, хотеть выпить и ждать, когда что-нибудь произойдет. Фотографии все еще были перед ним, там, где он прикрепил их ранним утром, когда проблемы стояли острее и серый туман не размывал очертаний его веры. Три молодых лица, заурядных до скуки, а теперь пойманных в ловушку, злобных и разбитых на наковальне силой, с которой они не могли бороться, только наносить удары, кровавые и неуместные.

Слишком долго был на воле, Чарли, слишком долго жил и побеждал без подкрепления именем, званием и численностью,

без законности и авторитета. Такой же террорист, как эти маленькие ублюдки. Конечно, у него был базовый лагерь, куда он мог добраться с разведданными, полученными обманом и хитростью, но в остальном он был человеком своих прихотей, без генерала, который руководил бы им и проводил линии на его карте. Некоторым легко ненавидеть этих троих, верно, Чарли? Легко наклеить на них ярлыки и занести в каталог. Еще проще, если у тебя есть шофер, вымпел, грудь с орденскими лентами и щегольская трость. Но труднее, если бы ты знал об изоляции, одиночестве и страхе, от которых сжимается желудок, как это было у тебя, Чарли. Отрекись, если тебя поймают, вот что они сказали, когда он ездил в Дублин; не жди, что ФО внесет за тебя залог, если тебя поднимет полиция Сиочана, - а когда тебя поймают, не кашляй, так ты сохранишь пенсию и мы позаботимся о том, чтобы твоей жене не приходилось выходить на работу, а детям при необходимости покупали новую обувь. Все ради работы, все ради возможности выплачивать ипотеку. Мотивации меньше, чем у этих троих. "Мотивация", модное слово, которое означало "ни черта", означало, что вы были тупицей и не продумали все до конца, или слишком молоды, чтобы понимать, что происходит. "Мотивация", великий трюк с уверенностью, цель по связям с общественностью, то, что они говорили всем мужчинам, которые выстраивались в ряды в накрахмаленной форме цвета хаки и выстраивались в очередь, чтобы Она приколола им на грудь крест из тусклого металла, и возвращались в казармы, чтобы дрожать в углу и удивляться, как они могли быть такими чертовски глупыми.

Прошло много лет с тех пор, как Чарли носил форму, презирал ее, глумился над одинаковостью, индивидуальностью и инстинктом толпы мужчин, которым нужны начищенные ботинки и короткие стрижки. Что эти люди знали о троих в самолете? Как они могли их понять? Называли их террористами, убийцами, фанатиками ... обычная чушь. Но им все равно, даже Клитеро.

Прекрати, Чарли, ты старый зануда. Ты

платят не за то, чтобы думать, а за то, чтобы быть судьей. Возвращайся к подсчету концов сигарет. Сделай что-нибудь полезное.

Чарли поднялся со стула и огляделся.

Он не привлекал к себе никакого внимания, его звездный час был

мимо. Помощник главного констебля

дремал как кошка. Клитеро Рединг, министр внутренних дел

спустился ниже. На экране ничего не изменилось.

экран - Дэвид скрывается из виду, Айзек и Ребекка у

передний вход для пассажира

домик. На лице Айзека все еще читался вызов.

Он вышел за дверь и начал спускаться по лестнице, медленно, осторожно, осознавая усталость, которую чувствовал. Он подсчитал, что у него будет около двух часов в самолете, прежде чем военные удовлетворятся DC6. Он понял, что его рука была вытянута к стене, чтобы не упасть, когда он падал.

Сначала я не узнал его, человека, которого увидел через открытую дверь на второй лестничной площадке.

Казалось, он утратил свою прежнюю уверенность и самообладание, которые демонстрировал на диспетчерской вышке.

Чарли в нерешительности остановился у входа.

- Это израильтянин, не так ли? ... Бениц, полковник Бениц? Тот, кто думал, что наши друзья вот-вот сдадутся.

- Это был я. Я тоже тебя помню. Ты был очень добр...

- Они бросили тебя сюда? Чарли оглядел комнату. - Похоже, у тебя чума или что-то в этом роде. Не совсем в центре событий, не так ли?

"Люди здесь не хотят, чтобы я был в центре внимания..."

- За чем тебя послали? - спросил Чарли, прекращая светскую беседу.

- Меня послали помочь вам убедить этих людей сдаться.

-Почему ты? - спросил я.

- Считалось, что им может понравиться военнослужащий.

- И они просто оставили вас сидеть здесь и пинать себя по пяткам, я имею в виду нашу компанию? Они не разговаривали с вами с тех пор, как вы поднялись в башню первым делом? Невероятно".

- Я сижу здесь и жду, когда меня пригласят.

- Ну, ты здесь долго не просидишь. Они только что сбросили заложника... - Он услышал ругательство на иврите, увидел, как Бениц сжал кулак. - Разве они тебе не сказали? Неужели тебе никто даже этого не сказал? Они сбросили один тир сегодня утром, и сегодня днем будет еще один, а потом они планируют устроить тир, по одному в час. Мы готовим тяжеловесов, чтобы пойти и поколотить их".

- Тебе следовало уйти сегодня утром, когда тот, кого ты называешь Исааком, спал.

Тогда мы могли бы получить их все. Оглядываясь назад, я имею в виду. Оглядываясь назад, мы могли бы покончить со всем этим. И спас заложника и всех, кто еще встанет у него на пути во время военной атаки."Чарли исчерпал свою вежливость, хотел идти своей дорогой. Подумав, он добавил: "Ты думаешь, что все еще можешь их уговорить?"

Бенитц подался вперед на своем стуле, напряженный и пытающийся скрыть свой восторг. Повседневная обувь. - Я думаю, это было бы возможно. Если бы я был в самолете и мог поговорить с ними.

-И что бы ты им сказал?

- Сдавайтесь, безоговорочная капитуляция.

- До следующего крайнего срока, до того, как туда войдут военные.

"Сдавайся, безоговорочная капитуляция",®

Это могло бы сэкономить время на зачистке.®

- Это могло бы спасти жизни, Чарли.

Чарли оглянулся, убедившись, что лестницей никто не пользуется, держа большой палец во рту, с обгрызенным ногтем в зубах. - Я сейчас иду к самолету. Возможно ... если бы вы хотели, вы могли бы пойти со мной ... Послание вашего правительства заключается в том, что должна быть немедленная и безоговорочная капитуляция?"

- Да, таково послание, - сказал Бениц, пристально глядя Чарли в глаза.

- Но если они сдадутся, то, возможно, вернутся в Россию.

Если они сдадутся, убийств больше не будет. Никто из пассажиров больше не пострадает, а сами они останутся в живых. Я понимаю, что то, что произойдет с ними позже, еще не решено".

У Беница не было возможности позвонить, дать объяснения Лондону, попросить новых указаний. Он гордился собой за то, что хорошо скрыл ошеломляющее разочарование от известия о том, что заложник уже мертв, что его последние инструкции теперь недействительны, неуместны. Чарли взял его за руку и торопливо повел вниз по ступенькам, при этом он, казалось, пошатывался и спотыкался - признак человека, как понял Бениц, близкого к изнеможению.

Теперь слишком поздно, слишком далеко упущена возможность для молодых людей обменять свою свободу на жизни пассажиров. Возможно, до смерти капитана, возможно, до того, как они взяли заложника. Но момент теперь упущен. Бениц перебирал в уме брифинги и сообщения, которые он получал в Тель-Авиве и из Лондона, относительно того, какое решение он мог бы принять, которое больше всего понравилось бы тем, кому он служил.

Ч А П Т Е Р Ф И Ф Т Е Е Н

Дэвид остался в тускло освещенном отсеке в задней части самолета, крепко прижавшись всем телом к прикрепленной тележке с напитками. Ничего не ожидая, коротая минуты. Он не пошевелился с тех пор, как итальянца подняли с его места и повели к двери. После грохота выстрела, заставившего его вздрогнуть, непроизвольного, едва ли хоть один мускул или нерв функционировал. Просто стоял там, слушая ритмичный перестук своих наручных часов, следя за ходом их стрелок. Пистолет он свободно держал на поясе, очевидно, готовый выстрелить в критический момент, быстро и умело, и производил впечатление человека, который обрел уверенность в себе и стал своим хозяином.

Только Дэвид осознал обман.

Точный момент, когда он понял, что все кончено, что борьба безнадежна, не был ясен даже ему. Возможно, это было на тротуаре в Киеве, когда Мозес спотыкался и шарил по карманам в поисках балаклавы. Возможно, это было в хижине дровосека, когда Айзек впервые выдвинул план побега и при этом узурпировал свое собственное место новатора и инициатора. Возможно, это было связано со словами, ровными и бесстрастными, наземного управления над Ганновером, когда им было приказано лететь дальше. Возможно, это произошло, когда рассвет осветил хижину, и он увидел страх и ненависть, которые чередовались на лицах тех, кого охраняли пистолеты. Возможно, настал момент, путешествие завершилось, когда он увидел, как удивление, ужас и понимание слились воедино на лице безобидного маленького итальянца. В какой именно момент он не знал, но в один из них пришло осознание того, что игра завершена, что он готов к тому, что назвал Айзек

"капитуляция".

Это были громкие и смелые слова, достойные большего повода. Армии капитулировали, правительства капитулировали. Они означали знаменательные времена, не такие грубые и грязные, как падение морального духа трех молодых евреев вдали от дома. Бабий Яр ... Это было большой ошибкой, тысячи людей были расстреляны из пулеметов только потому, что они были евреями, ни по какой другой причине. В ущелье Бабьего Яра погибло сто раз больше тысячи человек. Евреев и не поминали, и в дешевом запоздалом памятнике о них ничего не упоминалось. А тех, кто пришел с цветами в годовщину, в тот день в конце сентября, побивали камнями, бичевали и сажали в тюрьму - или

"задержан", как назвали это власти. Бабий Яр был тем кремнем, который сковал их четверых вместе, желанием отомстить, склонить чашу весов зла ... И теперь вода хлынула своим потоком и уничтожила мерцание этого маленького огонька.

Ему нравился Моисей, он знал его лучше, чем Исаака, потому что тот был моложе, менее способный и более зависимый, а также потому, что он больше смеялся. Вспомнил его сейчас, неопрятного, сбитого с толку, желающего попробовать, желающего стать жертвой, статистикой. А Моисей уже был схвачен и выиграл им время - какой ценой, Дэвид не мог знать. И для чего?

Итальянец не должен был умирать за Бабий Яр, и даже школьный учитель, который совершил прыжок. Это была не их ссора. Они не носили форму властей, не носили служебный значок, подаренный хулиганами, которые не позволяли произносить молитвы у канавы, в которую упали евреи, ставшей местом сбора мусора. И не они отправляли евреев в лагеря, арестовывали тех, кто искал пути в Израиль. На них не было вины, но один из них умер, и предполагалось, что другой должен был занять его место.

Если такова была цена мести за Бабий Яр и за все, что накопилось в результате позора, то цена была слишком высока, таково было чувство Дэвида, когда он стоял вдали от остальных в задней части прохода в салоне. Как сдаться? Как завершить свою роль, не разрушив того, к чему стремился Айзек, не предав своих друзей? Он долго и упорно думал, пряча неподвижный взгляд, борясь со своей усталостью, пока решение не пришло к нему неохотно. Жестокое, отчаянное решение, от которого по телу пробежал холодок. И вот решение было принято, и за ним последовали спокойствие и ясность мысли, которых ему было отказано в течение многих часов.

Американец часто поглядывал на него, вглядываясь и поворачиваясь на своем стуле, приглашая к беседе, все еще увенчанный завязанным узлом носовым платком, который он носил на голове. Пока Дэвид боролся со своей проблемой, мужчина хранил молчание, выжидал удобного момента. Теперь Эдвард Р. Джонс-младший разглядел легкость в выражении его лица, оценил, что он может говорить.

- И долго вы будете продолжать в том же духе? Вы стреляете в одного, теряете другого, но британцы молчат, они не двигаются ни на дюйм. Тот же ворчливый, скрипучий голос, полный агрессии. Дэвид не понял ни слова, знал только, что за почтением к оружию и его молодости мужчина постарше насмехается над ним. Он пожал плечами и посмотрел дальше по проходу.

- Я спрашиваю, сколько еще нам придется сидеть здесь на задницах, ожидая, пока ты прекратишь это дело? Дэвид повернулся с терпимостью человека, которого раздражает оса, но у которого не хватает сил прихлопнуть ее, с легкой улыбкой на губах.

- Ты что, не говоришь по-английски? Ты что, меня не понимаешь? Это была всего лишь девочка, которая ходила в школу?

Дэвид больше не хотел слушать, снова замкнулся в себе, чувствуя, как слабеет американец перед лицом его неспособности общаться. Слышала, как он бормотал своей жене, которая была в яркой одежде, с ополоснутыми волосами и руками, пытаясь заставить ее мужчину замолчать, предотвратить провокацию. Что этот дурак знал о Бабьем Яру или трудовых лагерях? Что он знал о штабе ополчения, о допросах, об унижениях?

Его взгляд блуждал поверх голов пассажиров. За эти часы он научился узнавать некоторых, понимать, что они жаждут его одобрения и будут пресмыкаться перед ним, что они пытаются скрыть свою сдерживаемую ненависть. Он начал признавать в них индивидуальности, вычленил лица и индивидуальности из первоначальной массы, с которой они отправились в путешествие. Дети по-прежнему вели себя тихо, он не мог сказать, как и почему. Старик в фермерских ботинках демонстрировал независимость, насколько это было возможно из-за пристегнутого ремня безопасности. Пилот Ташова, с ее аккуратными, коротко подстриженными волосами, которая держалась выше них, превосходя их борьбу. Штурман, осторожно интересовавшийся тем, что происходило рядом с ним, но ничего не говоривший. Итальянцы, которые кричали, некоторые из которых все еще плакали и держали друг друга за руки. Женщина на полпути вперед, во вдовьей одежде, с ребенком на коленях, окруженная смолянистым запахом, с покрасневшим от непогоды деревенским лицом, которая каждый раз, когда он проходил мимо, просила молока для ребенка. Мужчина рядом с ней, который казался незнакомым, прошептал, чтобы она не разговаривала, чтобы не привлекать к себе внимания.

Те, кто был напуган, те, кто был смел, те, кто был безразличен, те, кто полагался на свои нервы, и те, чьи глаза метались, улавливая каждый нюанс настроения своих похитителей. Он начал узнавать их всех. Но знакомство не принесло ему дружбы. Ни тепла, ни любви, ни привязанности, только отвращение тех, кто наблюдал за ним сейчас.

Внезапно Дэвид начал двигаться вдоль прохода. Его руки крепче сжали ствол пистолета, пальцы впились в спусковую скобу. Перед ним, их лица были скрыты тенью, стояли Исаак и Ребекка. "Без победы", - подумал он, - "даже там, где она ждала".

Следовало завоевать ее завоеванием, следовало взять ее несколько часов, недель, месяцев назад. Айзек поразил ее там, на глазах у пассажиров, и теперь она заискивала перед ним и играла с ним, и была так близко, что их тела соприкасались, а голоса звучали мягко от интимности беседы на равных. Возможно, именно это поражение ранило его больше всего. Можно гордиться и сдаться армии, капитулировать перед правительством, но когда поражение исходит от рук твоего друга, когда на карту поставлен не большой приз, а путь между бедер девушки, тогда появляется возможность нанести рану. Он ударил ее, и она вернулась к нему; сука, которая хнычет у лодыжки, когда ее отхлестали. И Айзек не лучше, на не более высоком пьедестале. Она предала его, и все же сейчас он прижался своим плечом к ее плечу, защищая. Но сейчас это не имеет значения, решение принято. Она казалась ему всего лишь ребенком, последовательницей, которая не стоила внимания привязанности или любви, и теперь, когда ее забрал его друг, сожаление овладело им, и он изо всех сил старался сдержать слезы, которые навернулись ему на глаза.

Когда он проходил мимо, женщина с ребенком схватила его за руку.

- Сэр, для ребенка может быть молоко. Вам это не повредит.

Он видел умоляющее, перекошенное, истерзанное лицо младенца и нервозность человека, который советовал успокоиться.

- Я не знаю, - глухо сказал он.

- Но ты лидер, - настаивала она. - Если ты скажешь другим разрешить это, они не будут препятствовать. Молоко можно отправить в самолет".

" Это нелегко ... "

- Это только для ребенка. Он много часов не ел. Ребенок не причинит тебе вреда.

Дэвид сердито вырвался из цепких рук и продолжил идти по проходу.

Если бы он забрал девушку тогда, все было бы не так, как сейчас. Они могли бы быть в хижине, на сухих и пыльных досках или на мешковине, закрывающей окно, если бы сначала стряхнули пауков и паутину, или в лесу среди листьев, наблюдая за птицами. Он пристально посмотрел на нее, изучая ее одежду, его мысли переместились к белизне ее кожи, мягкости, которой должна была стать ее грудь, упругости бедер, на которые он потратил бы все свое время. Почему этого не произошло? Почему никогда не наступал тот момент? И когда он уйдет, поймет ли кто-нибудь, что это было потому, что он любил их обоих, как своих сестру и брата?

Айзек и Ребекка замолчали и с любопытством наблюдали, как он неуклюже приближается к ним, чувствуя по каждому из них, что контроль, который он так явно стремился сохранить, был напрасным, ничтожным занятием.

Между двумя мужчинами, которые вместе шли по автостоянке, предназначенной только для оперативного движения, было много контрастов.

Оба были подготовленными и опытными операторами по борьбе с повстанцами - ИТ-директорами, упомянутыми в ограниченных учебных пособиях, - но методы, которые они научились использовать и которые соответствовали их разным темпераментам, были чрезвычайно разнообразными. Чарли Вебстер, 49 лет, женат, двое детей, с трудом оплачивал счета, следил за садом, все это делал и видел, но отказался, попытался закрыть дело. Ари Бениц, 32 года, незамужняя, лишенная связей и личных отношений, комната в казарме, студентка, работающая семь дней в неделю, на вершине дерева и стремящаяся к более высокой вершине. Чарли, который дожил до старости и располнел благодаря хитрости, скрытности и способности сливаться с окружением. Бениц, прямой боец-гедонист, быстрее и грязнее тех, с кем они снова сталкивались. Чарли, который рассматривал все аргументы с любой стороны спектра. Бениц не испытывал такого недостатка, его мир четко делился на части правильного и неправильного. Чарли, с лишней плотью под подбородком и затравленно мерцающими глазами человека, на которого охотились и изводили, не имея возможности обратиться к силе товарищества в военном подразделении. Бениц, мускулистый, энергичный, его сила не скрывалась за висящей, плохо сидящей одеждой, в которую его облачили Королевские военно-воздушные силы, был вынужден укорачивать шаг, чтобы не отставать от собеседника.

Чарли никогда не был частью передовой штурмовой группы. Бениц никогда не брал на себя роль глубоко спящего агента по проникновению. Из-за самого разнообразия мужчины прониклись уважением друг к другу.

Чарли действовал без приказа, но в его карьере было много прецедентов подобного, и ему было наплевать на расследования, которые могли обрушиться на него по его инициативе. Он принял решение, что только Бениц может помочь ему избежать разгрома, который, по его мнению, был единственно возможным результатом штурмовой атаки SAS на "Ильюшин". В своем тщеславии - а Чарли не был лишен этого, как и подобало человеку, который провел оперативную жизнь за стенами казармы, - он сказал себе, что он один из членов кризисного комитета, Чарли Вебстер, понимает возможности и душевное состояние троих молодых людей, и сердцем ft была его убежденность в том, что Айзек, маленький ублюдок, встанет и отстреляется, и будет готов умереть. На другой стороне автостоянки он увидел все это - перекрестный огонь, дым, крики, детей, поднимающихся со своих мест, спасаясь от автоматных очередей, тела, изрезанные закаленной сталью снарядов, а когда все закончилось, остались только кровь и стоны, шок и боль. Дети, похожие на его, на тех, кто стоит у него на дороге, на тех, кто утром стоит на автобусной остановке, на тех, кто гонял футбольный мяч через улицу. И все потому, что они потеряли хладнокровие в облаках диспетчерской вышки, совсем как Клитеро. сказал. Большие люди из Лондона, которые видели единственного трупа и не могли снова столкнуться с таким унижением, и прятались за своим кровавым гневом, и находили легкий выход.

Поэтому он пошел с Ари Беницем к фургону "транзит", где водитель бездельничал со своей утренней газетой, и поиграл с

сигарета, которую он зажал в ладони.

- Те же учения, что и раньше, - сказал Чарли. Рядом с самолетом стоят несколько бензовозов, где укрылся специальный отряд воздушной службы. Я хочу сначала поговорить с ними, услышать их мнение об этом, а потом мы отправимся к самолету. Когда фургон оказывается позади автоцистерн, он останавливается, и мы запрыгиваем в него, щелкаем дверцами, и он трогается с места. Это то, что они делают, чтобы перебрасывать военных туда и обратно".

Бениц слушал, вполне удовлетворенный.

Израильтянин забрался внутрь, Чарли последовал за ним, оба присели на корточки на полу фургона, закрытие двери послужило сигналом для водителя.

- У вас есть разрешение отвезти меня? - спросил Бениц.

- Мы можем обойтись без дополнительной бумажной волокиты в этом деле.

Дома все было бы по-другому.

Чарли сказал тихо, так что его слова почти затерялись в гулком реве двигателя:

- Иногда приходится убивать людей вот так, но не ради этого и не тогда, когда рискуешь невинными.

- Это роскошь, которая нам редко дается, - иметь возможность принимать решения. Прилив нечасто бывает с нами. Я редко получаю приказ, который мне отдали, что я должен помочь вашим усилиям по капитуляции".

Не поймут, что на них нашло, подумал Чарли. Сияющий кровавый ангел взбирается по лестнице, и тогда они обнаруживают, что он чешуйчатый, хвостатый и рогатый, и приносит новости, которые уничтожают их, пинает их под зад с интересом, а затем пинает снова, как раз когда они к этому привыкают. Это не та работа, которую ты хотел бы получить, Чарли, только не если бы они были твоими родными людьми, не говоря им, что все кончено, все коту под хвост, что им следовало остаться дома.

- Мы почти на месте, - крикнул в ответ водитель. - Открой дверь и уезжай, как только я остановлюсь.

Не забудь закрыть его снова и не останавливайся, не слоняйся без дела.

Он пополз вперед, задевая тело израильтянина, нащупал дверную ручку, повернул ее и стал ждать. Остановка была внезапной, их сбило вместе, и Чарли открыл дверцу и неуклюже сполз, демонстрируя свою скованность, на землю. Бениц выскочил сразу за ним, и оба заморгали от солнечного света. Чарли запер дверь, легонько постучал в нее и смотрел, как фургон отъезжает.

- Садись за руль, - приказ, не подлежащий сомнению, и они вдвоем устроились на разогретой резине шин, которая впитывала жару. Слева Чарли заметил размытое пятно камуфляжной формы, которое подбежало к нему. Дневной налет на лице, темный, смешанный с мазками лосьона, использованного для устранения белизны кожи. - Капитан Ховард. Они не сказали мне, что кто-то выйдет, по радио о вас ничего не передавали. "Никаких подозрений, только недоумение, что протокол не был соблюден.

- Это из-за него, - быстро сказал Чарли. - они не хотели, чтобы это попало в сеть. Это полковник Ари Бениц, Силы обороны Израиля, прибыл самолетом Королевских ВВС. У него дома такая ситуация. Его присутствие чувствительно.

Говард согласился с объяснением. В любом случае, это не его дело.

- В данный момент здесь почти ничего нет. Майор и еще десять человек работают над DC6 на дальней стороне. Остается семеро из нас здесь, с основной ролью огневого прикрытия. Тело все еще там, у колес, и, как мы понимаем, нет никаких контактов по поводу его перемещения. Камера почти ничего не фиксирует, но высокий мальчик только что спустился вперед, так что теперь они все вместе там, где их снимает "рыбий глаз".

Больше никаких объяснений не требовалось, и они встали вместе, солдат и израильтянин, ожидая, что скажет Чарли. Но он молчал, ничего не говоря, пытаясь работать над проблемой, которая зудела где-то в глубине его сознания. Это не укладывалось в схему, это было неуместно и, следовательно, раздражало, и он должен это прояснить. Что Бениц должен хотеть, чтобы они сдались, и ничего конкретного и категоричного относительно их будущего. Не хотел бы, чтобы их вывозили, не мог, но должно быть, за этим что-то еще, русский, должно быть, болтал без умолку, должно быть, где-то была заключена сделка, о которой им не сказали на диспетчерской вышке. Должно было быть что-то тайное, что скрывалось от них. Но все это было немного кровавой тайной. В этом нет ничего нового. Когда кто-нибудь когда-нибудь раскрывал вам грандиозную картину? Просто отшил тебя и сказал, чтобы ты занимался этим дальше. Но когда-нибудь ему придется во всем разобраться. Люди должны знать, на чем они остановились ...

Из цементной будки показалась верхняя половина гражданского лица, он завертел головой в поисках армейского офицера.

Волнение в его голосе, настойчивость. - Капитан, подойдите и посмотрите сюда. На "рыбьем глазу" они держатся друг за друга, как на прощание - обнимаются, целуются, жмут руки, все в порядке".

Все остальное стерлось из мыслей Чарли. Господи, помоги нам, не кровавый побег, не раскол из-за этого, не гребаная резня внутри? Капитан повторил его жест, выкрикивая имена, и когда солдаты, пригнувшись, вышли из хижины на назначенные огневые позиции, молодой офицер одним бесшумным движением взвел курок своего пистолета-пулемета "Ингрэм"

Ребекка изо всех сил старалась не расплакаться, Айзек отстраненно молчал и отказывался спорить, а Дэвид все время запинался в своих объяснениях. Все держались друг за друга, как за последнее звено, связанное с прошлым, которое они знали.

- Это предательство, это трусость по отношению к вам обоим, но я больше не могу. Я не могу оставаться здесь, только не внутри, запертый здесь, ожидая того, что произойдет. Слишком долго это продолжалось для меня, и это сломило меня ... Больше нет, я не заперт здесь, не смотрю и жду, возможно, еще несколько часов и дней. Для меня должен быть какой-то жест, единственный жест, на который я способен, но я не могу больше терпеть. Я никогда не думал, что это займет так много времени, что время будет тянуться так медленно, что не останется ничего, кроме существования здесь и ожидания. И, возможно, тогда мы умрем или почувствуем на себе кандалы. Я не могу дождаться этого. Мы обречены, Айзек, прокляты и с нами покончено, и я боюсь. Боюсь, потому что не знаю, что произойдет. Я больше не могу ждать ответа.

Он почувствовал, как пальцы девушки сжались у него на затылке, удерживая воротник рубашки, а ниже, на руках, почувствовал давление Айзека, оба прижимали его к двери туалета, словно желая укрепить его в достижении цели. Ни один из них не пытался повернуть его, чтобы не было ни отступления, ни отступления с намеченного курса. Исаак, это было смело, и это могло увенчаться успехом. Но это время ушло, и я больше не могу тебе помочь. Я хочу уйти от тебя по-своему и не хочу оглядываться назад. Теперь я для тебя всего лишь слабость. Помоги мне, Исаак. Уходи, забирай Ребекку и уходи далеко, чтобы я не смотрел на тебя.

Обняв Ребекку за талию, Айзек оттащил их обоих в сторону. Он увидел глубокие орехово-карие глаза, почувствовал, как рука соединилась с его собственной, сжал ее. - Мы показали ублюдкам, Дэвид. Мы показали им, на что мы способны. Всего четверо, и теперь они знают о нас. Моше, и ты, и я, и Ребекка. Они будут помнить нас. Мы еще не побеждены, я обещаю тебе, Дэвид. Мы еще не побеждены..."

"Они придут с оружием сегодня ночью ... Они ждут темноты... Только темноты, когда ты спишь..."

- Иди своей дорогой, Дэвид.*

Дэвид улыбнулся, и в его улыбке была свежесть его юности, очарование его рта и победный привкус, тронувший ноздри. Он сунул руку в карман, вытащил оттуда магазин "стрейт-стик" и легко бросил его Айзеку, который поймал его свободной рукой.

- Мне понадобится только один. Другой мне не нужен.

"Мы поговорим о вас в Израиле..."

Дэвид исчез из поля их зрения, направляясь к двери самолета, Зимородок улетел от них. Они услышали звук удара его тела о бетон внизу.

- Один выбыл, сэр. На земле и вооружен.

Отрывистый, бессвязный голос Чарли, который присел у руля поближе к обутым в сапоги ногам стрелка. Солдаты ползали и шаркали по земле, чтобы получить лучший обзор и лучшую точку прицеливания, а капитан пребывал в замешательстве.

- Только один, без заложников?

- Только один. Вооружен. Автомат.

Пауза во времени, Чарли, Бениц и военные застыли неподвижно.

- Не похоже, что это дело с белым флагом. Оружие поднято.

- Мы бы предпочли, чтобы он был жив, если это возможно. Пока не бросайте его.

- С такого расстояния я могу разнести ему коленную чашечку. Уверен.

- Погоди, погоди. - прошептал капитан Чарли на ухо. - Как ты думаешь, во имя всего Святого, что он задумал?

- Я не знаю, - ответил Чарли. - Я просто не знаю.

Не отводя взгляда, говоря уголком рта и спокойно, как человек, находящийся в церкви, Ари Бениц сказал: "Все предельно ясно, Чарли. Он попрощался и теперь хочет умереть. Лучше бы они сделали это быстро и по-доброму.

Чарли повернулся, чтобы посмотреть на израильтянина. Слишком поздно. Лицо отвернуто, глаза спрятаны *

Измученный, потрясенный, с ссадинами на голенях, где дешевая ткань его брюк была порвана при падении, Дэвид поднялся сначала на одно колено, затем более медленно поднялся на ноги. Приходилось бороться за дыхание, восстанавливать выдуваемый из легких воздух и бороться с яростью солнца, бьющего в лицо после разбавленной серости салона "Ильюшина". Шаг вперед, и еще один, проверяя непривычность окружения, но чувствуя тепло на лице, ветер за спиной, ликование от свободы. Справа от него - броневик, и большая пушка следует за ним, прицеливаясь к его телу, слева - экипаж, карабкающийся по его поверхности, а впереди - неподвижные, драгоценные танкисты. Танкеры, на которых находилось их спасение, перевозили топливо, необходимое им для того, чтобы увидеть побережье, апельсиновые рощи и горы Израиля; яркая, безвкусная, абразивная окраска. И торжество в его глазах, когда он мельком увидел короткий ствол винтовки глубоко в темноте рядом с передним колесом центральной цистерны. Вот где они были, спрятанные, потаенные, и он обнаружил их.

Вспомни птицу, о которой говорил Тимофей. Вспомните птицу Зимородок, быструю и стремительную, уверенную в атаке, блестящую при отступлении, в цветах принца и победителя. Вспомните мечту Зимородка о том, чтобы его унесли в безопасное место вдалеке на разноцветных крыльях скорости и колорита. Но прибыли сети, загонщики и люди с ружьями, и больше не было берегов реки и кустов, в которых можно было спрятаться. Они подрезали тебя, моя птичка Зимородок, выманили тебя из твоего убежища, сломали, надругались, растоптали.

Сон не продлится долго. Сон скоро исчезнет. Останутся только четкие звуки пулеметов и торчащий, любопытствующий ствол винтовки.

Пять выстрелов первой очередью, палец сжимает спусковой крючок, чувствуя пульсирующую отдачу в плече, наблюдая за ползущими и бесполезными клубами пыли, которые говорили ему, что он невысокого роста, что он не дотянется до человека за рулем.

Тишина.

- Выходите, свиньи. Выходите и сражайтесь. Выходите и стреляйте. Я здесь, чтобы убить вас..

Стреляй еще раз, прошептал он себе инструкцию. Опустился на одно колено. Прицеливайтесь неуклонно, не спешите, сейчас есть время, время контролировать дрожание запястья, время удерживать "

поворачивайте ствол, пока он не стабилизируется. Почему они не стреляют? Почему они не положат этому конец? Разве они не знают, разве они не могут понять? Они должны скоро стрелять, жалкие, обезумевшие свиньи, они должны скоро стрелять. Как долго, по их мнению, можно держать ружье, как долго оно упадет, прежде чем руки поднимутся в знак признания их собственной юрисдикции?

Прицельтесь еще раз и стреляйте так, чтобы им пришлось отстреливаться.

- Ты не можешь заставить меня пресмыкаться перед тобой, ни в последний момент, ни сейчас. Ты не можешь хотеть этого, заставить меня сдаться, ползти перед тобой в знак капитуляции.

Стреляй, стреляй, рани свиней, рани их, разозли их. Палец приклеился к спусковому крючку, расплавился к нему, удары отдавались в мышцах его плеча. Грязный след, медленно продвигающийся вперед, подбирающийся к покрышке, охотящийся за свиньей в ее хлеву, ищущий ее, принюхивающийся к ней, длинная волнистая линия рикошетов и летящих пуль, приближающихся к цели.

-Найди его, найди! - закричал Дэвид.

В ответ прозвучал один выстрел. Для стрелка это был легкий выстрел с семидесяти ярдов по неподвижной мишени, лучшие шансы, чем на ярмарочном стрельбище, и все время в мире наводить перекрещенные провода оптического прицела на верхнюю часть груди. Время подумать, прежде чем капитан похлопает его по плечу, время взглянуть на лицо с его искаженными чертами, время увидеть, как вздымается грудь. Казалось, этот маленький засранец разговаривал сам с собой, казалось, что-то говорил все время, пока стрелял. На самом деле это слишком просто, даже не стоит того, чтобы об этом думать, никогда так просто не поймаешь голубя, даже чертовой грача.

Дэвида оторвало от земли, отбросило на дюжину футов назад, и он застыл, распластавшись, раскинув руки и ноги, с зияющим входным отверстием - дань мастерству стрелка. Не было ни конвульсий, ни дрожи, ни бесполезного угасания жизни.

Стоя на четвереньках низко под корпусом танкера, Чарли Уэбстер увидел, как он падает, казалось, ощутил на себе мощь и ударную силу единственного ответного удара, закрыл глаза, крепко зажмурился, пробормотал беззвучную ругань.

Он почувствовал, как рука израильтянина перекинута через его спину, а узел кулака зажат в рубашке над плечом. Услышал, как мужчина вздохнул, тихий шепот боли. Значит, даже он это чувствует, подумал Чарли, даже он, закаленный и убивший многих. Глава отряда "Кровавый шторм", даже он.

- Но Айзек не продаст себя так дешево, - сказал Чарли.

Они прошли пешком пять километров назад от полицейского участка.

Прошло более двух часов с тех пор, как их вызвали из камер, ожидая лишь очередного сеанса допроса, но вместо этого их повели вверх по лестнице, а затем вывели в коридор здания. Им вернули документы, и мужчина в униформе развернулся на каблуках, оставив пару на произвол судьбы под тяжестью тяжелых распашных дверей и самостоятельно искать дорогу домой.

Родители Дэвида не обменялись ни единым словом, пока тащились по длинным улицам и по изрытым тротуарам. Сказать было нечего, общаться - тоже. Достаточно старая и мудрая, чтобы знать достоинство тишины. Последовали часы расспросов, сначала мать была одна, а позже, когда отца привели с работы, они стояли бок о бок. Ночь, проведенная в камере, а затем еще больше вопросов на все утро, флегматично терпящих повторения офицера за столом. Всегда одно и то же, никаких отклонений от вечного вопроса. Кто были его друзья? С кем он встречался? Снова и снова. Им никогда не было необходимости прибегать к угрозам. Они были пожилыми, беззащитными, неспособными к сопротивлению, и они ответили. Моше .

... Исаак... Ребекка ... Других не было. Им показали полицейские фотографии мертвого полицейского, им рассказали о захвате авиалайнера, об убийстве пилота, о том, что самолет приземлился в Великобритании, которая была страной слишком далекой и недоступной для них, чтобы вызвать в воображении необходимые образы. Офицер сказал, что их сын умрет там, в чужой стране, или, если он сдастся, его вернут, чтобы он предстал перед судом и казнью в своем родном городе; он, казалось, не возражал ни против того, ни против другого.

Затем им разрешили уйти.

Возле дома собралась группа соседей - кто-то из евреев, кто-то нет, но все разъехались, когда пара приблизилась к своему дому. Весть о чуме распространяется быстро, и они были заражены, эта пара, к ним опасно прикасаться. Они не разговаривали с теми, кто отступал при их приближении; для этого не было причин.

Отец Дэвида открыл входную дверь и обнял жену за плечи. Это был гордый дом, образцовый по опрятности в трех комнатах на первом этаже, в которых они жили. Им потребовалось бы много часов, чтобы убрать мусор с пола, убрать сумятицу поисков с потертого ковра. Они были скрупулезны в своей работе, каждый ящик был опустошен, каждый шкаф выворочен, каждый сундук перевернут, каждое украшение расколото.

Брошенная в камин, с разбитым стеклом, большая фотография их сына, сделанная много лет назад в день его Бар-мицвы - молодой, сияющий, с коротко подстриженными волосами, излучающий обещание и надежду. Мать Дэвида нарисовала его на газете, которой летом прикрывали уголь и колотые дрова. Когда девочки вернутся, его там не должно быть.

Ч А П Т Е Р С И Х Т Е Е Н

Единственная из пассажиров, кто мог видеть происходящее из иллюминаторов правого борта, Анна Ташова стояла на своем, не дрогнув во время стрельбы, держась поближе к оконному стеклу. Она все видела, слышала и наслаждалась всем этим. Ее руки поднялись с колен, как будто она собиралась хлопнуть в ладоши, когда Дэвид дернулся, а затем повалился назад, но она удержалась так же, как подавила охватившее ее ликование. Она не испытывала ни жалости, ни ужаса, ни печали из-за того, что оборвалась чья-то жизнь, вместо этого радовалась тому, что о ее капитане наконец вспомнили и он отомстил.

Она давно заметила, что некоторые пассажиры жаждут дружбы своих похитителей, подражая коллаборационистам старых военных времен, и это ее нисколько не удивило.

Подло, но этого следовало ожидать; конечно, найдутся те, у кого не хватит духу сражаться, кто будет льстить и улыбаться, выпрашивая милости, и надеяться получить преимущество, и о них вспомнят, когда дело закончится, назовут их имена, разоблачат.

Следовало ожидать, что некоторые предпочтут братание. На семинаре по теории хай-джека, на который она ходила прошлым летом в Москве, она слышала, как лектор говорил о распространенной практике пассажиров отождествлять себя с мужчинами, держащими оружие. По залу прокатился смешок, но человек на возвышении пресек это, сказав им, что этого не просто следовало ожидать: это можно гарантировать. Она говорила об этом с экипажем, с которым делила свой следующий полет, и все согласились, что, столкнувшись с насильственным захватом самолета, они никогда не пойдут на соглашение с террористами, а только будут подыгрывать им ради наибольшей выгоды своих пассажиров. Это были смелые слова, сказанные в безопасности. Позже она задавалась вопросом, какой человек мог бы противостоять ей, образованный или неграмотный, молодой или старый, нервный или контролируемый. Но она не нашла ответа, не подготовилась к встрече с двумя молодыми людьми, которые вломились в дверь ее кабины.

В течение бесконечных часов она сидела выпрямившись, уставившись вперед, пытаясь отгородиться от событий, разыгрывавшихся вокруг нее. Она видела, как директора вели на смерть, не видела и не знала, каким образом он сбежал, снова наблюдала, как итальянца тащили на казнь. Теперь ее голова двигалась, прыгая от окна к окну, поворачиваясь так, чтобы она могла видеть позади себя, живая и энергичная, потому что она видела, как упал мужчина, и наблюдала за продвижением ленты крови, которая тянулась примерно в ярде от него, выделяясь на бледном бетоне.

Так что они не всегда побеждали, эти люди. Но тот, кто называл себя Исааком, был тем, кого она хотела видеть уничтоженным. Она могла бы подождать с этим, даже если бы это заняло еще день, еще неделю.

Слышать, как он кричит, умоляет и падает в обморок от боли. Она обнаружила, что ее бедра сжаты вместе, плечи сгорблены, руки напряжены - и все из-за ненависти к молодому человеку с его вьющимися волосами и уверенностью в себе, который сейчас стоял в хвостовой части самолета, где когда-то был его друг. Она была голодна, ее мучила жажда, ей хотелось курить, хотелось встать в очередь в туалет; но она не наклонялась, не просила. Не у этих людей.

Они не разговаривали с тех пор, как ушел Дэвид.

Айзек сзади, разделенный по длине кабиной

от Ребекки, бросив ее, скрывал свои собственные темные замыслы. Ни один из них не видел, как умирал Дэвид, не желая ослаблять свои силы, наблюдая за поведением товарища, решившегося покончить с собой из-за того, что его воля рухнула. Но они были не в состоянии заглушить шум перестрелки, короткие отрывистые очереди из пистолета, единственный выстрел из более тяжелой, смертоносной винтовки.

Куда теперь бежать, Айзек, где спрятаться теперь, когда они знают, что по крайней мере один из вас был обычным человеком из плоти и крови? Куда идти? Дэвид умер бесполезно, веря в ценность поступка. И для тебя тоже, Айзек? Следуй за лидером? Следуй за группой? Нет. Мы сражаемся с ними, и мы поражаем их.

Не обращая внимания на пассажиров, он зашагал по проходу, жестом показывая Ребекке, чтобы она не выходила ему навстречу, оставалась на месте, не двигалась со своего места в открытом дверном проеме. Он ни разу не оглянулся, никогда не веря, что кто-то осмелится восстать против него.

Я даю им еще один час. Потом у них будет еще один, еще один, за которым они будут наблюдать. Один час на следующий и по одному через каждый час после этого. Мы выстроим их в ряд, чтобы все могли их видеть, все, кто стоит там, они увидят их и смогут следить по своим часам за точностью, с которой упадет следующий".

- Почему, Исаак? Чего мы должны достичь? После Давида? Что нам осталось?

- Потому что Дэвид был трусом ... С

- Как ты можешь так говорить? Это он вышел им навстречу.

- Потому что это было бегство дурака, кратчайший путь. Он был трусом, и его побили, и он не захотел встать нам на плечо. Мы должны показать им. По одному в час - это покажет, что мы не побеждены".

- Тогда они нападут на нас, они возьмут штурмом самолет. - В ее словах послышалось придыхание, и она прильнула к его руке, снова став маленькой девочкой, маленькой, женственной и цепляющейся, которая нашла своего мужчину и последует за ним. Они убьют нас, Исаак.

Когда он засмеялся, она увидела то, что приняла за безумие - фанатичное желание самосожжения, жажду мученичества, - и почувствовала огромную силу, которая притягивала ее к нему, как будто головокружение тащило ее к обрыву. У нее не было ни сил бороться с этим, ни желания делать это.

"Если мы не можем поехать в Израиль, нам ничего не остается, кроме как умереть здесь", - сказала она.

Айзек оторвался от нее и осторожно направился к открытой двери. Острый и быстрый взгляд за угол и наружу. Пришло время увидеть Чарли Уэбстера там, в первых рядах танкистов, скрестившего руки на груди, как будто он готов был ждать всю жизнь, оставаться там столько, сколько потребуется. Другой мужчина позади него, одетый в куртку, был моложе, здоровее, с отличительными чертами своего народа. Айзек был виден всего секунду назад, и Чарли Вебстер отреагировал на это движение.

- Нам нужно поговорить с тобой, Айзек. - Ровный голос, лишенный эмоций, лишенный интонации, терпеливый и разносящийся по ничейной полосе взлетно-посадочной полосы. - Нам нужно еще раз поговорить, Айзек.

Спрятанный от них близко к стенам самолета, Айзек прошептал через плечо: "Прикройся за мной. И на этот раз действительно, без ошибок."Он продолжал наблюдать, пока не увидел, как она встала, прошла в центр прохода и заняла свое место, стоя так, чтобы видеть всех пассажиров. Ему будет не хватать Дэвида. Испуганный, униженный, жалкий Дэвид, по крайней мере, встал бы и представил надежный фасад, но девушка...

"Мне нечего сказать", - крикнул он. "Я должен держаться подальше от двери, - сказал он себе, - "нет цели, ничего не давай ублюдкам". - Я сказал вам, что нам нужно топливо для самолета к десяти часам, иначе мы накажем вас за это. Этот человек здесь, чтобы вы могли его увидеть. В час дня будет еще один, если у нас не будет топлива, в два будет еще один, в три будет еще один. Каждый час, начиная с часу дня. Во сколько у вас будет нужная темнота, мистер Вебстер? Через восемь часов после старта?

Может быть, девять? Прежде чем стемнеет и ваши войска смогут прийти за нами, скольких вы сможете сосчитать там, кроме нынешнего? У вас нет причин стоять там; вы ничего от этого не выиграете. Мы не позволим вам повторить то, что вы делали ранее".

Ответ был слабым, и он с трудом расслышал его. -Исаак, нам о многом нужно поговорить. Для тебя это была долгая борьба, и твое дело было услышано. Но больше вам от этого ничего не добиться.

"Для самолета есть топливо, которое еще предстоит приобрести. Если вы его не привезете, вам придется стоять там и

вы должны посмотреть и понять, нравится ли вам то, что вы видите. Поймите это, мистер Вебстер: мы ничего не имеем против вас, нам от вас мало что нужно, нам нужен только бензин. Для тебя это мелочь, она не будет стоить тебе многого, не будет противопоставлена жизням, с которыми ты играешь".

Айзек отполз от двери, а затем встал, отряхнул грязь со своих брюк и, как показалось Ребекке, рассмеялся.

- Если они снова закричат, ты поговоришь с ними, позволь им услышать тебя, позволь им увидеть тебя. Возможно, Дэвид ушел слишком рано. - Он прошел мимо нее, но не торопливо, а небрежно, бережно держа свой пистолет. Прежде чем он добрался до тележки с напитками, где ему предстояло снова занять свою позицию, он насвистывал: песню с Украины, о своем народе, веселый мотив.

За спиной Чарли Ари сказал: "Ты говорил мне, что он был жестким парнем, этот Айзек. Ты знал своего человека".

"Повсюду одно и то же, в каждой группе ты находишь по одному..."

- Мы можем поговорить с ним, Чарли, ты можешь вернуть его?

Никогда не оглядываясь назад, все время наблюдая за окнами и дверью, Чарли сказал: "Маленький ублюдок думает, что может победить. Он не верит в нас, не верит, что у нас хватит воли победить его.

Вот тут - то его и нужно убедить ...

- Ты должен сказать ему, что я здесь, Чарли. Это то, за чем меня послали. Это было ради этого момента.

- Ты что-то чувствуешь к парню, верно? Медленная улыбка появляется на губах Чарли.

- Как и ты, Чарли.

-И чего ты хочешь от него теперь.a

Чтобы ему не было стыдно.

-И больше ничего?

Если он сделает то, о чем я его прошу, то не будет опозорен, и пассажирам больше не причинят вреда. Твои хозяева будут довольны тобой, Чарли, и будут говорить о великой победе. Для нас не может быть победы, только поражение, и если я не смогу поговорить с Исааком, то и для нас будет поражение, но ты разделишь его.

- Это длинная старая речь, Бениц. Давай прекратим нести чушь и продолжим *

Чарли сделал три или четыре шага вперед, отгородившись от израильтянина. Затем он снова повысил голос.

- Исаак, ты должен выслушать нас. Пришел человек из Тель-Авива

Авив. Он представитель правительства Израиля. Он полковник Сил обороны Израиля. Ты должен выслушать, Исаак, ты должен услышать, что говорит тебе израильское правительство. Ты должен оставить прошлое позади, забыть всю эту чушь о победе, силе воли и упрямстве.

Ради бога, ты должен поговорить с этим человеком.

Он мог представить, как они возвращаются в диспетчерскую вышку. Столпились у телевизора, подбирая слова и выискивая на мониторе внешней камеры израильтянина: "будь бедламом". Кто санкционировал это? С чьей санкции? В глубине души, Чарли, ты подорвал себя, рисковал многим, поставил под угрозу пенсию, работу, все те же вещи, о которых подумает мафия. Нет смысла говорить, что ты не предполагал, что все получится именно так. Ты сам отвез его туда и сделал это достоянием общественности, транслировал это на весь мир.

В ушах у него непрерывно звучали племенные барабаны гнева и несогласия. - Заходи, Вебстер. Заходи немедленно. Вебстер, ответь на свой позывной. Что, черт возьми, там происходит? Вы доставили израильтянина на место? Ему было категорически запрещено подходить к самолету.

Ответы должны быть даны". Казалось, они передавали микрофон от одного к другому. Все лезут на тебя, Чарли, наваливаются тебе на спину, избивают тебя. Скажи им, чтобы набивались.

- У меня есть для вас одно сообщение. Они снова начнут расстреливать заложников примерно через сорок минут. Повторяю, убийства начнутся снова через сорок минут. Вот почему я здесь. Мне больше нечего сообщить. Больше ничего". Последовали дальнейшие блеющие требования разъяснений, уточнений, оправданий. Он потянулся к пульту управления, нащупал пальцами кнопку регулировки громкости и медленно повернул ее против часовой стрелки.

Еще один шаг вперед. "Исаак, ты должен выслушать этого человека. Он прибыл по прямому указанию израильского правительства. Он не обманщик, он не марионетка. Ты должен выслушать его. Ты должен выслушать его, прежде чем начнутся новые убийства".

Ответа ждали долго. Для их ушей он казался слабее, а в голосе слышались замешательство и неуверенность.

- Это Ребекка слышит тебя. Исаак сказал, что нам нужен бензин. Скоро он выберет, кто из мужчин будет стоять у двери в час. У вас не так много времени на заправку. После часу дня, возможно, нам стоит послушать, что скажет ваш друг ".

Чарли снова крикнул, но его не услышали. Он провел рукой по рту, чтобы смахнуть скопившуюся там слюну. Они свернут тебе шею за это, Чарли, они вздернут тебя высоко-высоко. Кто-то должен был заставить сцену двигаться, не так ли? Но есть способы сделать это, Чарли.

Их путь и твой путь. Твой путь неудачник.

Джордж Дэвис был очень доволен тренировкой, доволен так, как он никогда не был доволен. Восемь человек приближались к самолету со стороны мертвой зоны сзади. Четыре для задней двери, и им потребуется больше времени, потому что ее придется взламывать снаружи, а они были бы незнакомы с запирающими устройствами, используемыми на "Ильюшине". Еще четыре к передней части, где люк был свободен, и остановился для согласования плана, синхронизации тройного движения, которое поступит с его направления по радио. Три этапа, и все одновременно - открытие задней двери, атака спереди и детонация светошумовых гранат в сочетании с продолжительным пулеметным огнем по левому борту самолета. Он сказал, что хочет произвести как можно больше шума, устроить диверсию, направить их головы не к тем окнам и, положившись на инстинктивную реакцию на стрельбу, укрыться. Он рассчитал, что если ему удастся провести своих людей внутрь самолета, пока пара все еще сидит на корточках или смотрит по левому борту, ориентируясь в новой ситуации, то у него будут хорошие шансы. Но были и непредвиденные обстоятельства. Если бы отвлекающий маневр не сбил Айзека и Ребекку, если бы их внимание не было привлечено к самолету. Если бы они стояли и стреляли. Если заложники запаникуют и побегут со своих мест. Было много вещей, которые могли все испортить. Но вы могли зайти так далеко только в подготовке. Они должны были осознать это там, на диспетчерской вышке, должны были знать, что если военные войдут внутрь, то пикнику конец. Он не стал оправдывать гражданских в своих сомнениях, думая, что по большей части они не имеют ни малейшего представления о последствиях того, что они сейчас планировали.

Время работало хорошо, и движение вверх по лестнице улучшить было невозможно. У них были разумные схемы дверного механизма, которые нужно было разобрать, и хорошие фотографии мальчика и девочки, которые должны были запечатлеться в памяти каждого мужчины. Солдат , который будет носить мегафон , сможет справиться с

Команды на русском языке, приказывающие пассажирам оставаться на местах - ужасный акцент, но они бы его поняли. Жизненно важно, чтобы это было единственное постоянное тревожное беспокойство, которое его преследовало: что пассажиры начнут двигаться.

Они отработали этот маневр пять раз - больше, и возникла опасность застоя.

Приходилось держать их голодными, предотвращать риск появления какой-либо откровенной фамильярности в ходе операции.

Когда они собрались вокруг него, вернувшись на летное поле после последнего заезда, они обсуждали снаряжение.

Они отказались от касок, а также от бронированных бронежилетов; они были слишком громоздкими, слишком вероятно, что они зацепятся за лестницу, дверной проем, промежуток между сиденьями. Они сократили свои лямки до минимума - ремень и ничего больше. Теннисные туфли вместо ботинок, короткоствольный "Ингрэм" в предпочтении всему, что было тяжелее, крупнее, независимо от потери силы удара. Нельзя было взять ничего такого, что могло бы помешать единственному отчаянному рывку по проходу.

- Помните, - обратился Дэвис к небольшой группе, - помните, малейший признак сопротивления - и вы разобьете их. Очередь из трех патронов, и под углом, потому что мы забираем оба конца. Они должны чертовски быстро поднять руки, если хотят выжить на этой маленькой стоянке. Если у них будет хоть малейший шанс выстрелить, разнеси их в пух и прах. Если вам что-то мешает или вы их не видите, снимите потолок ... Им достаточно сделать всего один хороший выстрел, и мы все испортим.

- Когда заканчивается срок действия следующего ультиматума? Одному из участников группы не терпелось узнать, как скоро их могут позвать продемонстрировать перед живой аудиторией то, что они освоили на репетиции.

- Чуть больше получаса. Парень в штатском, ведьмак, в данный момент снова пытается напасть на них. Если он потерпит неудачу, и старики решат, что они вот-вот снова начнут рубить, тогда мы уйдем. Мы не будем ждать темноты.

С премьер-министром Израиля были трое мужчин: министр иностранных дел, глава военной разведки и личный советник его управления по борьбе с терроризмом. Все четверо были одеты в рубашки с открытым воротом и легкие брюки.

Это была безрезультатная встреча, на которой мало что можно было сообщить. Премьер-министра заверили, что британцы, по-видимому, непреклонны в том, что в случае успешного исхода осады Ил-18

тогда все выжившие хай-джекеры были бы доставлены самолетом прямо в Советский Союз. Ему сказали, что маловероятно, что британцы вообще потрудятся выдвинуть обвинения за те преступления, которые были совершены в пределах юрисдикции местных судов. Министр иностранных дел отметил, что британцы обратились бы скорее к иранскому прецеденту, чем к мюнхенскому. Когда премьер-министр слегка приподнял брови в знак того, что он желает разъяснений, было объяснено, что иранцы отправили обратно пилота советских ВВС, который дезертировал на легкомоторном самолете в поисках политического убежища. Мюнхенский вариант касался отказа Западной Германии выдать двадцатишестилетнего беглеца, который под дулом пистолета захватил внутренний рейс Прага-Братислава и доставил его в Мюнхен.

"Я надеялся на большее от американцев", - сказал премьер-министр, обращаясь к генералу запаса армии, старому другу, которому можно было доверять и которого он привел из отставки, чтобы он сидел рядом с его кабинетом. - Я надеялся, что их влияние на британцев будет больше.

- Им не понравился вкус этого бизнеса. Они поддержат нас, когда опасность будет наибольшей, когда они поверят, что у нас нет защиты. Но им не нравится думать о нас или нашем народе как о людях, обладающих собственной волей. Дети показали свои когти, они убивали ими. Это не соответствует тому представлению, которое сложилось о нас у наших друзей".

- Когда заложник мертв, а американцы не желают действовать, мы проиграли. Они вернутся, эти двое, и мы ничего не сможем... - Он замолчал, словно вспомнив о чем-то далеком. Хватаясь за соломинку. - Человек, которого мы послали, Бениц. Было ли от него сообщение?"

- Сегодня утром он разговаривал по телефону с соответствующими людьми. Но его возможности ограничены.

Британцы ему ничего не предлагают".

- Они использовали его не потому, что хотели отправить этих людей обратно?

- Но он находчивый человек.

- Лев, один из лучших. лучшее, что у нас есть. - согласился премьер-министр. - Но, я полагаю, есть невозможное даже для такого человека, как этот.

- Он уже некоторое время не выходил на связь, Лондон об этом не сообщал. Возможно...

- Это ничего не значит. В данных обстоятельствах - ничего.

Так часто бывает, что плохо информированные сидят на заднем сиденье, в то время как проведение политики остается в руках солдат. Много раз разыгрывалась эта сцена: отдавались указания, делались ясными приказы, а затем ожидание шифрограммы, телекса, радиограммы, всегда одни и те же люди в комнате, одно и то же разочарование.

Премьер-министр резко свернул встречу. Дальнейшее затягивание переговоров вокруг ситуации, на которую они больше не влияли напрямую, ничего не дало. Делегация Хистрадута ждала более двадцати минут в приемной перед его кабинетом. Он не должен был задерживать их дольше. Проблемы профсоюзов будут преследовать его еще долго после того, как история с отправкой "Ильюшина" в Станстед будет забыта.

Айзек знал, что ему следовало закрыть дверь и снова запереть ее на засов. Ему следовало снова запереть их, забаррикадировать ворота, подготовить свою защиту. Но он не мог заставить себя вернуться к яркой дыре, сквозь которую слепил солнечный свет, нервничая из-за таящейся там опасности. И все же это была слабость - не подойти к большому рычагу, опустить его вниз по полукругу запирающего механизма, это было ослаблением его воли, которое он осознавал, но чувствовал, что не может исправить. Прошло не так много часов с тех пор, как он спал, может быть, четыре и не намного больше, но прошедшее время было напряженным и подорвало как его силы, так и способность мыслить - побег учителя, убийство итальянца, смерть его друга. Великие и катастрофические события, все далеко превосходящие любой предыдущий опыт, который у него был, каждое из которых уменьшало важность другого, пока они не привели к таким потерям, которые он не считал возможными.

Тебе следовало запереть дверь, Айзек, если ты собираешься сражаться дальше. Дверь должна быть заперта на засов, Айзек. Их точка входа. Через них они пройдут с автоматами и винтовками.

Они будут смеяться, не в силах поверить в свою удачу, в то, что дверь действительно осталась открытой ... Но усталость захлестнула его, подавляющая, навязчивая. Если бы он только мог закрыть глаза ... Сон без сновидений, без отчаянного страха наблюдать, ждать и надеяться...

Но дверь должна быть открыта до часу дня. Верно, Айзек? Это было тогда, когда ты сказал Чарли наблюдать и ждать, если не будет бензина. Он позволил себе медленно улыбнуться, вспомнив жар в голосе англичанина, тревогу, которую тот пытался подавить. Это вызвало тихую усмешку в уголках рта Айзека. Вот почему дверь следовало оставить открытой: чтобы они могли видеть ее и считать минуты, которые проходили по их часам.

Странно не видеть Дэвида Эйта в дальнем конце прохода, не следить за его согнутым силуэтом по всей длине самолета, когда он парил в кабине пилотов. Его уход вызвал нарыв в их группе. И зачем? Зачем вообще все это? Полицейский в Киеве, капитан в своем кресле пилота, пассажир (бесформенный на асфальте - я даже не знал их имен. Так зачем? Путь, на который привел их Дэвид, дорога, которую он им показал. Дорога, которая была безопасной, с темными тенями эсоапе, без блоков, без вооруженных людей, без часовых в форме, Дэвид рассказывал им о Бабьем Яру, о Потьме и Перми, читал лекции о диете из семидесяти пяти граммов черного хлеба в день и капустного супа для запивания, разглагольствовал о молодых людях их веры, которые томились в камерах, о несправедливости, жестокости, допросах. Удар по свободе, пообещал Дэвид. И где же свобода? Не здесь, не в этой вонючей камере, с этими животными, за которыми нужно присматривать, охранять и пасти. Ты хорошо побежал, Дэвид, побежал рано, и ты оставил нас, оставил лицом к лицу с гневом, который ты навлек на себя. Но что, если для бойца не может быть выживания, что, если он создан для мученичества? Айзек, казалось, рассмеялся про себя, и он медленно, мягко, с улыбкой покачал головой. Ты пришел не за этим, Айзек. Ты купил билеты не для того, чтобы купить участок на могиле. Достаточно хорош для Дэвида, но не для Айзека. Болтаешь, дурак, погрязший в жалости к себе. Интересно, что они говорили в то утро в лекционном зале, когда собрались на первое занятие этого дня, те, с кем он учился? Узнают ли они теперь, где тот, кто всегда сидел в пятом ряду, через три места от двери, тот, с паучьим почерком, хороший в практическом плане и плохой в теории, кто не задавал вопросов и получал оценки "Б", и кто был тихим и ему нечего было сказать в очереди в столовую на утреннем перерыве? Узнали бы они? А если бы узнали, что бы они сказали? Те, кому он нравился, что бы они сказали, если бы стояли рядом с ним в десять лет и смотрели, как напрягается его палец на спусковом крючке, видели, как разламывается череп человека, как он вытирает разбрызганные кости и мозговую ткань со своей руки? Бы

они обняли его или съежились вне пределов его досягаемости?

Его руки сжали узкий ствол пистолета. Причиняешь себе боль, Айзек, причиняешь себе боль.

Но ты должен решить сейчас, больше не можешь тянуть время и передавать посылку. Придется закрыть дверь, если ты собираешься сражаться с ними, Айзек. Это твои внутренности покидают тебя, вытекают через открытую дверь, выплескиваются наружу, разбрызгиваются по асфальту, назревая пора сдаваться.

Пора двигаться. Айзек поднялся с пола, держась за тележку как за рычаг. Его ноги так чертовски устали. А ребенок все еще плачет. Никто не пытается остановить ярость маленького засранца, позволяя ему визжать и выть так, словно хочет ударить его лично. И все они наблюдали за его реакцией на шум, ожидая, что он разразится гневом ... или капитулирует и попросит прислать молока. Они не стали бы ждать долго, но пока эти ублюдки могли подождать. Даже американец теперь притих, тот, что обращался к Ребекке с проповедями и высокомерием; следовало выбрать его, а не маленького испуганного человечка, которого он притащил к двери; следовало быть американцем. Не то чтобы это что-то изменило, только принесло большее удовлетворение.

Снова по проходу, Айзек. Кот в клетке, с очерченным проходом внутри прутьев. Идите по ковру, смотрите направо, смотрите налево и наблюдайте, как они все извиваются, отводят взгляд, пытаются спрятаться. Он подошел к Ребекке и обнял ее за плечи, но без эмоций, скорее для того, чтобы предложить слабую степень утешения.

Им не следовало брать ее с собой. Его бросило в дрожь при мысли о том, что могло случиться с Ребеккой.

Возможно, он был достаточно силен, чтобы противостоять пулям - возможно. Но девушка - никогда. Без мускулов, без разума. Они не должны были позволять ей приходить. Впрочем, поздно об этом думать. В их глазах она будет столь же виновата, как и мужчины, ее будут судить одинаково, постигнет та же участь. Какой провал! И как понять, с чего все началось, и для чего все это началось?

Куча кретинов, сидящих в своих экскрементах, о которых следует помнить в Бабьем Яре. Бабий Яр где? Бабий кровавый Яр. Айзек рассмеялся про себя, на этот раз вслух.

Ребекка сказала: "То, что ты сказал этому человеку, Исаак, ты имел в виду именно это? Уже почти час дня, значит, мы убьем еще одного?" А нам это обязательно?"

- Если мы верим, что направляемся в Израиль, то должны убивать еще и еще, пока у нас не будет топлива. - Его голос звучал ровно и без тревоги.

- Мы едем в Израиль, Исаак? - спросил я.

-Вопросы, всегда вопросы!

- Но теперь должны быть ответы, Айзек. Дэвид мертв, итальянец, капитан тоже. Ответы должны быть.

- Что ты хочешь от меня услышать?

- Я должен знать, что ты думаешь. Я имею право знать, что ты будешь делать. Мы едем в Израиль?

- А ты? Как ты думаешь? Ты веришь, что мы улетим отсюда?

- Не играй со мной, Айзек. Не сейчас. Мы здесь слишком долго для игр. Сейчас нам нужно быть честными.

- Итак, что я должен сказать в твое оправдание? Мне приползти к тебе и молить о прощении? Он выплюнул в нее эти слова, и ненависть снова была там, ненависть не к ней, а к огромной губке, которая обволакивала их, по которой они могли брыкаться, но не причинять боли. "Ты хочешь, чтобы я умолял тебя простить меня и забыть, куда я тебя привел? Конечно, мы не увидим Израиль

... Ну вот, я говорю это в первый раз ... Я скажу это снова для вас, только громче, чтобы все эти свиньи могли меня услышать ... мы не увидим Израиль. Мы никогда не увидим Израиль, Мы подобны стаду нашего народа, массам в лагерях и тюремных камерах. Не лучше и не хуже их. Мы так же неэффективны, как и они. Мы никогда не увидим Израиля. Ты хотела, чтобы я это сказал, и я удовлетворил тебя. Это было напрасно, Ребекка. Ничего.

- Значит, убийств больше не будет? Тихий голос, почти шепот, подавленный чудовищностью того, что она вытянула из него. Она откинула волосы с его лба быстрым движением руки, так что он едва ощутил прикосновение ее пальцев к своей коже.

- Никто из пассажиров больше не умрет. - Улыбка вернулась на лицо, обещая девушке подарок, который ей понравится и который она с радостью примет.

- Кто еще, кто еще, кроме пассажиров? Солдаты, если они придут... кто еще?

- Они отправят нас обратно, Ребекка. Вспомни, когда вы с Дэвидом говорили с ними, когда он потерпел поражение, когда он хотел положить этому конец, а они не смогли тебе ответить. Запомните это: они не смогли ответить на вопрос, который вы им задали. Они хотят отправить нас обратно. Вы понимаете это, вы знаете, что это значит. Это не тот путь, который я могу принять, Ребекка, и ты не могла бы пойти одна.

Мы не вернемся, ни вместе, ни поодиночке. Они нас не возьмут.

- Именно поэтому Дэвид уехал? Она не могла произнести слово, которое вертелось у нее на языке, такое же великое предательство по отношению к Дэвиду, как если бы она подошла к окну и уставилась на его изуродованное тело. "Вот почему Дэвид ушел. Потому что он знал. Вот почему ты назвал его трусом

'

- Потому что он не мог сделать это своими руками. Ему нужны были другие. Мы не будем просить помощи.

Мы сами, вместе, сделаем это".

Он почувствовал, как она напряглась, прижимаясь к нему всем телом, прижимаясь с такой яростью, словно хотела объединить их двоих в одно целое. - Я буду напугана, Исаак. Ты будешь нужна мне. - Он нежно поцеловал ее прямо в бледные и посеревшие щеки, заглушая ее слова.

- Мы должны услышать, что хочет сказать нам человек из Тель-Авива. Сначала мы должны услышать это.

Он подошел к дверному проему, на мгновение показался наблюдателям снаружи, прежде чем инстинктивная осторожность взяла верх, и он снова попятился в сторону, в укрытие.

- Чарли! - крикнул он. - Ты можешь приехать прямо сейчас. Привези человека из Израиля.

Сильный, чистый и пронзительный, его голос разносится над пустотой бетона. Бремя сброшено, отброшено. Было много винтовок, направленных в общем направлении его тела, пока руки, державшие их, не расслабились и стволы не опустились. Чарли Уэбстер и Ари Бениц направились к "Ильюшину" медленным и осторожным шагом, и все это время англичанин что-то говорил в микрофон, прижатый к его подбородку.

Казалось, им предстояло пройти огромное расстояние, преодолеть пропасть.

Вновь вызванный из своего изгнания на нижнем этаже министр внутренних дел зачитал стенограмму радиообращения Чарли Вебстера.

- Настроение Айзека и Ребекки существенно изменилось. Пригрозив, что казни возобновятся в тринадцать ноль-ноль по местному времени, если им будет отказано в топливе для дальнейшего перелета в Израиль, они теперь пригласили меня проводить к самолету полковника Ари Беница из ЦАХАЛа. Они хотят услышать, какое послание он принесет им от израильского правительства.

Послание будет заключаться в том, что они должны сдаться. По моей оценке, это представляет собой значительное ослабление позиций Айзека. Для личного ознакомления, вероятно ли, что после капитуляции они предстанут перед советским судом? Прием. Вебстер.'

Министр внутренних дел сдвинул очки еще ниже на переносицу. - Кто-нибудь ответил на запрос мистера Вебстера?

- Да, - осторожно ответил помощник главного констебля.

- И каков был ответ?

- Ему были даны указания, а не конкретная информация.

- В какую сторону вы его повели?

"Мы сказали, что позиция не ясна, но ..."

- Во имя всего святого, дружище, что ты ему сказал?

- Похоже, ему нужен был какой-то ответ, что-то такое, что помогло бы на трудном этапе переговоров, к которому он приступает.

-Не морочь мне голову.

"Мы сообщили мистеру Уэбстеру, что Министерство иностранных дел изменило подход - мы сказали ему, что они вряд ли будут возвращены в Советский Союз".

-Кто ему это сказал?

- Это сделал я. Помощник главного констебля стоял на своем, понимая, что худшее позади, что теперь ему осталось только противостоять озадаченности и растерянности политика. - От себя лично. Я рассудил, что его вера в то, что это так, в данный момент только поможет мистеру Вебстеру.

" Это неправда, просто неправда".

"Позади них в Киеве застрелен человек. Пилот самолета мертв в кабине, пассажир мертв на летном поле. В течение дня еще больше людей готовы умереть. Правда в том, что Вебстер говорит этим людям, откровенно говоря, неважна. Они утратили право на правду". Он видел отступление, смену курса, министра внутренних дел, уклоняющегося от конфронтации. Глупый, окровавленный человек, и что он вообще знал об этой сцене? Лучше спуститься вниз и не путаться под ногами.

- Я не думал, что все так обернется. - Он должен был как-то самоутвердиться, должен был что-то сказать, ну, позволить чертову Клитеро ответить ему.

"Они заканчиваются хныканьем, эти твари, таков мой опыт" - психиатр присоединился к группе. "В других случаях мы отмечали усиление требований в последние часы перед сдачей. Эти два человека испытывают сильное нервное перенапряжение, недосыпают, не едят. Они находятся во враждебном окружении, изолированы от общения. Когда они выдвинули свои требования, это было потому, что они признали, что их предыдущие угрозы не сработали. Теперь мистер Вебстер столкнул их с израильтянином. В данный момент они сбиты с толку и захотят узнать, что он хочет сказать. Сочетание убеждения мистера Вебстера и Беница должно быть для них непосильным. Я бы предсказал, что все закончится сегодня. Фактически сократите это до сегодняшнего дня".

"Необычное поведение этого парня Вебстера". Политик все еще был встревожен, понимая, что его рука далека от руля. Должен уйти, без инструкций, без разрешения, взяв израильтянина..."

- Все очень просто. В последний раз, когда мистер Вебстер присутствовал при допросе русского. Мы готовились к нападению. Мистер Уэбстер очень хотел избежать подобного нападения.

- Как и все мы, - возмутился министр внутренних дел. - Это последнее, чего кто-либо из нас хочет.

"Если военные нападут на самолет, мистер Вебстер считает, что это будет сопряжено с неизбежным риском для детей, находящихся среди пассажиров, и причинит вред значительной части из них. Если позволите быть нескромным, я думаю, он также считает, что нет необходимости убивать двух молодых людей. Он хотел бы, чтобы они выжили. Если он хочет спасти их, то тем лучше подготовится к этому, зная, что перед освобождением они отсидят несколько лет в британской тюрьме. Он сложный человек, мистер Вебстер, его опыт выходит за рамки нашего собственного, и я думаю, ему наскучило вести молодых людей к их создателю. Единственное облегчение, которое я испытываю в данный момент, - это то, что не я буду разубеждать его в том, куда направляются двое русских, если он добьется успеха".

Оба без пиджаков, Чарли обременен только радиоприемником, Бениц - легкой алюминиевой лестницей, которая доставала до нижней части дверного проема. Вокруг них царила ужасная, оглушающая тишина. Бениц прислонил трап к фюзеляжу самолета, обратил внимание на его возраст, вмятины от неизвестных механиков, проблески ржавчины из вентиляционных отверстий в кузове, облупившуюся от непогоды краску его ливреи. Он поставил ногу на нижнюю ступеньку, чтобы унять ее вибрацию.

Чарли начал подниматься к дверному проему.

Ч А П Т Е Р С Е В Е Н Т Е Е Н

Айзек снова вернулся в свое логово, обнимая тележку с напитками, не обращая внимания на достопримечательности, с которыми он жил, на пальто и пожитки, набитые на вешалках, на цветочные узоры на стенах, на лаконичную материальную обивку сидений, на покачивающиеся головы. Ребекка сидела, съежившись, в дверном проеме кабины, избегая смотреть на неподвижное тело капитана, покрытое смертельной бледностью. Оба с разных позиций могли видеть верх лестницы, видели, как она прогибалась и дрожала, прежде чем появилось плечо Чарли, за которое они могли зацепиться, и его растущий рост по мере того, как он поднимался в поле зрения. Казалось, он на мгновение остановился, колеблясь, и огляделся по сторонам, раздувая ноздри от запаха, царившего внутри. Его глаза блуждали по сторонам, и на его лице появилась улыбка узнавания, поспешная, но все еще очевидная, когда он увидел девушку, за которой последовал легкий наклон головы, а затем слабый невысказанный протест против пистолета, направленного ему в грудь. Он повернул голову обратно к миру за люком и позвал по-английски так, что его поняла только Ребекка. "Все в порядке, Ари. Поднимайся, вечеринка готова.

Айзек, прищурившись, оглядывает проход, пытаясь разглядеть лицо, оценить мужчину: враг или союзник? Айзеку нужен ответ. Не соответствовал образу врага. Слишком старый, слишком поношенный, слишком грубый в талии. Обычный человек, какого он увидел бы в Киеве, который мог бы работать на железнодорожном вокзале или занимать должность в Государственном пенсионном бюро. В его движениях не было ни подозрительности, ни агрессии человека, который хотел причинить им вред. Но это был тот, кто сломил их, кто был представителем великой силы снаружи, кто не уступил их требованию топлива. И его оружием была спокойная, непреклонная разумность, кран, который капал все дальше и дальше, выбивая послания логики и убеждения в бесконечном повторении. Ребекка терпела поражение с того момента, как они впервые услышали его голос, Дэвид последовал за ней, а теперь он, Айзек, присоединился к своим коллегам в поражении. Сколько раз он говорил, что топлива не будет, прежде чем послание медленно и неумолимо дошло до него? Не враг, но и не союзник, только не этот человек в заляпанной грязью рубашке и мятых, закругленных брюках. Ничто из сказанного им не несло дружбы, сочувствия или понимания. Он не мог быть союзником. Функционер, вот кем был Чарли. Тот, кого послали выполнять эту работу.

Человек, который следовал за ним, был другим, более уверенным в ногах, быстрым в движениях, с жестким взглядом. Уравновешенный, напряженный. Он был противником, за которым нужно следить. Но это был человек, посланный своими людьми, тот, кого они должны были выслушать, прежде чем он проведет Ребекку мимо баррикады из тележек в уединенное место в дальнем конце коридора, рядом с задними туалетами, рядом с задней дверью. Не сейчас, Айзек, забудь об этом: время приходит достаточно быстро.

Чарли начал спускаться по проходу самолета, медленно, осторожно, чтобы не оставалось никаких сомнений в его намерениях. Затем он остановился там, где все могли его видеть, дотронуться до него, его рука расслабленно покоилась на спинке сиденья. Уверенный, дружелюбный, самоуверенный.

Знаменитая улыбка, завоевание друзей, развеивание страхов, человек, который контролировал ситуацию, считал пассажиров своим приоритетом, избегал Айзека с его напряженной энергией и пистолетом-пулеметом. Не оглядываясь на унылую девушку с пистолетом.

Здравствуйте, меня зовут Чарли Вебстер. Обычно они называют меня просто "Чарли". Я из Министерства иностранных дел Великобритании и приехал, чтобы забрать вас с самолета. Это произойдет не сразу, но очень скоро. Тебе просто нужно потерпеть еще немного. Я знаю, что ты уже был таким - фантастическим -

но еще немного, пока мы кое-что уладим с джентльменом и леди. Пожалуйста, оставайтесь на своих местах, вообще не двигайтесь и помните, что ждать осталось недолго.

Некоторым было трудно понять его русский, поэтому раздался хор объяснений, когда слово передавалось обратно по рядам сидений, пока все не поняли. Аплодисменты раздались внезапно и спонтанно, шестьдесят мужчин, женщин и детей хлопали в ладоши и кричали в поддержку. Чарли покраснел, снова улыбнулся и поднял руку, но безуспешно, чтобы остановить поток благодарности, захлестнувший каюту. Он поискал глазами, с кем бы поговорить, и был благодарен за присутствие девушки-пилота, которая все еще смотрела вперед, ее руки двигались в ритме с остальными, по ее щекам текли слезы, она проигрывала борьбу со своими эмоциями.

Чарли сказал: "Вы мисс Ташова. Я хочу, чтобы вы знали, что все в диспетчерской вышке, все представители власти, которые собрались там, выразили свое огромное восхищение вашим достижением прошлой ночью. Приземление было блестящим, абсолютно чертовски блестящим, если вы меня извините.

Они с нетерпением ждут возможности поздравить вас лично". Всего один раз она бросила на него быстрый взгляд, без обязательств, не теряя своей сдержанности, затем снова уставилась на суровый материал спинки сиденья перед собой.

Продолжай, Чарли, продолжай двигаться дальше, нежно и естественно. Заставь их обоих поверить, что все кончено, что это вышло из-под их контроля. Никаких переговоров, никаких уступок, просто игра проиграна, раздался свисток. "Брать инициативу в свои руки", как назвали бы это боффины, и удерживать ее так, чтобы Айзек не смог вырвать ее обратно. Глупый маленький засранец, должен был бы знать свою Библию, правило первое,

-Никогда не пускай на борт ублюдков с открытыми лицами и пустыми руками. - После этого занавеси, Айзек, солнышко мое.

Он продвинулся вперед еще на два ряда. Ближе к Исааку, ближе, чем он когда-либо был, где он мог видеть растерянное и осунувшееся лицо, блестящее от пота. Способен сосредоточиться на пистолете, понять его систему охлаждения, мушку, возраст и облупившуюся краску. Однако не следует зацикливаться на этом, не следует выказывать опасения, подобно полицейскому, который крадется вдоль подоконника к человеку, решившемуся на самоубийство, и который, по сути, должен говорить спокойно и быть обыденным. Когда он повернулся к кормящей матери, стиль пистолета запечатлелся в его сознании, знание того, что щелчок спускового крючка, случайный и непроизвольный или предопределенный заранее, и магазин разрядится каскадом снарядов, проносящихся в ограниченном пространстве между ним и приземистым, напряженным кудрявым мальчиком. Он похлопал ребенка по голове левой рукой, стараясь не отстраняться от вони неизмененной одежды, пытаясь соткать паутину нормальности.

Просто продолжай в том же духе, Чарли, очень медленно, очень постепенно. Перед ним дети, школьники, все еще тихие и ждут тебя, Чарли. Пришлось обойти их, пришлось встать между мальчиком с пистолетом и их мягкой плотью, которая будет разорвана одним залпом. Подмигнул парочке маленьких сорванцов. Еще восемь или девять рядов, этого было бы достаточно, тогда он стал бы щитом для детей, тогда он мог бы рассказать о том, кто первым покинул самолет, тогда он мог бы поверить, что все кончено.

Все время двигался, подбираясь ближе к мальчику с пистолетом, тихие голоса, сдержанная улыбка, подкрадывался все ближе, коварно, и глубоко внутри его сердце бешено колотилось, мышцы напрягались, а взгляд был прикован к пистолету. Не упускай из виду этот пистолет, Чарли, не спускай с него своих чертовых глаз.

Дженди Чарли заговорил с Айзеком, преодолевая своими словами несколько футов ковра, устанавливая контакт. - Я привел к тебе полковника Беница, Айзек. Он из Сил обороны Израиля, и он боец, он такой же, как ты. Послушай его, Исаак. Послушай, что он тебе скажет.

Чарли потребовалось время, чтобы понять, что Бениц начал говорить у него за спиной. Другой голос и слова, которые он не мог понять, язык, который был для него странным и непонятным.

Бениц повернулся обратно к открытой двери и входу в кабину пилотов. Посмотрел вдоль всего прохода в сторону девушки.

-Иди сюда, Ребекка. Подойди к нам поближе, чтобы ты могла слышать, что я говорю. - Прохладный весенний голос, инструкция на идише. - Подойди ближе, чтобы я не кричал. - Смотрю ей в глаза, впитываю морщины, обозначающие ее усталость, и ее неуверенный шаг. Девушка, которая хотела приехать в Израиль, которая хотела занять свое место среди его народа, родить там своих детей. - Продолжай, Ребекка, продолжай, тебе нечего меня бояться.

Он видел, как она смотрела на него, словно теперь могли открыться шлюзы ее страданий, видел, как в уголках ее рта появилось облегчение оттого, что теперь, после всего ужаса и боли, она наконец нашла своего друга. И они сказали ему по телефону, что эти молодые люди будут отправлены обратно, будут возвращены в страну угнетения, в камеры, на смерть и в ямы с негашеной известью. Когда она подошла к нему, он задался вопросом, откуда она начала, с чего началось путешествие, которое привело ее сюда. В объятиях одного из мальчиков? Или что-то более редкое - была ли движущая внутренняя приверженность, сила, которая закаляла людей, которыми он руководил, людей из штурмового отряда? И он не узнает, никогда не узнает, потому что сейчас на это не было времени.

Когда она подошла к нему, Бениц обнял ее за плечи, обнял свободно и небрежно, бросил взгляд на пистолет, который она держала в руке и который смешался со складками ее платья, провел пальцами по мышцам ее плеча в ободряющем жесте и увидел, как Айзек выпрямился, как будто его страх тоже прошел.

"Мы знаем, к чему вы стремились, мы знаем, чего вы достигли". Ари Бениц говорил с простотой, со смирением надгробной речи на могиле солдата 101-го отряда. Мы знаем об этом, восхищаемся и гордимся. Мы понимаем глубину отчаяния, боли и агонии, которые постигнут вас, когда вас встретят с оружием, вооруженными людьми и танками. Мы понимаем, почему вы почувствовали побуждение лишить жизни человека, который сейчас лежит снаружи мертвым. Мы понимаем."Они оба смотрели на него, оба наблюдали, и дуло пистолета Айзека опустилось так, что дуло было нацелено на небольшое пространство между его ногами. "Мы можем бороться с нашими противниками разными способами. Битва может быть наступательной, она может быть пассивной. Есть те, кто сражается на передовой, и те, кто далеко в тылу. Есть внезапные победы, которые можно одержать, а есть такие, которые являются тайными, тихими и без гирлянд.

Бывают также моменты, когда победу приходится покупать, времена, когда требуются большие жертвы. Это печальные времена, времена, когда наш народ плачет над гробами ... Командиры танков, которые удерживали Голаны в Судный день, когда пришли сирийцы, для них не могло быть ни помощи, ни подкрепления, ни снабжения. Их было жалко мало, и они сражались, пока не израсходовали патроны, и тогда они сражались со своими пулеметами, а когда магазины опустели, они бросили свои гранаты. И они погибли под своими подбитыми танками. Они умерли, потому что от них это требовалось. И не было ни страха, ни террора, ни паники. Они умерли, потому что Израилю нужны были их жизни, нужны они были как валюта для оплаты окончательной победы. Они выиграли для нас время, и когда мы вернулись, мы были поражены и поняли, чего эти немногие достигли для нас, и мы похоронили их на военном кладбище на холме за пределами Иерусалима, и там есть цветы, и мужчины приходят со своими женщинами и детьми, чтобы молча постоять у камней ".

Только Айзек и Ребекка поняли его слова, но в самолете воцарилась тишина, как будто все были чутки к этому моменту.

Мы не участвуем в нашей борьбе, Мы не полагаемся на союзников. Мы сами по себе и ни от кого не ждем милостей. Это враждебный, лишенный друзей мир, - Ари Бениц улыбнулся, но не из чувства юмора, а с глубоким сочувствием. - Вы нашли это, вы знаете это так же, как знаю это я. Когда вы были в воздухе над Ганновером, именно тогда вы бы поняли это, и когда сегодня утром вы проснулись на рассвете и обнаружили, что вокруг вас орудия. Ты попала в суровое и дикое место. - Его рука соскользнула с плеча девушки, и теперь его пальцы играли с иссушенной солнцем кожей ее предплечья, там, где оно обнажалось под рукавом, притягивали дженди и сжимали его, выводя ногтями узоры. Завоевывая ее, утешая и все время приближаясь к безвольно зажатому пистолету. "Британцы сказали вам, что вы отсюда не улетите. Если они скажут, что я им верю, и у меня нет власти изменить их решение. И если вы сдадитесь, британцы отправят вас обратно ... обратно в Киев, обратно под суд..

Он почувствовал, как девушка напряглась рядом с ним, и теперь его рука крепко сжала ее руку, прижимая ее к телу, не давая ей двигаться.

- Чего ты хочешь от нас? Умиротворение исчезает с лица Айзека, возвращается усталость. - Что за послание вы нам принесли?

- Для тебя есть только один выход, только один, который ты можешь обдумать, и я пришел помочь тебе. - Твердо, но с решимостью сказал человек, который любил свою собаку, которая сейчас страдает и должна быть убита. - Я помогу тебе. Это будет от рук друга. - Ладонь Беница глубоко легла на руку Ребекки, ниже костлявого локтя, а его пальцы скользнули по ее талии и приблизились к рукоятке пистолета.

- Это то, что ты пришел сказать нам? Айзек рассмеялся, запрокинув голову. - Это и было послание, которое они доставили сюда, чтобы передать? Будьте хорошими мальчиками, убейте себя красиво, и мы пошлем человека, который сделает это с вами, подержит руку, убедится, что это хороший выстрел, что он не испачкан ...?"

- Ты не можешь вернуться, Айзек. Никто из вас не может вернуться /

Теперь Айзек присел на корточки, подняв пистолет стволом вверх. Пассажиры заерзали на своих сиденьях.

- Другого выхода нет, Исаак! - кричит Бениц из прохода. - Я не могу.

- От этих людей, да, от британцев мы могли ожидать этого. От русских, да, мы могли ожидать, что они пришлют к нам убийцу. Но что именно вы, из нашего собственного народа, ничего не можете нам предложить ... "

- Больше ничего нет. - Спокойствие исчезло, солдат в форме. Хрупкое терпение Беница иссякает.

Медленно и с ударением, выделяя каждое слово, Айзек произнес: "Но это должен быть ты".

- Я сказал, что вы попали в суровое и дикое место. Я предлагаю вам лучший, единственный способ.

И в его голосе был стыд, унижение. И в ушах звучали слова посла. Отвратительная работа. Мое правительство не приказывало мне передавать тебе это сообщение. Они хотели спасти тебя, но ты погубил себя. Когда ты привел этого человека к двери, ты умер, Исаак. Будь то от моей руки, от твоей руки или от руки русского, это было, когда ты умер. Я пришел только для того, чтобы облегчить это. Больше я ничего не могу дать. Когда вы проводили мужчину до двери, вы вышли за пределы нашей досягаемости.

Одна рука на пистолете выдернула его из запястья девушки, другая заломила ей руку за спину, так что она вздрогнула от боли при движении. Он поставил ее перед собой, защищая от пистолета-пулемета Айзека, который теперь был у него на плече, нацеленный четко и прямо по всей длине прохода.

Настойчивость его голоса разнеслась над головами пассажиров, и Чарли крикнул: "Что ты говоришь, Бениц? Что ты им говоришь?"

Что я должен сказать. То, что очевидно для дурака /

"В чем дело? Скажи мне" - редкая злость, к которой Чарли не привык.

- Не подходи, Чарли. Это не твоя ссора. Вернись сюда, встань у меня за спиной /

Приказ, произнесенный с неоспоримой властностью, и Чарли послушно двинулся по проходу, все время наблюдая за лицом Айзека, ожидая, что взгляд его станет стальным, что "означало бы, что он готовится стрелять. Отступил мимо детей, мимо женщины с младенцем, подальше от американца, подальше от офицера-пилота. Рука Беница метнулась ему навстречу, схватила его за воротник и наполовину направила, наполовину швырнула вбок, между ног пассажиров. Когда он споткнулся, пытаясь восстановить равновесие, прижимаясь к коленям в поисках поддержки, Бениц прошел мимо него, используя девушку как свою защиту, медленно и со странной осмотрительностью приближаясь к Исааку.

Ари Бениц уперся бедрами и коленями в заднюю часть ног девушки, сливая их движения в единое целое, прижимаясь своим телом к ее телу и все время разговаривая на языке, которого Чарли не знала. Теперь он был мягче и использовал тактику убеждения, все время повторяя одно и то же сообщение, пока у Чарли не осталось сомнений. Он хотел заполучить пистолет-пулемет, хотел, чтобы его бросили, хотел, чтобы он был брошен и безвреден. Пистолет, который должен был стать орудием казни, был поднят, взведен и готов к бою.

Теперь в десяти шагах от Исаака израильтянин и хрупкая еврейская девушка. Десять шагов и они приближаются. Чарли мог предугадать ход мыслей Беница. Подобраться достаточно близко, чтобы столкнуть девочку с мальчиком, и в суматохе надеяться на шанс схватиться за автомат или просто выстрелить в хаос, который он бы создал. Все еще приближается к Айзеку и все время смотрит на него. Наступление хищника на кролика, и нет убежища для Айзека.

Ребекка выкрикнула одну фразу.

- Пристрели его, Айзек, пристрели его!

Банальные, глупые слова ... Не те, которые она выбрала бы для своей эпилепсии, не те последние слова, которые она хотела бы сказать Айзеку, последние, которые она скажет в своей жизни мальчику, который целовал ее в губы.

Сквозь мысли Чарли прорывается бесконечное блеяние пулемета, выплевывающего пули, единая барабанная какофония шума, снова и снова, непрерывный ритм вспышек. Это было низкоскоростное оружие, и первые выстрелы остались в девочке, нанося удары по ее телу, задевая, ломая ее, пока она не упала вперед. Пистолет все еще стрелял, когда Бениц сделал последний и отчаянный жест, спасая свою жизнь. Теперь, оставшись один, без человеческой стены безопасности, он, казалось, пытался направить пистолет девушки на источник своей боли. Чарли мог видеть только половину лица, ошеломленного и раздраженного тем, что его застали в такой тривиальной компании. Человек из Энтеббе, из отеля "Савой", из Маалота и Кирьят-Шмона; человек, который сражался в составе штурмового отряда против лучших палестинцев, а теперь погиб из-за мальчика и девочки, которые не знали ничего, кроме мечты о стране, которую они никогда не увидят.

Бениц долго падал. Даже когда пули попали в него, он пытался удержаться на ногах, крепко держась за сиденье. Подняв правую руку, сжимавшую пистолет, когда каждый последующий снаряд отбрасывал его решимость, заставлял начинать сначала, человека, который борется с течением и не может победить.

Когда он затих на смятом ковре в проходе, по которому ступали его ноги и который скоро будет испачкан его кровью, Айзек убрал палец со спускового крючка и опустил ствол пистолета.

Пробираясь по проходу, Чарли добрался до Беница, опустился на колени у его головы, забыв об Айзеке, приподнял его за затылок, как его учили делать. Предосторожность против человека, тонущего в собственной крови, стандартная и автоматическая реакция, какими бы серьезными ни были раны, какими бы малыми ни были шансы на спасение.

- Ты нес чушь, Чарли, глупую лживую чушь. Они возвращаются, и ты это знаешь.

Булькающее, задыхающееся пение. Руки Чарли под головой, наклоняя ее. "Маленькие дурачки не знали, не знали, какой путь самый легкий. Мертвые, что бы они ни делали, лучше от моей руки ... Лучше от руки друга. Смерть Ари Беница наступила в последнем сотрясающем спазме, от которого он резко поднял голову; едва кашель прекратился, как жизнь покинула его. Чарли перенес вес тела обратно на ковер и посмотрел на Айзека, все еще неподвижного, с пистолетом на коленях.

Ребенок плакал.

- Я предпочитаю верить ему, Чарли. А не твоему новообретенному обещанию для нас. И мы собирались сделать так, как он хотел, нам не нужно было ничего говорить. Ни человеком, которого ты привел к нам, ни кем-либо еще. Мы знали. Но это должно было случиться в наше время - не тогда, когда эти ублюдки сидели вокруг нас, рассчитывая на нас. Ты можешь понять, Чарли, Ребекка и я, мы собирались это сделать? Мы доверяли тебе, а ты привел это животное, чтобы убить нас и подвесить за лодыжки. Ты привел его, и из-за того, что он был с тобой, из-за того, что ты сказал, мы хотели услышать его. Он пришел казнить нас, здесь, среди толпы. Даже в Киеве расстрельная команда не является публичной, Чарли.

Айзек начал выходить вперед. Легко, почти изящно, невысокого телосложения и на носках. Он вяло взмахнул рукой, так что, когда он выпустил пистолет, она описала дугу в воздухе, почти задев крышу, прежде чем Чарли поймал ее.

- Сделай это для меня, Чарли. Сделай это быстро.

Тремя быстрыми, натренированными движениями Чарли извлек магазин, выбросив гильзу в образовавшееся отверстие так, что она вылетела из оружия вбок и упала на брюки пассажира. Затем он нажал на спусковой крючок, направив ствол в потолок. Безвреден.

- Нет, Чарли, нет! - Айзек, удивленный тем, что его просьба не была выполнена. - Ты должен это сделать. Ты в долгу передо мной, Чарли.

Он остановился в семи-восьми футах от нее, разделенный мешающимися телами Ребекки и Ари Бениц. Он не смотрел вниз, а вместо этого пристально посмотрел на Чарли.

- Чарли, ты должен это сделать. - Слабый, едва слышный, первый намек на беспокойство пробился сквозь транс, который сковал его с тех пор, как он убил Ребекку и израильтянина. - Чарли, ты не можешь оставить меня им. Я недостаточно сильна, чтобы меня отправили обратно, чтобы я не делала этого здесь. .. не без Ребекки. Чарли...

"Животные" - так называли их в пабе, куда он ходил на ланч из Департамента.

Свиньи. Убийцы. Коммунисты. Фанатики. Все обычные лозунги, пока они жевали пироги со свининой, проглатывали жирные бутерброды с говяжьей начинкой и запивали пинтами подогретого пива.

Стоит подойти и столкнуться с одним из их животных, увидеть его на расстоянии трех шагов.

- Просто продолжай идти, Айзек. Все кончено. Тебе нужно поесть, немного поспать. Тебе нужно отдохнуть.

Они сказали мне, что ты не вернешься. Просто продолжай идти. "Больше нечего сказать, - подумал Чарли, удаляясь от того, что он знал, от бумаг, которые будут грудой лежать на его столе высоко в многоэтажке, в половине дня езды отсюда.

Теперь крик.

"Чарли, ты лжешь мне. Ты должен стрелять, ты должен. Ты не можешь отправить меня туда.

Чарли, мы верили в тебя. Ты был единственным, кому мы доверяли..."

Позади него послышался шаркающий звук, и Чарли, обернувшись, увидел, как первый из солдат SAS выходит из дверного проема внутрь самолета. Быстрый, тренированный человек, чья скорость была электрической и внушала страх; линия маленького пистолета "Ингрэм", направленная ему в лицо, пересекала его тело. Снова шум, громче и ближе, и Чарли, обернувшись, увидел, как за спиной Айзека открывается дверь и врывается поток людей, карабкающихся на борт в своей камуфляжной форме.

Ведущий группы, появившийся из задней части "Илюшина", был наполовину перегнут через прикрепленную тележку с напитками, когда смысл происходящего вихрем пронесся в затуманенном сознании Айзека. Казалось, он бросился вперед, но не на Чарли, а на пространство рядом с телом израильтянина, на несколько свободных дюймов ковра, где лежал пистолет Ребекки, Чарли знал значение этого последнего жеста неповиновения, мог бы замахнуться ногой в сторону пистолета, выбить его ногой или зажать ботинком, но он ничего не сделал. Все альтернативы были налицо, доступны ему, но он оставался в стороне, укоренившийся и отстраненный.

Эдвард Р. Джонс-младший не понял ни слова из вопиющего призыва, с которым Айзек обратился к англичанину. В ушах у него все еще звенело от разрывов пуль, и он видел вход войск через переднюю дверь, не подозревая о тех, кто двигался за ним. По его собственному мнению, ситуация была ясной. Сильно пихнув жену локтем в живот, он оторвал свое внушительное тело от сиденья, встав на пути Айзека. Большая часть его веса пришлась на спину молодого еврея, чего было достаточно, чтобы сдержать его инерцию, заставить его отпрянуть от своей цели, на долю жизненно важной секунды потерять из виду пистолет, за которым он потянулся.

Оставшись наедине, американец и еврей боролись на полу, а затем, словно по сигналу, пассажиры, стоявшие по бокам от них, поднялись со своих мест и бросились в рукопашную схватку.

Чарли потерял Айзека из виду. Однажды он увидел лицо, на котором были написаны ужас, потрясение и удивление, но потом не смог найти его. Кулаки учителей; темный летящий ботинок фермера; удары прямой руки, одетой в костюм с пуговицами на манжетах. Его оттолкнули в сторону быстрым толчком, и его вид на извивающуюся толпу был закрыт опрятной синей униформой, которую, как он знал, носила Анна Ташова. Ее туфля на плоской подошве в руке, бьющая без цели, без направления в ближний бой. Он предпринял слабую попытку вытащить несколько тел, но ничего не добился

впечатлился и вскоре откинулся на подлокотник кресла.

Бойцы SAS расчистили проход. Один орет в мегафон, что всем следует оставаться на своих местах, отрепетированная муштра, другие тащат пассажиров - русских, итальянцев и, наконец, американца.

Расплывшись в ослепительной улыбке, Эдвард Р. Джонс-младший протянул Чарли свой огромный кулак. В нем был зажат пистолет.

- Думаю, я как раз подоспел к вам. Может быть, вы позаботитесь о нем.

Чарли молча взял пистолет и посмотрел мимо американца, уже занятый тем, что перебирался обратно через ноги своей жены, в то время как она потянулась и вцепилась сцепленными руками ему в горло. Исаак был там, теперь обнаженный, видимый и оскверненный. Пятна гнева на висках, рубцы Там, где скоро на щеках выступит кровь, разорванная рубашка обнажает покрасневшие пятна на ребрах, брюки на коленях обнажают особую месть одного из них. Но он был жив и в сознании, и его грудь вздымалась, когда он изо всех сил пытался восполнить потерю воздуха в легких.

К горлу подступала тошнота, и Чарли обнаружил, что не может отвести глаз от мальчика. Он напрягся, чтобы расслышать, что пытался сказать Айзек.

- Чарли, в последний раз говорю, ты должен это сделать. Не дай им отправить меня обратно. Пожалуйста, Чарли.

- Все не так, Айзек. Ты не вернешься, вот что они мне сказали.

Мальчик попытался рассмеяться - горько и пронзительно, пока звуки не слились с его слезами.

"Не вешай мне лапшу на уши, Чарли. Пристрели меня, ради всего святого, сделай это"

Последний крик, последняя мольба, последний миг веры для незнакомца. Чарли почувствовал давление рукоятки пистолета там, где она упиралась в мягкость его ладони, его пальцы обхватили спусковую скобу. Он попытался вспомнить то, что сказали ему на диспетчерской вышке, то, как был сформулирован ответ, слова полицейского, были ли они конкретными, было ли место для интерпретации. Он не мог вспомнить точных слов, формулировки, но впечатление было такое, что они не отправят их обратно. Или ты только это хотел услышать, Чарли? И маленький ублюдок все равно ему не поверил. И что теперь? Он увидел, что Айзек закрыл глаза, плотно сомкнул веки. Это то, чего он хочет, умолять тебя, пресмыкаться перед тобой, потому что он думает, что ты один среди всей армии врагов можешь спасти его. Он верит в тебя, Чарли, верит, что ты сможешь это сделать. Не прячься, не за тем, что тебе сказали с диспетчерской вышки, не укрывайся там. Ты убьешь его или нет? Больше не могу перекладывать вину на других, некому ее взять на себя. Ты убьешь его, Чарли? Казалось, он видел мальчика в наручниках, которого солдаты тащили к тюремному фургону и камере смертников в Центре Никосии, такого же роста, такой же молодости, такой же безнадежности, и ты дотронулся до него, Чарли. И еще один в Адене, который был мертв в канаве вместе с мусором, раненный в висок и дрожащий, и ты указал на него, Чарли, сказал патрульным, где искать.

И есть еще люди, которые выпалывают сорняки, чтобы вы могли зарабатывать на жизнь, зарабатывать свой шиллинг. Разве этого было недостаточно, Чарли, разве ты еще не закончил отправлять ясноглазых детей восвояси? Но если это не Чарли Вебстер, то это будет кто-то другой, чертов русский, и только он, в конце концов, пройдет через все это первым. Не знаешь, да, Чарли? И у вас не было времени сообразить, что пистолет был у него на боку, в свободной, неподвижной руке.

Сотрудники SAS подняли Айзека на ноги, по одной на каждую руку, не грубо и с той силой, которая потребовалась, чтобы переместить его, не протестующего, в заднюю часть самолета. Он еще раз оглянулся на Чарли, прежде чем лицо в клетке повернулось и сменилось спутанными черными волосами, подсвеченными каплями крови.

К передней двери "Ильюшина" были подведены моторизованные ступеньки. К тому времени, когда первые пассажиры с трудом выбрались на залитый нефтью бетон, поддерживаемые шеренгой солдат, их винтовки были испачканы, трупы Дэвида и Луиджи Франкони были накрыты алыми одеялами с носилок "скорой помощи".

Анна Ташова, правая туфля которой все еще болталась по течению, сделала первые несколько шагов по асфальту, опираясь на руку своего навигатора, прежде чем, казалось, взяла себя в руки, высвободилась и пошла без посторонней помощи.

Учителя, как встревоженные овчарки, загнали детей в единую сплоченную группу, которая стояла и зачарованно смотрела на громоздящиеся кучи, которыми было покрыто все, кроме обуви; одна из полированной кожи все еще блестела и была безупречной, другая - испорченный, порванный от грязи холст.

Итальянская делегация Партии отказалась от своей традиционной идеологии и сделала крестный жест на груди, когда они вновь увидели то, что скрывали одеяла.

Эдвард Р. Джонс-младший обнимал Фелисити Энн одной рукой и поправил повязку из носового платка так, чтобы была отчетливо видна коагуляция крови на коже головы. Он не забыл настроить камеру, чтобы компенсировать солнечный свет снаружи.

Человек, который мог бы быть фермером, торжествовал.

Как могли, они вскарабкались в автобус на перроне аэропорта, и один из переводчиков Министерства иностранных дел сказал им, что в соседнем отеле их ждет горячее питание, кровати и ванны и что там их ждет сотрудник российского посольства в Лондоне, чтобы поприветствовать. Когда автобус тронулся, не было слышно ни криков, ни одобрительных возгласов, никто не верил, что есть основания для самопожертвования

поздравления, и сам запах и грязь их тел унижали их.

Автобус заменил сарацинский броневик, но подъехал ближе к ступенькам. Тела Ари Беница и Ребекки неуклюже спустили по ступенькам на носилках мужчины, которые обливались потом, но несли груз молча, и затолкали их подальше в недра машины, так что они лежали среди груды коробок из-под бензобаков, мотков пулеметных патронов, инструментов для рытья траншей, опустошенных сигаретных пачек и картонных коробок из-под кофе. Поверх израильтянина и девушки солдаты положили Дэвида и итальянца, на котором для тех, кто с ним обращался, не было никаких опознавательных знаков, если не считать царапины на лице от падения с самолета; никто не искал впадины, глубоко залегшей в гладких и потемневших волосах.

Затем настала очередь Айзека. Теперь он был в наручниках, его руки были сцеплены спереди. Солдатам, которые проводили его из самолета к трапу на верхней площадке трапа, он показался недостойным противником. Но он заинтриговал их, мальчик, который сражался без формы, в отсутствие командира, и не получал за это жалованья, и они позволили ему остановиться там, как бы вдыхая свежий воздух, принимая и ассимилируясь с обстановкой, в которую он привел "Ильюшин". Затем он увидел глубоко в сарацине тело Давида, непокрытое, с гротескно опущенной головой, и, казалось, поник. Он не поехал с Дэвидом; для его перевозки была выделена другая бронированная машина, и солдаты втолкнули Исаака в нее, просунув руки под его плечевые впадины так, что его почти подняли на заднее сиденье, а затем вместе со своим эскортом усадили на прохладное железное сиденье. Огромные, утолщенные, сверхпрочные двери закрылись за ним, сменив для мальчика одну тюрьму на другую.

Из кабинета министра иностранных дел, откуда открывался вид на толпы, собравшиеся в обеденный перерыв на Конногвардейском параде, новость о завершении операции в Станстеде распространилась быстро. Постоянные секретари завершили свои заседания, заместители секретарей отменили назначенные обеды. В Отделе новостей подготовились к выпуску заявления, в котором будет объяснен курс действий, которого придерживается правительство Ее Величества.

Больше не было обсуждения того, следует ли возвращать выжившего в Киев. Это решение было принято; Отдел новостей занимался только подготовкой обоснования.

Было собрано много стенограмм прений в Организации Объединенных Наций, Совете Безопасности и Генеральной Ассамблее, которые касались воздушного пиратства. С заседания Совета Безопасности , которое последовало за израильским военным вмешательством в Энтеббе в июле 1976 года

можно было сделать многое такое, что порадовало бы тех, кто в конечном итоге оформит релиз Министерства иностранных дел. Красные карандаши были заняты подчеркиванием отрывков из речи Хаима Херцога, посла Израиля в Организации Объединенных Наций.

... Те страны, которые не смогут занять четкую и недвусмысленную позицию в отношении международного терроризма по соображениям целесообразности или трусости, будут прокляты всеми порядочными людьми в этом мире и презираемы в истории. В делах человеческих наступает момент , когда даже правительствам приходится принимать трудные решения , руководствуясь не соображениями целесообразности , а соображениями морали ... Теперь нации этого мира, независимо от политических различий, которые могут их разделять, должны объединиться против этого общего врага, который не признает никакой власти, не знает границ, не уважает суверенитет, игнорирует все основные человеческие приличия и не ставит ограничений человеческому скотоложству".

Также с полок были сняты стенограммы Гаагской конвенции 1970 года, призванной обсудить "Борьбу с незаконным захватом воздушных судов". Статья 6 была той, которая больше всего беспокоила составителей.

Убедившись, что этого требуют обстоятельства, любое договаривающееся государство, на территории которого находится правонарушитель или предполагаемый правонарушитель, заключает его под стражу, и другие меры принимаются в соответствии с законодательством этого государства, но могут продолжаться только в течение того времени, которое необходимо для возбуждения любого уголовного производства или процедуры выдачи".

Было решено, что можно привести веские доводы. Было бы сложнее объяснить отсутствие явки в магистратский суд Эссекса и скорость, с которой предполагалось, что выживший хай-джекер должен быть вывезен с британской земли и отправиться обратно в Советский Союз, но пресс-конференции в Станстеде должны были немедленно отвлечь внимание от единственного спорного пункта. Избавиться от него первым было приоритетом, до того, как были мобилизованы протесты, до того, как обострились отношения между правительствами.

В лабиринте Уайтхолла были один или двое, которые выражали беспокойство по поводу запланированной кульминации мероприятия, но они не слишком громко выражали свои тревоги и вскоре замолчали. Сплоченные ряды и единодушное мнение. Так более достойно.

Чарли покинул самолет последним. Они пропустили фотографов вперед, и он увидел, как они сломанными рядами бегут к "Ильюшину" от дальнего забора по периметру, суетясь со своими штативами, камерами и кабелями. Те, кто был наименее обременен оборудованием и помнил его как человека, который ранним утром попал в их объективы, получили возможность сфотографировать Чарли. Когда он понял, что у них появилась возможность, он рефлекторно поднял руку, чтобы прикрыть лицо. Он пришел бы в ужас, узнав, что предоставил авторам заголовков на Флит-стрит одну из многочисленных премий дня. "Застенчивый герой" - так они назвали фотографию неуклюжей фигуры, удаляющейся по асфальту с поднятой рукой без рукавов и обвисшими на бедрах брюками.

Ч А П Т Е Р Е И Г О Т Е Е Н

Был поздний летний день, когда они вывезли Айзека из Станстеда.

Ему нужно было всего лишь пройти от полуночно-черного полицейского фургона до невысоких ступенек самолета "Хоукер-Сиддли". Группа мужчин, некоторые в форме, большинство предпочитали поношенные гражданские костюмы, были там, чтобы проводить его в путь. Никаких прощаний, только серия коротких рукопожатий между теми, кто остался, и теми, чья работа еще не была закончена. Они разговаривали вокруг Исаака, делая вид, что не обращают на него внимания, не разговаривая с ним, как бы демонстрируя свое облегчение оттого, что груз был сброшен, бремя перешло к ним. Больше никакого неповиновения со стороны мальчика, оставленного в маленькой камере в подвале полицейского участка аэропорта, где он сидел и размышлял о том, что его ожидало, коротая часы за тем, чтобы согласовать детали перелета. Снова ребенок, и его нельзя приравнять к дикой враждебности, отраженной в рыбьем глазу. Он споткнулся на нижней ступеньке лестницы, но чьи-то руки удержали его от падения назад, а лица вокруг него были суровыми и замкнутыми, словно не желая показывать ему свои эмоции или раскрывать свои мысли.

Всего пассажиров было пятеро. Сотрудник российского посольства, который первым поднялся на борт; они сверили его имя после того, как он назвал его по списку советских дипломатов, имеющемуся в распоряжении Министерства иностранных дел, и обнаружили, что он описан как шофер. За ним шел одетый в форму капрал полиции Королевских военно-воздушных сил, безукоризненно одетый в накрахмаленную и отглаженную боевую форму, на нем была фуражка с красной лентой и пояс с белыми лентами -

кобура с бланконом для автоматического пистолета Браунинг. Следующим был Айзек, с трудом поднимавшийся, волоча за собой правую руку, которая была прикована наручниками к запястью второго полицейского Службы. Двое сотрудников Министерства иностранных дел, оба из службы безопасности, хотя ни один из них не признался бы в этом, поспешили внутрь самолета еще до того, как закрылась дверь и заработали два задних двигателя.

Это было последнее, что Чарли Вебстер видел Айзека, вид сзади темноволосого бледнолицего мальчика, небрежно освещенного вращающимся синим фонарем полицейского фургона. Чарли сидел, ссутулившись, в кресле на диспетчерской вышке, с которой он наблюдал за отправлением. Некоторым он показался грубым из-за того, что отверг многочисленные поздравления, которыми его осыпали политики и политические помощники, старшие полицейские, армейские офицеры и государственные служащие.

Но Клитеро оказался среди обиженных, и Чарли услышал приглушенные слова о "шоке", и "ужасном напряжении", и "было необходимо обмануть его, фактически помогло ему", и "чего можно было ожидать в данных обстоятельствах", и "истощении", и "все будет в порядке, как только он хорошенько выспится". С того места, где сидел Чарли, он мог видеть такси "Хоукер-Сиддли", которое затем рванулось вперед в сгущающихся сумерках для взлета, мигающие красные огни отмечали его продвижение по взлетно-посадочной полосе. Он наблюдал за этим на протяжении всего старта, оставался с ним до тех пор, пока не осталась только движущаяся светящаяся звезда, которая исчезла вместе с ревом работающих двигателей.

Он потянулся к телефону и набрал свой домашний номер. Сказал своей жене, что будет дома, но поздно, был раздражен, когда она спросила его, где он был и не знает ли он, что она волновалась, не ответил и услышал, как она сказала, что ключ будет под ковриком у входной двери, если он забыл взять свой вчера утром, и на кухонном столе будет немного еды, и, пожалуйста, веди себя тихо, когда он войдет, потому что у детей завтра экзамены в школе.

Он долго оставался в диспетчерской, намного позже того, как остальные собрали свои бумаги и шумно и ликующе попрощались, после того, как уборщики закончили чистить ковер жесткими щетками, выслушали жалобы на затушенные сигареты и большие пластиковые пакеты для скопившегося мусора; они работали вокруг него, подавленные своим обычным оживлением, болтовней и сплетнями из-за сгорбленной фигуры, которая закрыла глаза руками и не пошевелилась, которая даже не кивнула им в знак признания.

Попытался выкинуть это из головы, мысль о маленьком реактивном самолете, приземлившемся в Темплхофе, Западный Берлин.

Ожидающая машина и несколько любезностей, которыми они обменяются. Запиханный на заднее сиденье одного из автоколонн, который не был бы ни спереди, ни сзади, но был бы прижат к любому

вмешательство - не то чтобы в том городе были мужчины и женщины, которые могли бы даже начать организовывать попытку спасения. Действуйте по правилам, не так ли? Потому что это был самый простой и испытанный способ, и это означало пять машин для максимальной безопасности. По неопределенным каналам, которые существовали для связи, будет передано сообщение о том, что заключенный находится в пути, и будет сообщено время прибытия. Полчаса, не больше, при той скорости, с которой будут двигаться машины, и колонна окажется на контрольно-пропускном пункте. Будут подняты шлагбаумы, и две группы встретятся в центре пустынной, освещенной прожекторами дороги. Короткие рукопожатия - и посылка передана. Это будет не твой контрольно-пропускной пункт, Чарли, слишком людный; один из удаленных, на случай, если кто-нибудь станет свидетелем обмена репликами, спросит почему, и там не будет ни одного мудака, способного ответить. Интересно, будет ли он бороться, этот мальчик Айзек, будет ли он умолять? Не думал, что это в его стиле. Он будет думать о тебе, Чарли, само собой разумеется. Размышляя, когда он шагнул вперед и сменил захватчиков, размышляя, почему Чарли не выстрелил, думая об этом, когда новые руки держали его. Они развернулись бы на каблуках, и появился бы новый парк машин и новый аэропорт, отделенный от первого ущельем идеологии, стеной, минами и проволокой. Должен был догадаться, не так ли, Чарли, должен был разобраться в том дерьме, которым они тебя окружили? Поступил бы, если бы не был таким чертовски глупым. А если бы ты знал, все было бы по-другому? Был бы мальчик обязан?

Ты не можешь избавиться от этого, не так ли, Чарли?

Авиадиспетчеры были менее восприимчивы к его чувствам, чем уборщицы. Пришлось перестроиться, аэропорт снова открылся, понадобилось кресло, все праздничные рейсы выстроились в очередь: Фаро, Малага, Неаполь, Валлетта, Крит. И это выходило за рамки правил, чтобы посторонний человек оставался в диспетчерской вышке. Не следует заставлять отдыхающих больше ждать, сэр, и без того причинять им достаточно неудобств. Достаточно вежливо по этому поводу, но они хотели, чтобы он убрался, и не оставили у него никаких сомнений относительно их приоритетов. Никто не знал, кто он такой, заступала другая смена, и некоторые, увидев его в дверях, решили, что он был пьян.

Ниже демонтировался полицейский контрольный пост. Чарли просунул голову в дверь, прекращая разговор, с любопытством склонил головы набок и спросил, есть ли какой-нибудь транспорт, идущий в Лондон.

"Я был здесь с людьми из Министерства иностранных дел", - сказал он.

Минут через пятнадцать будет машина, Специальное отделение, он может поехать с ними. Ему следует подождать в столовой, и они заберут его, когда будут готовы уходить. Так он коротал время с чашкой остывающего кофе перед собой, пока не пришел вызов.

Первый час они ехали быстро и без разговоров по Олл, через Бишопс-Стортфорд, с грохотом мчась по пустынной дороге. Долгое молчание нарушил водитель.

- Ты видел этого маленького засранца? - спросил он непринужденно, желая завязать диалог.

- Да, - сказал Чарли.

- Он выглядел неважно, не так ли? Как будто мы могли съесть его на завтрак"

Обычно так и есть, - сказал Чарли. Приближающиеся фары осветили лица водителя и его спутника рядом с ним, расслабленные, довольные собой.

- Я видел его в камере, - сказал водитель. - Кроткий, как всегда. Думаю, я бы на его месте сошел с ума, вернувшись домой, чтобы встретиться лицом к лицу с музыкой и все такое. Хороший старый прием ему устроят, когда они доберутся до него.

- Да, - сказал Чарли.

Не хотел бы я оказаться у него в штанах. Я бы обделался. *

Слишком правильно, - отозвался передний пассажир.

Я не знаю, почему мы не прикончили его в самолете. Это было бы проще всего. Его приятель купился на это, девушка мертва, он мог бы покончить со всем этим чертовым делом прямо там. Избавь старого королевского флота от массы неприятностей. Ты видел, во что он влез? Всего лишь чертов представительский самолет, как у старины Онассиса, настоящая красная дорожка. Нет, они должны были застрелить его на борту.

"Вы не можете просто так это сделать", - сказал передний пассажир. "Все не так просто. Мы должны показать, что готовы противостоять этому бизнесу. И лучший способ покончить с этим - снова отправить негодяев по домам, пусть они там во всем разбираются. Мы ничего не должны маленькой крысе, абсолютно ничего. Этот бизнес стоит целое состояние. Стоило жизни итальянцу, и он, черт возьми, имеет отношение к тому, о чем кричит эта толпа. Итальянец, верно? Так как же он просовывает свой член в государство евреев в России? Не так ли? Все, что он сделал, это купил билет на самолет. Ты должен сидеть на этих людях. Надавите на них посильнее, вот как вы это заканчиваете, чтобы русские устроили ему взбучку? Что ж, это его проблема, а не остального мира. Надо было сначала подумать об этом.

- Ты жесткий человек, - сказал водитель, и они оба рассмеялись. - Что вы тогда подумали о том, чтобы отправить его обратно, сквайр?

- Я не знаю, - сказал Чарли. - Я просто не знаю.

- Держите язык за зубами, люди из Министерства иностранных дел, не так ли?

- Я не это имел в виду. Я не избегаю тебя. Я просто не знаю.

- Так ему и надо, - сказал передний пассажир. - Если ему это не нравится, ему следовало остаться дома.

Надо было посмотреть его телик.

- Вы правы, - сказал водитель. - Конечно, вы правы. Но приятнее от этого не становится. Не отправлять же его обратно. Другое дело, если бы он был янки или что-то в этом роде, но то, куда он направляется, тогда другое дело, это что-то другое".

Машина помчалась дальше, увозя Чарли обратно к тому, что он знал. Его дом. Его семья. Его офис и его работа. Возвращаться ко всему, что было знакомо, где его отношение не было бы ущемлено мальчиком вдвое моложе его. Возвращаться ко всему, что было безопасным. Ему было интересно, что сказал бы Паркер Смит.

Наверное, это был бы шерри за счет заведения, и пощечина в ответ, и слова о том, что он сделал название секции силой добра, и разве мы не знали всегда, что у тебя все еще есть яйца в нужном месте, и не следили за тем, чтобы тебя снова не ущипнули "оперативники" после всего этого.

- Я не спрашивал тебя, сквайр, но где ты его видел - в камере? - водитель, которому наскучила тишина, решил возобновить разговор.

- Я видел его в самолете, - сказал Чарли.

- Я думал, это парни из SAS его убрали.

- Я был на поле раньше них, - Чарли говорил деревянным голосом, без гордости, не претендуя на победу.

- Значит, ты был тем парнем из ФО? Передний пассажир нетерпеливо повернулся на своем сиденье, взволнованный, чтобы что-то сказать парням в пабе за Ярдом, если они доберутся до Лондона до закрытия.

- Это вы вытащили заложника, а потом поднялись на борт и все уладили?

- Я был на борту, когда все закончилось.

Господи, это, должно быть, было что-то, совершенно что-то, когда он взорвался и все такое, когда вокруг летали все тяжелые предметы. Он сам застрелил девушку, не так ли?

- Да, - сказал Чарли. Он посмотрел на часы, по крайней мере, еще час. Почувствовал, как затягивается петля.

- А израильтянин, он был убит тогда, не так ли? Когда еврей выстрелил в девушку?

Где бы он сейчас был? Высоко над равнинами северной Германии или, возможно, начал слышать шум двигателей, опускание ходовой части, ощущать порывистую турбулентность при нажатии на воздушные тормоза. Интересно, разговаривают ли они с ним, или он просто чертов груз.

- Заткнись, Билл, - сказал водитель и, словно спохватившись, проигнорировал присутствие Чарли. - Собирайся. У бедняги и так на сегодня достаточно забот, чтобы еще раз проходить через все это с нами.

Остаток пути они разговаривали между собой. Только однажды им удалось проникнуть в личный мир Чарли, когда они спросили его, где он хочет, чтобы его высадили. Он сказал им, что вокзал Ватерлоо подойдет очень хорошо, и на этом они его оставили. Они остались в машине, пока он шел через вестибюль, нащупывая в кармане корешок обратного билета, который купил накануне утром. Когда он миновал шлагбаум и исчез за дверью первого вагона уокингского поезда, они продолжили свой путь.

- Забавных парней можно встретить в "призраках", - сказал передний пассажир, когда они пересекали Вестминстерский мост. - Ты молодец. Если мы сможем найти место, где припарковать мотор, то сможем быстро завести его.

Отчет посла в Лондоне лежал на столе израильского премьер-министра. Это был клинический и хорошо изложенный документ, лишенный эмоций и пытающийся просто изложить обстоятельства, при которых произошла кража рейса 927 "Аэрофлота". Там было краткое описание смерти подполковника, насколько были известны факты. Ари Бениц и столько информации, сколько дипломат смог собрать о мышлении британцев, которое побудило их переправить единственного выжившего члена террористической группы обратно в Россию. Премьер-министра скорее позабавило, чем удивило, что его представитель выбрал слово "террорист". Он мог бы поразмыслить о том, что было время, менее трех десятилетий назад, когда это слово обладало респектабельностью, от которой теперь давно отказались. Тогда, во времена Хаганы и Пальмаха, в дни борьбы евреев против британцев, на этом ярлыке не было клейма позора.

Но что было в слове? Террорист, борец за свободу или городской партизан были всего лишь ярлыками, выражавшими недовольство международного сообщества или одобрение людей, которые вели скрытые войны, которые принадлежали к одиноким и непризнанным армиям, которые избегали безопасности больших батальонов. Но это была опасная мысль, невозможная за пределами уединения его кабинета. Он не мог позволить себе высказать такую точку зрения за прочной деревянной дверью, потому что это означало бы признание палестинцев, которые в своих ничтожных группах также пытались свергнуть общепринятую власть.

Его последней обязанностью в тот вечер было позвонить своему министру информации. Не должно быть никакой реакции правительства, ни приписываемой, ни неподтвержденной кем-либо из представителей Министерства по поводу событий того дня в Станстеде. Это должно было рассматриваться как дело между Великобританией и Советским Союзом, такой должна была быть линия, и к любым другим предложениям следовало относиться с уклончивыми ответами.

Это был трудный день для всех них, подумал он, и его планы, которые казались в лучшем случае трудными, а в худшем - неосуществимыми, закончились безуспешно. И они потеряли человека, без которого они не могли себе позволить жить. Трудно снова найти такого, как молодой Бениц. Его секретарши давно ушли, и он выключил свет в своей комнате и в приемной, прежде чем выйти туда, где в коридоре бездельничали телохранители.

Выигрываешь немного, теряешь много - вот чему он научился с тех пор, как переехал в офис в конце северного коридора на третьем этаже.

На утренней встрече министру иностранных дел рассказали о событиях прошедшей ночи.

Он был проинформирован об обмене Айзека на наименее используемом и наименее наблюдаемом контрольно-пропускном пункте между Западным и Восточным Берлином. Зашифрованные сообщения по телетайпу от сотрудников Министерства иностранных дел о том, что сделка осуществляется без каких-либо невидимых трудностей и в строгом соответствии с взаимно согласованным планированием. Ему сообщили, что российский посол направил поздравительное послание британскому правительству, поблагодарив его от имени Верховного Совета за твердую позицию, которая была занята в поддержании верховенства закона. В тексте не было ничего, что заставило бы его предположить, что заключенному грозит какое-либо наказание, кроме смертной казни. Это его не расстроило: он достаточно хорошо знал привычки Советов, чтобы верить, что судьба мальчика будет решена быстро и без применения барабанного боя. Он прочитал две утренние газеты за день в своей машине по дороге на Уайтхолл и спросил своего личного секретаря, была ли враждебная реакция на заявление Министерства иностранных дел в тех, которые он еще не видел.

- Не совсем, сэр. Кое-кто слегка придирается к скорости развития событий. Но на первых страницах ничего откровенно враждебного. Все они несли с собой очень хорошую телеграфную фотографию от итальянского агентства ANSA, на которой была запечатлена жена Франкони, убитого итальянца, в слезах, окруженная своими детьми. На Флит-стрит трудно вызвать в воображении большой скандал, когда у них есть такой sriap, который они могут использовать вместе. Мне кажется, все прошло довольно хорошо ".

"Я думаю, что иногда мы слишком заботимся о реакции общественности", - сказал министр иностранных дел. "Время от времени им нужно хорошее, твердое решение, и это то, что мы им дали".

- Сомневаюсь, что израильтяне настолько довольны.

- Не наша забота, молодой человек. Мы забрались в эти высокие края не для того, чтобы угождать жителям Иерусалима и Тель-Авива. Они достаточно долго и громко кричали о необходимости преподать этим людям урок - и совершенно справедливо - они жаловались на мягкость и отсутствие решимости на Западе по отношению к хай-джекингу. Что ж, мы показали им, на что мы способны..."

- Но ведь все не так просто, не так ли, сэр?

Конечно, это не так. Процитируй меня, и я тебя уволю, чертовски верно. Конечно, все не так просто. Единственное, что меня поражает, это то, что больше людей так не говорили".

Что его также удивило, так это то, в какой степени теперь, когда все было завершено, ему понравилось справляться с кризисом. Правда, это не было серьезным кризисом, но кризисы и даже мелочи приветствовались, когда ты занимал высокий пост. Он будет скучать по брифингам, по спешке в коридорах и по послам, нетерпеливо постукивающим каблуками за дверью. Если опросы общественного мнения были верны в оценке популярности его партии, то его пребывание в Министерстве иностранных дел было крайне ограниченным.

Он будет вспоминать эти последние два дня. С нежностью.

Вот уже целый час птица сидела тихо, неподвижная, как статуя, на темном корне дуба, который изгибался над берегом реки над прозрачной, быстро текущей водой.

Такое маленькое тельце с непропорциональной головой и опущенным коричневым клювом, который с мягкой агрессией выступал из блестящей массы сине-зеленого оперения на голове и спине, которое, в свою очередь, смягчалось до красновато-коричневого цвета груди. Терпеливый и не принимающий ограничений по времени, которое он должен потратить, прежде чем какой-нибудь неосторожный пескарь или колюшка, которых держат в иллюзии безопасности, могут заблудиться под наблюдающими глазами.

Когда он нырнул, это было молниеносное, внезапное движение, слишком быстрое, чтобы старик мог за ним уследить, оставив ему только голый корень и морщинистые круги на воде, которые вскоре должны были затеряться в постоянном водовороте. Пропал на секунду, может быть, на две, пока маленькие легкие, должно быть, не были готовы взорваться, а затем наступил высший момент триумфа, когда он всплыл над водой, казалось, на мгновение всплыв, прежде чем сердито оттолкнуться от хрупких брызг и, выгибаясь дугой, устремиться к дыре, которую старик нашел много месяцев назад. Это было причиной, по которой он пришел в это место. К цветам птицы примешивалась крошечная, трепещущая серебристая рыбка, обезумевшая в предсмертной агонии; и они исчезли, хищник и жертва, исчезнув из виду под кромкой берега, который был ее домом и где, как он знал, должны были ждать птенцы. Большую часть дней он приходил на это место, заползая на четвереньках в чащу, которая скрывала его от взгляда зимородка; только сильный дождь заставлял его укрываться в своей хижине, или голод и охотничья вылазка далеко в лес удерживали его вдали, мешали ему присоединиться к удовольствию птицы, когда она кормила своих детенышей. Он не увидит ее еще несколько минут, так как она разделает еду, прежде чем отправить ее в голодные глотки. Возможно, самец навестит ее

- это было бы веской причиной для дальнейшего ожидания - более тяжелая, крупная птица с более насыщенной окраской и глубокими акцентами, которая при его приближении низко пронеслась бы над ручьем и издала бы один пронзительный крик, который был признаком его приближения. Тот же звук, которому он научил молодого человека, Дэвида, который был глубоким, серьезным и страстным в своих убеждениях во что-то, чего Тимофей не понимал, и которому для самореализации требовалось оружие.

Прошло уже пять дней с тех пор, как Дэвид приехал. Каждый день Тимофей вспоминал его и испытывал приступ одиночества, когда думал об их прощании.

Его слух был чуток к звуку приближающихся шагов, и когда он впервые услышал треск веток и опавших листьев под сапогами полицейского, он надеялся, что это возвестило о возвращении Дэвида. Он ждал звонка - молчаливого, затаенного, встревоженного. Он хорошо обучил мальчика, пока его имитация зимородка не стала совершенной, но лай собак, обезумевших от возбуждения, запах, донесшийся из хижины, навели его на мысль об опасности. Тимофей был стар, и хотя его чувства все еще были обострены, ловкость движений давно утрачена. Ему потребовалась целая вечность, чтобы подняться на ноги, больше времени, чтобы распознать источник и направление угрозы, больше времени, чтобы сообразить, в какую сторону ему следует бежать. Теперь слышались голоса, оживленные погоней, и все ближе слышался лай гончих.

Его руки все еще шарили по дальнему берегу ручья, когда они подошли к тому месту, где он прятался. Две собаки, большие, упитанные, приученные к нападению и рвущиеся с поводков. Четверо мужчин, двое из которых кинологи, остальные вооружены ручными пулеметами. Все одеты в коричневую форму киевского ополчения. По глупости, поскольку шансов на спасение больше не было, Тимофей попытался подтянуться по скользкому и осыпающемуся берегу, что было инстинктивно для такого старого беглеца. Сражаясь, он упал, снова поднялся и затем затих. Уничтоженный пришедшим мальчиком, сведенный на нет, когда он завоевал дружбу Тимофея, когда он забрал оружие. Старику все стало ясно, когда мох и земля покрыли его неухоженные ногти, а движения стали более вялыми, более усталыми.

Он ничего не знал об Исааке. Он никак не мог представить себе маленькую сгорбленную фигурку в углу камеры со свежими и ожившими синяками вокруг лица, которая донесла на Тимофея.

Информация, которую он выменял, позволила бы Айзеку выиграть еще несколько часов, прежде чем его заберут из камеры в последний раз. Еще несколько часов - такова была ценность жизни старика.

Они выпустили в него четыре пули. Три, чтобы сбросить его в воду, четвертую, чтобы убедиться, что работа завершена.

Глубоко в своей норе на берегу реки зимородок и ее семья ждали, когда стихнут крики.

Она пробыла там полдня, прежде чем голод пересилил ее страх, и она снова вышла в косой свет позднего вечера и взобралась на свой насест, чтобы ждать и наблюдать. Вода под ней была испачкана там, где основное течение не очистило ее, и хотя она оставалась там до наступления сумерек, рыба больше не появлялась.

____________________________________________________________

© Сеймур Джеральд. Зимородок

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/dzheralxdsejmurzimorodok.shtml

Создан: 24/06/2026, изменен: 24/06/2026, 727k

Роман: Детектив, Приключения