# Фемистий, Юлиан и греческая политическая теория при Риме: тексты, переводы и исследования четырех ключевых работ С. К. Р. Суэйна

С К Суэйн

Содержание

Титульный лист

Авторские права

Содержание

Благодарность

Введение

Часть I: Исследования

1. Политическое письмо: Сопатр, Письмо Гимерию

2. Фемистий, Письмо Юлиану

Приложение: Письмо Юлиану – с греческого на арабский

3. Фемистий, Юлиан и письмо Юлиана к Фемистию

4. Эпилог

Приложение: Письмо Аристотеля Александру

Часть II: Тексты и переводы

Сопатр, Письмо Гимерию

Фемистий, Письмо Юлиану

Юлиан, Письмо Фемистию

Письмо Аристотеля Александру

Библиография

Указатель современных авторов

Общий указатель

ФЕМИСТИЙ, ЮЛИАН И

ГРЕЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ При РИМЕ

Тесные отношения Фемистия с христианскими императорами от Констанция до Феодосия делают его одним из самых важных политических мыслителей конца четвертого века, а его отношения с Юлианом Отступником в последнее время вызвали много спекуляций. В этом томе представлено новое критическое издание, перевод и анализ письма Фемистия Юлиану о царствовании и правительстве, которое сохранилось в основном на арабском языке, вместе с текстами, переводами и анализом Письма Юлиана к Фемистию и письма Сопатра к Гимерию. Завершают книгу текст, перевод и анализ другого подлинного труда по греческой политической теории, сохранившегося на арабском языке, - Письма Аристотеля Александру, которое относится к более раннему периоду и проясняет особые опасения Фемистия, Юлиана и правителей римского мира четвертого века.

САЙМОН СУЭЙН - профессор классики и заведующий факультетом искусств Уорикского университета. Он является автором ряда известных исследований греческой литературы римского периода, в том числе самых последних Экономика, семья и общество от Рима до ислама (Издательство Кембриджского университета, 2013).

ФЕМИСТИЙ, ЮЛИАН И

ГРЕЧЕСКАЯ ПОЛИТИЧЕСКАЯ ТЕОРИЯ

ПОД РИМОМ

Тексты, переводы и исследования четырех ключевых работ

САЙМОН СУЭЙН


Университетская типография, Кембридж, CB2 8RU, Великобритания

Опубликовано в Соединенных Штатах Америки издательством Кембриджского университета, Нью-Йорк

Издательство Кембриджского университета является частью Кембриджского университета.

Это способствует реализации миссии университета путем распространения знаний в целях получения образования и научных исследований на самом высоком международном уровне.

www.cambridge.org

Информация об этом названии: www.cambridge.org/9781107026575

(C) Саймон Суэйн , 2013

Эта публикация защищена авторским правом. За исключением установленных законом случаев и положений соответствующих коллективных лицензионных соглашений, воспроизведение какой-либо части не допускается без письменного разрешения издательства Кембриджского университета.

Впервые опубликовано в 2013 году

Напечатано в Соединенном Королевстве фирмой CPI Group Ltd, Кройдон, 04ГГ

Каталог этой публикации доступен в Британской библиотеке

ISBN 978-1-107-02657-5 В твердом переплете

Издательство Кембриджского университета не несет ответственности за постоянство или точность URL-адресов внешних или сторонних веб-сайтов в Интернете, упомянутых в этой публикации, и не гарантирует, что любой контент на таких веб-сайтах является или останется точным или уместным.

Содержание

Благодарность

Введение

ЧАСТЬ I ИССЛЕДОВАНИЯ

1   Политическое письмо: Сопатер, Письмо Гимерию

2   Фемистий, Письмо Юлиану

Приложение: Письмо Юлиану с греческого на арабский

3   Фемистий, Юлиан и письмо Юлиана к Фемистию

4   Эпилог

Приложение: Письмо Аристотеля Александру

ЧАСТЬ II ТЕКСТЫ И ПЕРЕВОДЫ

Сопатр, Письмо Гимерию

Фемистий, Письмо Юлиану

Юлиан, Письмо Фемистию

Письмо Аристотеля Александру

Библиография

Указатель современных авторов

Общий указатель

Благодарность

Многие люди пишут книгу. Из тех, кто оказал мне особую помощь, я упомяну только Еву Муссио, Гарри Манта, Уве Вагельпола, Игнасио Санчеса и Эльвиру Вакельниг, которые оказали большую помощь в подготовке текстов и переводов. Нил Маклинн, Кевин Бутчер и другие вместе с читателями CUP предложили ценную поддержку, советы и надлежащую критику по другим аспектам. Я чрезвычайно благодарен Берту Смиту за его помощь в оформлении обложки с изображением великолепного интеллектуала конца четвертого века из "Афродизиаса". Особая благодарность, как всегда, моей семье.

Введение

В этом томе представлены тексты, переводы и исследования четырех работ по греческой политической теории времен Римской империи. Он построен на Письме Фемистия Юлиану, сочинении политических советов и похвал, датируемом серединой четвертого века, которое сохранилось в полном виде только в арабском переводе. Письмо Фемистия Юлиану нельзя изучать отдельно от собственного Письма Юлиана к Фемистию об ответственности власти, и это второй крупный текст, рассматриваемый в этом томе. Чтобы подготовить почву для этих работ, я рассмотрю более стандартное политическое письмо 340-х или 350-х годов, Письмо Сопатра Гимерию, посвященное обязанностям его брата Гимерия в качестве нового губернатора. Наконец, в Приложении я дополню Письмо Юлиану изучением единственного другого подлинного греческого трактата политической мысли и советов, переведенного на арабский язык, - Письма Аристотеля Александру, которое, по-видимому, относится к периоду Великой Римской империи и полностью утрачено на греческом. Исследования, посвященные этим четырем работам, затрагивают политику и политическое мышление в целом, но никоим образом не претендуют на то, чтобы представлять собой историю греческой политической литературы римского периода. Основное внимание уделяется скорее имеющимся под рукой текстам и особенно аспектам карьеры Фемистия и его отношений с Юлианом.

Советы власть имущим были давней частью греческой литературной традиции. Свод литературы о правлении, по-видимому, уже был доступен к началу третьего века до н.э., когда Деметрий Фалерский "рекомендовал царю Птолемею приобрести и прочитать книги о царствовании и лидерстве" на том основании, что "то, что придворные недостаточно храбры рекомендовать царям, написано в книгах".1 Советы могут принимать различные формы, проявляясь как в виде отдельных речей, писем или трактатов, так и в виде встроенных в другие произведения. Баланс между советом (paraenesis), с одной стороны, и похвалой и восхвалением (epainoi), с другой, неизбежно был неустойчивым. Всегда считалось, что энкомиум "предназначен для чтения и удовольствия, а также для чествования кого-либо".2 Таким образом, после того, как первоначальный повод остался в прошлом, даже самое идеализирующее обращение с человеком могло приобрести общую полезность в качестве образа хорошего, достойного подражания правителя и, таким образом, получить длительный срок хранения для рекомендаций, содержащихся в нем. Сделав добродетели недавно умершего Эвагора "запоминающимися навсегда", чтобы побудить "молодое поколение стремиться к добродетели" (Эвагор 5), классический греческий оратор Исократ одновременно изобрел панегирик в прозе, как он утверждает,3 и превратил его в руководство о том, как быть лучшим человеком и лучшим правителем. Эвагор самонадеянно показывает, что выбор тем для похвалы и рекомендаций был особенно важен для докладчика и награждаемого, и это продолжало оставаться важным фактором в определении полезности обращения как модели. Кодификация хорошего, добродетельного поведения классическими греческими философами предоставила литературе советов и восхвалений интеллектуальный ресурс, который объединил усилия с методами идеализации, впервые примененными Исократом и другими, и сделал чтение у постели царя Птолемея привлекательным и поучительным.

Римское правление укрепило эллинскую традицию, введя необходимость обращаться к большому числу правителей или императоров, которые, во всяком случае, изначально не были греками, но чье греческое образование позволило им оценить или, по крайней мере, понять эллинские ценности и идеи о том, как правители должны вести себя, и гордиться этим. Для римской аудитории советы и восхваления оставались частью одного и того же спектра. Классицизирующаяся культура древности гарантировала, что основополагающие произведения литературы о правлении, такие как "Эвагор, "К Никоклу", "Никокл или Киприаны" и "Агесилай" Ксенофонта, продолжали читать и подражать им как из-за неизменного значения этих авторов в системе образования, так и потому, что они заново передавали каждому поколению послание о том, как быть хорошим лидером. Приятная картина Ксенофонта о воспитании, деяниях и царствовании персидского принца Кира Великого стала еще одной непреходящей классикой, сочетающей восхваления, биографию и исторический роман, чтобы создать портрет популярного и успешного правителя, которого, как говорит Авзоний своему давно умершему автору, "вы могли бы разглядеть в нашем Грациане, если бы только могли шагнуть вперед, в сегодняшнее время".4 Тексты, подобные этим, повсюду дополнялись множеством фрагментов, которые "писатели, переделывающие характеры королей", переупаковывали из "чувств поэтов", чтобы выразить или изменить любое отношение к власти, существовавшее до них.5

С исторической точки зрения весьма прискорбно, что тексты о правлении эллинистической эпохи в значительной степени утрачены, поскольку период первых великих монархий явно расширил возможности, открытые идеализированному царю и его представителю. Некоторые отнесли бы к этой эпохе существенные выдержки из неопифагорейских трудов Экфанта, Диотогена и Стениды, которые сохранились в АнтологииСтобея; но их лучше датировать ранней Римской империей.6 Остальные части позднеэллинистического текста, который привлек наибольшее внимание, ‘О добром царе по Гомеру’ Филодема, показывают, что в нем больше критики Гомера, чем царствования (Асмис 1991). По крайней мере, у нас есть (большая часть) важных, но малоизученных трактовок Патриархов Филона (особенно Об Иосифе, или о жизни политика и Жизни Моисея), которые дополняют другие примеры, такие как вопросы о царствовании в сцене банкета в Письме Аристея или "В стороне от царей и тиранов" Полибия в "Истории" 5. 10-11, чтобы предупредить нас о диапазоне и целях каталога тем в эллинистическом бэклисте.

Литература классической и эллинистической эпох, естественно, оказала большое влияние на идеи, а в некоторых случаях и на структуру литературы о правлении в Риме, как мы видим в хорошо известных произведениях, таких как "Де Клеменция" Сенеки или "Панегирик" Плиния Траяну. Но от более ранних периодов нет никаких признаков чего-либо столь же сложного, как знаменитые речи Диона Прусийского о царствовании, которые были написаны при Траяне и предположительно для Него и стали стандартным чтением, или чего-либо столь же всесторонне практического, как Политические наставления Плутарха того же времени. Эти работы отражают возрождение доверия к греческому востоку, которое мы наблюдаем во многих областях в конце первого века, и указывают на позитивное восприятие нового режима Антонина и ощущение того, что политическую жизнь можно было открыто обсуждать после падения предыдущей династии. Конечно, не случайно, что в правление следующего императора, ‘филэллинского’ Адриана, появилось множество произведений – ‘Адриан, или О царствовании’ Марцелла Пергамского, ‘Панегирик царю Адриану’ Сарапиона Александрийского, "Восхваление царю Адриану" Аспасия Библосского, "Энкомиум царю Адриану", – в которых он был образцовым царем, без сомнения, содержащим больше похвал, чем советов.7 К сожалению, все это утрачено. Некоторые из стандартных тем включены в великую речь Элиуса Аристида к Риму, произнесенную перед Антонином Пием, но, помимо нескольких названий (таких как "Посольская речь Никагора к римскому королю Филиппу" или "Обращение Каллиника Петринского к Галиену" и "Великая императорская речь"), основными сохранившимися на греческом языке до четвертого века являются парные речи-советы "Агриппы" и "Мецената" Августу в книге 52 "Римской истории" Кассия Диона, Ps .- Обращение Аристида к царю, речь , возможно, обращенная к реальному, хотя и неизвестному императору, которая содержит смесь похвалы и косвенных советов и вполне может датироваться серединой III в., а также выдержки из весьма витиеватого религиозного восхваления? Диоклетиан и Максимиан включены в Герметический корпус, к которому я вернусь в послесловии (стр.95). Этот недостаток теперь может быть в некоторой степени восполнен Письмом Аристотеля Александру, включенным в этот том.

В римском мире панегирическая риторика расцвела на фоне повсеместного признания стандартов и ожиданий, связанных с осуществлением власти, и как ответ на потребности городов и отдельных лиц реагировать на постоянное присутствие губернаторов, высокопоставленных чиновников и императоров. To the King - это один из фрагментов большого количества речей, обращенных к таким деятелям, подавляющее большинство из которых, без сомнения, были чистыми восхвалениями. Мы понятия не имеем, потеряли ли мы много советов в узком смысле этого слова, но чувствуется, что они не были обычным явлением. Наши знания значительно расширились с концом третьего века. Вероятно, будет правильно поместить сюда трактаты По эпидейктике, приписываемые Менандру Ритору, которые включают, среди прочего, теоретический план логоса базилика, "императорской речи" (Russell and Wilson 1981: стр. XL) и других видов речей, в которых могут прославляться императоры и правители. Нет никаких доказательств того, что эта датировка верна. Однако, если это так, мы можем рассматривать "необычайно полную и эксплицитную" главу о логосе базиликос как косвенный результат потребностей нового режима тетрархов с его многочисленными судами и значительно возросшим административным классом. Ритор Менандра предлагает рекомендации о том, как восхвалять, а от латинских ораторов Галлии сохранилось одиннадцать панегириков императорам от тетрарха Максимиана до Феодосия Великого (так называемые Panegyrici Latini), которые обратили внимание на риторические справочники (но не обязательно Менандра) и приводят нам примеры того, какие речи произносились во славу императоров со всей империи (Никсон и Роджерс 1994). На более высоком литературном уровне мы имеем датируемые серединой четвертого века великие панегирические речи Юлиана Констанцию и его жене Евсевии (Orr. 1-3) и Либания Or. 59 Констанцию. Мы также не должны забывать о потенциале (вымышленных) надгробных речей для создания идеального портрета – особенно вспоминается Либаний или. 18 о Юлиане. Все эти произведения, подобно фемистианскому корпусу речей к императорам от Констанция до Феодосия, тщательно согласовывают поступки своих адресатов с качествами идеального монарха. Таким образом, в школьной традиции вторая речь Юлиана Констанцию (Or. 3) стала известна как "О царствовании" за то, что в ней прямо говорится об идеальном монархе в сочетании с героическими действиями (praxeis) императора.

Новые порядки тетрархии, возможно, стали фактором возрождения работ по политической теории и рекомендаций, которые являются основой для трех основных текстов, изучаемых в этом томе. Из-под пера одного из ведущих философов конца третьего- начала четвертого веков, неоплатоника Ямвлиха Халкидийского, сохранились выдержки из ряда публичных писем, в некоторых из которых затрагиваются политические темы или даются рекомендации относительно ценностей, от которых должна зависеть общественная жизнь и осуществление власти. Адресатами, по-видимому, были высокопоставленные чиновники или другие известные люди. Известность Ямвлиха позволяет предположить, что эти тексты читала широкая аудитория. Учитывая глубокую любовь неоплатоников к пифагорейским трудам, у нас может возникнуть соблазн рассматривать неопифагорейские трактаты о царствовании как еще одну причину желания Ямвлиха писать политические дискурсы. Мы должны также отметить контакты в его адресной книге, которые нуждались в таком совете, и прежде всего, конечно, мы должны считаться с его личной уверенностью в себе как богатого философа, чье право судить о добродетели и пороке было принято в соответствии с обычным пониманием. Интерес Ямвлиха к политической литературе, по-видимому, заложил основу, которую продолжили, по крайней мере, Сопатер, Фемистий и Юлиан, все трое из которых были тесно связаны с философскими течениями своего времени, а также были людьми с политическим опытом на региональном (Сопатер) или придворном уровне.

Две работы, на которых я особенно сосредотачиваюсь в этом томе – Письмо Фемистия к Юлиану и Письмо Юлиана к Фемистию – помогают нам понять политические идеи и профили двух наиболее важных фигур четвертого века. Фемистий сделал поистине замечательную карьеру оратора при череде императоров (Констанций, Валент, Феодосий, возможно, также Юлиан). Старшее поколение ученых отвергало его как корыстолюбивого льстеца и придворного подхалима, и, конечно, в этом есть доля правды. Но такая пренебрежительная характеристика не позволяет понять политический процесс и роль Фемистия в представлении трудных решений и политики его императорами. Фактически, его сборник является уникальным для античности. Многие публичные выступления, должно быть, являются результатом тщательных консультаций с императором и его старшими советниками. Возможно, особые обстоятельства его язычества сделали Фемистия особенно полезным для христианских императоров, стремившихся править разделенным на религии государством. Он выдвинул себя, в частности, как представитель восточной элиты, и его неоднократные претензии на интеллектуальный авторитет, поддерживаемые некоторыми8, но вызывающие сильное раздражение у многих, как мы видим из его собственных работ и из-за его отсутствия среди ключевых авторов, таких как Аммиан Марцеллин, сделали его полезным христианским императорам, имеющим дело с грекоязычными высшими классами. Ибо эти элиты, будь то языческие или христианские по религии, были эллинизированы в образовании и культуре, а литературный стиль и философский уровень Фемистия были достаточно инклюзивными. Его последовательность в публичных выступлениях, возможно, говорит нам больше о его аудитории, чем о нем самом. Но иногда мы улавливаем проблески другого голоса (например, в заключительном разделе Or. 13, где языческие обряды совершаются перед языческой аудиторией римской сенаторской аристократии). Письмо Юлиану само по себе содержит мысли о правлении, которые отличаются от стандартных тем, разрабатываемых в обращениях к императорам, и это одна из причин его интереса.

The Письмо Джулиану предлагается здесь с первым переводом на английский и исправленным текстом. До сих пор историкам поздней Римской империи оно было доступно только через краткое изложение на французском9 и латинский перевод, который не совсем близок к тексту.10 Изучению Письма препятствовало отсутствие читаемой современной версии, и результатом этого слишком часто были ошибки в интерпретации или осуждение работы и сомнения в ее принадлежности Фемистию на основании различий между ней и его сохранившимся корпусом на греческом языке. Как мы увидим, христианский автор конца четвертого века Немезий из Эмесы процитировал изрядную часть вступительного раздела,11 и это свидетельство, вместе со свидетельствами арабских авторов, которые работали над ним или упоминали его, не вызывает сомнений в том, что автором был Фемистий, и настоятельно предполагает, что то, что мы имеем, по сути, является тем, что написал Фемистий. Также нет особых оснований полагать, что остальная часть Письма была сокращена или сильно изменена. Я надеюсь, что появится оригинальный вклад в политическую литературу, который покажет Фемистия в несколько ином свете.

Юлиан не нуждается в представлении, и его Письмо Фемистию является хорошо изученным документом. Я привожу здесь новую английскую версию и очень слегка переработанный греческий текст. Связь между Письмом и Письмом Фемистия к Юлиану неясна, но вряд ли можно рассматривать одно без другого. Я буду утверждать, что Письмо Юлиана относится к первым месяцам его службы в качестве цезаря при Констанции и является ответом на утерянное письмо от Фемистия, в котором он поздравляет его с назначением императором. Похоже, что Фемистий неверно оценил ситуацию, восхваляя Юлиана как человека, наделенного божественными способностями и назначенного богом. Юлиан, должно быть, знал, что Фемистий говорил в довольно общепринятой манере, но он не был готов играть в эту игру. Результатом стала размашистая атака, содержащая нарочито оскорбительные замечания о недостатках Фемистия как философа. Я предположу, с должной осторожностью, что мы можем рассматривать Письмо Фемистия Юлиану как ответ на это и, возможно, примерно того же времени. Но вполне возможно, что Письмо Юлиану действительно относится к периоду правления Юлиана и что мы должны принять за чистую монету содержащиеся в тексте заявления и предположения о том, что это обращение к "королю". Как и в случае с Фемистием, я предлагаю изучить предысторию творчества Юлиана. Кроме того, я несколько подробно рассмотрю напряженные отношения между этими двумя людьми и исследую противоположно положительную оценку Валента Фемистием, чтобы изучить, как он понимал ‘философию’ как способ достижения политической стабильности, подотчетности правительства и личного успеха для себя и тех, кто его поддерживал.

Чтобы представить эти оригинальные документы в контексте, я начинаю книгу с примера более стандартного неоплатонического политического письма в прямой традиции Ямвлиха. Его автор, Сопатр из Апамеи, был сыном любимого ученика Ямвлиха с таким же именем. Сопатр отец был философом и придворным, который примкнул к Лицинию и после его смерти вел опасную жизнь при дворе Константина. Здесь он встретил свою смерть в 330-х годах от рук заговора, в котором, вероятно, сыграла роль религиозная политика. У другого его сына, Гимерия, был сын по имени Ямвлих. Как и его отец, Сопатер Младший демонстрирует знакомое сочетание элитной политической и интеллектуальной активности. Его письмо Гимерию по случаю назначения Гимерия губернатором является прекрасным примером ожиданий и требований его класса. Это также хороший пример неоплатонического политического мышления, которому во многом обязано Письмо Фемистия к Юлиану. Он датируется примерно тем же временем и дает нам полезный взгляд на то, что пытался сделать Фемистий и какие темы он включил или опустил. Я привожу здесь первый перевод на английский.

The Письмо Аристотеля Александру является заключительным предложением в этом томе. Я привожу исправленный арабский текст и первый перевод на английский. Как я уже говорил выше, этот документ не совпадает по времени с письмами Сопатра, Юлиана и Фемистия, и по этой причине я поместил его обсуждение в своем Приложении. Хотя некоторые комментаторы сочли Письмо подлинно аристотелевским, оно, конечно, написано не Аристотелем и, вероятно, должно быть отнесено к высокороссийскому периоду по нескольким причинам. Во-первых, она тесно связана с политикой Аристотеля, которая не нравилась Ямвлиху и мыслителям-неоплатоникам. При этом текст должен располагаться, скажем, перед объявлением 300. Во–вторых, имитируемый исторический фон обсуждения обязанностей царя – завоевание Александром Персии - указывает на эпоху "второй софистики" и повсеместное использование исторических тем в риторике того периода (в широком смысле, первых трех столетий нашей эры). Наконец, идеализированный, "философствующий" Александр из Письма сильно проявляется в Риме, и образ короля, который правит из одного города и устанавливает единый объединяющий закон, снова подходит Риму и, возможно, конкретно Риму Северан и Constitutio Antoniniana. Если все это верно, то Письмо Аристотеля Александру является ценным образцом литературы о правлении эпохи принципата. Темы, которые он включает, и его изложение общих советов в вымышленном прошлом предлагают полезные сравнения для основных текстов, изучаемых здесь. Как единственный другой греческий текст политического совета, переведенный на арабский, он имеет большое отношение к Письму Юлиану с точки зрения передачи греческой мысли на арабский.

Как для Письма Юлиану, так и для Письма Аристотеля Александру я расскажу кое-что об истории их перевода, и особенно о Ps.-Aristotle, потому что мы практически ничего не знаем о его греческом оригинале. К сожалению, я могу сказать лишь очень немногое о вкладе этих работ в арабскую политическую литературу. Фемистий был хорошо известен средневековому исламу благодаря нескольким версиям его пересказов Аристотеля и других философских работ.12 Перевод Письма Джулиану интеллектуалом и придворным с хорошими связями начала десятого века ад-Димашки знаменует собой важное событие в политической мысли, как мы почти сразу видим, включив его современным теоретиком Кудамой ибн Джафаром в его "Книгу правления" (Китаб ас-сияса). Кудама впервые смешал знакомые иранские темы царствования с греческими, чтобы объединить Бога, халифа и человеческое общество. Он также может помочь нам с одним из вероятных источников идей Фемистия. Ибо открытым на его столе рядом с "Фемистием" лежало другое недавно переведенное произведение, "Управление поместьем" неопифагорейского писателя Брайсона. Я предполагаю, что форма и содержание Письма Фемистия – в частности, его вступительная статья "антропология" (часть, цитируемая Немезиусом) и его постоянный интерес к торговле и услугам – показывают, что сам Фемистий использовал Брайсона, произведение, малоизвестное классицистам, вероятно, потому, что оно сохранилось как полный текст только в арабском переводе. Повторное открытие неопифагорейской литературы неоплатониками, скорее всего, вернуло Брайсона в списки чтения и побудило Фемистия применить некоторые из его идей о происхождении сословия и управлении имением к развитию цивилизации, происхождению права и потребности общества в истинном короле, который ‘управлял’.

Структура книги следующая. Часть I состоит из трех глав исследований:

## Глава 1 рассматривает Письмо Сопатра к Гимерию и использует его для изложения некоторых общих характеристик неоплатонистских политических текстов; Глава 2 посвящена письму Фемистия к Юлиану; в приложении к главе я рассматриваю конкретные детали передачи Письма на арабский язык и доказательства его подлинности со стороны Немезия; В главе 3 я обращаюсь к Письму Юлиана к Фемистий и изучите его содержание и отношения Фемистия с Юлианом и другими императорами. Глава 4 представляет собой краткое заключение, предлагающее дальнейший контекст литературы о царствовании четвертого века и затрагивающее некоторые важные тексты, которые не входят в сферу моих особых интересов (особенно Евсевий, Восхваляющий Константина и Синезий, Обращенный к императору, О царствовании). В Приложении к тому я представляю Письмо Аристотеля Александру и рассматриваю вопросы об его авторстве, дате и содержании. Часть II содержит тексты и переводы.


1   Плутарх, Изречения королей и полководцев 189 г.

2   Cicero, De oratore 2. 341.

3   Evagoras 8–11 ἀνδρὸς ἀρετὴν διὰ λόγων ἐνκωμιάζειν.

4   Авзоний, Благодарственная речь императору Грациану за его консульство 15; дата 379 года. О Киропедии, Эвагоре и Агесилаесм. Хегг (2012) 30-66.

5   Филострат, жизнь софистов 489 комментируя Гомера тег стандарт в данном контексте ("Илиада" 2. 196 θυμὸς μέγας δὲ ἐστὶ διοτρεφέων βασιλήων; Эл.г Аристотеля, риторика 1379a5, Stobaeus, Антология 4. 6. 2).

6 Ср. гл. 1, стр.15.

7   Возможно, добавить "О царстве Адриана" Филона Библосского; но, возможно, это было своего рода развлечение.

8   Включая знаменитого Констанция в "Демегории Констанция", которая была передана как часть корпуса.

9   Bouyges (1924).

10   Шахид (1974). Перевод Шахида был сделан на английский, а затем переведен на латынь в соответствии с требованиями серии книг Тойбнера.

11

## Глава 2 Приложения для получения подробной информации.


12 См. Дайбер (1999), (2007) С.В.

ЧАСТЬ I

Исследования

ГЛАВА 1

Политическое письмо: Сопатр, Письмо Гимерию

Sopater’s Письмо Сопатера Гимерию - это письмо с политическими советами его брату Гимерию после его назначения губернатором где-то в восточной части империи. Она сохранилась в Антологии Стобея (4. 5. 51-60). Она представляет собой превосходный, но менее известный пример политической литературы, процветавшей в четвертом веке, и предлагает удобное введение в некоторые проблемы, стоявшие перед Фемистием и Юлианом. Его довольно традиционное содержание основано на темах более ранней литературы о правлении, такой как Письмо Аристотеля Александру, но на заднем плане оно прочно укоренилось в интеллектуальной жизни своего времени.

К поздней античности формат писем с советами о наилучшем типе правления давно утвердился по образцу реальных или вымышленных писем Аристотеля, Платона и других. Диапазон работ, из которых автор мог черпать вдохновение, можно увидеть в выдержках (включая письмо Сопатера), которые сохранились в главах 4-8 книги IV Антологии Стобея на темы элит, правителей и королей.1 Stobaeus предлагает не просто удобный выбор. Его выдержки проливают много света на чтение неоплатоников, особенно Ямвлиха, в конце третьего и четвертого веков, поскольку ясно, что их библиотеки (или составленные на их основе антологии) каким-то образом были ему доступны.2 Можно поспорить, что книги, из которых он сделал или перенял подборку, указывают на некоторые основные интеллектуальные чтения того периода. Особым интересом круга Ямвлихана была политическая философия (см., в частности, Исследования О'Мира в Библиографии), и они подошли к этому под особым углом. Как известно, Политика Аристотеля не была частью их учебной программы с точки зрения реальной практики, даже если теоретически ее прочтение было обозначено как пропедевтическое по отношению к изучению политических диалогов Платона (О'Мира 2008: 42-46); и очевидно, что некоторые (например, Фемистий и Юлиан;

## глава 3; стр. 60–1) изучали по крайней мере часть этого. Но исследования Аристотеля о власти и обществе не представляли общего интереса. Скорее, читатели-неоплатоники хотели получить рекомендации о добродетелях, которые должны были быть воплощены в правителях и распространены на население в целом благодаря заботе правителей, и они хотели знать, как правители могут формировать свои характеры по образу божественного, которому они обязаны своим назначением, и, следовательно, обладать добродетельными качествами, способствующими установлению наилучшего образа жизни для общества в целом. Важны были общие принципы и образы правильного поведения, а не практические детали, и, возможно, политика была просто слишком исторической, аналитической, стилистически невыразительной и чуждой царю-философу-платонику, тогда как никомахова этика, несмотря на ее собственные стилистические недостатки, содержала такое содержание, которое хорошо сочеталось с философскими принципами. Одним из последствий этого было то, что в древности не было никаких комментариев по поводу политики. В результате пренебрежения ни один его текст не был переведен на сирийский или арабский, а анализ царствования в ПисьмеФемистия и Ps.-Аристотель были греческой политической теорией, унаследованной исламом от древних, по крайней мере, с точки зрения подлинных греческих работ.3


Труды пифагорейцев сыграли значительную роль для Ямвлиха и неоплатоников в их интересе к политической теории. В целом это отражает огромное значение Пифагора в римский и позднеримский периоды, когда он был идентифицирован как изобретатель самого термина философия (Диоген Лаэрций, Жизнеописания философов, Пролог 12). Заметный интерес пифагорейцев к математике, их одержимость символизмом, их строгие социальные и диетические нормы и, прежде всего, их чувство принадлежности и тесной общности в сочетании с древностью их основателя придавали им все большее и большее влияние в философии со времен позднего эллинизма и далее. Возникла псевдопифагорейская литература, предназначенная для тех, кто требовал большего от пифагорейской мысли, иногда предлагая предшественников хорошо известных классических произведений, таких как Тимей или Категории,4 иногда предлагая этические советы или специальную теорию, такую как ойкономика, которая касалась поместий, брака и детей. Ямвлих, очевидно, любил произведения, написанные на псевдодорическом греческом, которые нравились многим, но не всем, этим неопифагорейским авторам. В своем обширном Собрании пифагорейских доктрин, из которых сохранились четыре из первоначальных десяти книг, включая вводную О жизни пифагорейцев (Staab 2002), он из кожи вон лезет, чтобы расточать похвалы этому фальшивому античному языку (Pyth. Жизнь 241-3).

Ямвлих - самый цитируемый из всех современных философов в Антологии Стобея, и Стобей унаследовал его вкусы к политическому чтению. Таким образом, псевдодорическую неопифагорейскую литературу о царствовании, распространяющуюся под именами Диотогена, Стенида и Экфанта и носящую в каждом случае название Peri basileias, можно найти в Антологии (Bk IV, гл. 7 ‘Правила царствования’). Вместе с рассуждением о том, что "Цари также должны быть философами" всегда ценимого Мусония Руфа, и выдержками из Киропедии Ксенофонта, Никокла Исократа, Никоклу и Эвагору, эти тексты должны в значительной степени отражать то, что изучали ямвлиханские интеллектуалы в четвертом веке на тему поведения правителей. Если мы рассмотрим связи, которые поддерживали эти интеллектуалы, разумно подумать с точки зрения чтения более широкой образованной элиты.

Точная датировка большинства важных неопифагорейских текстов невозможна, поскольку аргументы должны основываться на содержании и языке. Для многих англоязычных читателей взгляды Теслаффа были доминирующими. Он датировал большую часть этой литературы эллинистическими временами по лингвистическим соображениям, как он их интерпретировал. Его взгляды, которые в свое время были ревизионистскими, широко оспаривались, и я разделяю вердикт Буркерта, Делатта, Сквиллони и ван дер Вардена о том, что большая часть Неопифагорики, включая материалы о царствовании, должна быть датирована ранним римским периодом и, возможно, даже более поздним, чем Септимий Север.5 Когда бы они ни были написаны, совершенно очевидно, что псевдодорическая неопифагорика стала модной благодаря Ямвлиху (O'Meara 1989, esp. Макрис, 2002). Новая популярность этих трудов имеет большое отношение к Письму Фемистия, потому что антропологический вступительный раздел, посвященный устройству человека, определенному Богом, и его потребности в городах, а затем и в законах, данных Богом, по-видимому, в значительной степени обязан одному неопифагорейскому экономическому тексту, который случайно сохранился в довольно полной форме, хотя и в арабском переводе, и это "Управление поместьем" Брайсона.

С точки зрения размышлений о правительстве и сообществе – другими словами, о политике в древнем понимании этого термина – можно предположить, что неопифагорейская политическая и экономическая литература побудила самого Ямвлиха писать о политических отношениях. Его собственные сети контактов, включая отношения с губернаторами, а также связи или карьера его учеников в растущем правительстве Тетрархической империи являются очевидными дополнительными факторами в его внимании к политической мысли на практическом уровне.6 Тот факт, что политика была признана неудовлетворительной, может быть еще одной причиной его решения предложить свой совет. Избранным средством выражения своих идей Ямвлихом было письмо, и те его политические письма, которые сохранил Стобей, адресованы высокопоставленным вельможам, Дисколию (возможно, засвидетельствованному как преторианский префект Востока в период между 317-324 годами), Арете, Агриппе, Македонию и другим, а также таким выдающимся ученикам, как Сопатр.7 Заботой Ямвлиха было определить параметры хорошего правителя на абстрактном уровне. Основной целью этого правителя было обеспечить хорошую жизнь своим подданным, и он должен был достичь этого благодаря личному обладанию ключевыми добродетелями: филантропией (или каким-либо подобным термином), относящимся к проявлению щедрости и справедливости правителя и его желанию приносить пользу управляемым (Письмо Агриппе в Anth. 4. 5. 76, стр. 223 Хенсе; Письмо Дисколию в Anth. 4. 5. 74-75, стр. 222-3 Хенсе), аристотелевская практическая добродетель phronēsis ("благоразумие"), ярко представленная во фрагменте Письма к Асфальтию (Anth. 3. 3. 26, стр. 201-2 Хенсе),8 связь понятий, связанных с воздержанием и умеренностью, которые заключены в термине sōphrosunē (Письмо к Арете), и концепций равенства и справедливости, выраженных через дикаиосуна (Письмо Анатолию), включая убедительное заявление о необходимости верховенства закона (Письмо Агриппе, Anth. 4. 5. 77, стр. 223-4 Hense).9 Он также не игнорировал более откровенно политические термины: распределение почестей (Anth. 4. 5. 62, стр. 219 Хенсе) и старый лозунг, homonoia, "согласие" (Македонию, О Согласии; Anth. 2. 33. 15, стр. 257 Вахсмут), который был бы гораздо менее важен для мира Фемистия и Либания. Требование обладать такими качествами было хорошо понято: каждое из этих писем внушает читателю предположение, что он или она действительно обладают ими и могут и будут применять их на практике. Читатель был охотно вовлечен в общую интуицию того, что правильно, и в принятие как естественного требования о том, что главной целью правления должно быть обеспечение хорошей жизни. Тактика Ямвлиха в продвижении этой цели была традиционной. Можно себе представить, что распространение писем от самого выдающегося философа своего времени было широким; и что, хотя сам акт распространения и переданное послание служили укреплению политической системы, породившей их, в то же время имело место реальное и стоящее поощрение хорошего поведения, которым получатель должен был так гордиться и которое читатели могли быть благодарны автору за пропаганду и поощрение. В этом отношении письма о том, как править, имели много общего с огромным количеством панегирических речей, которые были основаны на тех же идеях, но восхваляли человека за то, что он уже проявил эти качества.10 Публичное письмо было подходящим средством для охвата более широкой аудитории, заинтересованной в укреплении этих фундаментальных ценностей у каждого нового правителя.

The Письмо Сопатера, вероятно, относящееся к 340-м или 350-м годам, прочно вписывается в рамки ямвлихизма и показывает нам тип политического дискурса, возникшего в период, близкий по времени к Письму самого Фемистия.11 Личность автора не может быть установлена с абсолютной уверенностью, но представляется маловероятным, что он был кем-то иным, кроме Сопатра, который был сыном знаменитого Сопатра, ученика Ямвлиха, казненного Константином после, возможно, десятилетия влияния при дворе.12 Согласно Либанию и Юлиану, младший Сопатр был активным философом. Он также принимал активное участие в гражданской жизни Апамеи, где жил, и был мертв к 365 году.13 У Сопатра был брат по имени Гимерий, который умер к 357 году и произвел на свет сына по имени Ямвлих.14 Братья в какой-то степени были родственниками Либания. Существует, однако, небольшая проблема с адресатом письма Сопатера, поскольку в рукописях Стобея это имя фигурирует как ‘Хемериос" или "Хеметериос". Поскольку передаваемый текст Стобея часто некачественен, исправление Гейсфорда к "Гимерию", безусловно, верно.15 Хенсе решил сохранить его.16 Но делать это бессмысленно, и, безусловно, правильно установить связь со старшим Сопатром (и его учителем Ямвлихом) и с Либанием. И можно пойти дальше и предложить, вместе с Вандерсполом и другими, что нашего Сопатра следует отождествлять с автором этого имени, написавшим пролегомены к речам Элиуса Аристида.17

Семейное происхождение Сопатера демонстрирует типичное для высшего класса сочетание интеллектуальных устремлений и политической активности на местном и придворном уровнях. Письмо, отправленное Гимерию при его назначении губернатором, соответствует этой элитарной среде и занимает свое место в современной традиции написания политической философии, к которой также принадлежат Письма Юлиана и Фемистия.18

Первый отрывок Стобея (51) из "Сопатра" начинается в середине обсуждения политика, хорошего государственного деятеля, который посвятил себя достижению калона, что в этой литературе означает обеспечение максимально счастливой жизни для него и его подданных. Среди параллелей Вильгельм указал на "Пролегомены" Аристида (стр. 745 Диндорфа). Автор этих строк делает своих политиков эквивалентом "короля", единственная работа которого - принимать законы.19 Если он тот же, что и наш автор, он явно писал в другом регистре, поскольку Письмо Гимерию явно ставит Гимерия в неидеальную, реальную жизненную ситуацию, и он не несет ответственности за принятие законодательства. Следующий отрывок, возможно, следующий за первым без особых пробелов, рассматривает честь и должную меру в ее достижении, поскольку правитель сохраняет достоинство и уместность своего общественного имиджа (52; стандартная и важная тема, ср. К Никоклу 32, цитируемому ниже, стр.119, и Ямвлиху выше). Гимерий, как и герой классического эссе Плутарха о трудностях сказать "нет" (Peri dusōpias), должен иметь дело с теми, кто выше его, кто претендует на честь, когда отдает приказы. Неприятные инструкции улучшаются "гармоничной дипломатией" (peithoi emmelei), которая подхватывает идею из первого отрывка politikos, настраивающего себя на все (само по себе напоминает мудреца-стоика, ср. стр. 20, и язык настройки, который подчеркивается в неопифагорейских сочинениях о царствовании20), и представляет собой давний призыв на греческом политическом языке (например, Плутарх, Политические наставления 809e о руководстве спорщиками эйс - эммелесу). Совет тонкий и разумный, и Сопатер советует апеллировать к часто подчеркиваемой базовой "позиции" своего правителя (проаэрезис, ср. Политические предписания 798c-799b21).

Следующий фрагмент (53) касается кенодоксии, термина, который стал чрезвычайно популярным в христианском греческом языке.22 Это снова территория Политических предписанийПлутарха с его акцентом на избегании "пустой славы" и заботе скорее о ‘безопасности’ государства (815с). Отрывок 54, по-видимому, следует непосредственно из этого: самоуважение, "престиж" (euprepeia), не избегание "плохой репутации", что отвечает интересам "самой лучшей жизни", истинное "уважение" (therapeia), тема восхваления превосходящих правителей для обеспечения "преимущества" народа (эвелея). Эти темы относятся к старой литературе о противопоставлении лести истинной похвале (например, различные сочинения Плутарха; Дион, Речь о третьем царствовании 12-28). За этим, с перерывом, снова следует основное требование к правителю - иметь добродетельную "позицию" (55). Именно с такой отправной точки он заслуживает власти, поскольку ‘это часть того, чтобы быть а king...to достойным правящих людей’ (Мусоний, "Что короли также должны быть философами", стр. 39 Хенсе). Брат Сопатера будет "достоин", потому что он контролирует "всю систему" (та хола), что в данном контексте, вероятно, сигнализирует о подражании правителя Зевсу как правителю Целого (см. Краткое выражение этого в Dio, Or. 1. 42-45 о Зевсе-царе-правителе / командующем). Правитель Сопатра прежде всего дружелюбен и доброжелателен - тема, подробно рассмотренная в третьей речи Диона о царствовании (где она формирует контраст между царем и тираном) и которая является стандартной, например, у Фемистия. Сопатер возвращается к этому в последнем отрывке (60 праон кай филантропон). В соответствии со своей добродетелью Гимерий приобретет друзей на основе "родства" (ср. Политические предписания 807c philous homoiopatheis). Он должен "выбрать" (proairou) проявить традиционную "заботу" (pronoia) короля (ср. Dio, или. 3. 43 "забота о людях" в правовом режиме – вот что определяет archē), и – снова обратив внимание на свой имидж - останется "спокойным и достойным" перед управляемыми.

Далее (56, 57, 58) идет тема наказаний и предупреждений, опирающихся на знакомые темы управления гневом и недопущения поспешности в наказании или ненужной неумолимости, некоторые из которых удобно возобновлены в книге Мусония ‘Должен ли философ издавать судебный приказ о нанесении телесных повреждений?". Совет Сопатера включает призыв избегать шуток и оскорблений (то есть в виде выговора), как это предусмотрено также Плутархом (Политические наставления 810c–811a), Дионом (Oikonomikos fr. 7, Stobaeus 4. 23. 60, стр. 588 Hense) и многими другими. Язык предостережений и советов игнорировать тривиальные ошибки является частью дискурса об управлении детьми в качестве родителя или пайдагогоса (например, Письмо Аристотеля 3. 2; Политические предписания 818b; Ps.-Плутарх, Обучение мальчиков 13d–e) или рабами (Брайсон, Управление поместьем 64-6523). Совет (57) быть (по словам Святого Павла) "всем для всех людей" основан на самомнении стоиков, что сверхчеловек всегда чувствителен и отзывчив (Сенека, О милосердии 2. 7. 1-5; ср. Письмо Аристотеля 8. 1), но также учитывает традиционное требование к политикосу знать характер своего народа (Политические предписания 799b–c, с обращением аргумента к самопознанию).

‘Желай очистить свою душу ... но подумай о том, что совершать неправильные поступки - врожденное свойство человека’ (59). Здесь больше знакомого стоицизма (Сенека, О милосердии 1. 6. 2-4 ‘peccauimus omnes’), который может быть применен конкретно к воспоминанию о том, что, правя рабами, человек правит представителями человеческой расы (Брайсон 62). Таким образом, в наказании должна быть ‘мера" - распространенная тема в панегирической литературе римского периода. Правитель должен быть "подобающим украшением" (космосом) своей должности. Вильгельм цитирует неоплатониста Евсевия Миндского в "Стобее" 4. 5. 38 о том, как избежать коррупции,24 но Сопатер конкретно имеет в виду справедливость. Без особых пробелов вывод (как он, несомненно, есть) из Письма рекомендует милосердие при рассмотрении (?) уголовных обвинений (60), чему способствует вторая цитата из никомаховой этики (ср. 52) о различном виде правосудия, подходящем для суналлагматы (которая может охватывать коммерческие и некоммерческие сделки, но здесь, как обычно, кажется, указывает на первое). Общим контекстом является желание правителя принести пользу управляемым – см. Классическое утверждение у Диона, или. 1. 23.25 Конкретная тема является общей, например, в Ps.-Элий Аристид Или. 35 Царю 17-19 или у Фемистия, где Констанций и другие императоры стремятся умерить строгость статутного права. "Равноправный подход, который мы называем справедливым", - 26 говорит Сопатер, побуждает нас оказывать подданным "подлинные и искренние услуги (charites)". Он, несомненно, имел в виду громкое одобрение милостей в письме Ямвлиха к Дисколию, где "украшение" charites в культуре благотворительности (euergesia) провозглашается "венцом служения" (Stobaeus 4. 5. 75, стр. 223. 3-5 Hense).

В отрывках из Письма Сопатра, сохраненных Стобеем, отсутствуют многие стандартные темы – например, (конкретные виды) благотворительности, важность красноречия, роль лидера в отстаивании религии.27 Возможно, в случае с Гимерием в них не было необходимости, поскольку наш автор, очевидно, выбрал из корпуса традиционных тем именно те, которые соответствовали поставленной задаче. Поразительно, что здесь ничего нет о законотворчестве. Это также верно в отношении политических предписаний Плутарха: в обоих текстах политикос управляется законами, изданными высшей властью, и управляет ими с помощью них, и поэтому должен выполнять, а не издавать законы.

Итак, что же нужно было сделать "губернатору" Сопатера, чтобы стать хорошим правителем – как настоящему губернатору, которым был его брат, так и любому видному гражданину, который прочитал письмо и захотел получить модель для контроля "городов, домашних хозяйств и частной жизни отдельного человека"?28 Он получает уверенность в том, что будет иметь дело с теми, кто лучше его. Ему даются четкие инструкции (гинью, проайру, булуи так далее), а также сочувствие (‘очевидная неприятность действия…Скала Тантала, нависающая над одним из них"). Ему напоминают о его достоинстве, имидже и ограничениях, а также о его обязанностях как судьи, где у него есть возможность принести особую пользу (charites) благодаря гибкому и соразмерному правосудию. Совет защищает политическую систему, от которой зависят автор и читатель. По форме он следует образцу Ямвлихана, избегающего подробностей в пользу абстрактного руководства. Основа этого подхода восходит к Исократу, чье "К Никоклу" является основополагающим текстом жанра правления. Там кипрскому царю Никоклу говорят, чтобы он не ожидал "ничего нового" или многого такого, чего он не слышал где-либо еще, поскольку Исократ записывает "общепринятые мнения" (та номизомена) и описывает свою роль как "сбор наибольшего количества идей, рассеянных в умах других, и выражение их наилучшим стилем".29 Здесь много общего с гномологической литературой, поскольку для Никокла это едва ли больше, чем последовательность высказываний. В случае с Сопатром и письмами четвертого века нашей эры мы можем предположить, что "общепринятые мнения’ выражают точку зрения их адресатов и их сверстников в рамках системы ценностей, все еще широко приемлемой как для язычников, так и для христиан из-за общей эллинской системы образования и отражающей особые ожидания того времени, такие как действия правителя как доброжелательного судьи. Темы могут быть построены из знакомых элементов, а советы задуманы как неподвластные времени, но выбор должен соответствовать проблемам читателей и тому, что они понимают под политическим дискурсом, чтобы они могли оценить конкретное размещение материала.30 Как мы увидим в следующей главе, в случае с таким неуклюжим читателем, как Джулиан, автору, подобному Фемистию, возможно, придется больше подумать о том, что ему следует включить, чтобы его послание было принято адресатом. Тем не менее основополагающие идеи самоконтроля (подражания космическому порядку) и умеренного обращения с подчиненными и коллегами остаются основой предлагаемых советов.

1 Гл. 4 ‘О могущественном классе в городах’ (стр. 184-97, изд. Хенсе); Гл. 5 "О правлении и о том, каким человеком должен быть правитель" (стр. 198-238); Гл. 6 "Монархия лучше всего" (стр. 239-48); Гл. 7 "Принципы царствования" (стр. 249-95); Гл. 8 "Осуждение тирана" (стр. 296-320).

2   Обратите внимание, например, что два отрывка, следующие за Сопатром, - это Ps.-Archytas (περὶ νόμου καὶ δικαιοσύνης, ср. стр.35 n. 32) и политическое письмо Ямвлиха (Диллон и Поллейхтнер, 2009, № 20).

3   О "нетрадиционности" политики (и возможных отголосках этой работы на арабском языке) см. Brague (1993). У исламских авторов было много другой информации о политическом мышлении греков, о чем знает любой, кто читал что-либо, например, аль-Фараби. Смотрите, например, Walzer (1985) об идеальном государстве Фараба и в целом сборник эссе в Gannagé et. al. (2004), Crone (2004), гл. 14, Gutas (2012) о (Ps.-) Платоне. Никомахова этика была переведена и оказала важное влияние на исламскую этическую теорию (см. Введение Данлопа в Akasoy and Fidora 2005, Ульмана 2011 и 2012 о двойном переводе текста, особенно 123-274 для исправлений к тексту Акасоя).

4   О Тимее Локрском см. Тобин (1985); для Ps.-Archytas, О категориях (περὶ τοῦ καθόλου λόγου), Слез (1972).

5   Для удобного изложения дебатов и датировок см. Giani (1993) 8-18, Macris (2002), раздел I "Досье Псевдопифагорики", Haake (2003) 122 n. 88 резкие замечания в пользу имперской даты.

6   Меня не интересуют ни здесь, ни в дальнейшем вопросы, касающиеся "происхождения" короля-философа-неоплатоника, "привнесшего обожествление в политическую жизнь", которые составляют основное направление фундаментального "Платонополиса" О'Миры.............

7   Об этих адресатах см. Текст 1, с. В. Дисколиус: Р. Гуле (ред.), Словарь старинных философских книг, том 2 (1994) 915. Арета, вероятно, та женщина, которой помог Юлиан, как он сообщает в Письме к Фемистию 259d; ср. Бидез (1919) 39. Письма Ямвлиха теперь переведены Диллоном и Поллейхтнером (2009), которые обоснованно рассуждают о сирийских связях некоторых адресатов.

8 Ср. Менандр Ритор, стр. 90 Рассела–Уилсона.

9 См. стр.38.

10 Подробный обзор позднеантичных императорских панегириков см. в работе Портманна (Portmann, 1988).

11   Существует французский перевод в книге О'Мира и Шампа (2006) и перевод / пересказ, включенный в исследование Вильгельма (1917-18). Обратите также внимание на О'Мира (2005).

12 Пенелла (1990) 49-53.

13 Зик (1906) 279.

14 Не "Швагер’ (Seeck). Ямвлих: ТЕКСТ 1, с.в. Ямвлих 2; он был еще жив в 391 году.

15 Хемериос совсем не распространен и, по-видимому, представляет собой в основном позднехристианскую форму, которая, по-видимому, и является источником путаницы. Хеметериос, похоже, не существует.

16   Cf. Wilhelm (1917–18) 377 ‘Zu der Änderung Ἱμέριον ist kein Grund’.

17 Вандерспол (2011) 192-3; но см. п.19. О Сопатере и Гимерии см. ТЕКСТ 1, с. В. Сопатер 2, Гимерий 3; более подробная информация в Wintjes (2005) 60-1 (но Ямвлих младший не является "сыном младшего Сопатера").

18   В дальнейшем я опираюсь на Вильгельма (1917-18). Как обычно в случае с Вильгельмом, приводится очень много параллелей, но не все из них уместны. Я ссылаюсь на пронумерованные параграфы издания "Стобея" Хенсе, которые сохранены в тексте и переводе в этом томе. Каждое число представляет собой отдельный отрывок, и невозможно сказать, какой материал был опущен между ними, если таковой вообще был.

19 См. O'Мира (2003) 209-11 (сравнивая государственного деятеля Платона и предлагая другого сопатра).

20 Например, Диотоген у Стобея 4. 7. 62, стр. 266. 20 Смысл: συναρμόσασθαι βασιλέα.

21 По Плутарху, политик должен представить προαίρεσιν ... ἄτρεπτον καὶ δυσμετάθετον.

22 Ранее термины разделялись – кене и докса – как в цитируемом здесь отрывке Плутарха, но настоящая популярность этого слова и фразы принадлежит христианским писателям.

23 Я ссылаюсь на Брайсона в издании и переводе Суэйна (2013).

24   ἀρχὴν ἔχων κόσμεε, κτλ.

25   τὰ μὲν γὰρ ἄλλα τῆς βασιλείας ἀναγκαῖα νενόμικεν, τὸ δὲ τῆς εὐεργεσίας μόνον ἑκούσιόν τε καὶ εὔδαιμον.

26   τὸ λεγόμενον ἐπιεικὲς δίκαιον. Cf. Diotogenes at Stobaeus 4. 7. 62, p. 269. 7 Hense: ἁ δὲ ἐπιείκῃα καὶ εὐγνωμοσύνα πάρεδροί τινές ἐντι τᾶς δικαιοσύνας.

27 Важно, например, у Диотогена.

28 Ямвлих, К Асфальтию (Стобей, Anth. 3. 3. 26, стр. 202).

29   Никоклу 40-1. См. Антидозис 68, где он признается, что использование отдельных тем (кефалея) в "Никоклу" "разрушило" его литературную структуру.

30 Как отмечает Юлиан в Ор. 3 "Похвалы Констанцию": см. Эпилог, стр.93.

ГЛАВА 2

Фемистий, Письмо Юлиану

Во второй главе рассматривается Письмо Фемистия Юлиану. В приложении к этой главе я поместил обсуждение истории передачи Письма Фемистия с его греческого оригинала на арабский, в котором оно сохранилось, включая подробности важных свидетельств Немезия о его составлении в четвертом веке и о достоверности арабского перевода, а также подробности свидетельств, представленных арабской традицией в пользу Юлиана как адресата. В конце главы 3, после изучения Письма Юлиана к Фемистию, я вернусь к "Фемистию" и предложу несколько неизбежно умозрительных мыслей о его связи с Письмом Юлиана и об относительной датировке их обоих. В этой главе я сосредоточусь на отборе материала Фемистием и его подходе к вопросу об отношениях правителя с законом.

Введение

Любой, кто взглянет на Письмо Фемистия, сразу заметит, что его стиль отличается от стиля речей Фемистия. Это, несомненно, было основным фактором в нескольких сомнениях, которые были высказаны по поводу его подлинности, от судебного отказа Бидеза1 до понятных комментариев Эррингтона о невозможности принять Письмо за перевод речи Фемистия о четвертом консульстве Юлиана.2 Как заметил Эррингтон, нам нужно подходить к Письму как к работе иного рода и, возможно, рассматривать ее как вытекающую из образовательного контекста: "Мы могли бы даже тогда придерживаться приписывания Фемистию"; но, добавил он, "однако предпочтительнее, возможно, предположение, что более поздний теоретик с небольшими способностями и небольшим практическим опытом использовал драматическую ситуацию восшествия на престол Юлиана ... чтобы творчески реконструировать, например, "потерянный Протрептик" Фемистия ... и имел бесчувственность предположить, что воспитатель императорской семьи". принц вполне мог бы использовать такие банальные идеи". Эти последние комментарии разумны в том смысле, что предписания во второй части нашего текста являются базовыми по своему характеру; но можно предположить, что они ошибочны, если мы подумаем о цели и происхождении таких предписаний и примем во внимание тот факт, что фемистианское авторство не может быть подвергнуто серьезным сомнениям, если знать о прочтении Немезием Письма в конце четвертого века.3

В аргументации подлинности Письма в этом исследовании я не хочу заходить так далеко, как в недавнем подробном изложении Амато и Рамелли в их статье 2006 года, где Письмо рассматривается как разновидность царской литературы высокого уровня, адресованной престарелым фемистием императору Феодосию. Дело не в этом. Задача состоит в том, чтобы найти подходящий литературный и интеллектуальный контекст и, учитывая различные стили и уровни литературы о правлении, не требовать от нее большего, чем нам нужно, а принять ее на ее собственных условиях как (по крайней мере) вклад в политический дискурс четвертого века. Немезий делает авторство фемистиана настолько уверенным, насколько это вообще возможно, и его цитаты из вступительного антропологического раздела4 ясно показывают, что то, что мы имеем в нашем арабском тексте этого раздела, практически совпадает с тем, что было у него до него и, следовательно, с тем, что написал Фемистий. Нет никаких доказательств того, что второй раздел "наставлений" и связанные с ним материалы, начиная с § 25, соответствуют тому, как их составил Фемистий, и здесь мы должны исходить из вероятностей.

Эррингтон и другие отметили, что Письмо не содержит ни намеков, ни отголосков классической литературы и истории, которые являются основой образованного письма на греческом языке. 5 Если мы сравним, например, единственный другой подлинно греческий политический трактат, переведенный на арабский, Письмо Аристотеля Александру, мы обнаружим ряд подобных намеков. Поскольку элита Аббасидов любила демонстрировать знание древних и, вероятно, сохранила бы анекдоты, исторические фрагменты и литературные цитаты, может быть разумно утверждать, что из Письма Фемистия исчезли все эти ссылки, которые были в ходе его передачи до того, как был сделан перевод. Безусловно, разумно предположить, что оригинал, по крайней мере, содержал некоторые элементы греческой литературы о правлении. Но нет необходимости предполагать, не имея доказательств, что многое было утеряно. В письме Сопатра, близком по дате к Письму Фемистия, в отрывках, сохраненных Стобеем, нет упоминаний такого рода. То же самое относится и к письмам Ямвлиха. Строки предписаний (хупотекай) не обязательно нуждаются в литературном оформлении, чтобы быть эффективными. Более согласованные теоретические взгляды, как мы видим, например, в неопифагорейских произведениях о царствовании или в анонимном послании к царю, приписываемом Элию Аристиду, также могут не иметь особой необходимости приводить уроки из истории, мифов или литературы. Письмо Аристотеля Александру, с другой стороны, повсюду поддерживает историческую иллюзию и содержит несколько ссылок и цитат даже в параэнетических разделах (например 7. 2, 8. 7, 15. 4-7). В "Послании Синезия императору о царствовании" есть раздел, посвященный "предыдущим царям’ (16-17). Из Письма Юлиана к Фемистию мы знаем, что Фемистий предлагал ему мифологические сравнения в переписке, на которую Юлиан отвечает, – хотя ничто не заставляет нас думать, что это было обширно, и нет никаких признаков исторических анекдотов. Если мы возьмем литературу о правлении самого сложного рода – "Речи о правлении" Дио, – то обнаружим различные подходы. Раздел ‘характер и склонности Доброго короля’ в Or. 1. 11-48 представляет собой чистый парагенезис без украшений. Вторая речь (например) - это разговор между Филиппом и Александром, действие которого происходит после битвы при Херонее, когда Александр размышляет о поэзии, царствовании и своем ‘образовании у Аристотеля’. Но ничего не сделано из исторического окружения. Мы также должны учитывать пожелания и потребности адресата, если таковой имелся, при установлении уровня оформления: "Менемах" Плутарха хотел "обильных примеров" (Политических предписаний 798c) и получил их.

При таком разнообразии некоторые тексты можно было бы оставить в значительной степени или вовсе без отделки. То, что мы имеем в Письме Фемистия, представляет собой документ с интересным и необычным философским вступительным разделом, на который, весьма вероятно, повлиял неопифагорейский трактат, известный в интеллектуальных кругах того времени, к которому был добавлен материал, знакомый по последнему списку текстов о правлении. Многочисленные ссылки на литературу или миф не требовались, поскольку контекст и содержание Письма прочно и очевидно привязывают его к эллинской культуре, которая является его основой. Его основной цели укрепления монархического режима прекрасно служило собрание "банальных идей" или (выражаясь более позитивно) "общепринятых мнений".

В подтверждение этого можно привести замечания Ростовцева о Ps.-Aristotle Oikonomika II. Эта работа, датируемая примерно 300 г. до н.э., состоит из серии наставлений по экономической организации, за которыми следует салмагунди из исторического анекдота в совершенно отдельной второй части работы. Мозес Финли резко осудил раздел предписаний в "Древней экономике" за то, что он назвал его "сокрушительной банальностью". Он был прав, но для Ростовцева текст функционировал как ‘своего рода руководство для тех, кто сталкивался с проблемами экономического и финансового характера’. Его автор ‘имел в виду не только прошлое, структуру персидского царства и империи Александра, но и настоящее, экономическую и финансовую организацию, которую он сам наблюдал в мире, в котором он жил’ (Ростовцев 1941: 441). Если взглянуть на содержание первого раздела, это утверждение может показаться удивительным. Но Ростовцев утверждал, что в нем предлагались советы для администрации монархии Селевкидов. И чтобы подкрепить свой аргумент, он провел сравнение с царской литературой, процветавшей во времена эллинизма. Эта литература была столь же непрактична, но служила цели установления ограничений для монархов и подданных, которые монархи могли согласиться соблюдать и за которые их прославляли. То есть, "Ойкономика II" и тексты о царствовании были сопоставимы в том смысле, что они излагали законные структуры для организации экономической или королевской власти, полностью избегая при этом какого-либо более глубокого анализа. Что касается материалов о правлении, читатели, воспитанные на Послании Исократа Никоклу, ожидали бы именно такого подхода.

The Письмо Джулиану: темы и содержание

На основании арабской традиции мы можем быть уверены, что Письмо Фемистия Юлиану было адресовано Юлиану. Этот особый читатель, несомненно, является причиной того подхода, который использует Фемистий. Ибо первая треть трактата предлагает нам подробный отчет о работе человеческого тела и управляющей силе разума, о телесных потребностях человечества и потребностях в ремеслах, торговле и общественной жизни, а также о Божьем обеспечении ‘правил и таинств’ для прекращения коммерческих споров и о Его даровании разума, позволяющего человеку контролировать себя (1-24). Только после этого Фемистий переходит к царствованию, характеру и качествам короля, а также к состоянию королевства под его властью. Почему такое начало?

Со времен эллинизма философы классифицировали три "практические науки": этику (управление собой), экономику (управление людьми и благами в своей ойкии, "доме" или "поместье") и политику (управление согражданами).6 Литература о правлении объединяла этику и политику, поскольку отношения между правителем и народом и его осуществление власти над ними были тесно связаны с его способностью управлять собой и руководить государством благодаря его моральному совершенству. Но также можно было бы выявить связи между местными проблемами экономики и сословий и делом управления народами, городами и королевствами. В самой политике Аристотеля есть что сказать о домашних хозяйствах и управлении домашним хозяйством (имуществом). Как Фемистий говорит об этом императору Валенту в Or. 8: "Ты управлял своим поместьем (ойкией) до того, как управлял королевством, и ты перенес свой опыт с меньшего предприятия на большее’. Император способен "планировать будущее столь великой империи (archē) так, как если бы для отдельного сословия определялся уровень его годового дохода, его расходы, дефицит, профицит, где условия легкие, а где жесткие’ (113d–114b). Экономическая литература охватывала самые разные темы: от экономики в современном смысле этого слова (например, первая часть вышеупомянутого Ps.-Аристотелевская Ойкономика II) до управления поместьем с акцентом на ведение сельского хозяйства и женитьбу (знаменитый литературный Экономикус Ксенофонта) до жен и детей (например, Ps.-Аристотель, Ойкономика III). Известно, что только один текст охватывал весь спектр социальных и экономических вопросов, а именно управление Брайсоном Поместьем, которое, вероятно, датируется первым веком нашей эры. Имя и титул подтверждены двумя выдержками в Stobaeus, но есть более или менее полная арабская версия (Swain 2013).7 Книга Брайсона состоит из четырех частей и предлагает советы по приобретению и расходованию богатства, покупке рабов и управлению ими, выбору жены и ее участию в управлении поместьем, а также воспитанию мальчика, который считается наследником поместья. Связь этой работы с Письмом Фемистия заключается во введении Брайсона к первому разделу о деньгах и богатстве, который я называю "коммерческой антропологией", поскольку между ним и антропологией, с которой начинается Письмо к Джулиану, есть наводящие на размышления точки соприкосновения. Похоже, что Фемистий нашел в этом тексте способ обратиться к Юлиану с темой правления там, где более традиционный подход потерпел неудачу.

Антропологии описывают происхождение человечества и развитие цивилизации и, естественно, демонстрируют множество вариаций формы и содержания. Брайсон, по-видимому, единственный автор, использующий этот поджанр для объяснения происхождения коммерции и общинной жизни, которые являются ключевыми темами его раздела о приобретении богатства и управлении им. Общее представление в антропологии сводится к тому, что люди собираются вместе в городах по причинам общительности или защиты. По Брайсону – и Фемистию – именно торговля и ремесла ведут к гражданской жизни. Брайсон начинает свою версию с описания классической медицинской схемы "способностей" или "сил" (dunameis, арабский куван), которые управляют основными функциями организма, в том виде, в каком мы находим ее изложенной позже у Галена.8 Бог, по его словам, "наделил человека способностями", но также сделал его нуждающимся и изменчивым (2). Описав роль способностей в поддержании тела и обеспечении благополучия (3-4), Брайсон отмечает постоянную дезинтеграцию, присущую телесной системе, которая вызвана борьбой между "качествами" (poiotētes, kayfiyyāt) тепла и влаги. Тело не может оставаться стабильным, но склонно к ‘непрерывному и необратимому разложению ... из-за движения’ и, следовательно, нуждается в правильном виде пищи для замены того, что постоянно расходуется из него впустую (6). Ему нужны разнообразные продукты, потому что он состоит из разнородных компонентов. Потребность в животноводстве и растениеводстве приводит к развитию ремесел (technai, ṣināʿāt, 7-9). ‘В человеке заложена способность открывать каждое ремесло и обучаться ему. Но из-за краткости его жизни одному человеку невозможно открыть и выучить’ все. Тем не менее, ‘для управления своей жизнью человеку нужны все’ (11). В этот момент Брайсон набрасывает идею некоторой оригинальности в развитии экономической мысли: все технологии связаны друг с другом подобно звеньям цепи, и если убрать одно звено, вся экономическая система рухнет (12-13). Затем он переходит к изобретению городов:

(14) Поскольку каждому человеку для управления делами (своей жизни) требовалось множество вещей, чтобы прокормить себя и прикрыться, и для этой цели он нуждался во всех ремеслах; и (поскольку) одному человеку было невозможно быть экспертом во всех из них, все люди нуждались друг в друге для управления своей жизнью, и по этой причине люди образовали города и жили в них вместе, чтобы помогать друг другу в ремеслах.

Наконец, коммерческая антропология переходит к темам обмена и изобретения монет, которые необходимы, чтобы "сделать жизнь хорошей" (15-22).

Коммерческая антропология Брайсона рассматривает торговлю и обмен как фундаментальные элементы человеческого сообщества, которые отражают процессы роста и распада в организме индивида. Он возвращается к этой мысли несколько раз. Так, например, цикл коммерции в самом первом разделе подобен циклу приема внутрь и выведения из организма. Он проводит аналогии между человеком, который увеличивает свой капитал, и телом, которое растет и развивается, в отличие от человека, который тратит больше, чем зарабатывает, и дряхлого тела, которое потребляет меньше пищи, чем выводится из него (34-35), и между человеком, который инвестирует в собственность, которой не может управлять, и поэтому теряет не только прибыль, но и капитал, и жадным человеком, который слишком много ест, но получает мало пищи и выбрасывает большую часть пищи вместе с веществом, "которое причиняет ему вред, когда оно выбрасывается" (36-37).

Themistius’ Letter начинается с аналогичного утверждения о том, что Бог ‘наделил (человека) тремя способностями’ (1). Далее детали различаются, поскольку, в то время как Брайсон описывает способности к питанию и росту, переходя к взаимоантагонистическим качествам и непрерывному распаду тела, Фемистий концентрируется на общих способностях, или способностях, к питанию, жизни и рассуждению, а также на необходимости того, чтобы более благородная сторона человека контролировала низменную сторону (1-5). Терминология и содержание обоих авторов могут быть сопоставлены у авторов-медиков и философов. Далее, Фемистий, как и Брайсон, обрисовывает в общих чертах проблему изменений, возникающих из-за "качеств’. Тело ‘находится в постоянном разложении из-за движения, естественного тепла и воздуха. Вот почему необходимо заменить то, что в нем растворено’. Ср. Брайсон 6: ‘Для него невозможно оставаться в одном состоянии. Скорее, он подвергается непрерывному и необратимому распаду. Из-за этого ему нужно заменить то, что растворяется в нем при движении, и заменой является пища, которая его питает’.

Пока что существует похожий образ мышления. В этом нет ничего необычного, но поразительно обнаружить его в двух антропологиях, составляющих введение к работам об обществе и человеческом правительстве. В Письме 8-12 сходство становится более конкретным. В письме 8 Фемистий комментирует отсутствие у человека естественной защиты из-за чувствительности его кожи. Людям не хватает меха, чешуи и так далее, следовательно, им нужны одежда и дома. Они развивали ремесла (11) и ‘таким образом они образовали города’ (12). Отрывок о мехе и чешуе отсутствует у Брайсона, поскольку он есть у нашего единственного главного свидетеля, но весьма вероятно, что он был в оригинальном арабском переводе и что после середины XI века он был утерян из коммерческой антропологии. Доказательства этого исходят от двух авторов, которые используют эту часть Брайсона, один из которых копирует его более или менее дословно и включает отрывок из меха и чешуи между двумя абзацами, которые являются непрерывными в Управлении поместьем, как это передано (14, 15). Этими текстами являются знаменитое Письмоs Братьев Чистоты9 и руководство по торговле, написанное неким Димашки (который отличается от переводчика Фемистия) под названием Книга советов о преимуществах торговли. Именно Димашки очень внимательно следит за Брайсоном и представляет здесь ключевые доказательства.10

Отрывок о мехе и чешуе встречается в такой форме (человеку не хватает, животным - нет, человеку нужны ремесла и он строит города) в дошедшей до нас греко-римской литературе только у Немезия, хотя Ориген против Цельса 4. 76 достаточно близок и, возможно, усилил то, что Немезий нашел у Фемистия.11 Более ранние поколения хотели, чтобы отрывок из Немезия восходил к Посидонию (Jaeger 1914: 126-7), возможно, через Галена (Skard 1937; стр. 48), и, следовательно, он был включен в издание фрагментов Посидония Тейлера (как fr. 309a). Немезий, конечно, на самом деле черпал материал у Фемистия. Материал из меха и чешуи развивает хорошо известную тему о том, что природа обеспечивает животным естественную защиту, как мы ясно видим это в начале книги 7 "Естественной истории" Плиния или в "Природе богов" Цицерона 2. 121. В конечном счете, это основывается на таких текстах, как Протагор 321a–c и Аристотель, О душе 421a20–26.12 Невозможно установить, уточнил ли это каким-либо образом Посидоний. Но мы можем сказать, что, по-видимому, Брайсон адаптировал это к программе менеджеров, касающейся развития ремесел.13 И именно этого мнения придерживается и Фемистий: человеку не хватало меха и чешуи, следовательно, ему нужны были одежда и дома, следовательно, ремесла и, следовательно, города. Фемистий 8-9, 11-12 близко напоминают мысль Брайсона и, действительно, язык (по крайней мере, в арабских переводах) – ср. Брайсон 14, цитированный выше.

Литературный критик и государственный служащий начала десятого века Кудама ибн Джафар, современник Димашки, который был переводчиком Фемистия и первым известным читателем Письма Юлиану на арабском языке, объединил Брайсона и Письмо in his own account of the origin of man’s desire to cooperate and trade.В14 Для него эти две работы дополняли друг друга. Но что насчет Фемистия? Учитывая, что Брайсон писал в псевдодорическом стиле неопифагорейцев и что его цитирует Стобей, весьма вероятно, что именно Ямвлих и его последователи вернули его в моду. Это имя действительно фигурирует как ученик Пифагора в длинном списке пифагорейцев в конце книги Ямвлиха "О жизни Пифагора", и, вероятно, Ямвлих предположил, что он был древним автором. Записано, что Фемистий отверг подлинность одного неопифагорейского текста – Пс. -Категории Архита.15 Но у него нет особых причин подозревать Брайсона. Хорошо известно, что Фемистий интересуется экономическими вопросами в некоторых своих речах, особенно в важной статье. 8 (см. Ниже) и панегирическом отрывке из статьи. 16 в поддержку расселения Феодосием германских племен в пределах империи (211a–212b). Позже в Письме Джулиану он сосредоточен на ремеслах (32-33, 43-46), подчеркивая, как и Брайсон, достоинство труда, мотив прибыли, стоящий за занятием бизнесом, и центральную роль ремесел (по сути = рабочих мест) в успехе имперского общества, а также отмечая экономические вопросы в целом, включая власть денег и необходимость для государства высвобождать находящиеся в частном владении золото и серебро (34). Детали и сам ход мыслей заметно отличаются от всего, что есть у Брайсона, но в них есть скрытое сочувствие к работе и подчеркивание ее важности. Это позволяет с уверенностью утверждать, что когда Фемистий писал в Письме 11, что города были созданы для та суналлагматы (если процитировать греческий термин, использованный у Немезия), он имел в виду торговлю и коммерческое предпринимательство, а не более общую "совместную деятельность".16

Общий ход мысли в §§ 11-12, причины развития торговли, взаимодействие физиологических / психологических и социальных процессов, ведущих к гражданской жизни, делают использование Фемистием Брайсона достаточно определенным. С письмами 13-14 мы обращаемся к закону и оставляем Брайсона, ремесла и свидетельства Немезия, но не коммерцию или миф. Закон, дополненный судьями, дан Богом, потому что у людей начинают формироваться разные представления о справедливом или нечестном поведении, когда они торгуют. Греческий здесь, по-видимому, снова содержал sunallagmata (вел сим.), как в Письме 11. Арабский переводчик, безусловно, воспринял это в коммерческом смысле (taāāmalū, ‘заключенный бизнес’). Фемистий, вероятно, ссылается на никомахову этику 1103b14, где Аристотель говорит, что люди становятся дикими или адиками в результате суналлагматы. Позже Аристотель определяет sunallagmata как желательные (то есть коммерческие) отношения или нежелательные отношения (такие как воровство, супружеская измена, жестокое обращение). Обычное значение этого слова - коммерческое, и оно подходит здесь, особенно с учетом предыдущих параграфов. Цель Бога - не допустить разрушения народного ‘союза’. Установив закон божественным действием, несомненно, вспомнив о Кроносе Платона (Законы 713c–714a; см. Далее стр. 37), Фемистий снова переходит к более философскому подходу: три части души (15-17), называемые здесь "способностями", под руководством "способности различения" (аль-кувва аль-мумаййиза). Как я отмечаю в Приложении (стр. 51-2), идея "дискриминации" заимствована из Корана. Оно может использоваться в литературе по переводу как способ передачи logos или logismos (ср. Ульман 2006 с.В.) или таких слов, как diakrinein, dianoeisthai, diairein (Лайонс 1973 с.В.), и это, очевидно, так и здесь. Помимо контроля над пороками и отличия людей от животных (15, 19; для этого языка ср., например, Or. 34. 217), эта способность придает душе качество "открытия ремесел’ (20, ср. Брайсон 10 ‘способность открывать каждое ремесло’). Идея повелевать и запрещать (21) также является коранической и демонстрирует естественную заботу о том, чтобы быть идиоматичной в арабском языке, где она распространена (ср. Кук 2000), а также при переводе с греческого.18 Разобравшись с проблемами, возникающими из-за человеческих аппетитов, Фемистий, наконец (23-24), обращается к злу, причиняемому другими. Теперь снова нужны законы или военная защита. На этом заканчивается первая часть Письма. "Превосходство королей, - отмечает он в начале второй части, - теперь очевидно" (25).19

Как Фемистий приходит к такому выводу? В его сознании засело платоновское уравнение трехчастной души, которой будет править разум, с трехчастным государством, которым будет править философ-хранитель (Республика 435, 580), схему, которую он в хрестоматийной манере излагает императору Констанцию в Or. 2, 35a–d. В Письме задача антрополога состоит в том, чтобы установить эту схему, столь знакомую и приемлемую для его читателей, о мире, где правит самый добродетельный человек, человек, который может справиться со своими собственными проблемами (15-22) и проблемами, вызванными другими (23-24). Как антропологический раздел, вводный раздел по сути своей посвящен более широкому человеческому сообществу и его прогрессу в направлении экономического и гражданского сотрудничества. Ключевой галенийский термин "согласованность" (аль-иттишаль = сунечейя20) в Письме к Юлиану 10 подчеркивает цель единства, которую организму всегда угрожает потеря, точно так же, как человеческому сообществу всегда угрожает потеря своего социального единства (Письмо 13-14). Вот как антропология служит цели сделать монархию необходимым условием для управления обществом точно так же, как логическая (различающая) способность правит в душе (17). Взаимосвязь между человеческим телом и человеческим сообществом делает очевидной высшую ценность царствования, потому что "люди нуждаются в управлении". Им ‘нужен единый лидер, какой мы имеем в тебе, о благословеннейший царь!’ (26). В соответствии со стандартным мотивом, этот правитель управлял своим собственным домом и самим собой, прежде чем управлять государством (здесь моральный, а не экономический аспект; ср., например, Плутарх, О гневе фр. 148, Исократ, Никокл 41, 1 Тимофею 3: 5). Таким образом, король изображается как "сочувствующий родитель", заботящийся об интересах народа. Вполне возможно, что в арабском здесь – shafīq – скрывается греческое philanthrōpos, которого в тексте нет;21 Я вернусь к этому позже. Успех короля обусловлен его естественной восприимчивостью к добродетели (28-29). В результате этого королевства подчиняются ему, и повсюду царят мир и процветание. Он тщательно наблюдает за своими подданными и "таким образом сам поступает справедливо по отношению к ним и просит их поступать справедливо друг по отношению к другу" (30-31).22

После вступительной части второго раздела, посвященной качествам его адресата, в оставшейся части "беседы"23 Фемистий переходит к выполнению "приказа царя", перечисляя "качества, необходимые царю, чтобы оправдать свое положение царя" (32), другими словами, к старой теме ценности правителя (axia). Предпосылкой является необходимость наличия лидера, управляющего и короля. Сразу же мы возвращаемся к экономической теме: главная цель короля - дать людям возможность иметь процветающие средства к существованию. Стремление к экономической безопасности имеет "следствие’: король должен быть свободен от скупости, надлежащим образом собирать и расходовать доходы и обеспечивать поставки ‘веществ, которые используются для придания ценности вещам’ (золота и серебра), чтобы они не использовались в целях роскоши (то, что историки экономики называют "тезауризацией’), но были доступны ‘для ведения бизнеса" и "функционировали для тех, у кого они есть в качестве замены всего, что им нужно’ (34). Язык напоминает рассказ Брайсона об изобретении и назначении монет: ‘(15) всякий раз, когда человеку требовалось что-то для продажи или использования, он мог оплатить стоимость этого предмета этим веществом, которое устанавливало цену на вещи ... (22) Тот, кто владеет этими веществами, которые мы назвали, становится, так сказать, тем, кто владеет всеми продуктами, в которых он нуждается’. Но обратите внимание, что это сильное утверждение об использовании денег касается золота, серебра и бронзы, тогда как для Фемистия в центре внимания не менее сильного утверждения находится биметаллизм, что отражает тот факт, что только золотая и серебряная монета поддерживала стабильные стандарты в его время.

Фемистий, или. 8 к Валенту, содержит отрывок, который стоит сравнить здесь, о финансовой осмотрительности Валента, справедливых тратах и ‘превосходном отношении к деньгам’ (112a–116c). Я расскажу подробнее в главе 3 (стр. 78-80) о важности этой речи, произнесенной в разгар упорной войны Валента с готами в его штаб-квартире к югу от Дуная. Поводом была пятая годовщина правления, и Фемистий должен был выступать перед самыми важными военными и гражданскими чинами из окружения императора. Таким образом, его сосредоточенность на домашнем хозяйстве Валенса и контроле за расходами и поведением военных, должно быть, была одобрена. Он начинает рассматриваемый отрывок с того, что Эррингтон называет ‘многословным трюизмом, гласящим, что император не может тратить больше, чем получает, и утверждением, что лучшим подарком для своих подданных является снижение налогов’ (Эррингтон 2000: 884) – другими словами, именно такого рода неспецифические советы правителям давались в литературе о царствовании. Но, как отмечает Эррингтон, в контексте войны и в военном штабе презентация примечательна: атака на чрезмерные пожертвования, прекращение ежегодного увеличения налогов, сокращение расходов на солдат, личный опыт Валента как бережливого владельца поместья (ср. Выше, стр. 26), призыв к гражданским лицам извлекать выгоду из военных достижений, слава доброго (христа) императора, который сдерживает поборы налоговиков и требует военной дисциплины. Исследование Ноэля Ленски о Валенте 2002 года включает подробное обсуждение реальных экономических мер, предпринятых Валентом и Валентинианом, включая их реформу системы сбора дани и денежных налогов, а также выпуска монет (286-307). К сожалению, очищение чеканки привело к сокращению доходов империи. Таким образом, "микроэкономическая смекалка Валенса, хотя и помогла налогоплательщикам, поставила его империю на грань макроэкономического краха".

Совет, содержащийся в Письме к Юлиану, нелегко отнести к какому-либо конкретному правлению: Or. 8 показывает, что при подходящем случае Фемистий мог изложить соответствующий "трюизм’ в наиболее подходящем стиле, как выразился Исократ. На самом деле экономические прописные истины, содержащиеся в Письме, полностью подходят для его читателей. Более того, они представляют интерес для историков: рекомендации против тезауризации драгоценных металлов, по-видимому, указывают на существование дебатов между государством и отдельными лицами по поводу поставок золота и серебра с четкими инструкциями позволить государству взять контроль в свои руки. Это далеко от обычного мягкого морализаторства о необходимости обуздания роскоши.

Теперь Фемистий советует королю познакомиться со всеми (35; старая тема, ср., например, Or. 15, 196b и выше, стр. 20), а отсюда переходит к выбору личных слуг (36), включая выбор "камергера" (37), серии скучных предписаний об обращении с солдатами и дисциплине (38-40, ср. 31), а также о необходимости военной разведки24 и агрессивной защите границ (41-42, ср. 24). Во всяком случае, в данном случае Фемистий очень ясно говорит о необходимости изгнать врага, если он вторгся в чью-либо страну. Гномологический характер этого Письма, начиная с § 32, означает, что мы не можем исключить возможность наслоений и изменений в любой момент в ходе его передачи в рамках греческой традиции, и трудно понять, насколько можно полагаться на высказанные здесь взгляды. Необходимость правителя возглавлять армию была, по крайней мере, стандартной темой (Диотоген, стр. 71. 23 Теслеф); но акцент в Письме Юлиану может отражать обстоятельства четвертого века.25 После военных вопросов следует еще один важный отрывок о "ремеслах", относящийся здесь не к художественной и культурной жизни, как это понял Круассан на основе резюме Буйжа (Croissant 1930: 17), а касающийся ряда видов деятельности, которые классифицируются как "теоретические" (включая единственное использование слова "философия"26), "практические" или "комплексные" (43-45).27 Король должен развивать профессиональные стандарты ремесел, потому что они "делают королевство процветающим", и он прямо говорит о практической работе (46-47). Потенциально это опять же очень интересно для историков экономики, и в литературе о правлении нет ничего подобного.28. Выражение заботы о мире труда и попытка добиться прогресса в ремеслах посредством управления лучшими мастерами и их покровительства должны быть восприняты вместе с призывом управлять поставками слитков в интересах общества.

The Письмо заканчивается (49) тем, что может быть дополнением или специально разработано для новой аудитории: ‘качествами царского визиря", который должен обладать теми же способностями и характером, что и сам царь. Как бы то ни было, этот абзац предназначен для средневековых читателей, которым, естественно, понадобилась бы информация о самом высокопоставленном чиновнике в государстве после халифа. Стандартные работы великого юриста одиннадцатого века аль-Маварди о функциях вазира в точности подчеркивают сходство квалификаций и полномочий визиря и халифа, точно так же, как это подтверждается в Письме. Мог ли, тем не менее, визирь быть намеком на возможную префектуру, которую Фемистий занимал при Юлиане, как того хотели некоторые, и, таким образом, свидетельствовать о датировке Письма времен правления Юлиана в качестве императора (короля и визиря)? Ответ "да", поскольку, хотя в греко-римской древности не было должности, соответствующей визирю, арабский wazīr может переводиться как huparchos в смысле ‘заместитель’ (ср. Cooper 2011: 326, 380 луны по отношению к солнцу). Однако почему-то связь кажется маловероятной, и это небольшой отрывок, на котором можно многое построить. Не исключено, что, если отрывок был на греческом, в нем обсуждались отношения императора со своим кесарем.29

Письмо Джулиану: проблемы и вопросы

В своих сохранившихся речах Констанцию, Валенту и Феодосию Фемистий представляет довольно последовательную теократическую модель императора как правителя, санкционированного Богом, который воплощает ключевые добродетели личной морали и долга по отношению к своим подданным. Или. 1 О Филантропии Констанцию, вероятно, произнесенная во второй половине 350 года (и, следовательно, самая ранняя из императорских речей), является одним из самых ясных заявлений фемистианской концепции короля как заботливого монарха, любящего человечество. Именно благодаря добродетели филантропии он связан с Богом, потому что его любовь к своим подданным показывает, что он подобен Богу. Важным аспектом филантропии короля в этой речи и в других, и действительно фундаментальным элементом имперской риторики (ср. Выше о Сопатере; Перно 1993: 170-71), является решимость доброго короля смягчить чрезмерную суровость негибкого статутного права с его фиксированными наказаниями и неспособностью учитывать обстоятельства.30 В 14b–16b суверен демонстрирует, что "он сам является Законом и выше законов".31 Эта идея имела большое значение для Фемистия. Это уходит корнями в концепцию царя как "одушевленного закона" (nomos empsuchos), которая возникла во времена эллинизма и впервые определенно засвидетельствована в Жизни Моисея Филона (1. 162, 2. 4). 32 Здесь царь является одновременно номосом эмпучосом и номосом логикосом "в силу Божьего провидения", которое по своему невежеству назначило его законодателем (номофетом) для мужчин.33 Идея "одушевленного закона" демонстрирует различные нюансы в отдельных текстах, но, по сути, в литературе о правлении сохраняется общее мнение о том, что (как выразился Дион, Or. 3. 10, 39) царь "выше законов" из-за его близость к Богу (что является фундаментальной причиной его превосходства), и что он также должен быть "законным" (номимос) в смысле как того, что он назначен Богом, так и того, что он остается (по словам Ps.-Archytas) "очень близким к закону"34 абсолютно и приводит свои взгляды в соответствие с ним (Дион 3. 43, Ксенофонт, Киропедия 1. 3. 18, Синезий, Императору, О царствовании 6. 5). При дворе Фемистий в основном отдавал предпочтение первой идее.35 Это счастливо вписалось в имперскую традицию императора как "обладающего полной властью над самим собой и над законами".36 Император Феодосий - это "одухотворенный закон, стоящий выше писаных законов" (Or. 16, 212d), а в Or. 19 (О благотворительности императора Феодосия) царь, описанный похожим языком, провозглашается "убежищем" для человечества, созданным Богом ‘от незыблемого закона до живого и дышащего’ (227c–228a, ср. Or. 34. 10). Григорий Назианзинский, имеющий хорошие связи, но пишущий на небольшом расстоянии от двора, формулирует это по-другому, говоря, что ‘воля короля’ - это ‘неписаный закон, подкрепленный силой, гораздо более сильный, чем писаные законы, которым не хватает поддержки авторитета’. Желание Юлиана преследовать христиан, таким образом, избавляло от необходимости каких-либо юридически закрепленных преследований (Or. 4. 93). Доктрина императора как "одушевленного закона", как говорит Фемистий Иовиану, является "вкладом философии" (Or. 5, 64b).37, тесно связанная с обладанием царем высшей добродетелью, мудростью, 38 и ученостью, является его характеристикой как философа в образе подлинного платоновского правителя, подражающего Богу (см. особенно Orr. 2, 3, 11).

Двумя из наиболее широко отмечаемых проблем в интерпретации Письма Юлиану являются отсутствие в нем ключевых фемистианских идей о короле как живом законе и (почти наверняка39) короле как воплощении его любимого королевского качества, филантропии. В первом и все еще важном исследовании Письма Жанна Круассан (1930) предположила, что причина этих отлучек заключается в том, что Юлиан ясно заявил Констанцию, что король подчиняется законам, и что он отверг теократическое представление о монархии, и что Фемистий, будучи чувствительным к своим симпатиям, также не упомянул о филантропии, потому что это качество было слишком тесно связано с представлением о короле, санкционированном богом, которое Юлиан отвергал. Возможно, в этом что-то есть. Но есть много "если" и "но". Начнем с того, что в Письме очень мало места посвящено достоинствам короля, если не считать некоторых общих замечаний в пунктах 28 (восприимчивость) и 29 (демонстрация). Учитывая это, мы в любом случае не могли ожидать многого от филантропии. Тем не менее, верно, что общие замечания о добродетелях, подобных им, уходят корнями в земной мир и что нет никаких комментариев о назначении царей Богом и, более того, никаких упоминаний божественного начала во всем разделе о царе (за исключением § 48). Так что Круассан был прав. Филантропия очень распространена в греческом языке всех периодов и была особенно любима христианскими греческими авторами.40 Акцент Фемистия на филантропии императоров в его императорских речах, безусловно, имеет христианский оттенок и был тесно связан с Констанцием.41 Таким образом, он, возможно, хотел избежать этого, когда писал Джулиану, хотя трудно представить, что Джулиан мог быть этим оскорблен. Юлиан достаточно счастлив, чтобы использовать этот термин, хотя и скупо, в отношении Констанция и Евсевии в своих панегириках им, а позже, в 362-363 годах, он подчеркивает его в разговоре с первосвященником Феодором (Epp. 89a–89b42) как на оперативном уровне, так и как качество, общее у людей с божественным,43 хотя он не так привязан к этой концепции, как Фемистий в некоторых своих публичных выступлениях. Мы, конечно, должны помнить, что сам Фемистий не был рабом этого дискурса и, без сомнения, мог отказаться от него, если бы почувствовал, что это не соответствует его непосредственной цели или не устраивает его адресата в любое время.44

А как же закон? Роль королей в Письме эквивалентна роли логической части души, которая обладает той же силой контроля, что и они (21 и 25, 26, 29, 31, 32). Логическая часть души - это то, что позволяет человеку стать божественным и идти путем Бога (5). Эта часть души вложена в человека Богом (1). Таким образом, подразумевается, что Бог таким же образом разместил королей на земле.45 Если в этом рассказе есть отсылка к "Кроносу" Платона из книги 4 "Законы", то смысл заключается в том, что когда-то закон был божественным, но теперь это то, чему мы, люди, подчиняемся благодаря маленькой искре божественного разума, оставшейся в нас. Отрывок из "Крона" действительно является тем, который Юлиан представляет Фемистию с этим сообщением в своем собственном Письме Фемистию (5). На самом деле в Письме монарха Фемистия нет ничего теократического, и это опять же хорошо соответствует взглядам Юлиана. В своей второй речи во славу Констанция, которую школьная традиция назвала ‘О царствовании’, Юлиан называет своего двоюродного брата ‘хорошим блюстителем законов’ (88d–89b;

## глава 3, стр. 60-1). Сделать короля блюстителем законов - значит сделать политический выбор и, возможно, рискованный, если император будет думать, что его власть ограничена. Но при правильном изложении это могло легко угодить автократу, который считал себя номимосом,46 и нет никаких оснований думать, что Юлиан стремился сделать что-то иное, кроме восхваления Констанция (или, скорее, в этой речи идеального короля), поскольку он допускает, что при необходимости тот может быть еще ‘лучшим составителем законов’. Как говорится в Предложениях Павла, ‘столь великому величеству подобает сохранять законы, от которых он, по-видимому, освобожден’ (5. 12. 9a изд. Baviera).


В Письме Ямвлиха Агриппе, который, очевидно, был высокопоставленным чиновником, вероятно, начала четвертого века, содержится очень сильное утверждение о превосходстве закона:

Говорят, что закон - ‘царь всего". Похоже, это тот же закон, который повелевает добром и запрещает противоположное. Из какого же рода совершенства, тогда, мы предполагаем, что система, основанная на законности (евномия) и приравненная к закону, черпает свое превосходство, и каким величием, как мы предполагаем, она превосходит все сущее? Постановления законов исходят из того же количества и типов совершенства, что и категории и виды добродетели. Их польза распространяется на все администрации городов и средства к существованию людей. Итак, закон - это общее благо, и без него не могло бы существовать ничего хорошего. Правитель, который является поборником законов, должен быть абсолютно безупречен в отношении строгой правоты закона. Он не должен быть одурачен мошенничеством и уловками из-за невежества. Он не должен уступать людям, которые оказывают на него давление. И он не должен попадаться в ловушку несправедливых оправданий. Ибо хранитель и страж законов должен быть настолько неподкупен, насколько это возможно для человека (Стобей 4. 5. 77, стр. 223-4).47

Однако Агриппа не был императором, и утверждение Ямвлиха было явно безопасным в том смысле, что его применение к царю не было неизбежным или даже не предполагалось читателями. Характеристика императора Фемистием в нескольких императорских речах как ‘одушевленного законом’, несомненно, была более разумным выбором. Естественно, мы не имеем представления о его личном взгляде на отношения между монархом и законом; мы можем только отслеживать его реакцию на покровителей или аудиторию. Мифическое происхождение законов в букве 13 - это ответ Бога на различные взгляды на добро и зло, которые появились, "когда люди объединились в городах и вели дела друг с другом’. Контекст коммерческий, что неудивительно, если мы допустим брайсоновское влияние. Бог дает не только законы48, но и судей для их исполнения. О короле ничего нет до 25 года, когда его роль, после упоминания о "дисциплине и наказании" в соответствии с законом в 23 году, сводится к роли ‘человека, который запрещает и приказывает’. Король из Письма Юлиану не издает законов, поскольку они ‘были установлены для народа’. Он не может изменить законы: ‘дисциплина и наказание’ - это то, что они "предусматривают", и никаких двусмысленностей не предусмотрено. Это устраивает Юлиана как подчиненного Констанция: если император стоит выше закона, то Юлиан был послушен его живому воплощению. Естественно, ничто из этого не делается очевидным в Письме; и, конечно, это не обязательно правильная интерпретация. Дело в том, что непреднамеренное оскорбление любого читателя может быть предотвращено определенной неопределенностью в отношении отношений.

Монархия как институт оправдывается в Письме в общих чертах гомеровским страхом перед полукоиранией (Илиада 2. 204), банальной цитатой из этой литературы,49 и, в частности, потребностью людей в ‘управлении, правительствах, приказах и запретах’ (25-26). Что это за "управление’, которое выделено по всему тексту (21, 25, 26, 28, 29, 31, 32, 40, 42)? Правитель такого типа выглядит совсем не так, как сочувствующий родитель 27 лет. Арабское - tadbīr, отглагольное существительное со значением рассмотрения, планирования и, следовательно, упорядочивания, регулирования (и, следовательно, "режима" в медицине) и т.д. Таким образом, трактат Брайсона - это "тадбир аль-манзил", " управление имуществом", обычный перевод "икономии", для которого можно использовать только "тадбир" (Ульман 2006, с. В.). В Письме Джулиану "менеджмент" ассоциируется с "правительством", siyāsa, отглагольное существительное, несущее смысл управления, управляемости, господствующей и так далее (25, 26, 27, 28, 29, 31, 33). Оба слова вынесены в заголовок Письма, которое, возможно, является не более чем абстракцией от содержания, но может быть оригинальным. Греческим, лежащим в основе сиясы, вероятно, был архей; для тадбира вполне могло быть oikonomia, а не другой вероятный кандидат, диойкесис.50 Геродиан предлагает некоторую параллель сочетанию греческих терминов в своем описании империи в начале правления Александра Севера: "внешний вид и титул царя были переданы ему, но управление делами (диойкесис) и управление (oikonomia) империи (archē) осуществлялись женщинами" (6. 1. 1). Это чувство ойкономии становится очень распространенным в позднегреческом языке.51 Царь Письма временами оказывается не столько благодетельным и заботливым монархом, сколько опытным менеджером, который является частью системы, а не просто наблюдает за ней.52 Это может объяснить, почему ему не приписывают никакого личного интереса к философии, что является заметным отклонением от представления Фемистия в его публичных выступлениях перед императорами и в утраченном письме, на которое Юлиан ответил в своем Письме Фемистию. В Письме Юлиану Фемистий представил монарха другого типа, апеллируя не к теоретику философии (‘философия’, как мы видели, упоминается всего один раз), а к человеку, осуществляющему ответственность правителя. Этот монарх - не король, который является ‘одухотворенным законом’, а "законный’ король Дио, который действует в соответствии с законом. Если в других текстах о правлении исследуются параллели между человеческой душой, ее управлением и правлением государствами, то в Письме это идет дальше и ставит перед королем задачу повелевать и запрещать психологическую основу в работе души и тела. Потребности тела лежат в основе создания человеческого общества и его взаимодействий, которые затем нуждаются в Божьих законах. Взаимодействие души и тела требует лидера, роль которого отражена в обществе. Параллель служит для того, чтобы укоренить короля в человеческой сфере, но оставляет дверь открытой для божественного творца, создавшего человечество. Это миф, который подходил адресату, придававшему столь большое значение интерпретации этого способа философского и религиозного дискурса.53

В целом, в этом Письме много интересного. Фемистий написал нечто отличное от того, что он обычно подавал публично своим императорам. Это может быть объяснено факторами, связанными с адресатом, но также и более широкой аудиторией, которую необходимо было предусмотреть и которая оценила бы своеобразие трактата, признавая его основополагающую философскую направленность в рамках традиции написания советов по политическому поведению. Акцент на транзакциях и услугах (ремеслах), как в антропологии, так и во всем остальном, чрезвычайно интересен. Даже если гномологический материал во второй половине, возможно, несколько пострадал или было произведено некоторое сокращение (но это всего лишь предположения), вердикт Эррингтона о ‘банальных идеях" (и не более того) выглядит неправильным. Адресат и аудитория Фемистия не должны были обнаружить в тексте ничего незнакомого. Весь смысл письма правителю (и читателям, которые понимали речь) состоял в том, чтобы изложить "общепринятые мнения" (Никоклу 41). Искусство писателя заключалось в подборе материала для конкретного случая, и здесь Фемистий был на высоте.

* * *

Остается обсудить дату Письма и его связь с Письмом Юлиана к Фемистию. Чтобы сделать это, мы должны сначала обратиться к посланию Юлиана и рассмотреть в более общих чертах отношения между этими двумя людьми. В конце следующей главы я предположу, и со всей должной осторожностью, что Письмо Фемистия Юлиану не было ответом как таковым на Письмо Фемистию, но, возможно, может рассматриваться как ответ на содержащиеся в нем язвительные упреки, которые требовали ответа.

1   (Bidez 1929) 147 ‘Le philosophe de Constantinople aurait-il réellement composé, à la demande de Julien, un traité de ce genre? Il est permis d’en douter’.

2   (Эррингтон 2000) 898 "едва скоординированная цепочка в основном банальных или тривиальных советов ... не может быть подлинной речью, произносимой перед живым правящим императором".

3   Обратите внимание, что нет подтвержденной работы с названием Protrepticus. Путаница, по-видимому, исходит от таких ученых, как Вандерспол (и, в конечном счете, Зик), которые назвали письмо, на которое Джулиан отвечал, "протрептиком’. Приложение 3 Вандерспола (1995), касающееся арабского перевода этого "протрептика", в значительной степени является фантазией.

4   В частности, § § 3-12; поскольку материал в 1-2 и 13-24 тесно связан с § § 3-12, мы, безусловно, можем предположить, что все, что предшествует § 25, является подлинным фемистиусом.

5 Ср. и противопоставьте логотипу базиликос в соответствии с рекомендациями Менандра Ритора, стр. 78, 84 Рассела–Уилсона (1981): "могут быть добавлены примеры из истории", "примеры римских царей или полководцев или самых известных греков".

6 Ср. Письмо Ямвлиха К Асфальтию, процитированное выше, стр. 21.

7   Есть очень буквальный перевод у Плеснера (1928) и хороший современный итальянский у Зонты (1995). Далее я цитирую свой собственный английский текст.

8   То, что он пишет за век до Галена (он используется активно Musonius, который был мертв по объявлению 100) крайне интересные для истории медицинской мысли и указывает на происхождение галеновые формы схемы в Lost эллинистического материала.

9   Письмо 8, стр. 216 §2, Каирское издание, изд. Зирикли: человек ‘был создан с нежной кожей и т.д.", и Необходимость породила ремесла, которые взаимосвязаны. О братьях см. де Каллатаи (2006).

10 стр. 21 изд. аль-Шурбаджи ‘волосы, или шерсть, или мех, или перья, или чешуя, или ракушки", ср. Фемистиус ’волосы, шерсть, перья, мех, чешуя или раковины’. Смотрите п. с 51 по § 14 моего перевода Брайсона в "Суэйне" (2013). О Димашки и его руководстве см. Cahen (1962).

11   О прочтении Оригена Немезиусом см. Шарплз и ван дер Эйк (2008) 6 и указатель s.v. Не исключено, что Ориген черпал вдохновение у Брайсона, которого, вероятно, использовал Климент (Педагогус) и, следовательно, вполне возможно, был ему известен: см. Суэйн (2013) 123.

12 См. Комментарий А. С. Пиза к "Цицерону", том II (1958), стр. 855. Комментарий Фемистия к Аристотелю (стр. 68 изд. Хайнце) не добавляет ничего интересного.

13 Об "управлении" у Брайсона и Фемистиуса см. Ниже, стр. 39.

14 Подробнее см. в Приложении к этой главе.

15   Боэций, В Кат. Арист. 162A изд. Migne (PL, vol. 64) ‘он не был согласен с [Ямвлихом] и не допустил, чтобы это был Архит пифагорейец из Тарента ... но какой-то странствующий Архит, который использовал древнее имя, чтобы придать авторитет совершенно новой работе’. Для Ps.-Archytas, περὶ τοῦ καθόλου λόγου, см. Выше, стр. 14, п. 4.

16 См. Ниже и примечание к переводу §11.

17   Man as a ζῷον … θεογενές or a θηρίον … δυσμαχώτερον.

18 Ср. προστάττειν/ἀπαγορεύειν в Письме к Агриппе, цитируемом ниже, стр. 38.

19 "Превосходство": арабский fad. l, предполагающий греческое слово типа ὑπεροχή.

20 Ср. Способ исцеления 13. 1 = 10. 874. 3-4 изд. Kühn τὸ δ’ ἕτερον ὑφ’ ἡμῶν ὠνομασμένον, ἡ τῆς συνεχείας λύσις.

21   Большинство переводов греческих терминов в philo- представляют собой кальки с эквивалентом "увлекающийся"; но филантропия может быть переведена через ḥunān, ‘sympathy’, which overlaps in its semantic range with shafīq Возможно, у πατὴρ φιλάνθρωπος было слишком христианское отношение к этому, но ср. Pollux, Onomasticon 1. 40 βασιλέα δὲ ἐπαινῶν λέγε πατήρ, ἤπιος, πρᾷος, ἥμερος, προνοητικός, ἐπιεικής, φιλάνθρωπος, κτλ.

22 Примеры процветания в §30 см. Менандр Ритор 92-93 Рассел–Уилсон (1981), Фемистий, Ор. 16, 212a.

23 Арабское qawl, слово, которое хорошо сочетается с греческими логотипами, и, подобно логотипам, не обязательно должно обозначать произносимую "речь" (ср. Bouyges 1924: 17).

24 Ср. Менандр Ритор, стр. 86-87 Рассел–Уилсон (1981): "благодаря своей мудрости ты обнаружил их ловушки и засады, но они ничего не понимали из того, что ты делал".

25 Синезий, императору, О царствовании 13. 1 подчеркивает необходимость инспекции войск как части тесного взаимодействия царя со своими войсками, 24 о регулировании поведения войск; ср. Эпилог, стр. 104-5. В общих чертах см. Malosse (2003) 56-58 о Либании или. 59.

26 Для обозначения которого арабский язык позаимствовал греческое слово.

27 Я не вижу причин, по которым греческое слово не могло быть τέχναι, как предполагает Шахид (1974) 115 н. э.: желательно, чтобы осенний глагол содержал большую сентенцию.

28 Ср., возможно, Дион или. 3. 124-27.

29 В этом случае "король" и "визирь" были бы типами, а не имели конкретной ссылки.

30   Так мецената к августу на Кассий 52. 34. 7: если правитель является бескомпромиссной, никто не избежит наказания, но ἂν τὸ δἀνθρωπίνως τῷ ἐπιεικὲς νενομισμένῳ παραμιγνύῃ, он изменится мужчин.

31   καὶ αὐτὸς νόμος ὤν καὶ ὑπεράνω τῶν νόμων.

32 Ps.-Архит, περὶ νόμου καὶ δικαιοσύνης

## глава 1 (Стобей 4. 1. 135, стр. 82 Хенсе) имеет аналогичную фразеологию. Этот текст мог быть позднеэллинистическим и, следовательно, более ранним, чем Филон, или из ранней римской империи; нет оснований считать его подлинным Архитом, как, например, делает Шульте (2001: 138) в своем обсуждении аналогичных фраз в трактате Диотогена о царствовании (о датировке которого см. стр. 15). Обо всем понятии "одушевленного закона", его корнях и родственниках см. Алдерс (1969), Хунгер (1964), 117-22, дополненные Рамелли (2006) полной библиографией и конкретным исследованием Фемистия (но остерегайтесь предположения, что византийский фрагментпери басилея является фемистийским и действительно представил Письмо Юлиану: см. стр. 88).


33 О функции Моисея в христианском панегирике, включая "Жизнь Константина" Евсевия, ср. Рапп (1998).

34   Περὶ νόμου καὶ δικαιοσύνης fr. 5 (Stobaeus 4. 5. 61, p. 218 Hense).

35 Но Or. 13 для Грациана означает, что Грациан подчиняется закону (и подразумевает, что Валент поступает аналогично), возможно, в соответствии с чувствами римского сената.

36   Cassius Dio 53. 28. 2 αὐτοκράτωρ καὶ ἑαυτοῦ καὶ τῶν νόμων, cf. 53. 17–18 (the emperors) λέλυνται γὰρ δὴ τῶν νόμων, ὡς αὐτὰ τὰ Λατῖνα ῥήματα λέγει, i.e. princeps legibus solutus est.

37 Это вряд ли встречается у христианских авторов, потому что это было "zu sehr als heidnisch empfunden" (Алдерс 1969: 329; ср. Филд 1998: 217 со ссылкой на Исидора Пелузийского, стр. 78. 976).

38 Ср. Синезий, К императору, О царствовании 7.5.

39 См. выше, п. 21.

40 Ср., например, Дауни (1955), Хунгер (1964) 143-53. Согласно TLG, корень встречается у Иоанна Златоуста более 3000 раз.

41   Фемистий Ор. 1; ср. Григорий Назианзийский, Ор. 4. 34-42 (мини-панегирик Констанцию) о неуместной благотворительности Констанция в деле сохранения Юлиана.

42 Я следую примеру Бидеза и большинства ученых, рассматривающих их как одну букву. О Джулиане и филантропии см. Кабирша (1960).

43 См., в частности, 289a и далее. "прежде всего ты должен практиковать филантропию".

44   Таким образом, нет причин радоваться филантропии в "Фемистии", как это делает Роберто (1997). Этот термин является частью политического языка, и в гораздо меньшей степени морального или личного.

45 Ср. выше об уравнении души и состояния Платона, стр. 31.

46 Bk 5 из Юстиниановского диалога по политической науке (Bell 2009) является хорошим примером этого.

47   Λέγεται μὲν εἶναι πάντων βασιλεὺς ὁ νόμος" ὁ δὲ αὐτὸς δοκεῖ καὶ προστάττειν τἀγαθὰ καὶ τἀναντία ἀπαγορεύειν. τί δὴ οὖν οἰόμεθα τὴν παρισουμένην πρὸς αὐτὸν εὐνομίαν οἵῳ δὴ κάλλει τινὶ προέχειν μεγέθει τε ἡλίκῳ {δικαιοσύνῃ} ὑπερβάλλειν πάντα πράγματα; ὅσα γὰρ δήπου καὶ οἷα γένη καὶ εἴδη τῶν ἀρετῶν ἐστι, κατὰ τοσαῦτα καὶ τοιαῦτα διήκει κάλλη τὰ τῶν νόμων ἐπιτάγματα, καὶ δὴ καθ’ ὅλας τὰς διοικήσεις τῶν πόλεων καὶ τοὺς ὅλους τῶν ἀνθρώπων βίους διατείνει τὸ ἀπ’ αὐτῶν ὄφελος. ἔστι μὲν οὖν κοινὸν ἀγαθὸν ὁ νόμος, καὶ ἄνευ τούτου οὐδὲν ἄν ποτε γένοιτο τῶν ἀγαθῶν" δεῖ γε μὴν τὸν προϊστάμενον τῶν νόμων ἄρχοντα εἰλικρινῶς ἀποκεκαθαρμένον εἶναι πρὸς αὐτὴν τὴν ἄκραν τῶν νόμων ὀρθότητα, καὶ μήτε παραγωγαῖς ἢ φενακισμοῖς ἐξαπατᾶσθαι δι’ ἄγνοιαν, μήτε βιαζομένοις τισὶ συγχωρεῖν, μήτε ἀδίκῳ προφάσει μηδεμιᾷ δελεάζεσθαι. τὸν γὰρ σωτῆρα καὶ φύλακα τῶν νόμων ἀδιάφθορον εἶναι δεῖ εἰς δύναμιν ἀνθρωπίνην.

48 В переводе у меня есть "правила и предписания", переводящие арабский сунан (13, 23), который относится к некоторой нормативной практике, учреждению или статуту – и может переводить греческий номой (например, Бистерфельдт 1973 s.v.), и фарадид. (13), который для мусульманина имеет сильный религиозный оттенок и, особенно, в применении к закону о наследовании. Я сохраняю перевод "законы" для шариата (23). Здесь, в § 13, роль судей означает, что мы имеем дело с чем-то, подлежащим исполнению, а не с более общими обычаями (греческий ethē, ethismoi, почти наверняка ʿādāt

49 Ср., например, Филон, Legatio 149, Дион или. 3. 46, Стобей 4. 6. 1.

50 К сожалению, разделы, заимствованные Немезиусом, не содержат ни слова.

51 Ср. Натали (1995) о развитии слова в эпоху эллинизма.

52 Ср. Либаний Or. 13. 36 о Юлиане как о τεχνίτης τοῦ βασιλεύειν, "специалисте", ср. Or. 12. 20 о "науке быть королем", Or. 18. 21; Синезий, императору, О царствовании 13. 7 король как "техник ведения войны"; Фемистий Or. 8 114b (Валент и сложная техника постановления).

53 См. Джулиан, гл. 5 К Матери Богов, 7 К Кинику Ираклию; Elm (2012) 106-36. Ниже, гл. 3, стр. 58-9.


Приложение: Письмо Юлиану с греческого на арабский

Две версии Письма

The Письмо Фемистия дошло до нас в двух рукописях, одна из которых находится в Стамбуле (Библиотека Сулеймании, MS Köprülü 1608, фос. 139b–145b = K), относящаяся к одиннадцатому веку, другая - в Каире (Дар аль-кутуб аль-мишрия, Таймур-паша ахлак 290, стр. 97-111 = T), относящаяся к четырнадцатому / пятнадцатому веку.1 Перевод приписывается в конце первого Абудутману ад-Димашки, известному врачу, философу, переводчику и придворному конца IX-начала X века, который очень хорошо знал греческий.2 Начало каирской копии сообщает нам, что "Ибн Зурда перевел это с сирийского", имея в виду христианского философа-аристотелианина и переводчика Хису ибн Зурду (943-1008), который был выдающимся учеником знаменитого философа Яхьи ибн Ади. Ибн Зурда, очевидно, не знал греческого языка или почти не знал его.3 Эти две версии Письма к Джулиану очень, очень похожи. Если Ибн Зурда действительно обращался к сирийской версии (что вполне вероятно, поскольку сопоставление с сирийскими переводами для улучшения арабских является известной практикой), все, что он мог сделать, это изменить некоторые фразеологии в переводе, уже выполненном Димашки. Его мотивы неизвестны, но стоит упомянуть, что составитель великой парижской рукописи Аристотеля в арабском переводе (Париж, BNF 2346) Ибн Сувар, который также был учеником Яхьи ибн Ади, включил критику версии Димашки "Исагогии" Порфирия, сделанную Яхьей, который неблагоприятно сравнил ее со "старосирийскими версиями".4 Другие современники, однако, высоко оценивали способности Димашки.5

Нет причин сомневаться в том, что эти ученые отредактировали Письмо. Учитывая, что Димашки работал с греческого, я предпочел основывать издание и перевод в этом томе на стамбульской версии, приписываемой ему, которая также является старейшим свидетельством. Средневековые переписчики довольно часто вносят изменения в лексику и стиль, и нет никакой гарантии, что Димашки написал именно то, что мы имеем в рукописи Кепрюлю (и действительно, в ней есть несколько ошибок и коротких пропусков, которые необходимо исправить). Более того, при нынешнем состоянии работы над греко-арабским переводом редко бывает возможно авторитетно прокомментировать переводы как произведения отдельных авторов и их особый стиль письма. По этой причине показания из каирской версии использовались везде, где они явно верны. 6 Мы должны быть уверены в одном очень важном утверждении стамбульского текста: посвящении "королю юлиану’. Свидетельства Фихриста Ибн аль-Надима и Бархебреуса (см. Ниже) подтверждают это, и нет веских оснований сомневаться в том, что Димашки нашел это в своем греческом источнике. Также нет веских причин быть обязанным посвящению с точки зрения греческой традиции: его можно было бы добавить в какой-то момент. Этот вопрос исчерпывается вопросом о том, когда было написано письмо, и я вернусь к нему в конце главы 3.

Буква в арабской традиции

The Письмо впервые приписывается Фемистию в Фихристе или "Каталоге" багдадского книготорговца и библиографа Ибн аль-Надима (умер около 995 г.; издание Таджаддуд 1971 г., английский перевод Доджа 1970 г.). Но его первое известное использование встречается более чем на полвека раньше в работе крупного интеллектуала начала десятого века Кудамы ибн Джафара (ум. в 930-х или 940-х годах). Кудама взял два недавно переведенных текста, Письмо Фемистия иУправление поместьем Брайсона, и молча включил ключевые идеи из обоих в свою собственную "Книгу правления", которая составляет восьмой и заключительный "этап" его длинного трактата о правительстве под названием "Книга налогообложения"(Китаб аль-Харадж").... Я кратко вернусь к этому ниже.

Как уже упоминалось, Политика Аристотеля не была доступна мусульманским читателям, потому что (похоже) она не была регулярной частью чтения в позднеантичных греческих школах, и в этой ситуации Письмо Фемистия на арабском языке представляло собой яркий пример греческой политической теории для средневекового ислама и заняло свое место рядом с различными влиятельными политическими трактатами Аристотеля, такими как "Письмо об общей политике" или знаменитая Тайна тайн.7 По этой причине он использовался довольно широко, и сноски к арабскому изданию каирского греко-арабиста Салима Салима содержат ряд полезных ссылок. Одним из потребителей этого текста был Ибн Абу ль-Рабих в его книге "Зеркало принцев", "Поведение правителя в управлении королевствами", которая была написана в середине тринадцатого века. Фемистий используется более или менее дословно и без упоминания потребностей человека и, в частности, потребностей королей на протяжении полутора страниц увлекательной четвертой главы, посвященной правительству, динамике правления короля и его министрам, а также "условиям", которые структурируют гражданскую жизнь. У Ибн Абу ль-Рабиха также был Брайсон для третьей книги своего "Зеркала", но, в отличие от Кудамы, он не использовал этих взаимодополняющих греческих авторов, которым суждено было быть утерянными на греческом языке, вместе. Текст Ибн Абу ль-Раби‘ (изд. Takrītī) явно не улучшает чтение двух наших рукописей, но служит демонстрацией стабильности передачи Письма. 8

К сожалению, нет подробного исследования истории восприятия Письма в арабской литературе, и, к сожалению, в настоящем томе нет места для его проведения, за исключением нескольких замечаний о Кудаме, приведенных ниже. Перед этим я хочу рассмотреть заголовок и адресата Письма Ибн аль-Надима и Бархебреуса.

Что говорит фихрист?

Фемистий. Он был секретарем Юлиана, отступника (аль-муртадда) от христианства к секте философов. Позже Галена. Мы уже приводили его комментарии к трудам Аристотеля в соответствующем месте. Среди его сочинений: (Книга) Джулиану (китаб: ила Лиюлиянус), Об управлении (тадбир);9 (Книга) Душа, два тома; (Письмо) Джулиану (рисала: ила Лиюлиян) королю

(стр. 314 Таджаддуд; стр. 610-11 Додж). 10

Это замечание было рассмотрено в хорошо известной биобиблиографической работе "История мудрецов" аль-Кифти (ум. в 1248 г.), но без какой-либо новой информации и без названия "Душа".11 Иное уведомление приводится в "Сокращенной истории династий" патриарха и эрудита Бархебрея (ум. в 1286 г.). В этом переработанном арабском изложении своей великой сирийской хроники, которая была снабжена дополнительной информацией о литературной и интеллектуальной жизни в соответствии с ожиданиями мусульманской читательской аудитории, Бархебреус пишет:

У этого Юлиана (Юлиануса12) был секретарь по имени Фемистий, философ, известный в свое время … Он написал книгу К Хулиану "Об управлении королевствами" (ли-Юлианус фи ль-тадбир ва-сиясат аль-мамалик), а также письмо (рисала) к нему, в котором содержалась просьба воздержаться от преследования христиан. В этом он напомнил ему, что Бог – Он Всемогущ и Славен! – желает, чтобы ему поклонялись различными способами, и что философия тоже разделена на триста сект. И его слова убедили его в этом вопросе и заставили перестать причинять им вред. Поэтому он воздержался. (изд. Салхани, Бейрутское издание, 1958, стр. 82.)

Бархебреус - не самый надежный из репортеров. То, что он говорит здесь о письме к Юлиану, является явной путаницей в изложении Сократа (4. 32. 2-4) о речи Фемистия к Валенту с просьбой прекратить преследование никейских христиан (отрывок цитируется ниже,

## глава 3, стр. 77-8). Невозможно определить, возникла ли путаница в сознании Бархебреуса или более раннего сирийского автора.13


Бархебреус знал об одном трактате о политике. Что насчет фихриста? Ибн ан-Надим перечисляет очень большое количество книг в своем знаменитом каталоге, и в нем есть дубликаты и альтернативные названия различных экземпляров, которые попали в поле его зрения. Это, очевидно, то, с чем мы здесь имеем дело. Итак, ‘(Книга) Джулиану (иле Лиюлияну), По вопросам управления’и ‘(Письмо) К Джулиану (ила Лиюлиян) королю’ будет относиться к тому же произведению. В рукописи 1934 года (см. № 10) названия перечислены в строке под заголовками ‘Книга" или "Письмо". Термины китаб и рисала различаются по значению. Последнее обычно означает "трактат" или "трактат", а также "письмо’. Поэтому тот факт, что в фихристе указаны китаб и рисала, не должен нас беспокоить или использоваться для спекуляций. В наших рукописях Письма оно упоминается как рисала. В стамбульской копии заголовок звучит так: "Письмо философа Фемистия к королю аль-Лабану о правительстве и управлении Королевством", в каирской - "Письмо Фемистия, визиря аль-Яна (то есть короля Юлияну), О правительстве".14 По этой причине на протяжении всего этого исследования я называл текст письмом.15

Немезий и подлинность Письма

Как я обсуждал выше (стр. 26-30), вступительный раздел "Антропологии" Фемистия, по-видимому, во многом обязан вступительному разделу книги Брайсона "Управление поместьем". Его прочтение Брайсона показывает, что основополагающий ход мысли в его антропологии имеет происхождение, которое усиливает ее согласованность, а это, в свою очередь, имеет отношение к тесной и важной взаимосвязи между Письмом Фемистия и Немезиусом о природе человека.................

"О природе человека" была написана ее несколько туманным автором, епископом Эмесы, в конце четвертого века. Это ясно из его конкретных ссылок на христианских писателей и богословские дебаты (Телфер, 1955; Шарплс и ван дер Эйк, 2008, PLRE 1, стр. 622, Немезий, 2). Эту работу часто называют первой христианской антропологией. Это всеобъемлющее описание "природы’ человека и его положения во вселенной, взаимосвязи тела и души, чувств и эмоций, а также "способностей" или "сил’ тела и души, которые позволяют им питаться, дышать и порождать жизнь. Она дает ответы на важные вопросы о свободе воли, провидении и судьбе. При создании своей книги Немезиус опирался на свои знания ведущих философских и медицинских авторов языческой древности – Платона, Аристотеля, Галена, Порфирия - и использовал их, тщательно цитируя наряду с Библией, чтобы представить древнюю науку в новых, христианских рамках. Задача интеграции была выполнена на удивление хорошо. Таким образом, Немезиус предложил нечто оригинальное своим читателям, которые, без сомнения, были как язычниками, так и христианами в изменчивом религиозном контексте своего времени. Его подборка лучших греческих размышлений о теле и душе сделала книгу чрезвычайно популярной. Он широко использовался крупными византийскими авторами, и отдельная версия глав 2–3 о душе была распространена на раннем этапе под именем его знаменитого современника Григория Нисского,16 обстоятельство, которое, вероятно, привело к тому, что во многих традициях вся работа приписывается Григорию. Неудивительно, что сохранилось большое количество рукописей на греческом языке. Что особенно интересно, так это многочисленные переводы произведения на армянский (ранний), грузинский (поздний), сирийский (седьмой или восьмой век), арабский (три раза) и латинский (целых 5 раз).17 Основной сохранившийся арабский перевод, который нас сейчас интересует, вероятно, был выполнен не кем иным, как Хунайном ибн Исхаком (808-873), хотя его сын Исхак (ум.910/911), сам известный переводчик, на самом деле мог быть ответственным (Самир 1986; Ульман 2007: 16). Этот Nemesius Arabus является очень хорошим переводом и предлагает близкую передачу Nemesius Graecus. Самир Халил Самир отметил, что есть несколько дополнений – например, ссылки на библейские отрывки, которые цитирует Немезий. Но, по сути, в арабском мы находим то же, что и в нашем греческом тексте.

Отношения Немезия с Фемистием остались незамеченными. Причина этого в том, что Письмо написано по-арабски, и нужно прочитать Немезия в его арабской версии, чтобы оценить тесноту связи, поскольку там, где они пересекаются, два текста демонстрируют почти идентичную фразеологию. Немезий включил значительную часть буквы 3-12 в свою важную вступительную главу, особенно стр. 7-9 в греческом издании Морани. Подробности приведены под моим текстом и переводом Письма. В качестве перевода я привел английский "Немезиус" Шарплза и ван дер Эйка (2008) вместе с моим английским переводом соответствующих частей "Немезиуса Арабуса" на основе текста неопубликованной парижской диссертации Хаджи-Атанасиу (1985).18 Там, где тексты Nemesius Arabus и Themistius совпадают на арабском языке, я попытался использовать одно и то же слово или фразу в моих английских версиях the Themistius и the Nemesius, с намерением показать читателям степень сходства между ними.

Первый вывод, который можно сделать из этого сходства, заключается в том, что сам Димашки, очевидно, наблюдал перекрывающиеся отрывки. Он, несомненно, был так же способен, как и мы, определить, какой из двух текстов имел приоритет (см. Ниже). Когда он переводил Письмо, он позаботился о том, чтобы опираться на формулировку, использованную Хунайном / Исхаком на арабском языке в "О природе человека". В конце концов, Димашки хорошо знал бы этого Немезия как большую и тонкую антологию греческих знаний, которую он так страстно стремился донести до сведения своих собратьев-мусульман. Приятно предположить, что он также сравнивал своего греческого Фемистия с греческим Немезием, но, конечно, доказательств этому нет.

Второй вывод вытекает из хорошо известной привычки Немезия цитировать свои источники довольно буквально. Насколько буквально - вопрос для обсуждения. Старшее поколение ученых стремилось найти утерянные работы Посидония, Галена и Оригена в "О природе человека". Подробные исследования Эйлив Скард (1936-42) справедливо выявили значительное влияние на Немезия, по крайней мере, со стороны Галена. Его статья 1939 года о первой части главы 28 (‘О дыхании’) является наиболее впечатляющей из них: Немезий здесь пронизан галенической фразеологией до такой степени, что утверждение Скарда о том, что он почерпнул свой материал из ‘утерянного труда Галена’, безусловно, справедливо. Но мы не должны недооценивать погруженность Немезия в Галена и других писателей и его способность писать на их основе свою собственную прозу, не обязательно заимствуя слово в слово и для своих собственных целей. Таким образом, что касается стр. 7. 12-9. 22 Морани, которые взяты у Фемистия (Письмо 6-12), Скард (1937) открыто не соглашался с Джегером (1914) в том, что конечным источником был Посидоний, но утверждал, что Немезий в основном включил промежуточный текст Галена. Но поиск источника уводит нас далеко, и мы должны отметить обсуждение Каллисом (1978: 70-78) "замечательной" роли "искусства и виссеншафтена’ в этом отрывке и его объяснение функции материала в понимании Немезиусом особого места человечества в Творении. Немезий использовал Фемистия по своему усмотрению. Что касается влияния Галена, в частности, на Немезия, Шарплз и ван дер Эйк (2008: 24) отмечают, что "параллели между Немезиусом и дошедшими до нас работами Галена часто настолько близки, что вряд ли можно желать более убедительных доказательств зависимости ... хотя тот факт, что Гален часто повторяется в разных работах, и тот факт, что многие работы Галена утеряны, делает практически невозможным быть уверенным в том, на точную работу Немезия, возможно, опирался’. Это справедливая оценка. Что интересно в Письме к Юлиану, так это то, что оно представляет собой явное свидетельство близкого заимствования у современника. Есть большая вероятность, что, если мы вернемся к греческому языку Немезия, переписка между Немезием и Фемистием даст нам приблизительно то, что Фемистий написал в Письме в этих точках соприкосновения. И они служат намеком на нечто очень важное: буква в ее арабской форме не является символом. Конечно, это невозможно установить для всего трактата. Соответствующие разделы составляют около 20% от общего объема. Тем не менее, это показательная пропорция, и подозрения в глубокой деформации содержания и "неверном распространении" (Dagron 1968: 223) должны быть полностью отброшены.

Ход мыслей в фемистианской антропологии, особенно после сравнения с Брайсоном, помогает установить приоритет Письма над Немезием. Схема соответствий служит доказательством. Рассмотрим следующее со ссылкой на номера страниц и строк греческого языка Морани и английского языка Шарплза и ван дер Эйка. Возьмем Букву §5. Соответствующий отрывок из Немезия - стр. 5. 10-16 = стр. 40. 15-22, и он соответствует всему §5. Буква §6 соответствует Немезию, стр. 7. 12-19 = стр. 42. 17-25. В перерывах Немезий довольно подробно излагает то, что он нашел у Фемистия, с использованием материалов Филона Александрийского и Библии. Это типично для его техники объединения языческих и (иудео-)христианских материалов. Снова возьмем §5 и соответствующий ему раздел. Из отрывков, процитированных под переводом, видно, что в середине материала, взятого из самого § 5, Немезий цитирует Павла, Книгу Бытия и Псалмы. Невозможно представить себе фабрикатора, вырубающего куски из Немезия, чтобы составить текст Письма: именно Немезий позаимствовал. Рассмотрим еще два примера. Во-первых, в письме 8-9 Фемистий поднимает аристотелевскую тему чувствительности кожи и вытекающей из этого потребности мужчин в одежде и домах. Это близко соответствует Немезию, стр. 8. 15-9. 2 = стр. 43. 13-21. Буква 10 (первая часть) взята из книги Немезия, стр. 9. 8-13 = стр. 44. 1-5. У Немезия, стр. 9. 2-6 = стр. 43. 21-24, мы находим строки, которые подчеркивают вторую часть Письма 10. Другими словами, Немезиус сократил текст по своему усмотрению и изменил порядок. Во-вторых, Буква 11 соответствует Немезию, стр. 9. 15-22 = стр. 44. 9-17. Немезий включает перед этим (стр. 9. 13-15 = стр. 44. 5-8) глоссарий, объясняющий ощущение как сохраняющее жизнь, что явно является намеком на Галена, На использование частей 5. 10 н.э. init. Это интерпретирует Фемистия и разбивает на части §§10-11 его Письма. Наконец, стоит отметить, что материал о ремеслах, деловых отношениях (sunallagmata19) и городе (Письмо, § § 11-12) ограничен этими несколькими строками Немезия, тогда как это, конечно, важная тема в различных местах Письма.20

Конечно, все еще можно спорить (с Эррингтоном), что Письмо написал менее развитый ум. Но когда это могло произойти? Фемистий жил в середине 380-х годов. Тот факт, что Немезиус был читателем Письма, оставляет мало времени для фальсификатора. В любом случае в этой идее нет необходимости: Немезиус явно не считал Письмо менее достойным, чем его арабские переводчики / редакторы. Если Немезия следует отождествлять с губернатором языческой провинции с таким именем, который в середине 380-х годов получил длинное стихотворение от Григория Назианзийского, осуждающее языческие обычаи с традиционной апологетической яростью, восхваляющее справедливость и красноречие Немезия и убеждающее его принять христианство (Carm. hist. 2. 7; vol. 37, pp. 1551-77 Migne)21 – и есть все основания предполагать, что так и должно быть, – тогда у нас есть политический контекст для его (первоначального) прочтения послания Фемистия о правительстве и правлении, и мы легко можем представить, что Письмо читается вместе с (например) письмами Ямвлиха и Сопатра. Правитель Немезий, должно быть, встречался с Фемистием в какой-то момент своей карьеры. Другой контекстуальной подсказкой является собственная щедрая похвала Григория Фемистию в адресованных ему письмах с просьбой о поддержке (№ 24, 38 изд. Галлай). Поскольку "О природе человека" кое-что знает об Ямвлихе и даже цитирует Порфирия (Шарплз и ван дер Эйк 2008: 18-19), Фемистий, который является самым последним нехристианским автором в библиотеке Немезия, вряд ли является неуместным с точки зрения его интеллектуальной родословной как автора политических советов.22

Первый мусульманский читатель Фемистия: Кудама ибн Джаʿфар

Связь между Немезиусом Арабом и Письмом наводит на размышления и в другом отношении. Сирийский часто использовался арабскими переводчиками в качестве языка-посредника, поскольку многие из них, подобно Хунайну и Исхаку, были христианами; но в случае с хунайнской / исхакской версией "О природе человека" то, что мы имеем, является прямой версией греческого. Димашки также работал с греческого. Контекст работы над "Немезиусом, Фемистием" - и к этому можно добавить Брайсона – переведен с греческого на арабский.23 Таким образом, здесь, по-видимому, нет веских доказательств посредничества через сирийца, как предположил Джон Уотт в отношении Письма в своих исследованиях 1995 и 2004 годов.24 К этому имеет отношение восьмая и заключительная часть Книги налогообложения Кудамы ибн Джафара.25 Эта книга, получившая название "Книга правления", исключительно важна для развития мусульманской политической мысли, потому что в ней Кудама впервые привнес греческую политическую науку в арабскую политическую философию, смешав ее с исламскими элементами и с уже существующими политическими и придворными традициями, заимствованными из доминирующей персидской традиции "Зеркала принцев" (Hiyari 1983; Heck 2002,

## глава 5). Он явно пытался предложить новые решения старых и новых проблем в то время, когда халифат Аббасидов переживал серьезные испытания и когда медленный распад его военно-политической власти шел полным ходом. Для кудамы человеческая политика и положение Божьего наместника (халифа) зависели от создания сплоченного человеческого сообщества с законами и городами, ремеслами, специализацией труда и изобретением денег для обеспечения обмена. Это ситуация, которую Брайсон изложил во вводной части "Управления поместьем", и (с изменениями) составляет основу института королевской власти в Письме Фемистия. С Кудамой греческая теория снова заняла видное место. В своем исследовании источников и целей Кудамы Пол Хек, к сожалению, упустил из виду участие Брайсона в "Книге правления", но его обсуждение роли Фемистия является ценным. Кудама был администратором по профессии и складу ума, а это означало исключительное знакомство со всеми отраслями знаний. Среди других его работ - знаменитая литературная критика, в которой изучение греческого языка также играет определенную роль. Поэтому неудивительно, что он читает недавние переводы греческой философии, такие как Брайсон и Фемистий.26 Они позволили ему дать своему идеальному исламскому государству философское введение, частично вдохновленное умной, недавно переведенной литературой, посвященной людям и их функциям в экономике и обществе ("Книга правления", части I–VI),27 с последующим обсуждением (часть VII) основания государства на объединяющем правовом кодексе с единым правителем, где фундаментальная исламская концепция права сочетается с греческими идеями Фемистия, а закон становится скорее силой управления, чем вопросом религии.28 На этом этапе Кудама оставляет Фемистия и переходит к другим источникам (включая Пс.-Аристотель), поскольку в заключительных разделах Книги он переходит к темам "Зеркало принцев".


Акцент Кудамы в предыдущих разделах "Книги правления" на тамизе, силе различения, которая является частью арабского перевода Письма и имеет явные отголоски в Коране и шариате как признак развития ребенка в разумного человека, уводит нас немного дальше в текст Письма, чем это делает Немезиус,29 хотя Кудама не цитирует Письмо подробно и обрывочно подключил свой источник, как он пожелал. В целом, его использование показывает непосредственное влияние текста и, конечно, самое главное, гарантирует существование перевода к началу десятого века, то есть перевода ад-Димашки.

1   Для получения более подробной информации смотрите предисловие к Переводу ниже, стр. 133.

2   Энциклопедия ислама, ТРИ С.В. Абудутмана ад-Димашки (Г. Эндрес) о его ‘непреходящем значении как переводчика’, особенно в философии: Гален, Аристотель (вкл. Топика), Порфирий (Исагогий), Александр Афродизийский и один трактат Фемистия (о силлогизмах, Против Максима и Боэта, О сведении Второй и третьей формы к первой, утрачен на греческом: Badawi 1968: 166-80; 1978: 309-25; ср. Ниже, стр. 62).

3   Энциклопедия ислама (2-е изд.) С. В. Ибн Зурда (ред.). Среди его переводов сохранился перевод "Софистических опровержений" (Badawi 1948-1952: vol. III, 737-1016).

4   Георр (1948) 194.

5   Ибн аль-Надим, фихрист 7.3 ‘один из превосходных переводчиков’ (ср. стр. 700 в переводе. Увернуться; но ‘хороший’ недостаточно силен), и особенно. Мискавей, Утонченность характера стр. 81 в переводе. Зурайк: ‘человек, хорошо владеющий обоими языками, а именно греческим и арабским, и чей перевод заслужил одобрение всех тех, кто изучал эти два языка. В то же время он изо всех сил старался воспроизвести греческие слова и их значения в арабских словах и значениях без какой-либо разницы в выражении или содержании".

6   Текст Салима 1970 года (см. Ниже), напротив, по-настоящему эклектичен (и, похоже, в нем отсутствуют некоторые прочтения). Текст Шахида также эклектичен и не содержит исчерпывающих вариантов изложения; это сознательная попытка сделать Букву более похожей на ее греческий оригинал (ut textus sanus fiat). Первое издание Шейхо 1920 года представляет собой ненадежную транскрипцию г-жи Т.

7   См. далее, Приложение, стр. 113.

8   Его редактор Такрити не упоминает Фемистия ни в своем тексте, ни в исследовании 1980 года.

9   тадбир: ср. выше, стр. 39.

10 Форма имени Джулиан является искажением греческого Иулианос, где, по-видимому, инициал алиф служащий носителем исходной йоты, из-за неправильного прочтения превратился в лам. Следует отметить, что в старейшей и лучшей рукописи Фихриста, которая была скопирована с версии, написанной собственноручно автором и ныне разделенной на две рукописи в Дублине и Стамбуле, читается не Лиюлиян, а форма с двусмысленной первой буквой (возможно, таʾ или тхаʾ), затем яʾ, затем явно раʾ, а не wāw:?тх-и-р-л-и- а-н (Шехит Али-паша, 1934, стр. 88а); предположительно, это попытка представить искаженную форму на этом экземпляре рисалы, находящемся во владении Ибн Надима. Несколькими другими примерами упоминания имени Джулиана в повествовательных частях Ибн ан-Надима являются Лиюлиянус или, в начале этой записи, аль-Люлиянус. О сирийской форме имени Юлиана см. Ниже, п. 14. “китаб:” и “рисала:” см. ниже по тексту.

11 Изд. Я. Липперт, Лейпциг, 1903, стр. 107.

12 Сирийский язык сохранил правильную форму имени, и поэтому Бархебрей, как и Ибн Зурда, использовал это в своем арабском. См. ниже, п. 14.

13 Очевидным более ранним кандидатом является Юлианский роман (изд. J. Hoffmann, Лейден, 1880), почти наверняка сирийское сочинение поздней античности, в котором основное внимание уделяется Юлиану как преследователю (ср. недавно Drijvers 2011). Фемистий не назван в сохранившихся разделах, но это не исключает его причастности к утерянной части.

14 Ни в том, ни в другом случае искаженная форма имени юлиана не имеет значения, а просто отражает ошибки переписчиков и читателей. Обратите внимание, что в сирийском используется Y-W-L-Y-ʾ-N-W-S или Y-W-L-Y-N-W-S или Y-W-L-Y-N-S (Payne-Smith, vol. 1, col. 1575), поэтому нет никакой возможности, что аль-Ян, исправленный Ибн Зурдой после знакомой сирийской формы, сам является сирийским. Форма имени Фемистия в Каире – Дамистийус – также является простой ошибкой вместо правильного Тамистийус, которое было хорошо известно арабским писателям. Обратите внимание, что в сирийском для Фемистия есть T-ʾ-M-Y-S-T.-Y-W-S, T-W-M-Y-S-T.-Y-W-S, или тому подобное, всегда начинающееся с taw.

15 О самоописании в 32, которое я перевел как "дискурс", см. Выше, стр. 32.

16 Григорий Нисский, том 45, стр. 187-221 Мин.

17   Морани (1981), (1987).

18   Это единственное доступное издание до завершения текущего проекта Warwick, финансируемого Исследовательским советом по искусству и гуманитарным наукам.

19 Ср. комментарий к примечанию (XI) к письму 11.

20 Nemesius сочетает в Themistian материал с Платоном, Респ. 369b–д (πολλοὺς εἰς μίαν οἴκησιν ἀγείραντες κοινωνούς τε καὶ βοηθούς, ταύτῃ τῇ ξυνοικίᾳ ἐθέμεθα πόλιν ὄνομα), Фемистия, который, естественно, знал тоже (но Nemesius’ sunallagmata является Themistian фокус).

21 А также Письма 198-201 ред. Галлай. Сравните. Шарплз и ван дер Эйк (2008) 2, Ван Дам (1996) 61-3 (против идентификации, но без какой-либо причины).

22 Невозможно доказать, что Немезий использовал какие-либо работы Фемиста об Аристотеле.

23 Общие рекомендации по переводческому процессу см. в Swain (2013) 57-68 с указанием литературы.

24 Две работы Фемистия сохранились на сирийском языке: О дружбе (= Or. 22) и О добродетели, которые утрачены в греческом.

25 О Кудаме см. Энциклопедию ислама (2-е изд.) С. В. Худама б. Диджейахфар аль-Катиб аль-Баг.дади (С. А. Бонебаккер).

26 Он нигде не цитирует Немезия; но содержание не имеет отношения к делу, и его собственное обращение из христианства в ислам, по-видимому, отбило охоту читать откровенно христианские материалы.

27   Часть II: потребность в пище; Часть III: одежда и кров; Часть IV: стремление к выживанию (ср. Письмо 15); Часть V ремесла и профессии (материал Брайсона), часть VI: деньги и обмен (материал Брайсона).

28 Ср. Heck (2002) 217-18, цитирующий Письмо 13 с отрывками, вдохновленными Кудамой и Ибн Абу ль-Рабихом.

29 идиоматическое понятие тамииз в основном фигурирует в письме как "способность различать" (аль-кувва аль-мумаййиза).

ГЛАВА 3

Фемистий, Юлиан и письмо Юлиана к Фемистию

Цель этой третьей главы - рассмотреть письмо Юлиана к Фемистию и утерянное письмо Фемистия, на которое был дан ответ. Я буду утверждать, что Письмо Фемистию следует датировать ранним периодом правления Юлиана цезарем и что серьезная напряженность и непонимание между двумя людьми, которые очевидны в нем, отражают реакцию Юлиана на недооцененные поздравления Фемистия по случаю его назначения. В конце главы я вернусь к Письму Фемистия Юлиану и предположу, что, хотя это не было ответом на нападки Юлиана, мы могли бы рассматривать это как ответ, который представлял собой переосмысление Фемистием той части того, что императорский советник должен был сказать правителю, который не ценил обычную похвалу. Прежде чем перейти к этому, я перейду от Письма Юлиана к общему отношению Фемистия к Юлиану. На основании имеющихся у нас свидетельств кажется, что их отношения не восстановились после нападок в Письме, и в некоторых речах Фемистия, обращенных к Иовиану и Валенту, содержится намеренно резкая критика покойного императора. Я рассмотрю конкретный вопрос о том, занимал ли Фемистий, тем не менее, должность при Юлиане, как записано в Суде. Возможно, что Фемистий действительно служил, но, возможно, недолго и неудачно. Если это так, то этот опыт добавился к его более позднему очернению Джулиана. В рамках моего обсуждения я рассмотрю некоторые аспекты отношений Фемистия с другими императорами и его представление о том, как они с ним использовали взаимозависимость короля и философа к взаимной выгоде, сосредоточившись на некоторых выступлениях перед Валентом, которые не так хорошо известны англоязычным читателям.

The Письмо Фемистию: обстоятельства составления

The Письмо Фемистию - блестящий и тщательно составленный документ величайшей важности. Это страстное изложение понимания Юлианом практической ответственности за удержание королевской власти, составленное в ответ на утраченное письмо Фемистия, которое превозносило его как идеального, полубожественного правителя, сочетающего действие с совершенной моралью, и призывало его действовать как справедливый и совершенный законодатель, подобный "Солону, Ликургу и Питтакусу", и активный философ в духе ‘Ария, Николая, Тразилла и Мусония’ (1, 9, 11). Ответ Джулиана, тщательно продуманный стиль которого указывает на то, что это спланированное публичное заявление, должно быть, стал для него неожиданностью. Фемистий поздравил Юлиана с приходом к власти, почти наверняка как цезаря (см. Ниже), и фразы, брошенные ему в ответ, указывают на то, что его собственное письмо было традиционно заискивающим и, среди прочего, выражало его любимую идею о монархе как воплощении закона (nomos empsuchos) или "выше законов".1 Не может быть никаких сомнений в том, что Фемистий намеревался быть вежливым и почтительным. Юлиан, должно быть, знал это, но вел нечестную игру. Он подводит итог, говоря, что "Я написал вышесказанное некоторое время назад и сейчас (palai te egraphon ekeina kai nun) Я освободился от вашей критики (epitimēseis), насколько это было в моих силах" (12).

Прежде чем обратиться к тому, чем были эти "критические замечания" в глазах Юлиана и к его неприятию аргументов Фемистия, необходимо разобраться с основным вопросом о композиции и хронологии письма.2 Julian’s palai в конце Письма, очевидно, является важным маркером. Это может означать "давным-давно"; но palai также может использоваться для обозначения времени, не прошедшего давно, в отличие от времени настоящего, и в данном случае это, по-видимому, предпочтительнее.3 Ибо, если мы представим, что материал Юлиана (‘вышесказанное’) был собран задолго до завершения и отправки письма и что между написанием основной части и последующим добавлением концовки был значительный промежуток времени, казалось бы, необходимо поместить более одного письма Фемистия на ту же тему и схожего содержания. Под ‘критическими замечаниями’ Юлиан описывает серию предложений Фемистия. Они содержались в ‘твоем недавнем письме" (1). Теперь он ответил на них (12). Если бы он написал то, что он пишет в основной части ответа, задолго до этого,4 это наводит на мысль, что Фемистий повторялся в "недавнем письме". Это маловероятно: ни один придворный не совершает такой ошибки дважды, и Фемистий наверняка услышал бы о какой-либо холодности еще до официального ответа Юлиана. Несомненно, что промежуток между написанием письма и составлением его основных аргументов, с одной стороны, и его заключением, с другой, был не таким уж большим и был вызван тем, что Джулиан называет "объемом дел" в "моем нынешнем образе жизни" (6). Но, возможно, у него была и другая причина не отправлять свой ответ Фемистию сразу. Его ответ очень негативный, и, возможно, ему просто нужно было просмотреть его, прежде чем отправлять свой ответ на письмо, в отношении которого он не был готов быть вежливым.

Этот ‘объем работы’ является одним из признаков того, что Юлиан занимал официальную должность, о чем он писал Фемистию. Как долго он проработал на этой должности? Фемистий и Юлиан обсуждают с базилевсом ‘царствование’; но никогда не предполагалось, что это исключает роль Юлиана как цезаря, должность, которую он занял в начале ноября 355 года (Аммиан 15. 8. 17). Язык описания Аммианом возвышения Юлиана до amictus principalis, "императорских одежд", которые Юлиан проклинает саркастической цитатой Гомера как "пурпурную смерть", проясняет его царское положение, а греческие авторы интерпретируют должность Цезаря как "царя", отвечающего за "королевство".5 Для Аммиана возвышение Юлиана означает, что он "умрет более занятым", скорее в том ключе, в каком сам Юлиан пишет Фемистию. Это был человек, который нелегко переносил свои труды: murmurans querulis uocibus saepe audiebatur, говорит Аммиан. С этим хорошо связано Письмо к Фемистию. Фемистий ошибся, сравнив Юлиана с Гераклом и Дионисом, когда они правили "практически всей землей и морями" как философы и короли. Согласно Фемистию, Юлиан был поставлен на эту роль Богом (1). Предполагалось, что он будет правителем, подобным Солону, Питтаку и Ликургу (1, 9), что является не просто ссылкой на возможность издания законов (поскольку Юлиан назван исполняющим их вместе с Констанцием в Кодексе Феодосия), но призывом действовать с максимальной справедливостью и проявлять лидерство.6 Согласно интерпретации Фемистием политики 1325b22–3 он был архитектором "благородных действий", которые для Фемистия были определением слова ‘царь’. В какой-то момент своего письма Фемистий также упомянул философов "Ария, Николая, Тразилла и Мусония", потому что они сочетали философско-теоретические исследования с "жизнью действия" (11).7 Прежде всего, он подчеркнул Юлиану необходимость выбора между активностью и жизнью в неизвестности и назвал эпикурейскую философию худшим примером взгляда в пользу того, чтобы быть никем. Фемистий сказал ему, что миссией Юлиана было заниматься философией на общественной арене (2, 9). В этих именах и идеях заключены "ожидания" и "обещания", которые Фемистий предъявлял "всем" по поводу правления Юлиана, и "критические замечания" (используя слово Юлиана), которые он высказывал по поводу жалоб Юлиана на переутомление и его ненависти к "моей жизни в правительстве" (1, 12).

Фемистий представляет Юлиана как человека, способного сделать выбор между жизнью теории и обращением к "та практика", и это подтверждает предложенную здесь датировку Письма. Поскольку наличие такого выбора не имеет смысла в 361 году, когда Юлиан вступил в Константинополь в качестве императора, что многие комментаторы приняли за дату. К этому времени он был действующим военачальником более пяти лет. В своем ответе Фемистию Юлиан, по-видимому, так и не привык к ненавистной ‘жизни в правительстве’ (12). Он обеспокоен тем, что из-за недостатка способностей он не сможет соответствовать высоким стандартам философии. ‘Пышность, окружающая меня сейчас’ неприятна, и он жаждет жизни, полной философских размышлений (‘Афины’), и неблагодарен за "дары судьбы’ (6). ‘Я размышляю, - говорит он, - не только о том факте, что ты сказал, что моим долгом было подражать этим великим людям Солону, Ликургу и Питтакусу, но также и о том, что ты посоветовал мне оставить домашнюю философию ради философии общественной’ (9). Все это наводит на мысль, что он недавно занял государственную должность цезаря – в тот самый период, когда Аммиан записывает свои жалобы. В своем ответе Фемистию он говорит, что чувствует себя человеком, который занимался "легкими физическими упражнениями’ дома, а затем внезапно вынужден выступать на олимпийском стадионе перед всем миром и который должен противостоять варварам и внушать им благоговейный страх, заставляя "свою страну казаться им более устрашающей’. Это также согласуется с новизной назначения и с первой военной проблемой Юлиана, известием в декабре 355 года о разрушении Кельна (Аммиан 15.8).8 Если бы Фемистий был написан позже, и особенно после славных деяний Юлиана против германских племен в защиту Галлии (Аммиан 16.1 и далее), Юлиан вряд ли был бы столь неуверен в себе. Хотя он непреклонен в том, что никогда не предпочитал "эпикурейскую праздность" "труду" (5), подробности, которые он приводит в Письме о своем опыте "труда", касаются не более чем ряда семейных и личных трудностей, включая его положение при дворе после казни его брата Галла в конце 354 года и до того, как Констанций уволил его, чтобы продолжить образование в Афинах (6; ср. Or. 3, 118b–c, Аммиан 15. 2. 8). Возможно, именно в этот период в Афинах он снова смог расслабиться с ‘вами, мои друзья" и "теми историями в Афинах" (1).

Можно упомянуть и другие указания на дату. Дагрон указал на реплику Фемистию в 11 главе: ‘С нашей точки зрения, ты сам неэффективен, потому что ты не полководец, не оратор, не правитель провинции или города?’ Как отмечает Буффартиг (2006: 126), даже если ради аргументации этот ехидный комментарий ссылается на предполагаемый отказ Фемистия от должности при Констанции, как утверждали некоторые, почему Юлиан так мало придает этому значения? Если бы он писал в 361 году, то наверняка воспользовался бы таким отказом в полной мере. Поскольку на самом деле есть четкие доказательства того, что Фемистий действительно занимал должность проконсула при Констанции и, вероятно, в 357 году, Юлиан вряд ли мог писать так, как он пишет после этого.

Мнение о том, что Письмо к Фемистию является продуктом времен Юлиана как императора, в конечном счете во многом обязано единственной рукописи, в которой оно сохранилось, Leidensis Vossianus gr. 77.9 Эта всеобъемлющая рукопись классифицирует произведения Юлиана как относящиеся либо к периоду, когда он был цезарем, либо к его императорству. Но эта классификация имеет не больше оснований, чем, например, сделанное Синезием разделение трудов Диона Златоуста на те, что были до или после его "обращения" к философии.10 Это разумная попытка редактора привести в порядок корпус, и мы не обязаны следовать ей.11

Подводя итог, трудно понять, почему Письмо должно быть датировано каким-либо иным временем, кроме начала правления Цезаря, и я буду исходить из этого предположения в дальнейшем.

Фемистий упрекнул

В Письме Фемистию фигурирует несколько человек. Юлиан обращается к Фемистию в единственном числе (су), но также несколько раз использует множественное число "ты" (юмеиси др.). ‘Критические замечания’, которые, по его словам, он опроверг в конце, исходят "от вас [pl.]’ (12). Несколькими строками позже он обращается к ‘вам, людям, занимающимся философией’. Можно поспорить, что эта группа идентична ‘вам, друзья мои" из § 1. Если это верно, то Фемистий, по-видимому, является представителем философски образованных современников, которые являются не профессиональными "философами" как таковыми, а теми, "кто занимается философией" (philosophountes). Фактически это будут образованные люди, находящиеся поблизости от константинопольского двора (ср. § 2 ‘ваш [pl.] пролив’). Нет сомнений, что этот класс был доволен назначением Юлиана. В Or. 2 "Восхваление Констанция", которое было написано в ответ на его избрание в Сенат 1 сентября 355 года и после возвышения Юлиана, Фемистий заканчивает поздравлением Констанция с назначением философа своим цезарем и тем самым демонстрирует, что он сам "по-настоящему" философ. Поскольку это поздравление является запоздалой мыслью (он называет его сфрагисом), мы можем предположить, что новость о назначении появилась недавно и что речь была произнесена перед сенаторами в Константинополе незадолго до конца года. Фемистий утверждает, что Констанция и Юлиана объединяет не столько генос, сколько тот факт, что они ‘близки по добродетели’ (40a). Как хорошо известно, Джулиана не беспокоили ни протокол, ни этикет. Примеров его нетрадиционного поведения предостаточно, и Письмо само по себе является хорошим примером его общего ‘разрыва’ с ожидаемыми кодексами. Хотя он должен был бы знать, что выбор слов Фемистием для Констанция был затруднен, его, конечно, не позабавило сравнение с его кузеном в этом отношении в прикрепленном к нему абзаце. Если Фемистий попытался подкрепить или приукрасить покровительственное замечание в речи письмом, в котором заявлял о поддержке заинтересованных сторон (т. Е. тех же самых константинопольских сенаторов, которые слышали речь Констанция) и намеревался как предложить Юлиану модель правления, так и поздравить его, сказав, как ему повезло (Письмо 6), комментарии, которые Юлиан отклонил, можно понять, почему он так сильно ошибся. Ему не нужно было использовать Юлиана, чтобы поздравить Констанция в Ор. 2. Возможно, в своем письме он просто глубже зарывался в яму, которую сам же и создал. Если этот сценарий верен, то Фемистий написал Юлиану, чтобы поздравить его, в конце 355 года. Ответ Юлиана – Письмо Фемистию – будет датирован, скажем, весной 356 года, и он, наконец, отправит ответ, о котором он думал "некоторое время".

Приведенные комментарии Фемистия кажутся нам безупречными. Он предложил лестное сравнение с Гераклом и Дионисом, очищающими "практически всю землю и море", действующими как монархи и в то же время занимающимися философией. Совокупление богов достаточно стандартно. Но подход, который он придавал этому – "занимаясь философией" (подобно константинопольским сенаторам), – заключался в том, что он ступал на опасную почву. Когда много лет спустя Фемистий представился Иолаем Гераклу Феодосия (Or. 34. 28), Геракл назван практическим блюстителем закона, а не философом.12 Несомненно, Фемистий думал, что сравнение с философствующим Гераклом понравится Юлиану.13 Всего через несколько лет после Письма Фемистию Юлиану предстояло высказать твердые мнения о месте мифа и его правильной связи с определенными типами философских и религиозных исследований (особенно. Или. 8 Матери Богов, или. 7 Кинику Ираклию). В этом интересе есть политические аспекты, не в последнюю очередь его самопрезентация в Or. 7 как фигуры Геракла-спасителя, и они, очевидно, связаны с его имперским представлением о себе как о божественно назначенном царе.14Риски, связанные с неправильным сравнением говорящего (Юлиан в роли Пана), неправильным использованием Геракла и вообще неправильным представлением о роли богов, изложены Циничной жертве Юлиана в Or. 7 самым сильным языком (ср. особенно 217a, 234c–d). Поэтому в Письме к Фемистию Юлиан называет сравнение с Гераклом и Дионисом "в целом более тревожным".15 Фемистий советует Юлиану быть законодателем, подобным Солону, Питтаку и Ликургу, и человеком действия. Ответ Юлиана противоречит ему во всем. Во-первых, он любит философию, но ему помешали увидеть, как эта любовь ‘реализуется’. Далее следует извращенная интерпретация: Фемистий, должно быть, имел в виду, как он предполагает, не то, что он сам мог быть царем-философом, а то, что никто не мог быть таким. Он утверждает’ что комментарии Фемистия заставили бы человека предпочесть праздность. Хуже того, он делает вид, что воспринимает стандартное оскорбление Эпикура, включенное в качестве рефлекса со стороны Фемистия, как атаку на его собственные взгляды (2 ‘Вы, казалось, знали все это, когда пытались предупредить нас своим оскорблением Эпикура’). Затем он (3) использует намек на Хрисиппа, чтобы опровергнуть идею о том, что он был ‘поставлен Богом’ (1) на место Геракла и Диониса. Дело в том, говорит Джулиан, что правители полностью зависят от удачи. Этот элемент ответственен за неудачи великих лидеров, но с еще большей вероятностью он низвергает успешных правителей, заманивая их в ловушку богатства и побед (3-4).

Заявление Юлиана о том, что у него не было ни способностей, ни амбиций, было безопасным с точки зрения его общественного положения при Констанции; в этом отношении его позиция целенаправленна. Он доводит это до конца (5) пространным объяснением отрывка из "Законов" Платона о происхождении права (713с–714а). Кронос поставил даймонов над человечеством, "распространяя мир, уважение и изобилие справедливости’. Теперь, когда этот век ушел, наш долг - управлять семьями и городами в соответствии с “элементом бессмертия внутри нас, который является "законом”’. Кажется маловероятным, что Фемистий не упомянул Юлиану о своей вере в то, что монархи были ‘одушевлены законом’ или "выше законов". Если Юлиан имел в виду предложение такого рода, то его ответ соответствует его представлению об отношениях между императором и законом в его второй речи во славу Констанция, которая была написана, но, возможно, так и не была отправлена, когда он был в кампании в Галлии (101 г. н.э.). Там император является ‘добрым королем’ и спасителем своего города в соответствии с многовековой формулой. Закон, "порождение дика", является его инструментом для обеспечения соблюдения морали. "Хотя он хороший блюститель законов, он сделает из них лучшего мастера, если когда-нибудь этого потребуют время и обстоятельства",16 хотя его никогда не побудят добавить какой-либо "ложный, подложный или незаконнорожденный закон’ к существующим статутам (88b–89b). Это то, что, по мнению Юлиана, Констанций и любой правитель должны услышать, а также согласуется с его изложением Платона в Письме Юлиану и, по сути, также с тем, что Платон говорит в книге 4 "Законы" о законе, принятом чистым законодателем в качестве конечной точки отсчета для правителя. В Письме Фемистию он настаивает на том, что "даже если кто-то человек по природе, он должен быть божественным созданием и даймономпо отношению(прохайрезис)", апеллируя к стандартной теме характера правителя.................... . . ......17 Он демонстрирует свою человечность простыми примерами помощи своим друзьям (§6). Детали тщательно подчеркивают его нестабильное общественное положение.

Примерно пять лет спустя, в 361 году, когда он был на пути в Константинополь, чтобы бросить вызов Констанцию, Юлиан написал серию манифестов к ключевым городам и группам, защищая свое провозглашение императором его солдатами в Париже годом ранее.18 Из них сохранилось только Письмо афинянам. Здесь боги играют решающую роль в защите его, особенно во время его возвышения.19Юлиан просил божественного знамения, и когда он получил его, он говорит, что не смог устоять перед "богами, которые пожелали этого события", даже несмотря на то, что он "стенал" в своем сердце. ‘Моим долгом было быть уверенным и доверять богу, который показал мне знамение" (283a, 284c–d, 286d). Это не самое убедительное представление императора как божественного избранника, хотя представление о божественной защите ясно из письма. Но мысль о том, что царь был назначен богом, вполне могла быть в голове Юлиана, когда, как выясняется, он упрекнул Фемистия за такое предложение – в конце концов, всего несколько лет спустя (362 г.) он смог выступить в роли Геракла (что он отвергает в Письме, ср. Выше) и признать Гелиоса своим отцом в мифе о его собственном происхождении и приходе к власти (Or. 7, 227c–234c).20 Теперь в Письме Фемистию 7 он нападает на Фемистий на родине: интерпретация Аристотеля. Отрывок, который приводит Джулиан, взят из книги "Политика, возможно, демонстрирующей начитанность выдающегося ученика.21 Он готовит свою собственную контртерпретацию, говоря, что Платон на самом деле имел в виду, что царь должен обладать природой, "гораздо более похожей на природу даймона", подхватывая идею божественного прохайрезиса. Затем он цитирует Аристотеля (Политика 1286b–87a) о трудностях, с которыми сталкивается король в поддержании "превосходства" (арете). Именно избыток tuchē, ‘удачи’, губит его. Хороший король по-прежнему остается тем, кто ‘соблюдает закон, является слугой и хранителем законов’. Исходя из этого, он приходит к выводу (8), что правитель должен быть выше ‘не только с точки зрения своего поведения, но и по своей природе’. Подобно доброму королю во второй речи Констанция, король Буквы должен охранять законы, которые чистый законодатель установил как совершенные законы универсального применения. Если Юлиан здесь отвечает на заявление Фемистия о том, что царь – то есть Юлиан – "сам является Законом и выше законов" (как Фемистий сказал Констанцию несколькими годами ранее, или. 1, 14b–16b) или может стать таковым, он подрывает его авторитет, указывая на туче как на величайшую опасность и тем самым напоминая ему о примерах отмены, изложенных в §§ 3-4. В своих заключительных замечаниях (13) Юлиан, оглядываясь на Констанция, старается приписать все хорошее и плохое Богу (как всегда в единственном числе в этой работе), чтобы подчеркнуть, что он ‘не может быть привлечен к ответственности’, потому что у него нет способностей. В то же время он ясно сообщает Фемистию, что его "поставили во главе" "вас, людей, занимающихся философией".22

Эта группа, как я уже отмечал, почти наверняка была интеллектуалами среди константинопольских сенаторов. Юлиан утверждает, что он тоже активен в качестве заключения к наиболее враждебной части своего письма (§§ 9-12) в ответ на призыв Фемистия практиковать свою философию на "общественной арене".23 Здесь он снова продолжает исправлять интерпретацию Аристотеля Фемистием. Когда Фемистий говорил об "архитекторах благородных поступков’ (10), Аристотель на самом деле не использовал эту фразу, и то, что он сказал об ‘архитекторах’ ‘внешних действий", относилось не к царям, как хотел Фемистий, а к ‘законодателям и политическим философам’, которые посвящают себя решению проблем и действуют в соответствии с законом. Парадоксально, но Юлиан останавливается на фигуре Сократа (10) как на лучшем представителе философа, который был активен, но не в грязном мире политики. Он опирается на сократовские клише в своей позиции о том, что он не знает ничего, кроме того, что он ничего не знает (12-13). Но эта позиция также позволяет ему продолжать критиковать Фемистия, отвергая предложенные им модели философов, действующих в политике, - Ария, Николая, Тразилла, Мусония (11).24 Никто не может не заметить глубокой иронии в следующем утверждении, что сам Фемистий принес ‘больше пользы для жизни людей, чем многие короли, вместе взятые’, потому что он произвел на свет философов (‘даже если только трех или четырех’, 11). Ибо из всего письма совершенно ясно, что философские познания Фемистия были слабыми и что его интерпретация основных текстов была ненадежной.

Нам можно напомнить историю, записанную неоплатоническим комментатором Аммонием, о суждении Юлиана между Фемистием и наставником Юлиана Максимом по поводу толкования Аристотеля, Аналитика приора 24b относительно типов силлогизмов. После очень краткой доксографии вопроса, отметив, что Боэф, Порфирий, Ямвлих и Максим придерживались другой интерпретации, тогда как Фемистий "перефразировщик" встал на сторону Аристотеля, Аммоний добавляет, что ‘Царь Юлиан вынес решение между этими двумя, Максимом и Фемистием, когда они выдвигали противоположные интерпретации и аргументировали, как они это видели, свои взгляды, и он отдал свой голос Максиму, Ямвлиху, Порфирию и Боэту’ (стр. 31 изд. Уоллис).25 Этот рассказ, который не поддается датировке, по крайней мере, не противоречит воинственности Джулиана в Письме. Трактат Фемистия, сохранившийся на арабском языке, показывает, что Фемистий был настроен решительно по этому вопросу.26

Цель Фемистия заставить Юлиана оставить ‘внутреннюю философию ради философии на публичной арене’ (9), очевидно, является протрептической, но не обязательно в смысле призыва отказаться от неоплатонических пристрастий и перейти в ‘школу’ Фемистия, как того хотели некоторые интерпретаторы. Из Письма Фемистию становится ясно, что Фемистий использовал ряд моделей и сдерживающих факторов. Школьной программы как таковой не существовало. Причина, по которой я написал Джулиану, которому, в конце концов, было еще далеко за двадцать, заключалась в том, чтобы заставить его выполнять свои обязанности и перестать вести себя как студент, мечтающий о жизни, полной праздных размышлений, и не имеющий желания устраиваться на работу. Фемистий был прав, беспокоясь: в 359 году Юлиан все еще мог с любовью писать двум своим сокурсникам27 (предположительно из Афин в 355 году), которые (как он надеялся) все еще "философствовали на досуге" (Письмо 8). Противостоя этому желанию, Фемистий сказал Юлиану, что он может быть философом, но должен быть и царем. Он подсластил послание лестью и знакомыми отрывками из канонической философской литературы; нет никаких признаков того, что он претендовал на личное право направлять Юлиана, за что несколько лет спустя подвергся критике циник Ираклий.28 Ираклий был достаточно неудачлив и неважен, чтобы получить быстрый ответ. Юлиан некоторое время размышлял над советом Фемистия, прежде чем отправить ответ одному из наиболее влиятельных придворных Констанция. В тоне этого есть гораздо больше, чем философское опровержение или личная уверенность. Несмотря на его интеллект и образование, складывается ощущение, что Джулиан не всегда понимал. Действительно, Письмо демонстрирует неприятное нетерпение по поводу того, что Фемистию приходилось делать в качестве официального оратора и философа, работающего в условиях авторитарного режима, значительных ограничений со стороны группы сверстников и давней традиции публичного поздравления вышестоящих.29

В Письме сам Фемистий подвергается насмешкам за то, что у него нет работы: ‘Неужели, с нашей точки зрения, ты сам неэффективен, потому что ты не полководец, не оратор, не правитель провинции или города? Но ни один умный человек не сказал бы этого!’ (11). Проблема в том, что это сказал умный человек, и это последнее замечание о вкладе Фемистия завершает осуждающую оценку его права давать советы. Когда Юлиан продолжает здесь, повторяя свою интерпретацию интеллектуальной деятельности хорошего философа и последующего влияния, "приводящего к действию", более эффективному, чем "указ", он, по-видимому, говорит о себе, а не о Фемистии. Но он прикрывает любые притязания на влияние, отрицая все способности (12) и двусмысленно связывая любое применение, которым он может быть, с волей Бога (13).

Юлиан в императорских речах Фемистия

У нас нет возможности точно узнать, что лично думали друг о друге Юлиан и Фемистий. Это не имеет большого значения, поскольку нас интересуют политические отношения, в которых доминируют местные и временные факторы. В таких отношениях симпатии и антипатии диктуются необходимостью. Если справедливо считать, что Юлиан написал свой упрек Фемистию весной 356 года, то Фемистий, естественно, не удержался от того, чтобы сослаться на близость Юлиана к императору, когда это было необходимо, чтобы поддержать свое собственное послание Констанцию о том, что он не должен забывать Константинополь во время своей резиденции в Милане. Или. 4 Филополь ("Друг города") был отправлен императору, вероятно, в честь его второго совместного консульства с Юлианом 1 января 357 года.30 Рождение Юлиана в городе, по словам Фемистия, свидетельствует о его любви к нему. Поскольку Констанций избрал такого человека цезарем, а затем выдал за него замуж свою сестру, доказана любовь самого Констанция к восточной столице (12, 58d–59b). Джулиан не прославляется, и его положение неполноценности по отношению к ‘своему избирателю’ становится очевидным. Для человека, столь быстро обижающегося, как Джулиан, презентация могла быть не более приятной, чем сфрагис из Or. 2 (см. стр. 58).

Вскоре после этой речи Фемистий отправился на запад, чтобы произнести Or. 3, посольскую речь ‘от имени Константинополя’, в Риме поздней весной 357 года. Возможно, вскоре после этого Юлиан, по словам Фемистия, "был вынужден" оказать ему честь, назвав его "достойным послом всего мира, а не только Прекрасного города"31 и "признав в письме, что я получил первую премию по философии".32 Фемистий вспоминает об этом много лет спустя в речи, оправдывающей его председательство в константинопольском сенате, которая, вероятно, была написана в 384 году (или . 31, 354d). Контекст здесь носит корыстный характер. Написав "обязан" (βιασθείς),33 он, очевидно, утверждает, что между ним и Джулианом не было никакой привязанности, хотя, как всегда, мы должны быть внимательны к его нынешней аудитории и его положению официального представителя феодосийского режима. К 384 году император был твердо настроен на ревностную христианскую ортодоксальность, о чем так ясно свидетельствует назначение Матернуса Кинегия на должность преторианского префекта Востока в 384 году и ожесточенная антиязыческая кампания, которую он начал там во время своего чрезмерно долгого пребывания на этом посту.34 Но вернемся к 350-м годам, если Констанций одобрил назначение Фемистия послом, то Юлиан не должен был с этим не соглашаться; и если Констанций в конце лета 355 года решил назвать в качестве причины своего отказа Юлиан должен был принять к сведению информацию Фемистия об изучении и практике философии Константинопольским сенатом (Demegoria Constantii). В этом контексте "обязан", вероятно, правильно.

Совсем не ясно, видел ли Фемистий преимущество в том, чтобы в любое время представлять себя как можно более близким к Юлиану. Его замечание в присутствии Валента о том, что Юлиан (как он, несомненно, имеет в виду) был "самым философствующим из царей" (Or. 7, 99d), иногда вырывается комментаторами из контекста как похвала Юлиану, но вовсе не является положительным. Or. 7 было одним из самых трудных начинаний Фемистия. Это касается очень щекотливой темы наказания последователей мятежника Прокопия, родственника Юлиана (Аммиан 23.3.2), чей вызов Валенту продолжался с сентября 365 по май следующего года. Прокопий объявил себя в Константинополе, и поэтому Фемистию пришлось крайне осторожно произносить хвалебную речь в адрес императора перед константинопольской аудиторией, которая сочувствовала мятежнику. Как он утверждает в начале, он ждал несколько месяцев, пока гнев императора не утих. Тогда пришло время восстановить баланс, и то, что он говорит, интересно с точки зрения его отношений с Валентом и Юлианом, а также с точки зрения его представления о себе как о придворном философе, представляющем большую ценность для режима.

Фемистий начинает с того, что объясняет императору, почему философии лучше медленно выплачивать свои долги: "Я полагаю, ты удивлен, о император ..." Это надуманное вступление позволяет Фемистию превозносить стабильность характера самого Валента в месяцы кризиса и его последствия (86b) и, следовательно, его планы и намерения как императора пия и клеменса (евсевия и филантропа) (точно так же, как "предполагает римский язык") в соответствии с Платоном связь командира с разумом (88а). В начале Or. 10 Фемистий представляет Валента как человека, чьи знания греческого были ограничены, так что ему пришлось сосредоточиться на послании Фемистия, а не на его словах: он "сочувствует и может исправиться по отношению к тем, кто увещевает" его, то есть Фемистия.35 Послание на греческом в обращенных к Валенту речах адресовано скорее аудитории, чем царю. Так, в Or. 7 Фемистий начинает восхвалять умеренность Валента в победе (метриазейну): это признак того, что "ты подобен царю" (базиликос) и соответствует воле божества (88с–90а). Во всем этом он одновременно проводит официальную линию, напоминает императору придерживаться ее и говорит своей аудитории, что он тот, кто может добиться этого. Речь идет о ‘милосердии’ Валента, качестве, которое подходит императорскому пурпуру не меньше, чем плащ философа. Он подружил своих врагов, в том числе "тех, кто из великого сената", чтобы люди искали его благотворительности (94b–98a). Валент очень хорошо знает, что он обладает "великим тумосом", как и подобает императору, но на самом деле он сдерживал свою "неистовую и кипящую ярость" с помощью разума, а время сделало все остальное, так что его самое суровое наказание – заставить своих врагов раскаяться (люпе) за их деяния (98b-99b).36

Вполне возможно, что Фемистий действительно выразил облегчение для себя и других от того, что "гнев" Валента был взят под контроль, и что он рассматривал это смягчение как возможность продвинуть императора среди своих сомневающихся коллег. Если это верно, это помогает объяснить убедительное окончание речи, где сохранение Валентом двух философов подчеркивается как доказательство его собственной приверженности философии, а предыдущего императора открыто упрекают в его неспособности поддержать ее и, следовательно, Фемистия и политику, которую он рекомендовал.

‘Прежде чем я перестану говорить ...’ (99b): все ‘законные’ императоры, по его словам, завладели философией, как если бы это была ‘святыня предков’, и она вознаградила их вечной славой. Но:

Тот, кто несколько лет назад, как было замечено, игнорировал ее, когда с ней поступали несправедливо, хотя сам он не сделал ничего плохого, а просто потому, что отказался от Философии и пренебрег ею, не смог оправиться от этого единственного пятна на своей репутации, несмотря на свою известность в других отношениях. У него еще оставалось лишь несколько остатков Философии, и у него не было никаких серьезных или незначительных обвинений, которые он мог бы выдвинуть против нее. Но просто из-за того, что он понимал, что Философия не готова присоединиться к аплодисментам за его смелые поступки, он, насколько мог, отказал ей в пощаде и без колебаний вынес приговор, который боги совершенно справедливо тут же обрушили на его собственную голову. Это то, что сделал он, который отрастил длинную бороду и утверждал, что является самым философичным из королей. Но не вы, выросшие среди солдат, – вы приглашаете сюда Философию, ставите ее рядом с собой и считаете достойной величайших почестей. Что ж, его я оставляю, но что касается наставника этого императора... (99c–d)

Кто тот император, который плохо обращался с философией (которая, как часто бывает, фактически персонифицирована)? Многие комментаторы всего отрывка отождествляют Юпитерианца. Майсано выступает в защиту Джулиана, и он прав, поступая так. Согласно единственной сохранившейся речи Фемистия к Иовиану (Or. 5), произнесенной в Анкире в День Нового 364 года, Фемистий был особенно благодарен новому императору, ‘потому что вы возвращаете во дворец философию, которая сегодня не пользуется большим успехом у народа’. Она принимает свое присутствие в самой почетной форме – вы оказываете руководству в письмах не меньше почестей, чем командованию войсками’ (63с). Это стратегическая атака на Джулиана. Далее Фемистий сравнивает Иовиана с великими императорами прошлого, такими как Траян и Марк, и отмечает, что даже милитарист Диоклетиан почитал "основателя моего собственного дома" (то есть своего деда; дальнейшие подробности неизвестны37). Не исключено, что Фемистий мог высказать противоположное мнение о Юпитере и философии несколькими годами позже, когда он обращался к Валенту перед примерно такой же аудиторией; но это кажется довольно маловероятным. Если это так, то правителем, пренебрегшим философией в Or. 7 (имеется в виду сам Фемистий), будет Юлиан. Трудно представить, что ‘самый философичный из королей’ мог быть другим.

После этого отрывка Фемистий приводит два примера прямой помощи философии. Сначала Валент и Валентиниан спасли жизнь Максима Эфесского от ярости войск, чтобы помочь философии и уберечь ее от несправедливости. Во-вторых, они безоговорочно освободили другого философа из круга Юлиана, Приска. ‘Даже если в прошлом были ошибки, - резюмирует Фемистий, ‘ бог праведного гнева был удовлетворен’. А пока "приятно видеть, что тлеющие угли38 философии спасены’. Расцвет философии свидетельствует о счастливом царстве и существовании ареты. В зажигательном финале Фемистий предсказывает, что память о тех, кто чтит "лучшие занятия", сохранится, а слава тех, кто занимается философией (Фемистий), будет "практически вечной".

Фемистию не нужно было включать в свою речь такие негативные высказывания о Юлиане. Если мы поместим эти замечания рядом с вступлением Or. 5 к Jovian, мы увидим то, что кажется настоящей обидой на человека, который ‘утверждал, что является самым философичным из королей’. Выбранная линия, без сомнения, отражает официальную презентацию с сообщением сторонникам Прокопия о том, что Юлиан не был подходящим для них императором, в то время как Фемистий мог передать через Валента то, в чем они нуждались. Но это пренебрежение беспричинно и указывает на личную мотивацию. Нам следует сравнить вторую инвективу Григория Назианзинского против Юлиана (Or. 5), вероятно, датируемую временем восстания или его последствиями в 366 году, где атака на Юлиана, включающая много иронии по поводу его претензий на звание философа, вместе с призывом проявить милосердие к своим сторонникам, будет (если датировка верна) созвучна заявлению Фемистия в Or. 7 о том, что Валент отошел от мести.39

Фемистий Ор. 5 сам по себе является еще одной важной речью. Это приветствует и подтверждает политику религиозной терпимости, которую Иовиан, очевидно, объявил и ввел в действие или вводил в действие в законе (и должен был сделать это в контексте яростного лоббирования различными христианскими группами и языческих страхов; Сократ 3. 34-25).40 Учитывая это, неудивительно, что Юлиан подвергся критике, и часто считалось, что утверждение о том, что "предписания Иовиана [для язычников] ничуть не хуже, чем у Эмпедокла" – и я не имею в виду, что древний Эмпедокл(70b) ссылается на Юлиана. Невозможно доказать, что ‘Эмпедокл’ был прозвищем Отступника. Буффартиг (и другие) предполагают, что это было использовано из-за его попытки броситься в Тигр, когда он был при смерти, чтобы сойти за бога (Bouffartigue 2006: 117),41 хотя, конечно, Эмпедокл прыгнул в вулкан, а не в реку. Фемистий говорит, что в отличие от нового Эмпедокла, Юпитер понимал, как связаны человеческие добродетели и пороки, и использовал это, чтобы отличать хорошие от плохих (то есть магических) языческих практик. Еще одна его ссылка на Эмпедокла (Or. 13, 178a) не помогает.42 Акцент в Or. 5 делается на неспособности нового Эмпедокла отличать хорошее от плохого в язычестве, и это действительно похоже на Джулиана.43 Учитывая введение к Or. 5 (Философия / Фемистий был оставлен вне суда) и утверждение о том, что истинные философы определяют короля как "одушевленный закон" (64b–c), позиция, с которой Юлиан не согласился, Or. 5 кажется ему довольно враждебной. Это неудивительно в речи, призванной подчеркнуть новую официальную политику в отношении религии и которая была повторена в Константинополе, чтобы убедиться, что послание было должным образом услышано.44 Но глубокая ирония выходит за рамки того, что было необходимо.

Итак, перед Иовианом и Валентом Фемистий выступил с резкой критикой Юлиана. Тем не менее, даже злейшие враги могут действовать сообща, когда им это выгодно. При Констанции Юлиану и Фемистию, несомненно, приходилось сотрудничать на общественном уровне. Трудно представить, что им никогда не приходилось переписываться. Если Письмо Фемистия Юлиану было ответом на Письмо Фемистию, это могло бы помочь двум мужчинам восстановить рабочие отношения. Также вовсе не исключено, что Фемистий служил Юлиану префектом Константинополя, как сообщает Суда, и теперь я хочу обратиться к этому вопросу. Одной из особых проблем в оценке истинности этой префектуры является личность трудного, но благосклонного императора, описанного в Or. 34, который предложил Фемистия на этот пост и получил от него отказ. Многие считали, что это, должно быть, был Юлиан, и поэтому пришли к выводу, что Суда ошибался. Как мы увидим, свидетельства указывают на Валента как на трудного императора. Если это так, то это оставляет открытой дверь для сотрудничества с Джулианом в управлении Справедливым городом.

Фемистий: занимал должность при Констанции и Феодосии

Запись Суда о Фемистии начинается следующим образом:

Θεμίστιος φιλόσοφος γεγονὼς ἐπὶ τῶν χρόνων Ἰουλιανοῦ τοῦ παραβατοῦ, ὑφ᾽ οὗ ὕπαρχος προεβλήθη Κωνσταντινουπόλεως

(Суд12122)

Фемистий. Философ. Процветал во времена Юлиана Отступника, которым он был назначен префектом Константинополя.

Не может быть никаких сомнений (несмотря на усилия Дейли, 1983: 204), что под proeblēthē автор Суда (и его источник) имел в виду ‘назначен’, а не ‘назначенный’ (что позволило бы предположить, действительно ли Фемистий вступил в должность). Глагол может иметь второе значение (LSJ s.V. B. I. 4.), но в более позднем греческом (ср. Лампе, Святоотеческий греческий словарь, S.V. D.) это действительно означает "назначать", и нет причин приводить аргументы на том основании, что это могло быть не так.45 Проблема с записью в Suda заключается в том, что сама Suda (или ее источник) часто ненадежна. В собственных работах Фемистия есть отрывки, к которым мы должны обратиться, чтобы прокомментировать содержащуюся в них информацию, в частности, Or. 34, где он говорит, что ранее отказался от должности префекта. Or. 34 можно проиллюстрировать на материале из Or. 31, а кратко также из Or. 17 и Or. 23, в которых приводятся доказательства проконсуль-ства Фемистия в Константинополе при Констанции.

Or. 34 (В ответ тем, кто придирался к нему за то, что он занял государственную должность) - одна из самых известных речей Фемистия, произнесенная согласно тексту перед императором Феодосием. В нем он защищает себя как философ за то, что принял мирское назначение префектом Константинополя на короткий период, вероятно, приходящийся на 384 год (но, возможно, включающий часть 383 или 385 годов).46 Речь начинается с Or. 17 (О его назначении в городскую префектуру), где он благодарит императора за назначение его в префектуру (полиархия) и уже занят задачей защиты от недоброжелателей, одновременно призывая сенаторов поддержать себя и философию и арете, и с Or. 31 (О его президентстве), в котором он защищает себя в начале своего пребывания на этом посту перед сенаторами по вопросу своего "президентства" (проэдрия). Возомнив себя морально выше своих сверстников, отождествляя себя с философией, Фемистий, естественно, навлек на себя суровую критику за вступление в должность со всеми ее материальными выгодами и влиянием. Его ответ был прост: философия обязательно предполагает общественное служение; он оставался морально чистым, отказываясь от льгот, и, таким образом, был истинным философом. Битва с другими философами не была чем-то новым: см., например, Or. 21 (Экзаменатор или Философ); но политический пост делал защиту его действий крайне необходимой.

В Or. 17 он отличает себя и своего "философствующего" императора Феодосия, единственным интересом которого является арете, от сенаторов с их любовью к дорогим домам и драгоценностям, и заканчивает тем, что инструктирует их "восстановить порядок и благопристойность в сенате’ (216b) в подражание Феодосию. Это довольно бескомпромиссно.

Описание Фемистием своей должности в Or. 31 как "президентства" сената, по-видимому, относится к должности ex officio, связанной с префектурой, как предположил Вандерспол (1995: 105-6, 209). Он говорит, что его философия заключалась в взаимодействии с гражданским сообществом, 47 следуя примерам Сократа и Аристотеля (ср. Письмо Юлиана к Фемистию), чтобы ‘служить вам’ (352c–d). Таким образом, не было никаких причин отказываться от "соответствующих почестей", таких как "эти две статуи",48 честь сопровождать императора в его автомобиле и "хваленые таблички" (deltoi). Обвинение в том, что "протоколы" (пинакиды, вариант deltoi) были "ложными", неверно, говорит Фемистий, если только не предположить, что из них проистекала добродетель (353a–b). Эти "золотые таблички" были "символом должности", которую император вручал своим префектам.49 Напомнив своим слушателям о том, что ему было предложено, Фемистий объясняет, что его истинная "должность" на самом деле - философия и не имеет ничего общего с видом стула, на котором он сидит. Он просит своих слушателей вспомнить "слова богоподобнейшего Феодосия, которые недавно были зачитаны вам" (явно в похвалу его философским способностям) и, похоже, с нетерпением ожидает "голосования" (psēphos), одобряющего его – возможно, формального подтверждения должности, возможно, почетного указа в поддержку текста императора. Он опирается на это, чтобы дать своим слушателям понять, кто главный, а кто "за". Он не хочет участвовать ни в ком из "вас", кто предпочитает "удачу" "добродетели"; и на случай, если они этого не понимают, он, наконец, взывает к Музам, чьи статуи стояли в здании сената,50 в пользу ‘президентства’ ученых людей, а не тех, кто полагается на "богатство, кареты, розги и топоры’ (355a–c). Речь представляет собой попытку заставить замолчать критиков, изложив им свой гноме, то, что он хотел делать ‘часто’. Неудивительно, что Фемистий пробыл на этом посту недолго.

Сам Or. 34 начинается с обращения к Феодосию с просьбой оценить цели философии в свете пребывания Фемистия на посту префекта, который он недавно покинул. Фемистий описывает полезность философии для общественного служения с самого ее зарождения и подчеркивает общественную направленность мысли Платона и Аристотеля. Все это делается в рамках подготовки к обращению к Феодосию как воплощению императора-философа (7), тема, которая подробно рассматривается во второй половине речи и фактически начиная с 14 числа. Далее он перечисляет примеры интеллектуалов, таких как Арриан и Арулен Рустикус, которые использовались для выполнения общественных обязанностей, сосредоточившись на политике предполагаемых предков Феодосия, Адриана, Антонина и Марка, к которым он снова возвращается во второй половине панегирика.51 Как только он установит, что император как философ выбрал философа и, следовательно, на его стороне, он может обратиться к конкретному противнику, к которому обращается во втором лице единственного числа. ‘Вы говорите, что я ушел в отставку, приняв пост правителя Прекрасного Города из-за своих амбиций. Что ж, если я сделал что-либо, нарушающее предписания [то есть Академии], то я действительно ушел в отставку. Но если бы я повсюду соблюдал законы, исходящие оттуда, мой друг, тогда я высоко поднялся на своей земле" (9).52 Давно замечено, что эпиграмма, приписываемая александрийскому поэту Палладасу, намекает на философское тщеславие "нисхождения" и "восхождения".53 Алан Камерон (1965) был первым, кто заметил, что Паллада могла подражать Фемистию, а не наоборот. По правде говоря, мы не можем знать; но недавнее повторное изучение жизни Паллады Кевином Уилкинсоном убедительно доказывает, что Паллада на самом деле был мертв к середине четвертого века, и предполагает, что эпиграмма "Паллады" против Фемистия представляет собой комбинацию двустишия, вероятно, написанного Палладой (последние две строки), возможно, касающегося грамматика (как указывает латинская версия в Epigrammata Bobiensia), и дополнительного двустишия неизвестного критика Фемистия, который хотел напасть на его префектуру. Гипотеза Уилкинсона убедительно аргументирована. Подхватил ли эпиграмматист язык речи? Кажется крайне маловероятным, что Фемистий захотел бы сослаться на непристойное стихотворение о самом себе в речи, направленной на защиту его карьеры. Скорее, язык нисхождения и восхождения, который он использует, был подарком сатирику, а существующий стих стал отличной отправной точкой для стихотворения.54 Сам Фемистий, по-видимому, имеет в виду фразеологию, использованную Платоном в книге 7 "Республика" в знаменитом рассказе о пещере с ее языком нисхождения и восхождения в связи с возвышением души в умопостигаемый мир и его предложением о необходимости для философа спуститься, чтобы помочь своим собратьям увидеть свет – по крайней мере, это явно цитируется Фемистием в конце речи, когда он говорит своему врагу ‘понять, что понятия “вверх” и “вниз” совсем не просты’. Если этот враг - не просто риторическая уловка, и если Феодосий действительно присутствовал при том, как Фемистий устроил ему разнос, он мог чувствовать себя крайне неловко.

Чтобы продемонстрировать свою приверженность Прекрасному Городу, Фемистий сообщает врагу в 12-14 главах, что он долгое время заботился о народе и сенаторах и что принятие префектуры от Феодосия соответствует глубоко укоренившемуся желанию быть полезным. “Я не ”немытыми руками", как говорится,55 взял в свои руки бразды правления [Городом]; скорее, это было завершение давнего и непрерывного применения и ознаменовало неуклонное восхождение от подножия политической добродетели к вершине. Впервые я занял эту руководящую должность (простазия), когда ты избрал меня своим послом в славный Рим и отправил к сыну Константина’ (12-13). Фемистий ссылается здесь на 357 год, когда он отправился к Констанцию в Милан, чтобы доставить Or. 3 (ср. Выше). Слово ‘лидерство’ может относиться к определенной должности, но может также относиться просто к превосходству и авторитету. Занимал ли он в то время определенный пост? Дейли твердо утверждает, что он был таким, и его доказательства взяты из статьи Or. 23, к которой я скоро вернусь. Пенелла (2000: 219) проницательно заметила, что сейчас Фемистию не помогло бы указать, что он действительно занимал пост проконсула при Констанции, поскольку точка зрения, которую он пытается подчеркнуть здесь, в Or. 34, заключается не в том, что он был заинтересован в должности, а в том, что он не мог разумно отклонить приглашение Феодосия занять должность префекта (которая заменила должность проконсула в качестве главного офиса Константинополя в конце 359 года, ср. Ниже). Акцент на том, что сенаторы сами выбрали его послом, также мог быть подорван, если бы он упомянул конкретную должность.

Фемистий продолжает перечислять два других важных вклада в жизнь Прекрасного города при Констанции (13). Во-первых, восстановление пособия по безработице (sitēresion), которое Констанций снизил в цене, чтобы наказать город в 342 году, и, предположительно, обсуждалось при его встрече с императором в Милане, и, во-вторых, важная и деликатная задача по набору большого количества дополнительных членов в константинопольский сенат, работа, которая, должно быть, обеспечила ему огромное влияние на Востоке.56 Именно в результате всех этих услуг он получал ‘приглашения на этот пост [то есть в префектуру] не раз и не два, а часто’. Что касается того, как поступали предложения, Фемистий говорит, что ему не нужно было умолять. Что касается случаев, предложение было сделано,

также когда не было сбора урожая бобовых, также человеком, у которого были какие угодно манеры, но только не легкие. В письме сенату он прямо признал, что, хотя ему с большим трудом удалось частично убедить меня, <я> не был полностью просвещен.57 (Он также написал это) Я отдал гораздо больше, чем взял, и сделал слово “офис” более почетным, сохранив его (пер. Адаптирован Пенеллой).

Пенелла воспринимает сбор бобов как метафору и приводит соответствующий перевод ("когда бобы еще не были готовы к уборке"58); Шнайдер, Хизер-Монкур и Майсано используют это как временной маркер, что, безусловно, лучше. Хизер–Монкур использует это, чтобы отнести весь отрывок к императору Валенту на том основании, что при Валенте во Фригии в 370 году был "сильный голод", который вынудил людей бежать в Константинополь (цитируя Сократа, Церковная история 4. 16. 7-17. 1). Каждый год где-то в империи случался голод, так что голод во Фригии, на который Валент, согласно нашему источнику, не обратил внимания, не имеет большого значения (даже если Валент может быть правильным императором, как я буду утверждать). Слушатели Фемистия вполне могли знать о частичном голоде, охватившем Константинополь, который нам неизвестен, но остался для них реальным воспоминанием и реальной датой.

В другом случае – и естественно принять второе "также" как указание на это (т. е. Нет причин объединять два примера) – Фемистий говорит, что управлять городом его попросил человек, который был совсем не прост (эвмарес). Он описывает этого императора в 14 главе:

Этот император заслуживает моего высокого уважения. Он заслуживает каждой похвалы, которую можно было бы сказать о нем, ибо он не оставил несделанной ни малую, ни большую часть того, что возвышает философию. На самом деле ... (перевод. Адаптированный Пенеллой).

Фемистий продолжает, говоря, что император мирился с критикой своего философа и – но обратите внимание, что текст на этом этапе находится в плохом состоянии – что он был "конфиденциальным и последовательным и искал преимущества в том, что было популярно во всех отношениях".59 Нет причин воспринимать это описание слишком негативно, как это делает Хизер–Монкур, чтобы противопоставить его Феодосию,60 поскольку контраст содержится в следующем предложении: "Но обстоятельства человеческих дел заставляют оценивать многие вещи вопреки фактам", что является расплывчатым и неудовлетворительным уклонением от вопроса, поставленного незадолго до этого ("по какой причине" он ранее "отказался" от должности) и неэлегантным способом изложения причин его нынешнего соглашения с Феодосием.

Констанция, Юлиана и Валента называли философствующим, но трудным императором, которому Фемистий отказал. Довольно странно предполагать, что Фемистий, оглядываясь назад– с конца 384 или начала 385 года, почувствовал необходимость похвалить Констанция за его философские интересы. Представление любого императора как правителя-философа было стратегией получения поддержки путем заявления о признании коллеги-философа (Фемистия). Феодосий в Or. 34 - хороший пример. Но в любом случае, Фемистий говорит о "приглашениях на эту должность", а префектура была введена только в конце 359 года как часть попытки Констанция возвысить Константинополь, "когда он вернулся из западных частей" (Сократ, Церковная история 2. 41. 1).61 Первым арендатором был Гонорат, очень высокопоставленный администратор режима (ПЛРЕ 1: 438-9 Гонорат 2), который все еще занимал этот пост в 361 году. Таким образом, Фемистий не может говорить о префектуре при Констанции. Также, как заметил Дейли в адрес Дагрона, он не может свободно говорить о проконсулате города, который был названием должности до конца 359 года. Как утверждал Дейли (1983), именно Ор. 23 Софист (в отличие от Ор. 34) показывает, что Фемистий непримиримо упоминает должность, которую он занимает (если следовать за Дейли) или (что более естественно) занимал ранее,62 и, учитывая дату выступления (359 или 360), рассматриваемая должность может быть только проконсулатом, возможно, занимавшимся немного раньше, в 357 году посольства Фемистия в Рим. 63

Итак, если император Ор. 34, которому, по словам Фемистия, он отказал, был не Констанций, то был ли это Юлиан, Иовиан или Валент? Дейли аргументирует в пользу первого в основном на том основании, что Фемистий был слишком очевидно важной частью режима последнего, и, кстати, ему удается сохранить запись в Суде, как я уже упоминал, утверждая, что это относится к выдвижению кандидатуры, а не к назначению. Юпитерианцу был адресован важный раздел 5 о религиозной терпимости. Независимо от того, разделял он презрение Аммиана Марцеллина к скромному происхождению Иовиана или нет, в своем представлении сенаторского класса – "руководства", о котором он говорит в Or. 34 начиная с 357 года, – Фемистий, естественно, оказался на высоте положения и представил Иовиана как правильного избранника императора после смерти Юлиана во время кампании, царя, узаконенного Богом, царя, который восстановил Философию (то есть самого себя) при дворе и был подобен доброму Зевсу в эпитетах дарения и справедливости, которые применимы к нему. К несчастью для Фемистия, Иовиан умер 17 февраля, и ему пришлось сразу же приступить к налаживанию отношений с новым режимом Валента и Валентиниана. Правление Юпитера просто слишком короткое для сложной картины взаимодействия между ним и уважающим философию, но трудным императором, от которого он отказался, согласно Or. 34. Поскольку, по его словам, он был достаточно близок к императору, чтобы ему предложили эту работу, и стал "его гостем на обеде и попутчиком в путешествии". Правление Юпитера не допускает этого.

С Валентом мы находимся на безопасной почве, тогда как найти здесь ссылку на Юлиана - слишком большая проблема. Фемистий произнес не менее семи сохранившихся речей в адрес Валента и его семьи в официальном качестве и говорит, что его речи были произнесены по заказу императора (Or. 11, 143c–144b). Никто особо не сомневается во мнении Генриха Шенкля о том, что речи Фемистия были собраны в тематические тома с участием автора и что они легли в основу средневековой передачи.64 Речи, обращенные к Валенту, могли быть собраны и опубликованы при Феодосии; для речей, обращенных к Юлиану, это, конечно, было невозможно сделать (и, следовательно, ни одна из них не сохранилась), и, конечно, очень трудно положительно упомянуть о нем во время произнесения Or. 34.

Было бы правильно полагать, что Фемистий продолжал играть ведущую роль и выступать в качестве представителя сенаторского класса во время краткого правления Юлиана. Мы знаем об одной официальной речи и можем предположить другие.65 В известном письме Либаний сообщает Фемистию, что он собирался написать свои мысли по поводу панегирика Фемистия Юлиану, который он только что получил, когда пришло известие о смерти Юлиана. Очевидно, что эта речь была произнесена в честь Юлиана; но трудно согласиться, как это делают многие комментаторы, с тем, что она была произнесена в честь его четвертого консульства 1 января 363 года. Предположительно, оно было отправлено по почте непосредственно Юлиану во время кампании после того, как он покинул Антиохию в начале марта, поскольку Либаний Ep. 818 (= 102 нормандский) сообщает, что оно было роздано друзьям Фемистия в Антиохии вместе с письмами для них и что сам Либаний не получил копию из-за разногласий между ними. То есть официальной презентации речи в Антиохии не было, и там о ней не знали до того, как прибыли эти частные копии. Либаний был недоволен: ‘если твой гнев утих, приложи эту речь к письму, ибо мне будет тем приятнее читать это произведение искусства, если оно прислано его создателем’. Похоже, что Фемистий немедленно подчинился, поскольку письмо с речью совпало с известием о смерти Юлиана, которое достигло Антиохии примерно в начале июля.66 Либаний был настолько потрясен этим известием, что не удосужился принять предложение Фемистия – горе помешало ему написать (Ep. 1422.2) – до октября–ноября 363 года (Ep. 1430 = 116 норманнским). ‘Когда я получил его, я заручился помощью Цельса для критического анализа и прочитал его, пока человек, которого в нем восхваляют, был еще жив, подпрыгивая от волнения при каждой фразе … Я отметил артистизм каждой детали, оригинальность трактовки, "тройную команду богинь с их прекрасным ярмом”, узы, которыми они были связаны, вступление к вашим похвальным пунктам и изящество вашего языка, и я был готов написать работу о вашей работе’. То, что речь содержала антихристианский материал и по этой причине не была скопирована в средние века, как предположил Зик, кажется сомнительным. Дело в том, что к концу 384 или началу 385 года, когда Фемистий произнес Or. 34 перед Феодосием, режим полностью присоединился к ортодоксальной никейской доктрине. Если ревностный Матернус Синегий и превысил свои полномочия (как пытался доказать Либаний в своем знаменитом "Для храмов"), он, тем не менее, был в ногу со временем.67 В этом контексте трудно представить, что Джулиан мог быть легко представлен при дворе в Or. 34 в положительных выражениях.

Идентификация Валента как трудного императора, которому Фемистий дал отпор, не лишена проблем. Крестовый поход Феодосия был направлен в равной степени как против ариан, так и против язычников, и в этом отношении обсуждать Валента в хвалебных выражениях могло быть неловко. Но, похоже, проблема не была серьезной. В фемистийском корпусе больше речей о Валенте (и его семье), чем о других императорах. Валент, в конце концов, был христианином, даже если в православной традиции он представлен как гонитель никейцев.68 Его последний современный биограф в основном принимает эту традицию, признавая историческое очищение более поздней ортодоксии (Ленский 2002, гл. 5). Но, как подчеркивает Эррингтон, феодосийская победа Никейского христианства привела к переписыванию прошлого, без сомнения, на случай, если Феодосий изменит свое мнение, с акцентом на страдания верующих при предыдущих императорах, так что ‘нелегко проникнуть в чащу ... мифотворчества’ (Errington 2006: 183). Дело в том, что Валенту, как и любому другому руководителю Востока, приходилось сталкиваться со сложным набором еретиков и расколов, которых было достаточно, чтобы вывести из себя любого императора. Аммиан Марцеллин предлагает обычно взвешенную оценку своих хороших и плохих качеств (31. 14. 1-7). Фемистий в своих официальных речах делает сопоставимые комментарии о хорошем управлении провинциями (например, Or. 10, 129c об освобождении от налогов, Or. 8 о финансах империи, Or. 11 о культуре и строительных работах Валента), и мы, безусловно, можем предположить, что это было частью официальной линии, какой бы далекой от реальности она ни была, которая была приемлема при Феодосии, потому что при дворе должно было остаться большое количество сенаторов, получивших выгоду от предыдущего режима. Изложение Валентом новой политики мира с готами (Рис. 8, 10, ср. 13) также перекликалось с собственной политикой Феодосия.

К сожалению, нам не хватает важной речи Фемистия о религиозной терпимости Валента, которая имеет аналогии с Or. 5 к Иовиану. Если Эррингтон прав, а он, несомненно, прав, это была еще одна официально санкционированная речь, в которой было представлено то, что Аммиан называет заботой Валента о "гражданской дисциплине", чтобы объявить об изменении политики по отношению к неарианским группам и проложить путь к возвращению никейского духовенства из ссылки.69 Дата, по-видимому, конец 375 или начало 376 года.70 Церковный историк Сократ помещает речь в Антиохии. Валент, по его словам, "вел войну" против ортодоксии", пока философ Фемистий не смягчил его жестокость обращенной к нему речью. В этом он сообщил императору, что нет причин смущаться расхождениями в верованиях среди христиан, потому что их расхождения были незначительными по сравнению с множеством путаницы среди языческих верований ... и что Бог пожелал различных суждений о Нем, чтобы каждый человек больше почитал Его славу, потому что знания о Нем было трудно получить’ (4. 32. 2-4). Очевидно, Сократ читал эту речь так, как если бы Валент действительно слушал Фемистия.71Поскольку Фемистий вряд ли мог произнести такую речь без тщательного инструктажа, мы можем предположить, что на вершине империи были люди, которые понимали попытки Валента примирить различные христианские группы. Некоторые из них остались бы при дворе Феодосия. Это облегчает понимание того, почему Фемистий мог благосклонно отзываться в присутствии Феодосия о своем непосредственном предшественнике.

Неназванный император Фемистий из Or. 34. 14 почитал философию и, следовательно, заслуживает наилучшей репутации. Он всегда приветствовал предостережения и критику Фемистия, не "обижаясь на это".72 Фемистий говорит, что он стал его столом и спутником в путешествии. Это действительно высокая похвала. Почитание философии - фраза, которая могла быть применима к любому императору. Но Валенс подходит для этого особенно хорошо. Каждая из обращенных к нему речей содержит обширный материал о его отношении к философии, и прежде чем непосредственно обратиться к проблеме свидетельств Суда о Фемистии и Юлиане, стоит остаться с Валентом и рассмотреть два примера того, что Фемистий имел в виду, говоря об императоре, который "не оставил несделанным ни малого, ни большого, что поднимало философию на высоту", чтобы показать, как философ использовал свою философию для ведения политики, и дополнительно проиллюстрировать качества и ценности, которые он стремился привить своим правителям.73

Режим философа

Or. 8 - отличный пример того, как Фемистий представляет императора-философа, которого он хочет. Этой официальной речью были отмечены квинквеналии Валента, вероятно, 28 марта 368 г.74 Фемистий излагает (103a–109a) основы того, как философ может помочь "главе государства", который "пригласил (Философию) ко двору" и принимает каждое ее "предостережение" (nouthetēma) в соответствии с платоновской моделью сотрудничества между философией и "молодым королем", чтобы ‘У философии была возможность продемонстрировать свою полезность’ (104c–d). Намек на обсуждение монархии в Законах, книга 4, 709e и 710c, является любимым, который Фемистий снова применяет сразу после конкретно к Валенту.75 Он напоминает своим слушателям, что Валент может понимать только через переводчика и, следовательно, его интересует содержание, а не стиль, и приветствует ‘готовность императора повиноваться и учиться’. Доказательством является его интериоризация ‘всякого полезного наставления’ Фемистия (106d). На самом деле его ситуация была похожа на ту, которую предвидел Аристотель, когда он заменил безнадежную надежду Платона на то, что человеческие беды кончатся только тогда, когда философы станут царями, реалистичным советом о том, что правитель должен быть "готов повиноваться и слушать тех, кто действительно занимается философией".76 Возможно, Валенту повезло, что он не смог сразу понять эти покровительственные комментарии, которые, без сомнения, были высказаны с предельной искренностью и к большому удовольствию слушателей Фемистия, не в последнюю очередь потому, что Валенту к тому времени было около 40 лет.77 Но смысл перевода, по-видимому, был ясен: Платон и Аристотель говорили, что короли должны прислушиваться к философии, и для солдата средних лет включение в эту перспективу могло оказаться неожиданно лестным и привлекательным.78 На основе подчинения Валента философии (как альтер-эго Фемистия) представлены его философские качества контроля гнева и милосердия (praotēs) с конкретной ссылкой на восстание Прокопия и собственную речь Фемистия об обращении Валента со своими последователями.

Представление Валента как императора-философа устроило Фемистия и успокоило его аудиторию; но цель состояла в том, чтобы заставить это сработать и для Валента. Теперь на 112d–116c начинается ‘главный смысл моей речи’: отказ императора повышать налоги, как это делали предыдущие режимы, его забота о балансе доходов и расходов (с небольшим отступлением от его применения в империи навыков, полученных в управлении собственными поместьями, 113d;

## Глава 2, стр. 26, 33) и обуздание военных излишеств. Как человек, который уже прошел подготовку перед вступлением в общественную жизнь (ср. Or. 6), Валент естественным образом наводит моральный порядок в государстве, поскольку он подводит итог ‘всему важному’ в речи Фемистия (116с) и изображается как ‘одушевленный закон’, призванный навести космический порядок среди своих подданных. В результате речь ‘переходила от темы к теме" и ‘превзошла даже платоновский список’ качеств, которые можно найти в "молодом царе" (ср. 104c–d). ‘С какими же из этих качеств мы остаемся? Давайте посмотрим на то, что он говорит" (119d). Фемистий еще раз цитирует свой любимый отрывок из книги 4 "Законов" и умудряется использовать ссылку на целомудрие Валента и "пресвятого отпрыска святого и непорочного брака", Валентиниана Галата (р. 366), которому Александр Фемистий (подразумевается) сыграет Аристотеля, тема, подробно разработанная в Or. 9 в контексте династического потенциала режима.79


Смысл всего этого заключался в том, что Фемистий / Философия обуздала гнев Валента: он был воспитан в духе эллинских нравов. Это была стратегия, которая сработала еще лучше – с точки зрения донесения ее успеха до его аудитории – с императором, совершенно не знающим греческого языка, точно так же, как это было более двух с половиной столетий назад с Дионом и его изложением собратьям-грекам своих мыслей о правлении, которые, как он утверждал, он изложил Траяну (ср. стр. 3).

Или. 11 (По Словам, подходящим для короля) в честь десятидневия Валента (28 марта 373 г.80г.) - это мой второй пример успеха Фемистия. Он начинает с самомнения, использованного тремя годами ранее в Ор. 10. Среди ‘ремесел’ дискурсивной философии единственное, которое действительно подходит для короля и проникает к "истинному королю". Следовательно, Валент взимает "ежегодный налог" с речей Фемистия.81 Другие получают прощение, но Фемистию приходится расплачиваться, потому что император ‘ненасытен к философским дискуссиям’. Императора не смущает и то, что он не в состоянии понять язык, используемый Фемистием: его интересует nous, "смысл" послания. Любовь Валенса к литературе (philologia) и прослушиванию лекций по философии (philēkoïa) подкрепляет его филантропию. Таким образом, фактом является то, что логосы процветают как никогда прежде в окрестностях этого короля, в обществе которого варвары видели Философию, пересекающую реку Дунай (например, Фемистий, сопровождавший Валента во время переговоров императора с готами, 146b). Философия как божественная добродетель принадлежит ему по праву. Фемистий явно думал, что Валенту понравится этот портрет, переработанный в латинском переводе, поскольку он завершает его кратким включением его в христианскую беседу. "Я часто восхищался Священными Писаниями ассирийцев" (то есть Ветхим Заветом), и в этой связи он перефразирует Притчи 21:182 как "сердце царя хранится в ладони Божьей".83 Цитата имеет отношение не столько к его знанию христианства (которое некоторые комментаторы чрезмерно преувеличивают), сколько к его знакомству с имперской риторикой, поскольку этот образ использовался в христианских обращениях к императорам,84 и то, как Фемистий цитирует его, показывает, что он знал это со слуха – и заменил более литературное "ладонь" на "руку" Библии (147с).85 Он, конечно, использует это в своих целях. Божий защитный здравый смысл - это то, что Валент привносит в суды справедливости, потому что он обладает подлинным знанием того, как оценивать вину. Эта способность к диакризме, "различению", была обнаружена у Констанция задолго до этого, где она является частью его филантропии (Или 1, 15c–d). Но есть важное различие. Теперь, вкратце, мы обратимся к обращению Валента с персами (врагами) и готами (потенциальными друзьями). Фемистий оправдывает политику по отношению к готам, цитируя Платона об иррациональном внимании к "советующему" / "предостерегающему" разуму – замечательный скачок.86 Поскольку император понимал суть сказанного только через перевод, Фемистий был волен поступать, как ему заблагорассудится. Теперь он привносит такие качества Валента, как promētheia и periōpē ("предусмотрительность" и "дальновидность"), в его "укрепление Константинополя" (150a–152b), тема, представляющая интерес в первую очередь для его собственных сторонников в Сенате, и, наконец, руководствуется, несомненно, вездесущей потребностью ограничить гнев Валента, сказав ему, что он уже избавился от него. Уловка, используемая для доведения этого до конца, состоит в том, чтобы представить (будущих) сыновей императора87 в качестве свидетелей его способности сдерживать сам закон, как пастух обуздывает зоркую гончую (еще один платонический образ). Эти сыновья будут "воспитанниками Платона и Аристотеля" (то есть учениками Фемистия), "имея в качестве примеров эвэтею и эвмениюих отца" ("доброта и доброжелательность", 153-154).

Презентация отточена и проходит бегло. Заверения Фемистия императорам в своих имперских речах, и особенно Валенту, во многом связаны с тем фактом, что они не были интеллектуалами. Хотя они были христианами, они оставались пойманными им во властный дискурс эллинизма. Фемистий использовал свои клише (со странной примесью христианской фразеологии) довольно безжалостно – и таким образом, что профессиональный ученый-философ Юлиан, с его колючей и подозрительной натурой, не смог бы попасться на удочку.

Фемистий напоминает Феодосию, что он ‘общался со столькими великими императорами’ (Or. 15, 190a). Он использует это замечание, чтобы заявить, что качества нового императора ставят его впереди своих предшественников, и в современной науке общеизвестно, что Валент был особой мишенью в этой речи в январе 381 года. В этом есть доля правды, но на самом деле никаких конкретных замечаний о предыдущем режиме нет. Рассмотрим благодарственную речь в связи с его избранием городским префектом (Or. 17). Фемистий начинает с того, что Феодосий ‘после долгого времени вернул философию на ответственный пост в государственных делах, причем более заметный, чем у тех, кто правил недавно. Они уважали ее слова и не осуждали ее желание во многих случаях участвовать в действии, но за это время она взяла на себя политическую роль и служила нашей общей родине самое большее в посольствах".88 Учитывая необходимость восхваления нового режима, Валента слегка обескураживает утверждение о том, что философию уважали, если не вовлекали в нее полностью (как это, конечно, происходит сейчас). Нет ничего о ‘жестокости’ Валента или каких-либо явных признаках того, что Фемистий "презирал поведение Валента в этом отношении", как утверждал Ленский.89 Фемистий, несомненно, ненавидел Валента за многие подобные поступки, и он осуждает их, но связь с Валентом не очевидна. Сказать о Or. 15, что "большая часть обсуждения манеры правления Феодосия ... подразумевает решительную критику ... Валента, основанную на том, что Феодосий обладал опытом, необходимым для высокого поста, а Валент "его не имел",90, возможно, означает уделять слишком много внимания стенаниям Аммиана, писавшего при Феодосии, и переносить это отношение на Фемистия.91Валент Аммиана, безусловно, представлен как жестокий и не заботящийся о правосудии, по крайней мере, в знаменитом отчете о судебных преследованиях, проведенных в Антиохии в начале 370-х годов (Аммиан 29. 2). Но Аммиана нельзя принимать за чистую монету так же, как и Фемистия. Его ретроспективное осуждение чрезмерных наказаний Валента в книге 29, заключенное в эмоциональном обращении к мудрости, которой не хватало Валенту ("О, превосходная философская система и т.д."92), было рассчитано на читателей-феодосийцев. Но у Фемистия такое же отношение не столь очевидно. Например, в Орр. 14 и 15 нет никаких свидетельств того, что он "всегда держал Валента перед своей аудиторией", чтобы поговорить о Феодосии с теми, кто проиграл при предыдущем режиме.93 Конечно, при Феодосии Феодосий был на первом месте, и предыдущие императоры неизбежно подвергались критике. Но Валент, похоже, дал Фемистию то, что он хотел. Речи при режиме посвящены тому, как он мог продвигать себя и константинопольскую элиту, представляя этого императора как приверженца своего рода философии. Это был настоящий трюк, который стоило провернуть.

Префект при Юлиане?

Если верно, что Фемистий отказался от предложения Валента стать префектом, служил ли он Юлиану в этом качестве? Как отметил несколько лет назад Томас Браух (1993a), запись Суда о Фемистии кажется точной. Но это также странно. После краткого биографического замечания, содержащего спорную информацию о назначении Фемистия городским префектом (цитировано выше, стр. 68-9), в нем основное внимание уделяется его пересказам Аристотеля, благодаря которым он был особенно хорошо известен в средневековом исламе, и после перечисления некоторых из них оно заканчивается словами "также лекции" (диалектика). Браух хотел, чтобы в последнем пункте упоминались политические речи Фемистия, логосы политики, как называет их Фотий в начале своей статьи о Фемистии в Библиотеке cod. 74, 52a. Но слово диалексис относится к вступительной "разговорной" речи на вымышленную или полуфилософскую тему, которая хорошо известна в имперской риторике.94 В случае с Фемистием это последнее значение кажется правильным, и этот термин мог бы относиться к некоторым фрагментам, которые сейчас собраны как так называемые ‘частные’ речи. Итак, если не считать упоминания о его назначении префектом, Фемистий Суда - основательный философ, а не оратор.

А назначение префектом Константинополя? Эта часть записи прошла через руки христиан, поскольку Юлиан назван "Отступником"; и это согласуется с тем, что мы знаем о литературных заметках Суда, которые были в значительной степени основаны на сочинении IX века по истории литературы Исихия Иллюстриуса под названием "Ономатологус".95 Фотий, напротив, поместил флоруит Фемистия в подчинение Валенту. Учитывая, что со времен правления Юлиана не сохранилось ни одной речи и, предположительно, они были исключены из официального сборника, почему он должен ассоциироваться с Юлианом? Это может быть не более чем тот факт, что (источник) Суда нашел Юлиана интересным и использовал его в качестве ориентира.96 Традиция о том, что Фемистий был хупархом Юлиана, также встречается в лемме, представляющей копию эпиграммы "Паллада", включенную в две рукописи комментария Фемистия к De anima, но это будет отражать тот же источник, 97 который в конечном итоге перешел в арабскую традицию, где Юлиан был известной фигурой, в отличие от Валента или Феодосия.

Проблема с принятием этой информации заключается не в отношениях Фемистия с Юлианом, хороших или плохих. Скорее, нет четких подтверждающих доказательств. Враждебность Фемистия к Юлиану в Or. 7 ярко выражена. Возможно, по этой причине, а также из-за язычества Юлиана, он сам никогда не упоминает о том, что занимал должность при нем. Гимерий Or. 41, произнесенный в Константинополе, вероятно, во время пребывания Юлиана в городе (с 11 декабря 361 года по середину июня 362 года), содержит обширные похвалы префекту, и некоторые принимают этого человека за Фемистия, некоторые - за Домиция Модеста. Короткая речь Гимерия адресована собратьям-посвященным митры, и, хотя в ней содержится похвала Юлиану, император, как и префект, не адресован напрямую. Последние замечания могут указывать на то, что Юлиан покинул город, потому что Гимерий говорит, что если его слова "задержатся еще немного" в Константинополе, они будут подобны Пожирателям Лотоса (то есть забудут о своем дальнейшем путешествии). Он догонит их и отправится на встречу с императором.98 Похвала префекту в § § 14-15 этой речи совершенно условна, и ничто не может быть построено на замечаниях об образовании и воспитании нынешнего должностного лица. Это устраивает Фемистия – и любого другого. Мы, возможно,, продвинемся немного дальше, рассмотрев замечания непосредственно перед этим отрывком. Гимерий восхваляет город за то, что им правит божественная семья (11): "следовательно – и учитывая, что весь город так внимателен к этому – философия обитает среди вас" (12);99 подобно "Арго", у города есть божественная "команда"; "и где в этом хоре мы поместим рулевого этого города?’ (13). Фемистий также говорит, что Константинополь - это ‘древний очаг" философии, и его угли (= он сам) все еще горят там (Or. 6, 84a, ср. Or. 7, 100d). Констанций в своем письме об избрании Фемистия в сенат снова делает Константинополь столицей философии (Demegoria Constantii 20d–21a). Но если намерение Гимерия состоит в том, чтобы напомнить нам о Фемистии, он, безусловно, скрывает это, поскольку сам префект не связан напрямую с таким образованием; и, как замечает Пенелла, он должен быть связан, если человек Гимерия - Фемистий.

Тем не менее, по крайней мере, у Фемистия есть место в префектуре. Первым префектом Константинополя был Гонорат, назначенный в сентябре или декабре 359 года. Следующим известным действующим лицом был знаменитый корреспондент Либания Домиций Модест, который смирился с Юлианом, отступив (и вернулся к христианству после Юлиана).100 Модест был префектом Востока до начала 362 года. Он преодолел первоначальную враждебность со стороны Юлиана, возникшую из-за его послужного списка, и зимой 362/3 года покинул Антиохию, чтобы занять пост городского префекта Константинополя.101 Гонорат все еще засвидетельствован как префект весной 361 года (Либаний, Ep. 265 = 67 Брэдбери); но как очень любимый придворный Констанция, он, несомненно, недолго оставался на своем посту после того, как Юлиан прибыл в Константинополь в конце года. Это оставляет пробел, когда Фемистий мог бы получить эту работу.

Косвенное, но многообещающее свидетельство того, что Фемистий действительно занимал должность, содержится в письме Либания (Ер. 793 = 85 Брэдбери) к Фемистию, написанном зимой 362/3 года, в котором говорится, что Фемистий к этому времени отошел от общественной жизни. Это ответ на жалобу на уничижительный комментарий Либания, о котором Фемистию сообщил двоюродный брат Либания Спект.

(1) Я не считал, что Spectatus причинил мне зло, поскольку я не стал бы писать о тебе ничего такого, что хотел бы сохранить в секрете … Вы рассказываете мне о своем собственном характере так, как будто я не мог узнать его за все это время – двенадцать лет, я полагаю ... (3) На мой взгляд, вы философ, сейчас и раньше (монахиня кай палай). Возможно, сейчас вы больше пишете; но вы и раньше придерживались стандартов, соответствующих образу жизни (kai prosthen tetērēkenai), и этот пробный камень [т. е. вашей философской чистоты] был прочнее нынешнего. Ибо соблюдать законы Платона, когда вы не занимаетесь общественными делами [exō pragmatōn], и ни при каких обстоятельствах не поддаваться давлению, когда вас беспокоит большое количество людей, - это не одно и то же. (4) Поскольку вы считаете многих людей своими учениками, вы можете сказать, что многие счастливы, потому что они могут постичь истину и использовать ее для продвижения в красноречии и т.д.102

Смысл того, что говорит Либаний, заключается в том, что до недавнего времени Фемистий занимался государственными делами. Вот почему его поведение тогда ("пробный камень", басанос) более впечатляюще, чем его поведение в настоящем. Как недавно? Проконсулство при Констанции, по-видимому, произошло слишком задолго до даты написания письма, чтобы иметь отношение к делу. Контраст в обстоятельствах должен быть более свежим, чтобы сравнение сработало. Если это верно (а доказательств этому нет), то политическая служба должна находиться под руководством Джулиана. Намеренное примирение Либания не могло пройти гладко, поскольку он напоминает Фемистию о том, что тот потерял, и хвалит его за то, что он был лучшим философом, чем сейчас, когда он покинул свой пост. Его следующее письмо Фемистию, Ep. 818 (102 Norman), действительно показывает, что Фемистий не ответил на Ep. 793 г. и что Либаний был исключен из списка рассылки Фемистия в Антиохии за его речь в честь Юлиана, которая была отправлена Юлиану в ходе кампании после марта 363 г. (ср. Выше, стр. 76).

В сильной фразе Либания exō pragmatōn есть окончательность. Поскольку вся карьера Фемистия показывает человека, которому очень нравилось быть инсайдером, это, должно быть, задело за живое. То, что она "не занимается общественными делами", наводит на мысль о проблеме между Фемистием и Юлианом, и это, несомненно, должно быть связано с "осуждающим голосованием", поданным против философии человеком, который "утверждал, что он самый философичный из царей", потому что она не ‘присоединилась к аплодисментам за его смелые действия’ (Or. 7). Мы понятия не имеем, на какой процесс, если таковой вообще имеется, намекает Фемистий этим "голосованием", и ни это, ни фраза Либания не должны означать (принудительный) уход с должности. Но голосование явно относится к какому-то инциденту, даже с учетом того факта, что враждебность по отношению к Джулиану в Or. 7 частично политически направлена. Религиозная политика Джулиана, возможно, была тем вопросом, по которому они поссорились. Весна 362 года ознаменовала его погружение в то, что Бидез назвал "сектантством единого теократа".103 Проблемы с Юлианом не были результатом теологии – таков был их способ выражения. ‘Разрыв’ между тем, что он считал правильным для империи и народа империи, и тем, чего они хотели сами, а также полная неспособность принять их иную точку зрения, не испытывая при этом сильного разочарования, демонстрируют симптомы, которые относят Джулиана к аутистическому спектру. Его пренебрежение нормами, предъявляемыми к императору, хорошо засвидетельствовано, как признавал даже его почитатель Аммиан (22.7.3). Карикатура на его поведение, сделанная Григорием Назианзинским, перекликается с другими портретами и самоописаниями (Or. 5. 22-23).104 Ответ в его сатире "Бородоненавистник’ на пренебрежение антиохийцами его идеей религии и поведения и отсутствие у них благодарности к нему - один из лучших примеров не просто того, как Юлиан ошибался, но и того, как он совершенно не понимал почему. В его собственном отчете люди говорили, что ‘для меня нормальность перевернулась с ног на голову’ – и, судя по его собственному отчету, он не знал, о чем они говорили: ‘Но я не осознаю, что переворачиваю что-либо с ног на голову, намеренно или непреднамеренно!’ (360d). Усиливающиеся преследования христианства Юлианом, должно быть, были очень тяжелыми для фемистия, очень многие из сторонников которого были христианами. Его заявление от 17 июня 362 г. (Ep. 61; Cod. Theod. 13. 3. 5), который запрещал христианам учить, если они не отступали от веры, был признан Аммианом неприемлемым (22. 10. 7, 25. 4. 20). Мысль, стоящая за этим в сознании Джулиана, связывающая пайдейю с религией, сочувственно анализируется Полимнией Атанассиади (1992: 1-2, 123-24). Фемистию, однако, было комфортно работать с христианами и совершенно комфортно использовать греческую литературу, мышление и мифологию как обычный способ общения со своими образованными сверстниками любой религии. В новое правление Иовиана именно Фемистий произнес важную речь о религиозной терпимости (Or. 5), и именно Фемистий произнес вторую важную речь о терпимости между христианами перед Валентом (см. Выше, стр. 77-8). Хлопотная попытка Юлиана нарушить нормальность вряд ли могла понравиться. Попытка навязать новое язычество упустила тот момент, что христианское правление теперь было обычным, а не исключительным. Как выразился Григорий в конце своей второй "порочащей речи" против Юлиана, люди отреагировали на окончание гонений Юлиана "восхвалением старой системы и поношением новой".105 Юлиан был вне пределов досягаемости, и Фемистий не мог этого не видеть.

Римские императоры были страшны и в лучшие времена. Заискивание перед такими людьми было стратегией выживания, и его не следовало осуждать. Тот факт, что Фемистий написал панегирическую речь в честь Юлиана, которая прибыла в Антиохию после отъезда императора в марте 363 года, не доказывает, что "политическая программа Юлиана в Антиохии не помешала Фемистию сохранить свою верность Юлиану и его режиму".106 Возможно, это было просто разумным поступком, особенно после ‘голосования’ против него. Замечания Фемистия Иовиану (начало Ор. 5) и Валенту (конец Ор. 7) по поводу отсутствия у Юлиана уважения к философии выходят за рамки обычных похвал нынешнему режиму. Комментарии в Or. 7 горьки в своем осуждении Юлиана за враждебное отношение к философии. Они, безусловно, несут политическое послание сторонникам Прокопия, но есть и личная неприязнь. Если Фемистий действительно занимал должность при Юлиане, как утверждает Суд, а затем был смещен с нее, то глубину нападок на него легче объяснить.

The Письмо к Фемистию и Письмо к Юлиану

Теперь пришло время вернуться к Письму Фемистия Юлиану и спросить, какое отношение оно могло иметь к Письму Юлиана к Фемистию. Я включу в обсуждение некоторые темы политического дискурса Фемистия и его методы общения с правителями, которые я исследовал, а также его общие отношения с Юлианом.

На протяжении всего этого исследования я следовал свидетельствам ад-Димашки, Ибн аль-Надима и Бархебреуса (изложенным в Приложении к главе 2) и предположил, что Юлиан был адресатом письма. Можно, конечно, утверждать, что ассоциация с Юлианом не оригинальна. Независимо от того, был ли Суда прав относительно префектуры, его акцент на Юлиане во записи о Фемистии искажает. Мы могли бы предположить, что Письмо было привлечено к этой ассоциации в какой-то момент его передачи на греческом языке и что поэтому мы вольны отбросить свидетельства греческого текста, доступного арабам. Так, Ирфан Шахид во введении к своему тьюбнеровскому тексту Письма Юлиану отдал предпочтение Феодосию как адресату на том основании, что исторические обстоятельства мира, предполагаемые в Письме, не соответствовали периоду правления Юлиана, и он осторожно предположил, что фраза "воспитывал его под своей опекой" (буквально "у него на коленях") в 36 лет на самом деле напоминает Феодосию о доверии своего маленького сына Фемистию (ср. Or. 18, 224b–d).107 Здесь нет ничего, кроме в этом. Совсем недавно Амато и Рамелли также выступили в защиту Феодосия в статье, в которой предпринимается попытка связать Письмо Юлиану с фрагментарной речью византийского царя. Их предположение о том, что теократические характеристики Феодосия были подавлены при передаче Письмачерез "la cristianita siriaca e l'Islam arabo" (2006: 52, 65), сомнительно по ряду причин,108 тем более, что они обнаружили ссылки на навязывание Феодосием христианской ортодоксии (стр. 53). "Eventuale identificazione" Письма Юлиану с недостающими разделами византийской речи о царствовании (которая сама по себе неуклонно датируется правлением Феодосия), к сожалению, совершенно неубедительна. Ибо фундаментальный момент, который следует усвоить, заключается в том, что нет никаких оснований рассматривать Письмо как публичную речь. Попытки историзировать это как постановку такого рода, какой они и другие хотят, чтобы это было, обречены. Как только мы осознаем это, мы можем подумать о том, чтобы включить это в традицию написания публичных писем с политическими советами, которую возродил Ямвлих. Конечно, у таких писем была широкая читательская аудитория, а также адресат и современность. Но нет никаких причин пытаться слишком тесно связать содержание с историей своего времени.

Если мы будем придерживаться традиции и согласимся с тем, что Письмо Джулиану было отправлено Джулиану, каковы наши варианты дат? Многие комментаторы приняли близко к сердцу фразу в арабском названии Письма к Юлиану в переводе Димашки: "Юлиану царю" и обращение в §26 "О наисвятейший благословенный царь!’. Конечно, Юлиан должен быть императором? Слова ‘царь’ присутствовали на одном из экземпляров Ибн ан-Надима, но отсутствовали на другом, их не было ни в названии, записанном Бархебреусом, ни в издании Ибн Зурды, если мы можем доверять каирской рукописи в этом отношении (см. стр. 46). В этом варианте нет большого значения. Возможно, Димашки нашел эту фразу в своем греческом экземпляре. Мы не можем быть уверены: арабские авторы, в конце концов, знали, что Юлиан был царем, и эти слова можно было добавлять или вычитать без лишней суеты. Но сам арабский текст предполагает обращение к ‘королю’ и присутствие короля (26; 29, 32). Как я уже отмечал, статус Юлиана как "соправителя" (Ор. 2, 40а) позволял обсуждать вопрос о царствовании, имеющий отношение к нему, как показывает Письмо Фемистию(7к басилевину, обращенное к нему). И все же к нему самому нельзя было бы обращаться ‘король’, если бы он не был императором. Таким образом, если письмо было отправлено ему, когда он был цезарем, мы должны предположить, что оно содержало вымышленное обращение и что оно было представлено как дискуссия о правлении с воображаемым оратором, отстаивающим монархию перед воображаемым королем. То же самое верно, если Письмо было отправлено до назначения Юлиана цезарем, что крайне маловероятно из–за его весьма двусмысленного статуса в то время и опасности представления ему такого трактата.

Более ранняя датировка может быть просто слишком проблематичной; но давайте рассмотрим ее немного дольше. Из Письма Юлиана к Фемистию становится ясно, что Фемистий высказал Юлиану неуместные эпистолярные похвалы и советы в контексте (как я уже утверждал) его повышения до цезаря. Основная критика заключается в том, что ожидания Фемистия от него были слишком велики и превышали его человеческие способности. Если мы хотим найти контекст для Письма Юлиануи не возражаем против предложения, мы могли бы рассматривать его как ответ на эту суровую критику во исполнение приглашения Юлиана "очень скоро проинструктировать меня" о правильном отношении к управлению (Письмо Фемистию 10). Фемистий ошибся; поэтому теперь он попробовал что-то другое: общие мысли о царствовании с реалистичным восхвалением царя, интересную переработку платоновской связи между управлением души телом и управлением государством царем (философом), утверждение божественного происхождения законов в древнейшей цивилизации – что хорошо сочетается со страстными цитатами Юлианом Законов в Письме к Фемистию 5 (Законы 713c–714a) и 8 (Законы 715c–d) о том, что Закон неподвластен правителям, представление монарха как высшего, но человечного человека и предоставление советов по различным аспектам управления. Если это была попытка загладить свою вину, то, возможно, лучше было сделать это не слишком поздно. Более того, материал с наставлениями подходит к началу правления Юлиана в качестве цезаря, скажем, в середине 356 года, поскольку чем дальше продвигалась его карьера, тем менее уместным мог становиться такой совет, каковы бы ни были нормы литературы о правлении.

Более ранняя дата могла бы дать объяснение тому, что Письмо сохранилось тогда, когда официальные речи Фемистия Юлиану не сохранились. Как я уже отмечал, аргументы Шенкля в пользу древнего издания корпуса в девяти томах как основы нашей текстологической традиции общепризнанны. Тем не менее, были также публикации отдельных речей или групп речей. Сам Фемистий сообщает нам в Or. 4, 61c–62a об одном собрании своих логосов, которые он поместил в новую императорскую "общественную сокровищницу мудрости’ в Константинополе. Or. 4 был, по-видимому, составлен ближе к концу 356 года.109 В этом отрывке Фемистий сообщает своей аудитории, что логосы, которые он поместил в библиотеку Констанция, были сосредоточены главным образом на идеальном платоновском правителе. Если бы среди них было Письмо к Джулиану, оно бы хорошо подошло под этот выбор.

Если сценарий более ранней датировки слишком умозрителен и слишком слаб, мы будем иметь в Письме Юлиану трактат, отправленный Юлиану как императору, и мы можем принять за чистую монету адрес в 26 и предположения короля как адресата. Это ни в коем случае не невозможно. Параэнетические разделы не являются несовместимыми с литературой о царствовании. И мы все еще можем предположить, что Фемистий реагировал на ошибки, которые привели к нападкам Юлиана на него в Письме к Фемистию. Собственный взгляд Юлиана на Письмо Фемистия остается открытым вопросом. Мы знаем, что он воображал себя "специалистом по царствованию", и поэтому акцент на управлении должен был быть сделан правильно.110 Акцент на оборонительной войне, возможно, не подошел бы – это больше подходит к власти цезаря, – но бесполезно пытаться связать Письмо с "голосованием за осуждение" или с экзо-прагматизмом Либания. Содержание политического письма должно быть обращено не только к адресату, но и к более широкой аудитории. Должно быть, Фемистий был уверен, что написал правильно, но, конечно, он мог снова ошибиться.

Независимо от того, был ли Юлиан цезарем или императором, когда получил этот документ, интересно отметить, наконец, не различия между Письмом и официальными речами Фемистия, а то, что у них общего. Довольно разнообразный материал, выходящий за рамки официальных речей, сохранился в виде так называемых "частных речей" (переведенных в Penella 2000) - по сути, большая часть остального, что было передано, – и Письмо могло быть легко помещено в эту часть корпуса.111 Что общего у этих произведений с общественно–политическими произведениями Фемистия, так это его уверенность в собственном имидже как воплощении философии, его чувство превосходства над сверстниками и чувство ответственности перед эллинизированными элитами, которые, как он считал, он представлял. Для этой аудитории в Письме в интересной форме были представлены "общепринятые мнения" о текстах о царствовании. Правитель был заключен в традиционные рамки, какими он является в официальных речах, но теперь эти рамки предполагали большие ограничения и были очерчены в схематической форме, поддерживаемой антропологическим мифом, в котором смешались языки экономики, политики и философии. Это, в свою очередь, помогло смягчить сухость материала заповедей, придав ему особую направленность и превратив правителя в администратора своего королевства, должной заботой которого является хорошее управление, военная эффективность и общее процветание в мире, находящемся под контролем Бога.

1   См. Гл. 2, стр. 35-6.

2   Безусловно, лучшим подходом к Письму и к этой проблеме в частности является Bouffartigue (2006) с полным набором литературы. Для конспекта более ранних взглядов см. Brauch (1993b) 83 n.

3 Ср. брэдбери (1987) 246-9 (хотя и предпочитая предположение ростаньи о том, что палай ссылается на предыдущее письмо). Как отмечает Брэдбери, предположение Барнса и Вандера Споэла (Vanderspoel) (1981) о том, что конец Письма к Фемистию представляет собой более позднюю редакцию текста (первоначально написанного в 356 году) в период между возвышением Юлиана его войсками в Париже и смертью Констанция, "по своей сути неправдоподобно’. Элм приписывает теорию пересмотра Брэдбери (Elm 2012: 82, п. 86, ср. 106).

4   Вот как, по–видимому, это воспринято в основных переводах: Прато–Форнаро (1984) 31 "кто знает, что это за сценарий", Рошфор (1963) 29 "Вуаля, что ты делаешь, я слышу, как это происходит ... ", Райт (1913-23) 2: 235 "По этим причинам я записал все это некоторое время назад, и теперь ... " Прато-Форнаро отмечает ταῦτα ἔγραφον вел сим . как стандартная формула завершения в письмах Джулиана.

5 Ср. Либаний, Или. 13. 20-21, Или. 59. 37 τὸ προοίμιον τῆς βασιλείας, Юлиан, Письмо к афинянам 277a, Григорий Назианзийский, Или. 4. 31, 33 (басилеяЦезаря).

6   Несмотря на некоторые проблемы с атрибуцией в Кодексе Феодосия, как цезарь, Юлиан пользовался бы правом указа; ср. Коркоран (2000), 270-1.

7   Сравните с Фемистием или. 34. 8, где императоры, при которых они жили, отказывают Фрасиллу и Арию в общественной роли.

8   Брэдбери метко цитирует Or. 2 Евсевии: "Итак, я почувствовал себя человеком, который совершенно не умеет управлять колесницей и совсем не склонен овладевать этим искусством, а затем вынужден управлять машиной, принадлежащей благородному и талантливому вознице" (1987: 250-1, используя перевод Райта).

9   Байдез (1929), приложение. I, (1930) 388 n. 9.

10 Синезиус, Дион 1. 15. Критика Синезиуса оказала реальное влияние на формирование дионисийского корпуса: Бранкаччи (1985) 227.

11 Ср. Брэдбери (1987) 242-3.

12 "Он не был великим из-за своего детального знания убедительных и неубедительных аргументов" (стоическая формулировка, Шнайдер 1966: 141).

13 Ср. Либаний Орр. 12. 28, 44; 13. 28, 48; 18. 32, 39. Но Геракл в этих отрывках практичен и религиозен, а не философичен.

14   См. Elm (2012) 106-36, 269-335.

15 Ср. Бауэрсок (1990), гл. 4, о позднеантичной ассоциации Геракла и Диониса в их качестве "универсализирующих" божеств.

16   φύλαξ δὲ ὢν ἀγαθὸς τῶν νόμων, ἀμείνων ἔσται δημιουργός, εἴ ποτε καιρὸς καὶ τύχη καλοίη.

17 Например, Сопатр, Письмо Гимерию 55 и см. Ниже.

18 Бидез–Кумон (1922), № 20-22.

19 Ср. Elm (2012) 76-80.

20 ‘Я не знаю, миф это или правда’. О подражании Юлиана Диону Прусийскому, Ор. 1 ("О выборе Геракла") и других работах, обратите внимание на Асмуса (1895).

21 Ср. гл. 1 об общем пренебрежении политикой в неоплатонических школах.

22   τῶν φιλοσοφούντων … προτετάγμενος ὑμῶν.

23   9: πρὸς τὴν ὑπαίθριον (sc. φιλοσοφίαν).

24 Очевидно, не Сократ, которым Фемистий очень восхищался: Или. 34. 5.

25 Ср. Сорабджи (2005) 3: 259, № 8(c) (1). Вяз (2012) 107 № 77.

26 См. Главу 2, Приложение, стр. 42 за против Максима и Боэта.

27   συμφοιτηταὶ καὶ πάνυ φίλοι.

28 Юлиан, Or. 7, 234c-d ‘Кого ты подразумеваешь под Паном, а кого под Зевсом – если только они не относятся к нам двоим, то есть ты - Зевс, а я - Пан? О нелепый псевдо-Пан! Но ты, клянусь Асклепием, еще более нелеп и совершенно не похож на Зевса!"

29 Ср., например, Сопатр, Письмо Гимерию 54.

30 См. Леппин и Портманн (1998) 80-83, чтобы получить хорошее резюме различных аргументов в пользу датировки Ор. 4. Никто всерьез не рассматривал более раннюю дату, и ссылка на Юлиана показывает, что он хорошо зарекомендовал себя в качестве коллеги Констанция. Я следую мнению большинства, принимая Or. 4 перед Or. 3.

31   "Каллиполис": ср. Республика 527c, но см. Guldentops (2001).

32   τὰ πρῶτα φέρεσθαι φιλοσοφίας: not ‘di aver appreso da me i fondamenti della filosofia’ (Maisano).

33   Нет никаких оснований считать это средней формой, как того хотели некоторые.

34 Синегий умер на своем посту в 388 году: Мэтьюз (1967); ПЛРЕ Синегий 3; генерал Хан (2004) 78-84. Обратите внимание на Libanius Or. 24 из 379 года н.э., в котором содержится призыв к Феодосию отомстить за смерть Юлиана (до ноября; Ферстер (1903-27) 2: 508-9). Положительное упоминание Юлиана не было проблемой в 379 году, когда император, начавший свое правление 19 января, был беспристрастен к язычникам и христианам и еще не стал тем благочестивым богобоязненным человеком, каким его помнят. Его крещение во время опасной для жизни болезни примерно в середине ноября 380 года (Сократ, Еккл. Hist. 5. 6, Sozomenus Eccl. Hist. 7. 4) знаменует начало ужесточения отношения к языческим и неортодоксальным верованиям.

35   Or. 10, 129d τοῖς νουθετοῦσιν εὔκολον σεαυτὸν παρέχεις καὶ χειροήθη.

36 Ср., например, Письмо к Юлиану 18.

37 63d, ср. или. 11, 145b (но это, вероятно, относится к Иовиану и Фемистию, как отметил Хардуин; см. Диндорф 1832: 596).

38 Ср. или 6, 84а.

39 О григории Ор. 5 см. стр. 99-100.

40 Ср., например, Dagron (1968) 174-5 (кто сомневается в существовании действующего законодательства).

41 Имеется в виду история, изложенная Григорием Назианзинским, или. 5. 14.

42 Контекстом является сохранение римскими сенаторами своих правильных отношений с языческими богами, а предметом спора является пессимизм Эмпедокла в отношении человеческого мира.

43 О фантастическом предположении Дагрона (1968) (163 и далее) о том, что новый Эмпедокл является уничижительной ссылкой на Христа, см., среди прочего, подробное обсуждение Кракко Руджини (1972), особенно 221-39.

44   Сократ, Церковная история 3. 26. 3 ἐπὶ τοῦ πλήθους, под которым он, по-видимому, имеет в виду публично. Было бы неплохо узнать части речи, которые были достаточно запоминающимися, чтобы их можно было передать устно в Антиохии, и воспылать к Либанию желанием прочитать все целиком: Ep. 1193.

45 Например, Бушери (1936b) 214 н. „в ден зин ване ”вордраген" [номинирован]"

46 Коротко: ‘Я показал, что <несколько> месяцев не менее почетны, чем многие годы", "нескольких месяцев и дней достаточно, чтобы продемонстрировать добродетельное поведение’ (34. 11). Речь идет о том, что не требуется много времени, чтобы продемонстрировать свои достоинства, и что важно качество, а не количество (и поэтому вставка <нескольких> верна; вероятно, выпала реальная цифра).

47   ἐν πολιτείᾳ φιλοσοφίαν.

48 Ср. или 11, 146b.

49   Итак, Иоанн Златоуст, В illud: Vidi Dominum 2. 2 (изд. Дюмортье, SC 277). Ср. Themistius Or. 34. 14 ‘таблички... протоколы’. См. Частаньоль (1960) 190-1.

50 Дагрон (1974) 139-40.

51   Феодосий как испанец обнаружил фиктивную родословную Траяна (и, следовательно, родственника Траяна Адриана и следующих "приемных" императоров); ср. Воплощение Цезарибуса 48. 1 "a Traiano principe".

52   εἶτα λέγεις ὅτι κατέβην ἐκ φιλονεικίας τὴν ἀρχὴν ὑποστὰς τῆς καλλιπόλεως; εἰ μὲν ἔξω τι τῶν ἐκεινῆς ἔπραξα παραγγελμάτων, κατέβην· εἰ δὲ πανταχόθεν τοὺς ἐκεῖθεν ἐτήρησα νόμους, οὐ κατέβην, ὦ φίλος, ἀλλὰ κατὰ χώραν ἀναβέβηκα.

53 Анф. Пал. 11. 292:

Ἄντυγος οὐρανίης ὑπερήμενος ἐς πόθον ἦλθες

ἄντυγος ἀργυρέης· αἶσχος ἀπειρέσιον·

ἦσθά ποτε κρείσσων αὖθις δ᾽ ἐγένου πολὺ χείρων

δεῦρ᾽ ἀνάβηθι κάτω νῦν γὰρ ἄνω κατέβης

Восседающий на небесном своде, ты возжелал серебряную колесницу. Это вечный позор. Когда-то ты был лучше, но потом стал намного хуже. Поднимитесь сюда, ибо теперь вы спустились наверх’ (перевод. Уилкинсон, 2009).

54   κατέβην – κατέβης, ἀναβέβηκα - ἀνάβηθι; cf. 12 ἐκ τῶν προπόδων … ἐπὶ τὴν κορυφὴν ἀνελήλυθα, 19 κατήγαγον … ἐπῆρα, 27 χθαμαλώτερος, 29 χαμαὶ πάλαι ἐκυλινδούμην, 30 καταβαίνοντας … τὸ ἄνω καὶ κάτω ὡς οὐκ ἁπλοῦν (see in text).

55 Илиада 6. 266 и оттуда притча во языцех.

56 Дагрон (1974) 124-35 об усилении Констанцием своего сената.

57 глагола "просветленным" будет претендовать на императора, если дополнительные <με> снят: μέρος τι συμπεῖσαι μόλις μέν, δέ τὸ σύμπαν <με> μὴ παιδευθῆναι. Майсано предпочитает гипотезу Дагрона о συμπεισθῆναι вместо συμπεῖσαι, снова превращая императора в субъекта.

58   καὶ ἡνίκα ὀσπρίων οὐκ ἦν ἀμητός.

59   στεγανὸς καὶ σταθερὸς καὶ τοῦ καθ᾽ ἕκαστον κοινῇ κεχαρισμένου τὸ συμφέρον προσεξετάζων.

60 Хизер–Монкур 2001: 322 "скрытная и неподвижная". Последнее, безусловно, не подходит для статероса, который обладает чувством постоянства, уравновешенности, устоявшейся жизни. Слово steganos означает ‘близкий", и контекст определяет, означает ли это (в негативном смысле) ‘скрытный’ и ‘замкнутый" или (в позитивном смысле) "конфиденциальный". Ср. "сдержанный и сдержанный" Пенеллы.

61 Позднеантичные хроники указывают дату его введения как 11 сентября или 11 декабря 359 г.: Дагрон (1968) 214.

62 Ключевой отрывок - Or. 23, 292a-c ‘Но будет только справедливо, если вы примете во внимание то, что я сейчас собираюсь вам сказать. Император разрешил мне (ὅτι μοι ἐξόν) воспользоваться не только двумястами медимнои зерна и двумястами керамиями масла … Как я уже говорил, мне было разрешено (μοι ὅτι ... ἐξόν) воспользоваться не только зерна и масла, но также из длинного списка предметов роскоши и комфорта, которые идут рука об руку с забитым таблетки ... [292c] тем не менее, хотя мне было позволено пользоваться этими прерогативами, я не согласен или согласен с ними, несмотря на то, что император был очень хотят (ὅμως ταῦτά μοι ἐξὸν οὐχ ὑπεῖξα οὐδ ὑπήκουσα καὶ πάνυ προθυμουμένου) что я должен сделать это (Пер. Адаптированная Пенелла). Считать подчеркнутые фразы подарками (Daly) натянуто, поскольку мы ожидали бы какого-то деепричастного признака постоянного разрешения пользоваться этими преимуществами, учитывая время конечных глаголов.

63 дата: 298a–99а недавнего визита в Рим (т. е. посольства 357), 298b ‘20 лет’ в Константинополе (ἐν εἴκοσιν ὅλοις [Δ ὀλίγοις] ἐνιαυτοῖς – внимание Bouchery (1936a) 196 Н. 3 предложив ἐν εἰκόσιν ὀλίγοις ἐνιαυτοῖς, в то, что кажется всего лишь несколько лет), Антиохию по приглашению на ПМЖ туда (299a;?356: Dagron 1968: 9), личность молодого египетского поэта В или. 29, которое было сделано вскоре после того, как или. 23, ЛК. Vanderspoel (1995) 109. Другие датируют Орр. 23 и 29 концом 370-х годов, например, Штегеманн (1934) 1663.

64 Шенкль (1919) 87-8, закаленный Майсано (1995) 79-81. См. стр. 90.

65 Как он выразится позже в речи, произнесенной перед Феодосием в Новый 383 год: "сенат входит через нас ... наш голос можно считать голосом сената" (Or. 16, 200c).

66 Ср. Либаний Ep. от 1424 года до Энтрехия (= 111 Норманнам).

67 Ср. выше, п. 34.

68 Например, Сократ, Церковная история 4. 1. 13, 2. 5-7, на рассказы в конечном счете повлияло осуждение Валента Григорием Назианзеном (через несколько лет после его смерти) как отступника и "ярого ненавистника Христа", или. 43. 30-32, 44-53 (его восхождение перед Василием).

69   Ammianus 31. 14. 2 seuerus militaris et ciuilis disciplinae corrector; Errington (2006) 187.

70   Scholze (1911) 43–5 ‘initio anni 376’.

71   То же самое относится и к Ленски 2002: 212-13.

72   καὶ πράως ἤνεγκε νουθετοῦντα καὶ καθαπτόμενον οὐκ ἐβαρύνθη.

73 К сожалению, только Or. 6, первая речь к Валенсу, и Or. 10 (десятилетия Валенса) полностью доступны на английском языке (Хизер и Мэтьюз, 1991; Хизер–Монкур, 2001). В книге Хизер и Мэтьюза (1991) есть частичный перевод Or. 8, в котором основное внимание уделяется разделам’ имеющим отношение к готской политике Валента.

74 См., в частности, Шольце 1911: 29-36. Но императоры могли приближать или откладывать празднование таких юбилеев по своему усмотрению: Бэгнолл и др. (1987) 24. Ср. Аммиан 26. 4. 3.

75 105b–c, ср. 119d. Ср. Орр. 3, 46a; 4, 62a; 17, 215b; 34. 16.

76   107c–d τὸ δὲ φιλοσοφοῦσιν ἀληθινῶς τυγχάνειν εὐπειθῆ καὶ εὐήκοον (Aristotle fr. 647 Rose, 982 Gigon). Республика 473c–d, 501e. "Молитва Платона, о которой он молился напрасно" (Синезий, императору, О царствовании 29.3), иначе упоминается у Фемистия как факт: 34b, 40a, 166b, 214a или. 34. 7.

77 Он снова предстает идеальным "юношей" в ор. 13, 179d.

78 Ср. лесть преторианского префекта Домиция Модеста, который ухитрился назвать “грубый язык” Валента "цицероновским расцветом"" (Аммиан 2. 1. 11).

79 Юный Александр не будет принят никакимααυματοποιός, "чудотворцем", возможно, отсылкой к Максиму Эфесскому.

80 Ср. п. 74 в Ор. 8.

81 Ср. или. 10, 129b.

82   ὥσπερ ὁρμὴ ὕδατος οὕτως καρδία βασιλέως ἐν χειρὶ θεοῦ οὗ ἐὰν θέλων νεύσῃ ἐκεῖ ἔκλινεν αὐτήν.

83   τὴν τοῦ βασιλέως καρδίαν ἐν τῇ παλάμῃ δορυφορεῖσθαι.

84   Афанасий Иовиану ап. Феодорит, Церковная история 4. 3. 1 (стр. 212 изд. Parmentier-Scheidweiler). См. Дауни (1962) 483-88, ср. Дагрон (1968) 150-3 "определение точной и не требующей ясности формулы" и Ринальди (1989) 317-21. Как отмечает Кракко Руджини (Cracco Ruggini, 1972) 193, такие заповеди являются "приобретением морального духа, соответствующего язычеству христиан".

85 Отличный пример основан на ссылке на Псалмы в Амато и Рамелли (2006) 21-6 (Фемистий знал свою Библию, по крайней мере, Ветхий Завет; следовательно, христианский язык текстового фрагмента "πρὸς βασιλέα", который исследуется в их статье, может принадлежать ему; см. Далее, стр. 94).

86 149a λόγῳ νουθετήσαντι, переделка Республики 441e. Ср. Дагрон (1968) 117 на 131с–д.

87 Валентиниан Галатес фактически уже родился: Или. 9.

88 Что для Фемистия означает политическое действие с участием сената / представляющее сенат, как в начале Or. 10, 133a. Фемистий, по понятным причинам, пропускает мимо ушей настоятельные приглашения занять должность, упомянутые в Or. 34. 13-14.

89 Ленски (2002) 233.

90 Хизер и Монкур (2001) 232.

91 На стр. 15 см. Полезный литературный анализ в Russell (1998) 40-43.

92   29. 2. 18 o praeclara informatio doctrinarum … si Valenti scire per te licuisset, etc.

93 Хизер и Монкур там же.

94 Трезвость изложения отличала диалексис от основного риторического представления, которое он часто вводил в мир вымышленной декламации (хотя мог стоять особняком: ср. Хориций из Газы). Тон также позволил форме трактовать философию, как мы видим в Диалектике Максима Тирского. Рассел (1983) 77-79, Трапп (1997).

95 См., например, Тредголд (1980) 31-36, 52-66 о "Воплощении Исихия", Суде и Фотии.

96   E.g. the entry for Libanius (λ486): τῶν ἐπὶ Ἰουλιανοῦ τοῦ βασιλέως χρόνων. Но Либаний, в отличие от Фемистия, был явно связан с Юлианом.

97 кэмерон (1965) 221, 222.

98   βασιλέως θέαν ποιήσασθαι. Cf. Penella (2007) 35. Я опираюсь на перевод Пенеллы.

99   τοιγαροῦν παρ᾽ ὑμῖν φιλοσοφία … πάσῃ τῇ φιληκοΐᾳ τῆς πόλεως.

100   Дагрон (1974) 215-17, 240-44.

101 Зик (1906) 215. Наиболее значимые письма Либания - 791 (= 108 Брэдбери), 792 (= 180 Брэдбери), которые были у Модеста.

102   ἐγὼ δέ σε καὶ νῦν καὶ πάλαι φιλοσοφεῖν ἡγοῦμαι καὶ νῦν μὲν ἴσως πλείω συγγράφειν, τὰ δὲ τῷ βίῳ προσήκοντα καὶ πρόσθεν τετηρηκέναι καὶ γενέσθαι γε μείζω βάσανον τῆς παρούσης ἐκείνην. οὐ γὰρ ἴσον ἔξω πραγμάτων ὄντα τοῖς νόμοις Πλάτωνος ἐμμένειν καὶ πολλῶν ἐνοχλούντων μηδαμοῦ βιασθῆναι. За то, что не поддался давлению, ср. Ямвлих, К Агриппе, цитированный выше, гл. 2, стр. 38.

103   Bidez (1930) 261.

104   Бауэрсок (1978), гл. 2, ср. id. в CR 33 (1983) 82 "описание Грегори, лишенное нелестной лексики, следует воспринимать всерьез".

105   Gregory of Nazianzus, Or. 5. 37 τὰ παλαιὰ μακαρίζεται, τὰ νέα στηλιτεύεται.

106   Brauch (1993b) 104.

107 Сын скорее Аркадий, чем Гонорий: Вандерспол (1995) 211. Ср. Амато и Рамелли (2006) 58 "сембра диреттаменте ричиамато дал тесто арабо".

108 Это также предложено Уаттом (2004).

109 О датировке см. п. 30.

110 См. Главу 2, стр. 40 о Либании как эксперте, что должно отражать официальную пропаганду; ответ Григория Назианзинского см. в Эпилоге, стр. 98.

111   Этот термин восходит к Шенклю. Пенелла определяет это как "досье, составленное современными редакторами, которое состоит из (1) апологетики и полемики, (2) культурной (т. е. риторической и философской) программности, (3) материалов, представляющих автобиографический интерес, и (4) философских рассуждений" (2000: 9).

Эпилог

Основная цель этого тома состояла в том, чтобы представить новое издание и первый английский перевод Письма Фемистия Юлиану вместе с интерпретацией его целей при написании, степени, в которой он реагировал на Письмо Юлиана Фемистию, и аспектов его более широких отношений с Юлианом и другими императорами. Как я уже отмечал во Введении, в мои намерения не входило излагать историю греческой политической мысли четвертого века или более широкого римского периода на основе "Фемистия" или других рассмотренных мною текстов. Однако в этом послесловии я кратко рассмотрю некоторые характеристики и ключевые дополнительные примеры политической литературы с третьего по конец четвертого века, чтобы предоставить дальнейшие наблюдения и предпосылки для политических писем и литературы о царствовании, которые я рассматривал.

Когда Августин замечает своему Господу в Исповеди 6. 6. 9: "Как ты заставил меня почувствовать свое ничтожество в тот день, когда я готовился произнести хвалу императору, в которой я должен был много лгать, в то время как аудитория сознательно аплодировала мне за ложь",1 для нас представляет интерес открытое понимание вымысла, неотъемлемого от таких речей, и одобрение аудиторией оратора, который мог умело использовать задний список тем для текущего случая и чести. Работа этого оратора заключалась в выборе и акцентировании внимания. Создание желаемой картины предполагало принятие желаемого за действительное относительно чести, справедливости или благочестия. В то же время это косвенно подтвердило аудитории ценность и подражаемость согласованных идеальных качеств. Такое сочетание стратегий и ожиданий сработало как для литературы с рекомендациями, так и для энкомиума. Каталог тем об отношениях правителя с божественным началом, приверженности закону, военной доблести, моральном воздержании и так далее был доступен для обеих категорий, и именно поэтому любой вид произведений мог быть использован для создания другого и почему зрители могли аплодировать идеалам, зная, что они не описывают адресата.

Фемистий и Юлиан очень ясно демонстрируют эти переходы в своих публичных похвальных речах императорам. Первая речь Юлиана в защиту Констанция (Or. 1) снимает с себя ответственность за ее хвалебное изложение, прямо заявляя, что она следует "панегирическим традициям" (4c–5b) и, таким образом, изображает императора таким, каким он должен быть, а не таким, какой он есть.2 Его вторая речь в защиту Констанция (Or. 3, О деяниях императора) была известна в школьной традиции как "О царствовании", потому что примерно в середине он извиняется за то, что не сообщает о великих деяниях Констанция в истории. манера софиста, как он выражается, и вместо этого обращается к дискредитации идеального, добродетельного монарха. По его словам, его аудитория любит хвалебные речи, и у них в избытке ораторов, которые их произносят. ‘Их предположения о хорошем и плохом сродни вашим, и они передают вам ваши собственные концепции ... выражая их в самых приятных ритмах и аранжировках, как будто они предлагают вам что-то новое. Вы с радостью принимаете их и верите, что восхвалять их - правильный способ’ (78c–d). Юлиан обращается к Сократу, чтобы сказать им, что это не так. В следующей части речи качества, о которых он продолжает говорить и которые рекомендует, косвенно принадлежат Констанцию, но теперь мы подходим к императору через идеал, а не идеал через императора. Позже (92d) Юлиан говорит, что он возобновляет свое ‘повествование", разработав ‘правило и меру’, которым он может "соответствовать восхвалениям добрых людей и королей", и он снова обращается к теме героических подвигов Констанция. Результатом такого сочетания идеального с действительным, по его словам, является ‘речь правдивой похвалы’ (101b).

Речи Фемистия пропагандируют идеальные качества и политику, обнаруживая их в реальных императорах, и неявно дают этим императорам советы посредством восхваления. Снова и снова он подчеркивает необходимость подчинения его чести философии, подразумевая под этим как устоявшийся набор принципов личного и общественного поведения, так и стандарты управления, и, в частности, уважение и почести к нему самому как воплощению философии, так и к восточной элите, которую, как он утверждал, представлял и среди которой его расширение константинопольского сената принесло ему огромное влияние. Задача состояла в том, чтобы создать идеальный портрет, который достопочтенный мог бы узнать в себе благодаря своей восприимчивости к лести, а также принятию норм и стандартных примеров хорошего и плохого поведения. Без сомнения, было проще с таким императором, как Валент, который не мог понять Фемистия по-гречески, но слышал то, что Фемистий хотел, чтобы он услышал, на жестком языке перевода. Чувствительность, связанная с тем, что политики стремятся стать лучше, прекрасно выражена в замечании Плутарха к адресату Политических предписаний: ‘ибо не каждый является Менемахом’ (809a). Опасность того, что перечень общепринятых тем на самом деле может вызвать критику или раздражение адресата, была серьезной, и именно это обнаружил сам Фемистий, отправив Юлиану традиционное поздравительное письмо с его назначением цезарем.

Я несколько раз высказывал предположение, что Ямвлих возродил политическое письмо отчасти в ответ на новый режим Тетрархии. Использование письма философски мыслящими авторами, рассмотренными в этой книге (Сопатр, Фемистий, Юлиан), делает его идентифицируемым средством политической мысли начала-середины IV века. Но каким бы ни было средство массовой информации, выявление тенденций в тематическом содержании литературы о правлении как реакции на перемены является опасным занятием из-за сохраняющейся зависимости от традиционных элементов и из-за того, что сохранившихся примеров восхваляющей и рекомендательной литературы не так уж много. Учитывая, что проблема Фемистия с Юлианом, похоже, была связана с его возвышением Юлиана над человечеством и предположением о том, что он каким-то образом был божественным, включая нежелательное использование мифологических параллелей, стоит обратить некоторое внимание на литературу о правлении нашего периода с точки зрения религии, как потому, что религиозные изменения (очевидно) так важны, так и потому, что две фундаментальные речи литературы о правлении четвертого века, которые я буду рассматривать, панегирик Евсевия В похвалу Константину и речь Синезия с советом императору о царствовании, написаны Христианские авторы. Действительно, интересно спросить, как христианское благочестие взаимодействовало с установившейся практикой.

Если мы посмотрим на Письмо Александру (которое, должно быть, относится ко второму или третьему веку), то 3 религия бросается в глаза своим отсутствием. Конечно, это могло быть связано с редактированием на любом этапе передачи, хотя можно было бы ожидать, что отношения монарха с божественным будут обсуждаться христианскими или мусульманскими редакторами, а не записываться.4 Опять же, в псалме Аристида царю, который лучшие комментаторы относят к третьему веку, божественное почти не упоминается, и речь, по сути, ограничивается восхвалением человеческих качеств императора, несмотря на (случайную) обстановку "религиозного праздника" (иеромония). То же самое верно, как бы то ни было, в речах "Агриппы" и "Мецената" у Кассия Диона, советующих Августу сохранять монархическое правление или нет. Рекомендации Менандра Ритора относительно логоса базиликоса также, по сути, игнорируют религию или отношения между царем и божеством. Гражданская религия важна в трактате Диотогена о царствовании, который некоторые относят ко времени правления династии Северан и который, на мой взгляд, определенно относится к эпохе ранней римской империи; но в этом тексте нет ничего личного о религии. Все это согласуется с тем, что мы находим в классических примерах литературы о правлении, таких как К Никоклу или Агесилаю.

Напротив, переработанный базилик частично сохранившийся как ГерметическийсводXVIII, прославляет теологию божества и ставит императора в прямую связь с божественным. Хотя датировать отрывки сложно, большинство принимает контекстуальные аргументы Рейценштейна и просодические аргументы Кейла в пользу периода Диоклетиана и Максимиана.5 Стоит процитировать некоторые фрагменты речи, чтобы показать, какую перемену мы наблюдаем от короля. В ГерметическомкорпусеXVIII the divine, as often in later Greek, is to kreitton, является Высшим, силой, от которой "самые божественные короли’ получают свои скипетры (8, 15). Несколько примеров передадут вкус этого изобретательного производства:

Теперь пусть исполнитель обратится к Величайшему Царю, богу Вселенной, который бессмертен и вечен, вечный, черпающий свою силу из вечности, славный и первый в победе, от которого все победы переходят к тем, кто, в свою очередь, достигает победы (9).

В отрывке из конца речи оратор обращается к "благословению Вышестоящего":

Подобно тому, как солнце, питающее все, что растет, когда оно впервые восходит, собирает для себя первые приношения плодов своими могучими руками, используя свои лучи как бы для того, чтобы срывать их ... так и мы, начинающие с Высшего, получающие эманацию его мудрости и обращающие ее к трансцелестиальным существам наших душ, должны еще раз направить на Него наши благословения, всходы которых он прольет на нас дождем во всей их полноте. Пречистому Богу, отцу наших душ, подобает возвратить это благословение десятью тысячами уст и голосов... (11-12).6

Составитель Герметического корпуса отобрал из этой речи наиболее религиозные элементы, чтобы усилить темы прославляемой им герметической литературы, и опустил разделы, восхваляющие хонорэндов, поэтому мы не знаем, как к ним относились. Тем не менее, оттенок религиозности в том, что у нас есть, является новым. На поверхностном уровне это хорошо соответствует эпохе Диоклетиана и Максимиана и ее религиозной пропаганде, и это кажется более искренним, чем риторические рассуждения о богах, которые мы видим, например, в Панегириках Латини.7 Эти речи (и Менандр Ритор) напоминают нам, что религиозность, возможно, и не вторгается в мир риторики в какой-либо значительной степени, что вряд ли удивительно. Но именно формальный риторический повод – тридцатая годовщина восшествия на престол Константина – представляет нам самое религиозное обращение к царю в литературе четвертого века: Во славу Константина.

Константин получил панегирик Евсевия всего за два десятилетия или около того до того, как Юлиан написал Фемистию.8 Это было задумано как восхваление (эпайной); но требуется большая осторожность, чтобы представить видение правильных отношений между царем и единым Богом. "Во славу Константина", вероятно, было произнесено перед императором в Константинополе, хотя и не в том виде, в каком оно у нас есть, где для целей публикации оно связано с другой речью, На гробнице Христа. Задача Восхваления Константина состоит, как сказано в Прологе, в том, чтобы говорить "о самом царстве, о высочайшем Царе, о божественной страже, окружающей Царя Всего Сущего, о царском образце перед нами, о поддельном типе и характеристиках любой категории".9 Аргумент в пользу того, что речь была представлена перед христианами и нехристианами – и, следовательно, при дворе, – основан в значительной степени на том, как Евсевий упоминает божественное. Он начинает с заявления, что речь является "чествованием Великого короля", и на случай, если его аудитория не была уверена, он уточняет: ‘под великим я подразумеваю поистине великого … тот, кто выше вселенной, высочайший, первейший, всевышний, престолом царства которого является Небесный свод’ (1. 1). Это верховное божество правит своим ‘предсуществующим и единородным Логосом, да, великим первосвященником великого Бога, старше всех времен и всех эпох, посвященным в первую очередь и исключительно в честь своего Отца’ (1. 6), в то время как "тот, Кто дорог Ему’ (Константин) "обеспечен царственными эманациями свыше". Роль дорогого человека состоит в том, чтобы привести своих подданных к Логосу Спасителя и таким образом ‘сделать их пригодными для его царства’. Решимость Евсевия (по словам Дрейка) "свести к минимуму те аспекты [христианства], которые были уникальными", включая его молчание о воплощении Божьего наместника и обсуждение только "Логоса", напоминает стратегию христианских авторов-апологетов, которые представляли христианство императорам как новую философию и избегали упоминания Христа, воплощения или воскресения. В речи Евсевия Константин становится сильнее, копируя монархический режим Небес. Есть ‘один Царь, и его Логос и Царский закон едины’ (3,6). Его царство является имитацией небесного, как и его царственные добродетели (4-5). Императору не позволено ни быть независимым, ни получать удовольствие от своей мирской власти. Он - "добрый царь, украшенный благочестивым благочестием" (теосевия, термин, более распространенный среди христианских, чем нехристианских авторов четвертого века; 6. 10). Следовательно, его деяния носят религиозный характер: разрушение идолов и распутного храма в Финикии (8)10 с помощью "общего Спасителя" и этого "совершенно неистребимого Знака спасения для Римской империи и источника защиты для Вселенского Царства" (9).11 Таким образом, под руководством Константина мир подготовлен к тому, чтобы "прославить единого Бога, который над Всеми, признать единого единородного Спасителя ... признать единого царя, который Правит землей, и его сыновей, которые дороги Богу" (10. 6) .

Если речь была произнесена в том виде, в каком она сохранилась, то разрушение идолов и храма, какими бы аморальными ни были происходившие там действия, вряд ли можно было назвать нейтральным, а упоминание о "единородном Спасителе" едва ли можно назвать неясным. Таким образом, если придворным Константина приходилось мириться с этим, то у многих должны были вытянуться лица. Что нас интересует, так это то, каким образом речь, которая в Прологе объявляет о своей главной заботе "саму королевскую власть", затем переходит к тому, что басилея рассматривается только как божественная собственность, что намного превосходит все, что предусмотрено Фемистием или Юлианом. Устоявшаяся идея о подражании монарха Богу, которая ярко проявляется у Синезия, не представляет для Евсевия никакого интереса по сравнению с объектом его подражания и прославлением Бога и его Логоса-Сына. В целом, это странное высказывание пери басилея, но совершенно ясное заявление о подчинении императора христианству. Вероятно, Евсевий думал, что Константин хотел услышать именно такой подход; и если мы представим себе напыщенные панегирики, которые, должно быть, были произнесены в ту же годовщину, он, возможно, был прав.

Природа царствования, изложенная в "Во славу Константина", подчеркивает само политическое содержание мыслей Фемистия и Юлиана на эту тему в работах, изучаемых в этом томе, несмотря на их приверженность подражанию божественному и выбор божественным лучшего императора, когда им было удобно высказывать такие вещи. В своем Письме Фемистию Юлиан тщательно отвергает предположение Фемистия о том, что он был назначен на этот пост Богом. Тем не менее, Бог присутствует повсюду, и Юлиан, положив глаз на Констанция, в конце концов предоставляет Богу использовать его, если Тот пожелает. Именно Бог устанавливает законы, чтобы поддерживать порядок в людях. В Письме к Юлиану сложный антропологический миф Фемистия, в котором Бог отвечает за человеческие тела и общество, включая обеспечение законности, каким-то образом имеет в виду Письмо Юлиана. Однако ни один из этих текстов не является религиозным и, конечно же, не богословским в том смысле, в каком "Во славу Константина", где Евсевий установил свой собственный стандарт.

На самом деле среди христианских писателей нет ни одного произведения, похожего на речь Евсевия. Но Бог оставался источником могущества императора, когда священник, епископ и светская власть боролись за власть (ср. Филд 1998: 220-35). Если посмотреть, например, на хорошо продуманные прощальные речи Амвросия Феодосию и Валентиниану II, мы можем указать на включение темы об идеальном короле.12 Таким образом подчеркивается мягкость наказания Феодосия (О смерти Феодосия 13). Но главный акцент делается на вере и смирении императора, а также на том факте, что он был "человеком, который в свои последние минуты и с последним вздохом продолжал просить о мне’ (35). Надгробная речь Валентиниана аналогична. Он ‘умер ветераном на службе добродетелям’. Эти добродетели не только такие стандартные, как воздержание, но и благочестие. Широкое применение Песни Песней к телу мертвого императора очень поразительно ("Его живот был шкатулкой из слоновой кости"). … Его губы подобны распустившимся лилиям. … Твой пупок - округлая чаша, в которой никогда не бывает недостатка в купажированном вине. Твой живот - это куча пшеницы, окруженная лилиями’) и уводит нас, насколько это возможно, от своих царственных обязанностей. Заключительная часть речи Авзония, в которой он благодарит Грациана за дарование ему консульства, представляет более традиционные темы царского поведения (14-17), но снова начинается с ежедневного поклонения императора Богу, его чистым мыслям и обетам.

В своей важной недавней книге об интеллектуальных стратегиях Юлиана и Григория Назианзийских Сюзанна Эльм предположила, что первая инвектива Григория против Юлиана (Or. 4) - это "перевернутый Фюрстеншпигель",13 и что вторая инвектива (Or. 5) была написана с сообщением о царствовании Валента во время восстания Прокопия, последствия которого являются предметом статьи Фемистия Or. 7. Достоверность императора Юлиана, безусловно, "разобрана" Григорием в этих речах и в других статьях. он предстает жестоким преследователем, непоследовательным и некомпетентным политическим и военным лидером,14 и фальшивым философом. Он плохой король, который не соблюдал номос базиликос (Or. 4. 8015). Эти инвективы относятся не ранее начала правления Валента в марте 364 года.16 Но перевернутый пери басилей? Or. 4 - это ликующий победный гимн с некоторыми стандартными штрихами христианской апологетики, особенно ядовитым для закона Юлиана, ограничивающего обучение христиан эллинской классике, и его лицемерия в преследовании христиан, но не принятии закона, оправдывающего это (§ 93), и повсюду содержит сильную тему Божьего промыслительного использования Юлиана для предупреждения христиан. Он также содержит отдельный мини-панегирик Констанцию как хорошему императору (34-42). Очевидно, Григорий писал в надежде, что новый император на Востоке воспримет двойные акценты этого восхваления, благожелательность (филантропия) и благочестие, но не "простоту", которая побудила Констанция сохранить Юлиана. Этот раздел является (христианским) восхвалением, действующим в тексте, чтобы указать на недостатки режима и личности Юлиана. Но это не тот округлый портрет идеального правителя, который мы находим, например, того же периода в Надгробной речи Либания по Юлиану (Or. 18). Степень политического совета в инвективе Григория может быть ограничена оправданием нападений на некоторых последователей Юлиана, которые имели место в начале правления нового режима (Ленски 2002: 106-8). Для Валенса нет явных советов.

Or. 5 намного короче и в некотором смысле более интересна из двух речей благодаря тому, что в ней рассматриваются военные неудачи Юлиана. Неясно, была ли она написана в период восстания Прокопия, как предполагает Элм. Но заявление Григория о том, что он ‘теперь изменил свой язык’ и хочет посоветовать быть умереннее по отношению к сторонникам Юлиана (28), имеет смысл в связи с восстанием и, возможно (если мы думаем о Фемистии или. 7) с чистками после него. Прямое заявление в конце о том, что Василий и Григорий противостояли нападкам Юлиана на них (39), направлено в первую очередь против собратьев-христиан, а не императоров. Но демонстрация неспособности и нечестности Юлиана бросила вызов тем, кто свято чтил его память и отвергал центральные черты его образа, такие как его честность в отправлении правосудия (Аммиан 22. 9. 9-12, Либаний Or. 18. 182-85; противопоставьте Григорию Or. 5. 20-1). Таким образом, негативный портрет способствовал улучшению поведения читателей, и мы должны сравнить намеренное включение Фемистием критических замечаний о "самом философствующем из царей" в 7 главе с Валентом, которое было произнесено ближе к концу 366 года и, таким образом, близко по времени к речам Григория. Мы также должны отметить характеристику Фемистием действий Прокопия как "комедии" (91а) и "многомерной и пестрой трагедии’ (92с). Это отражает официальную пропаганду,17 и мы, вероятно, видим ту же самую линию пропаганды в действии в неоднократном осуждении Григорием Джулиана как неудавшегося театрального исполнителя, чья жизнь была "либо трагедией, либо, как нам следует говорить, комедией?" (4. 79). После смерти Валента Григорий подверг Валента самой уничтожающей и враждебной оценке как квазиотступника, гонителя ариан (

## глава 3, стр. 77). Сейчас это не имеет отношения к его мыслям.


Представление Фемистием константинопольским сторонникам Прокопия Валента как идеального правителя в присутствии императора и обвинения Григорием Юлиана как плохого императора - две стороны одной медали. Речи Григория, однако, нельзя охарактеризовать как пери басилеи, перевернутые или как-то иначе. Лучшим кандидатом на такое название могло бы быть "Сравнение короля и монаха", произведение начала 370-х годов, почти наверняка написанное молодым Иоанном Златоустом и основанное, в конечном счете, на обсуждении Платоном тирана и философа в книге 9 "Республика". Интересным моментом в этом небольшом эссе является дословное заимствование Джоном отрывков из своего бывшего учителя Либания, восхваляющих идеальные качества Юлиана и Сократа, которые он использует в пользу монаха (философа) за счет короля (тирана) (Hunter 1988). Этот результат - не более чем синкризис в школьной комнате, но он использует и переворачивает стандартные темы хорошего поведения по отношению к басилевсу,18 и произведение интригует, если мы примем во внимание, что Валент находился при дворе в Антиохии в то время, когда Иоанн писал его там, и осудил фигуру царя за борьбу с "варварами" только по причине его ‘алчности и стремления к несправедливой власти’ (2 пер. Охотник).19

Если мы ищем серьезные размышления и критику о королях от христианского автора, использующего вековые формулы литературы о царствовании с особым эффектом и с сознанием христианских ценностей, мы должны обратиться к книге Синезия "К императору о царствовании", которая является последним текстом, который я хочу рассмотреть. Этот ‘Meisterwerk der politischen Klugheit’ (Хадот 1972: 607) заслуживает более подробного рассмотрения, поскольку является кульминацией эллинской литературы о царствовании и многим обязан Фемистию. Она была составлена в конце четвертого века. Точная дата зависит от того, как читать исторические обстоятельства, на которые она ссылается, и, в частности, от связи между речью и действиями готских союзников молодого императора Аркадия. Ясно, что речь – или, скорее, ее версия – была произнесена во время пребывания Синезия в Константинополе в качестве посла, представляющего Кирену и другие города Пентаполиса и принесшего Аркадию в дар "золотую корону" от их имени.20 Согласно Менандру Ритору, "коронная речь" - это короткое обращение, произносимое в таких случаях,21 и предшествующее ‘речи посла’, для которой Менандр определяет в качестве стандартной темы потребность города в имперской помощи для восстановления его былой славы. Но, конечно, любой оратор любого таланта делал с этими формулами то, что хотел, и речь Синезия явно не является "коронной речью’ в соответствии с рекомендациями этого учебника. Вопрос о том, следует ли разместить его посольство в 399-402 или 397-400 годах, был предметом серьезного обсуждения, поскольку последний набор дат был предложен Кэмероном и Лонгом (1993,

## Глава 4). Они относят речь к 398 году на том основании, что Синезий предупреждает о неприятностях с готами, а не уже отражает восстание Трибигильда и непосредственные проблемы, возникшие в результате этого в 399/400 годах.22 Точная интерпретация политических отсылок в речи, которая (какой бы ни была ее первоначальная форма), очевидно, сыграла свою роль в кампании Синезия по извлечению выгод для Кирены,23 зависит от того, какая партия имела влияние или хотела его получить именно в тот год, когда Синезий предупреждал, что готские силы предпримут "еще более нечестивые действия" (20 . 5).


Атака Синезия на готов (и, следовательно, на тех, кто поддерживал их, занимая высшие военные посты) героически смелая (особенно 19-21). Есть также конкретные замечания об Аркадии как о слабом и неэффективном императоре (14-15). Его называют заключенным, запертым в театральном и восточном суде, ‘с подозрением относящимся к умным людям ... признающим глупых и раздевающимся перед ними’ (14.4). Он подобен ящерице, избегающей света, и (с намеком на Платона) "живет жизнью медузы".’ (14. 3, 15. 7).24 Ссылка на раздевание, несомненно, указывает на praepositus sacri cubiculi, Евтропия, как предполагают Кэмерон и Лонг. Если это замечание было сделано в присутствии императора, то оно, несомненно, датирует речь падением Евтропия в 399 году. Но многие вполне понятно усомнились в том, что эта речь вообще могла быть представлена в суде.25

Доказательства за и против доставки в посольстве и во время доставки могут быть предоставлены по желанию.26 Собственное заявление Синезия в "О снах" 14. 4 о том, что гадание по снам позволило ему обращаться к императору "смелее, чем когда-либо делал кто-либо из греков" во время его визита в Константинополь, часто цитируется вместе с его восхищением тем, как Дион Прусийский обращался с царями, отдельными людьми и толпами "мужественнее, чем кто-либо из его современников" (Дион 1. 14).27 Заимствуя фразу из четвертой речи Диона о царствовании, которая является наиболее критической из всего набора, Синезий представляет О королевстве речь, которая является "мужественной и гордой".28 Очевидно, что ничто из этого не оправдывает принятие того, что О королевстве мы произносим как речь, фактически произнесенную. Но это может подсказать другой взгляд на проблему. То, что Синезий говорит в "О снах" и Дионе, адресовано его домашней аудитории, и дошедшую до нас версию "О царствовании" следует рассматривать по крайней мере в этом свете, то есть как послание провинциальным элитам о том, что их представитель жестко поговорил с королем о его необходимости улучшить свое правительство и удовлетворить просьбы ‘городов’ (29.5). Короли, говорит Синезий, оказывают особое "влияние" (ischus) на "представление о поведении" своих подданных (doxa éthous, 28.3). Таким образом, превращение ‘одного человека, короля, в лучшего человека’ быстро улучшает домашние хозяйства, города и провинции, потому что ‘все они обязательно выигрывают от личности короля’ (3. 14, ср.. 8. 4, 10. 4, 28. 3). Учитывая это, поведение короля должно соответствовать тому, что предписывает Синезий. И вот что он утверждает в конце: когда Аркадий согласится на его просьбы, тогда Синезий "получит доказательство того, каким царем я тебя представляю".29 Единственное свидетельство произнесения Дионом королевских речей, вступительная речь, Or. 57, поучительна в этом отношении. Or. 57 был показан домашней аудитории. Его смысл заключается в том, что Дио дал императору "полезный’ совет, и он говорит, что сообщает своей аудитории, что произнес речь, которую они сейчас услышат "перед императором", чтобы сделать их должным образом "внимательными" (57. 10-12). Все это является доказательством того, чего мы ожидали: произведения, адресованные конкретному правителю, обязательно рассчитаны на более широкую аудиторию, и это верно в отношении таких речей, как О царствовании или писем Ямвлиха, Сопатра, Фемистия и Юлиана.

Таким образом, если Кирена является хотя бы одним контекстом для работы Синезия, первое выступление перед избранной аудиторией в Константинополе все еще возможно. Есть много примеров речей, якобы обращенных к императорам в их присутствии, которые на самом деле никогда не произносились. Например, в книге Либания "Для храмов" (Or. 30) содержится довольно убедительное послание лично Феодосию о необходимости соблюдать его собственные законы и прекратить притеснять языческую религию. Но оно не было доставлено до него. Оно предназначалось для сторонников при дворе, которым будут разосланы копии. Их работой было влиять на политику империи. Это помогает объяснить ‘неожиданное сочетание социальной критики и жестокого личного оскорбления’ (Norman 1977: 94). Точно так же "Послание Синезия императору о царствовании" можно рассматривать как работу, предназначенную для определенной группы интересов, с изложением в частном порядке перед нужными людьми. Но есть и еще одна возможность. Ибо следует отметить, что большая часть О царствовании, возможно, находится в рамках парресии, разрешенной философу и явно заявленной в начале речи (1-2). Вызывающие беспокойство разделы – осуждение императора за благосклонность к глупым советникам и тирада против готов – могли быть добавлены или переписаны в опубликованной версии – нашей версии – выпущенной после ранней смерти Аркадия в мае 408 года, когда они все еще служили укреплению имиджа Синезия дома. Основную часть речи можно было бы прочитать в посольстве в ее нынешнем виде.30

Речь Синезия часто называют первым христианским зеркалом князей из-за ее влияния на византийский материал, и представляет интерес степень, в которой она относится к миру прошлого или смотрит в будущее. Если мы сравним его с "самым читаемым греческим произведением ... за пределами Византии в средние века" (Bell 2009: 48), то есть с семьюдесятью двумя тощими афоризмами Агапета, которые дают "хороший совет" Юстиниану (§ 22), то31 между ними огромная пропасть. Синезий писал в высоколит-ристическом стиле со многими классическими чертами. В нем также присутствуют христианские элементы. Как он говорит, ‘древние и современные мудрецы’ (то есть язычники и христиане) соглашаются относительно царствования (9.6). Аркадий, таким образом, разделяет Божью характеристику милосердия (hileōs, 26.1, любимый термин в христианском греческом) и поддерживает христианскую ценность нищеты (ptōcheia, 28.2), которая не могла ассоциироваться с правителем в классической традиции.32 Как мы увидим, его филантропия также связана с христианским благочестием. Синезий облачает свое христианство в традиционные эллинские одежды с сильной философской окраской33 но она, безусловно, присутствует.

Тема, установленная в начале, заключается в том, что Аркадий (р.377) молод и поэтому нуждается в совете. Когда Синезий просит его "приветствовать философию", мы видим сознательное фемистическое самообразование оратора как Philosophia. Если Синезиус выступал под этим знаменем, его мужественная речь – без самых оскорбительных и прямо личных комментариев – была приемлемой. Он обещает, что Философия будет ‘грубой и трудной’ для Аркадия, поскольку он / она говорит ему, ‘что король должен делать, а чего не должен’. Предупрежденный, Аркадий и его советники не могут возражать против ‘вольности’ Синезия. Скорее, ‘вы одобрите это, когда послушаете, и все будут повторять это’ (3. 6-4. 1). Поставив Аркадия на место, сказав ему жить в соответствии с добродетелями своего отца (4-5), он расширяет представление об истинном короле, "пастыре своего стада, короле своего народа", по сравнению с тираном, который превращает свой собственный характер в закон (6.5). Аркадий предпочел бы жить по фрон-сис (7.5,

## глава 1, стр. 16). "Друг Великого короля - его тезка здесь, внизу", и Аркадий не должен позорить свою гомонумию перед Богом (8. 5, 9. 4). Если он копирует Бога в щедрости, ‘наполняя города всяким добром’, его также можно назвать ‘великим царем’ (9. 4-5). Связь между Божественной и царской пронойя (8. 4) Развитие языческое мышление подкрепляется пристальное внимание на надежное основание’ из ‘благочестие’ (eusebeia, 10. 1), христианский поворот, который сильно отличается от рефлексов в Менандра ритора в царские врата логотипы 34 и лежит король самоконтроля и его подданные’ ‘наслаждение’ свой ‘товар’ (10), и выбор "друзей", которые подражают его добродетельного героя (11).35


Синезий развивает отношения короля, сосредотачиваясь на его участии (коинонии) в его войсках (13.1). Военным вопросам, естественно, уделяется особое внимание в панегирических произведениях, воспевающих подвиги императора. Я предположил, что подробное описание взаимоотношений государя со своими войсками и заботы об обороноспособности империи в Письме Юлиану может отражать обстоятельства четвертого века (

## глава 2, стр. 34). Это, несомненно, относится к Синезию, который, возможно, до посольства участвовал в отражении набегов варваров на Пентаполис и несколько лет спустя столкнется с более серьезными атаками.36 В "О королевстве" он придает отношениям личный характер. Его монарх должен быть технарем войны, способным называть своих "соратников" по имени.37 За этим длинным разделом (12-13) следует нападение на Аркадия и его советников (14-15). Даже здесь многое, и, возможно, большая часть материала пригодна для изложения; и идея наступательной обороны от варваров (15) ведет к историческим примерам (с историческими ошибками со стороны Синезия) более ранних римских полководцев и Агесилая Ксенофонта, а также к ‘первоначальной функции’ царя (16-18). Теперь Синезий оставляет "общие модели", чтобы обратиться к ‘текущим делам’ (19. 1). Формирование армии ведет к наступлению на влияние готов. Совет ‘уже не из легких’ (20.7), но ‘будет видно, что у этой проблемы есть простое решение’ (21.5). Следуя условностям, он переходит к миру, 38 включая тему, распространенную в литературе четвертого века, - регулирование поведения солдат, налогов и расходов (22-24).39 В контексте идей, знакомых с Фемистием, благочестие царя делает его дорогим Богу, от которого он унаследовал качество филантропии40 – хотя Фемистий не включает благочестие в уравнение так прямо.41 Его щедрость подобна щедрости солнца, образ, хорошо подтвержденный тетрархическим панегириком (26).42 Таким образом, он распространяет свою власть на империю через губернаторов ("гармостов"), которые позволяют ему знать все, что происходит,43 и, согласно стандартной картине, являются людьми великой добродетели, назначаемыми без коррупции или продажности (27).44 Сам король должен быть таким примером, чтобы (христианская) птохея считалась предметом гордости, тем самым обращая вспять ‘ вековые привычки" (28.3). ‘В этом месте моей речи я хочу выразить пожелание “для моей любимой”: Пусть ты, о король, полюбишь философию и истинное обучение


"О королевстве" в том виде, в каком мы его имеем, является "необычным зеркалом принцев"46 из-за откровенности содержащихся в нем советов. Проблема историзации текста стоит более остро, потому что мы так близки к пониманию обстоятельств создания. Оставляя в стороне возможность переписывания для аудитории за пределами Константинополя и время посольства автора, наша трудность во многом связана с безвременьем королевских советов, поскольку это очень затрудняет привязку к индивидуальным обстоятельствам, даже несмотря на то, что мы так много знаем об авторе и событиях, свидетелем которых он был. Было бы интересно узнать, действительно ли традиционное философское содержание речи было так же приемлемо в самой христианской среде двора Аркадия, как это было для Фемистия и его императоров. Возможно, христианства достаточно, чтобы что-то изменить, поскольку Синезий, несомненно, был человеком веры. Египетские сказки, псевдомифологическое осуждение бед, вызванных присутствием готов в империи, и намеренно трудное для интерпретации,47 очень религиозны, как показывает подзаголовок, О Провидении. Здесь резня готов в Константинополе в июле 400 года объясняется Божьей ‘Мудростью’. Совет, данный ‘Тельцом’ "Осирису’ о царствовании и богах, а также портрет Осириса как идеального монарха (9-12) являются частью радикального неоплатонизма, который для некоторых интеллектуалов вовсе не был несовместим с христианством.

Именно погружение Синезия в греческую литературу и платонизм связывает его с традицией текстов о правлении, восходящей к Исократу. Как на неоплатониста, на него, должно быть, оказала влияние неопифагорейская традиция политической мысли. Но, как и Сопатер в своем Письме Гимерию, Синезия интересовала практическая, а не теоретическая политика. И, подобно Фемистию, он был полностью осведомлен о "молитве, о которой он тщетно молился" Платона (О царствовании 29.3), о том, что философы должны стать царями (

## глава 3, стр. 79): его философия, скорее, предлагала практические советы ответственному правителю, готовому принять их от философа–интеллектуала. Такая практичность хорошо сочеталась с благотворительной религией. Таким образом, Синезий начинает настоящую речь перед провинциальным советом в 411 году, заявляя, что "Я не выбирал философию, не интересующуюся общественной жизнью (philosophia apoliteutos); и поскольку самая благотворительная религия (филантропическая тескея) располагает меня к персонажу, который любит наше Сообщество,48 Я прислушался к твоему призыву" (Катастрофа 1). Если он выйдет несколько за рамки текстов, которые находятся в центре внимания этого тома, в своем акценте на благочестии и провидении, Сопатр, Фемистий и Юлиан, тем не менее, не были бы удивлены тематическим содержанием книги "О царствовании", даже если обращение Аркадия поразило бы их так же, как и нас. Где он отходит от них, так это в формальном вопросе подражания своему любимому Дио, представляя совет в виде речи.


Распространение эллинской политической мысли официальным письмом в стиле Ямвлиха, похоже, не устоялось. Но наши тексты, очевидно, читали. Сопатер обязан своим выживанием доступу Стобея к неоплатонической библиотеке. Письмо Фемистия Юлиану сохранилось (но за пределами опубликованного корпуса) и каким-то образом попало в книжную столицу мира IX–X веков в Багдаде, что, несомненно, подразумевает наличие нескольких экземпляров.49 Возможно, что включение части работы в чрезвычайно популярную книгу Немезиуса "О природе человека" помогло Письму сохраниться, поскольку кажется маловероятным, что ад-Димашки был единственным человеком, заметившим эту связь. По мере того как христианство вышло за пределы своей первой фазы, а древнее общество и "древнее христианство" навсегда изменились,50 написание советов монархам и другим лицам в эллинской традиции стало маловероятным. Неудавшаяся попытка классического диалога о государстве времен правления Юстиниана, Диалог о политической науке,51 является исключением. Потребовалось общество, не стесненное подозрениями христианства к языческому прошлому, чтобы иметь возможность использовать эллинскую древность как ресурс для построения собственной интеллектуальной независимости. В "Возрождении ислама"52 Политические идеи Фемистия обрели достойный новый дом.

1   quomodo egisti ut sentirem miseriam meam die illo quo, cum pararem recitare imperatori laudes, quibus plura mentirer et mentienti faueretur ab scientibus.

2   4С–5б ὁ νόμος τῶν ἐπαίνων. Или. 1 является почти идеальным примером царские врата логотипы’, Кеннеди (1983) 27-29.

3   См. Приложение.

4   История передачи текста может объяснить упоминания о ‘Боге’ в единственном числе.

5   Рейценштейн (1904) 207, 371-4. Ср. Фестужьер и Нок (1945) 244-7 (некомпетентный "бруйон").

6   С благодарностью Г. Р. С. Миду; текст Фестужьера и Нока.

7 Ср. Роджерс (1986).

8   Я использую перевод Дрейка (1976), адаптированный по мере необходимости, и следую за Дрейком (1975) по дате 336 июля.

9   ἀμφὶ βασιλείας αὐτῆς ἀμφί τε βασιλέως τοῦ ἀνωτάτω δορυφορίας τε θείας ἀμφὶ τὸν πάντων βασιλέα τοῦ τε καθ’ ἡμᾶς βασιλικοῦ παραδείγματος καὶ τοῦ τὸ χάραγμα κεκιβδηλευμένου τῶν θ’ ἑκατέρῳ συνομαρτούντων τάγματι.

10 Ср. Жизнь Константина 3. 55.

11   διαρρήδην τε ἀνεξάλειπτον σωτήριον τουτὶ σημεῖον τῆς Ῥωμαίων ἀρχῆς καὶ τῆς καθόλου βασιλείας φυλακτήριον.

12 Я ссылаюсь на английский перевод Liebeschuetz (2005).

13 После описания Марконе Антиохийской речи или Бородоненавистника как ‘панегирико ровескиато’, поскольку первая часть двойного названия (ср. Григорий Наз. Or. 5. 41, Сократ 3.17. 9) намеренно ниспровергает тот тип, который используется в панегириках городам и особенно Собственная Антиохийская речь Либания (Марконе, 1984).

14   Опровержение претензий Джулиана на опыт в искусстве правления королем: Либаний, Орр. 12. 20, 13. 36, 18. 21.

15 Смысл здесь конкретный, но фраза имеет общее применение.

16   Bernardi (1983) 31–5 ‘peu après l’avènement de Valentinien et de Valens’. Это нормально для Or. 4; о Or. 5 смотрите ниже. Cf. Lugaresi (1993) 39–48 ‘pubblicazione … tra la fine del 364 e gli inizi del 365’. Но он справедливо замечает, что эти речи являются частью “завершающего выступления касо Джулиано”, и поэтому возможна несколько более поздняя дата.

17 Ленски 2002: 73-74 сравнивает Фемистия с "явно театральным" представлением Прокопия Аммианом в 26. 6. 15; Мэтьюз (1989) 193-5.

18 Например, 3 ‘даже если он будет философствовать, он не сможет даже немного приблизиться к красоте и добродетели монаха … Когда он побежден, он наполняет своих подданных своими собственными несчастьями, но когда он побеждает, он становится невыносимым, украшая себя трофеями, становясь надменным, позволяя своим солдатам грабить, разорять и калечить путников, осаждать праздные города, разорять дома бедняков, каждый день требовать от тех, кто принял его, то, чего не позволяет закон … Если он распорядится об освобождении от налогов, он принесет пользу богатым, а не бедным и т.д.’ (перевод. Хантер).

19 Что касается связи с Валенсом, обратите внимание на Картера (1958) 368-9.

20 ‘увенчать свою голову золотом, а душу философией’ (3. 1). Я ссылаюсь на текст Ламуре для этого (Lamoureux and Aujoulat 2008a) и другие работы Синезия. О миссии провинциальной ассамблеи Пентаполиса и Синезия по представлению aurum coronariumсм. Roques (1987) 160-8.

21   Рассел–Уилсон (1981) 181 это "не должно превышать 150-200 строк в длину".

22 Ключевая фраза - это акроболизм, который затрагивает "большие части империи" (19.4), и к чему это на самом деле относится. Традиционную датировку смотрите в Lacombrade (1951a) 23-24, весна–лето 399 года, как подходящее время для "смелой программы преображения" Синезия.

23 Рокес (1987) 30 предполагает, из желания преуменьшить литературное представление Синезия о закате Кирены, что это "строгая философия", а не "пледовец"; но эти два элемента идут рука об руку.

24 Ср. Зосима, 5. 12. 1: Аркадием правили как "откормленным зверем".

25   Court: cf. 1. 1 βασιλέα τε καὶ τοὺς συνεδρεύοντας.

26 Это проанализировано Ауджулатом в его введении (Lamoureux and Aujoulat 2008a), который в конечном итоге отражает взгляды Рока.

27   Обе работы были опубликованы конец 404/начало 405: Ламуре и Ожулай (2004) 96.

28 καὶ λόγους ... ἀρρενωποὺς σεμνούς, МВ. Дио, Или. 4. 109 (но контекст очень отличается).

29   29. 5 οἷόν σε πλάττω βασιλέα.

30 Но Хейгл (1997) 102 заходит слишком далеко, представляя Вопрос о королевстве как "политическую корректировку", санкционированную самим Аркадием.

31   Ἁποδέχου τοὺς τὰ χρηστὰ συμβουλεύειν ἐθέλοντας.

32 Ср. термины φιλόπτωχος, φιλοπτωχία, явно подражающие Богу, например, у Григория Назианзинского или. 14 О Филоптохии.

33 Ср. 8.2 "мои наставники, Аристотель и Платон".

34 Менандр, стр. 76 Рассел–Уилсон: "две величайшие вещи в человеческой жизни - это благочестие к божественному и почитание королей", 92 ‘вы будете говорить о … [как] возрастает благочестие к божественному’. Отличается также, например, описание евсевии Юлиана у Либания, Or. 18. 126-29.

35 Ср. "Голод" (1965) 103-4 о более поздних событиях.

36 Лакомбрейд (1951b) 76-77, 229-37. Рокес (1987: 32-34), возможно, прав, отвергая предыдущие рейды.

37 Комментаторы отмечают, что здесь присутствуют солнечные соединения, включая. two coined for the occasion (συνοπλιτεύσει, συμπελτασθήσεται).

38 Менандр Ритор, стр. 88 Рассел–Уилсон: "Когда вы закончите с военными действиями, вам следует перейти к отрывку о мире".

39 Например, Письмо Джулиану 31, 34, Менандр Ритор, стр. 90 Рассел–Уилсон.

40   25. 6 βασιλέως εὐσεβοῦς … κἀντεῦθεν οὖν παρὰ τὸ θεοφιλὴς εἶναι φιλάνθρωπός ἐστι.

41   The clearest example is Or. 19, 226d, where Apollo says of Lycurgus, ἡ πραότης καὶ ἡ δικαιοσύνη καὶ ἡ εὐσέβεια καὶ ἡ τούτων ἔξαρχος φιλανθρωπία, καθ᾽ ἣν μόνην δύναται βασιλεὺς θεῷ ὁμοιοῦσθαι.

42 см. Фемистия на Валента, или. 11, 150В ὥσπερ ὁ ἥλιος πάμμεγας ... οὕτω καὶ ὁ μέγας βασιλεύς κτλ., Евсевия, в честь Константина 3. 4; Штрауб (1939) 129-34.

43 Ср., например, Письмо к Юлиану 26, Элию Аристиду, В Рим 32 правителей, "полагающих, что он знает о том, что они делают, больше, чем они сами".

44 Менандр Ритор, стр. 88-90 Рассел–Уилсон, Фемистий, Ор. 8, 116с–117б.

45 Ср. Фемистий, или. 6, 84a, Или. 7, 100d.

46   Brandt (2003).

47 Смотрите разумное введение Ауджулата в работе Lamoureux and Aujoulat (2008b). Английский перевод есть в книге Кэмерона и Лонга (1993).

48 филокоинос – ср. Антифил, Греческая антология 9. 546 ("здесь только в литературе", Гоу и Пейдж, The Гирлянда Филиппа, 1968, 2: 122). Синезий обыгрывает название консилиума по-гречески.

49 Ср. судьба его книги "О добродетели", также в конечном итоге утраченной на греческом языке, которая сохранилась в сирийской версии шестого века. Смотрите латинскую версию Р. Маха в книге Шенкля, Дауни, Нормана (1965-1974), том III, стр. 8-71.

50 Маркус (1990), блестящая трактовка перемен.

51 О'Мира (2002), (2003) 171-84. Перевод в Bell (2009).

52 Ср. Кремера (1993).

Приложение: Письмо Аристотеля Александру

В этом Приложении я представляю четвертый текст и перевод, представленные в этом томе, - анонимное письмо Аристотеля Александру. Это единственный подлинный греческий политический трактат, переведенный на арабский, за исключением Письма Фемистия к Юлиану. Датировка его, однако, более ранняя, чем тексты, относящиеся к Фемистию и Юлиану, и, вероятно, не позднее принципата. Она представляет значительный интерес не только потому, что является еще одним малоизвестным примером греческой политической теории времен правления Рима, но и из-за использования исторического вымысла для передачи своих советов по управлению государством.

Введение

The Letter of Aristotle to Alexander, On the Government of the Cities (henceforth Letter on Government,,) представляет собой краткий политический совет под видом письма Аристотеля Александру. Название не является оригинальным, но приведено в одной из арабских рукописей и использовано в опубликованном тексте, переводе на французский и комментариях Белявского и Плезии.1 Это произведение сохранилось только на арабском языке. Если в классической литературе есть параллели, то лучше рассматривать их как часть общего достояния писателей о добром короле, а не как фактические цитаты, как того хотели некоторые. Письмо в том виде, в каком оно сохранилось, является частью сборника вымышленных писем Аристотеля Александру, по большей части почти наверняка греческого происхождения, который обычно называют ‘Эпистолярным романом’. Включенный здесь арабский текст Письма является исправленной версией письма Белявски и Плезии, и я привожу первый перевод на английский. На следующих страницах представлены и обсуждаются вопросы передачи, авторства (в частности, вера некоторых комментаторов в то, что Письмо принадлежит Аристотелю), содержания и вероятной даты выхода трактата.

Современная работа над Письмом основана на публикации полной версии арабского перевода Белявским и Плезией (1970). Более старая работа была сделана на основе эпитомы, опубликованной Юлиусом Липпертом в 1891 году в латинской версии. В дальнейшем я ссылаюсь на мой английский и пересмотренный текст, в котором сохранены разделы Bielawski и Plezia. Вышло недавнее издание всего эпистолярного романа Марота, в котором, однако, отсутствует перевод.2

Действие письма Александру происходит в какой-то момент после поражения персидского царя Дария, возможно, вскоре после битвы при Гаугамелах в 331 году,3 в то время, когда Александр, как говорится в тексте, был в состоянии обратить свое внимание на государственные дела. Это, несомненно, перевод греческого произведения, поскольку оно содержит ряд ссылок на греческую историю и включает ряд греческих имен, которые находятся за пределами знаний, которые можно было бы ожидать от любого негреческого фальсификатора. Самый редкий из них - это спартанский полководец Этеоник, который действовал в конце Пелопоннесской войны и после (Фукидид, Ксенофонт) и который конфликтовал с верховным главнокомандующим Лисандром из-за его обращения с афинским панкратиастом Автоликом (Павсаний 9. 32. 8). Другое столкновение между двумя мужчинами зафиксировано в Письме (16.4). Имя Этеоника хорошо сохранилось в рукописях и в сочетании с Лисандром находится в абсолютной безопасности.4 В целом несколько греческих личных названий и географических названий на письме четко узнаваемы в передаваемом тексте, чего часто нет в арабских рукописях. Некоторые ученые хотели, чтобы (части) греческого оригинала были подлинным письмом Аристотеля. Наиболее важным среди них является Сэмюэл Стерн, который убедительно доказал это в своей монографии 1968 года "Аристотель и мировое государство", в которой он перевел и изучил разделы Письма (9-10), которые он считал особенно достоверными. Стерн в конце концов проявил благоразумный агностицизм в отношении даты создания работы и был готов признать, что время написания относится к римскому периоду, когда возникновение мирового государства с "единым правлением и одним королем" (10)5 больше соответствовало профилю правителя. Но он был очарован перспективой того, что Аристотель будет доказывать Александру необходимость создания мировой империи с единым законом, посредством которого всепобеждающий и по-настоящему справедливый монарх принес бы пользу всем народам в равной мере.

Абсолютной уверенности в дате Письма быть не может, но римский период и, возможно, эпоха северан выглядят верными по ряду причин. Прежде чем перейти к этому вопросу, а также к содержанию и авторству произведения, необходимо кое-что сказать о его происхождении на арабском языке и вероятной истории его перевода на арабский язык с греческого через сирийский.

Эпистолярный роман

Сборник, частью которого является наш текст, большинство современных авторов называют ‘Эпистолярным романом’. Основной интерес Романа заключается в том факте, что это одно из самых ранних произведений арабской литературы, переведенное или отредактированное Салимом Абу л-Халахом, секретарем десятого омейядского халифа Хишама ибн Абд аль-Малика (правил в 724-43 годах). Она состоит примерно из шестнадцати писем и трактатов, хотя сборник может и, вероятно, должен быть разделен более строго.6 Сделанные здесь комментарии во многом обязаны исследованиям Марио Гриньяски, Сэмюэля Стерна, Миклоша Марота и Дмитрия Гутаса.7 Псевдоэпистолография, подобную которой мы видим в Романе, была важной литературной формой на протяжении всей античности (Holzberg 1994, Rosenmeyer 2001). Некоторые сборники представляют собой продолжающийся разговор с течением времени и характеризуются своеобразным развитием личностей корреспондентов, как мы наблюдаем, например, при обмене письмами и трактатами между Гиппократом и Демокритом (Smith 1990: 20-32, Rütten 1992). Сохранился один роман, полностью написанный письмами, "Хион из Гераклеи" (Дюринг, 1951; пер. с англ. у Моралеса, 2011), который является своего рода Бильдунгсроманом. Буквы часто встречаются в различных редакциях Ps.-Роман Каллисфена Александра (van Thiel 1974; пер. с англ. в Reardon 2008), и Розенмейер и другие, возможно, правы, предполагая, что "эпистолярное ядро" этого Романа об Александре на самом деле представляет его первоначальную форму. Самому Аристотелю в древности приписывали письма и трактаты, адресованные Александру (Диоген Лаэртий, 5. 22, 27),8 но трудно сказать, были ли какие-либо из них подлинными.

Философия никогда не бывает далека от древних собраний писем. Сентенции были ключевой частью системы образования (Morgan 2007) и естественным строительным блоком письма. Александр мог быть представлен в различных обличьях и для различных рынков, и Александр, которого привлекали награды за добродетель, был полностью пригоден для эпистолографии. Этот философски просвещенный Александр, который мог бы быть более чем ровней своему старому наставнику Аристотелю, по-видимому, должным образом сформировался в период ранней Римской империи. Наиболее яркое проявление этого Александра содержится в эссе Плутарха О судьбе или добродетели Александра I. Основная тема этого перегруженного материала заключается в том, что Александр был величайшим из философов, поскольку он обучал варваров греческим обычаям и литературе, дал им законы и даровал им блага цивилизации. В этом отношении он затмил философа-стоика Зенона, чья Республика выступала за то, чтобы все человечество было гражданами мирового государства. Плутарх говорит, что Зенону это приснилось, но Александр это сделал. Следовательно, он отверг совет Аристотеля обращаться с негреками так, как подобает мастеру. Его божественное назначение было предназначено для того, чтобы примирить всех людей с использованием одних и тех же обычаев и образа жизни. Если бы он был жив, ‘один закон правил бы всем человечеством’. Как бы то ни было, ‘цель его кампании представляет этого человека как философа, преисполненного решимости добиться не роскоши и экстравагантности для себя, а для всего человечества согласия, мира и общности’ (330d–e). Поскольку в биографии Александра Плутарха эта тема практически отсутствует,9 комментаторы придерживаются мнения, что Плутарх выдвинул ее в качестве риторического развлечения и что эссе - всего лишь юношеская постановка. Это вполне может быть так. Конечно, из всех авторов Плутарх оперирует с очень сознательным разделением в своем сознании между эллинами и варварами, и космополитизм Александра трудно вписать в его обычно черно-белое видение мира. Но это не означает, что идеи, выдвинутые в О Судьбе или Добродетели Александра I, были исследованы просто ради забавы. Плутарх был способен проверять различные способы мышления, серьезно или с юмором. Он не включал римлян в свою антитезу эллина против варвара и мог легко мыслить за пределами своих классических рамок.

Александр философ упоминается еще у Онесикрита.10 Но Гамильтон, безусловно, был прав, обнаружив источник аргументации в эссе Плутарха в сочетании Плутархом "разрозненных фрагментов информации" (1969: стр. xxxi).11 Иными словами, работа по объединению различных актуальных тем убедительно свидетельствует о том, что это, по сути, изложение самого Плутарха. Если это так, то неудивительно: этот завоеватель мира и мировой философ звучит так, как будто он обладает идеальными добродетелями идеального римского императора, а учитывая увлечение римлян Александром, сравнение всегда было неявным и, безусловно, всегда актуальным, и не в последнюю очередь при Траяне с его кампанией против Парфии. Александр Дионский Прусийский, особенно во второй речи о царствовании, которая якобы была произнесена Траяну, возможно, и не является явно философским, но его приверженность добродетели в результате того, чему он научился у Аристотеля (или из высказывания Диогена в четвертой речи) очевидна. Утерянная трактовка Дионом "Добродетелей Александра" не менее чем в восьми книгах (Суда δ1240), должно быть, внесла большой вклад в реабилитацию Александра как Доброго царя, сочетающего в себе все нужные качества.12 Александр Арриана, по крайней мере, воплощает универсализирующие черты.13 Одним из основных источников доказательств того, что тема Александра как философа в некотором роде продолжала набирать популярность, является ее сохранение в гномологической традиции (Гриньяски 1993: 207-11). Собрание писем, написанных по большей части на греческом языке (кажется) в эпоху поздней античности и переведенных, адаптированных или частично написанных Салимом Абу л-Халахом, представляет собой обобщение этих традиций.

Четыре трактата были включены в биографические письма эпистолярного романа, и три из них находятся независимо на арабском или греческом языках. Это само 14 the Admonitions of Aristotle, which is also included in a famous anthology of ‘eternal wisdom’ by the tenth/eleventh-century intellectual Miskawayh,15 and one of the versions of a popular philosophical work of the early Roman era, the Ps.-Aristotelian De mundo"О мире", "De mundo", которое в эпистолярном романе Салима Абу л-Халаха называется "Письмо Золотого дома". В преамбуле этой версии De mundo говорится, что она названа ‘Золотой буквой ... потому что Александр, когда вторгался в Индию, увидел там дом, убранство которого было из золота; он восхитился им и написал об этом Аристотелю. Аристотель ответил ему этим посланием и сказал ему, что философы ищут нечто, превосходящее формы золотого дома, которыми он восхищался, а именно прекрасное устройство мира’ (Стерн 1964: 190). Четвертым трактатом в сборнике и фактически его основной частью является восьмое письмо "О правительстве народа" (Гриньяски,16). Этот важный документ является основным источником знаменитого и влиятельного Ps.-аристотелевского трактата, известного как Тайна тайн.17 Наше собственное Письмо представлено в сборнике коротким письмом Александра к Аристотелю с просьбой ‘прислать книгу об организации царской власти’ (№ 9; стр. 85-87 Maróth). Это возобновляет отношения между Этеоником и Лисандром. Здесь Лисандр спрашивает у Этеоника совета относительно завоеванных городов Стагейруса (то есть Стагиры) и близлежащего Неаполя. Очевидно, что буква была греческой и явно вымышленной.18

Похоже, что эпистолярный роман попал на арабский язык через версию на сирийском, где история Александра была хорошо известна в нескольких версиях, включая перевод Ps.-Callisthenes.19 Мы видим это в Письме о правительстве, где форма таких названий, как Эллада и Европа, указывает на сирийское происхождение. Стерн смог наглядно продемонстрировать эту передачу для De mundo, где существует версия на сирийском языке. Доказать это на материале, дошедшем только до нас на арабском, не так просто, но, возможно, следует предположить, что для большей части романа. Оригинальный сборник писем и вставных трактатов на греческом языке, возможно, был составлен довольно поздно. На это указывает то, что, по-видимому, является отсылкой к резне монахов монастыря Святого Марона (недалеко от Антиохии) в 517 году. В седьмом письме Аристотель говорит, что Анфисан (другая сирийская форма; возможно, = Амфиктионес) будет рад, что его завоевали, точно так же, как "народ Маронии" будет рассчитывать на свои благословения в будущем (стр. 23 Maróth). Гриньяски провел параллель с сообщением о резне, совершенной архимандритом (1967: 248). Какой бы ни была истина этого, во всяком случае ясно, что ссылка на маронитов является "грубым анахронизмом" со стороны автора этого раздела текста и указывает на дату составления после смерти святого Марона в начале пятого века (Феодорит, История. Отн. 16). Он присоединяется к различным другим анахронизмам, как и следовало ожидать в любой вымышленной переписке. Например, в Письме 6 о завоевании Скифии сообщается, что народы Запада научились бояться скифов – вероятно, это отсылка к гуннам и их вторжению в западную империю в пятом веке.20 В этом отношении ссылка Аристотеля на Аттала I в Письме о правительстве (9.9) не должна вызывать удивления. Безусловно, части повествовательной линии между письмами были написаны во времена Омейядов (см., например, Гутас 2009: 65-6), и это может объяснить те ошибки (в частности, смерть Филиппа от болезни), которые являются частью структуры, поддерживающей переписку и трактаты.

Среди писем № 8 "Письмо о народном правительстве" / "Письмо об общей политике" представляет Александра, чья миссия заключается в подавлении многобожников, и который сведущ в иранских астрологических знаниях, которые помогут ему победить их. Похоже, что из всех писем это одно может быть оригинальным для коллекции, поскольку им распоряжался Салим Абу л-Халах, и греческого оригинала не было.21 Для придворного Хишама акцент на завоевании и монотеизме был явно желателен. Но на самом деле уже в древности Александра использовали в иудейских (ср. Иосиф Флавий, Еврейские древности 11, 304-45) или иудео-христианских целях как верующего авангарда. Редакция γ Романа об Александре представляет нам этого Александра, и, как заметил Марсель Симон (1941), целью его автора, возможно, было найти престижного предшественника для Константина и христианских императоров. Краткое изложение легенд о завоевателе-монотеисте содержится в части знаменитой восемнадцатой суры Корана, в которой Александр фигурирует под именем "Двурогий" (зуль-карнайн), приверженца Единого Бога. Рога Александра, как знак его божественности, были хорошо известны еще до принятия ислама (см. Anderson 1927, Pfister 1956). Но они могли быть противоречивыми: благочестивые комментаторы отрывка из Корана выдумали старейшину зуль-карнайна, которого следовало отличать от нежелательного неверного, которым был настоящий Александр. Однако для многих мусульман Александр был принят как сын Гермеса Трисмегиста, царя, вдохновленного Аллахом, и прирожденного джихадиста.22

Из чего бы это ни состояло на самом деле, собиратель греческой версии писем и трактатов столкнулся с проблемой, связанной с милитаризмом и неподобающим поведением исторического Александра, сосредоточившись на философском Александре Плутарха и других и соединив его с монотеистом поздней античности. В этом отношении присвоение De mundo было виртуозным, поскольку в этом хорошо известном трактате была представлена четкая картина единой вселенной под управлением единого Бога (чья власть подобна власти Великого Короля по отношению к своим подданным). Рассылка трактата Аристотелем своему ученику была верным противоядием для любого молодого человека, искушенного слишком человеческими прелестями "Золотого дома‘. Наличие де Мундо было принято суровое, как доказательство того, что письма были искусственными сборник собрал в исламские времена из разрозненных элементов (кормовой 1964: 191). Стерн действительно думал, что большинство букв были греческими; но вставка трактатов показала более позднюю руку. Конечно, можно посмотреть на это и с другой стороны. Ссылка на "народ Марона" указывает на кого-то, сочувствующего этому христианскому культу поздней античности, и недавно Марот указал на греко-сирийское происхождение, отметив, что в Письме о правительстве 3. 4 в топосе сменявших друг друга империй фигурируют сирийцы, а не ассирийцы. Однако, учитывая взаимозаменяемость греческих слов σύριος и ἀσσύριος, это не так уж много, чтобы продолжать. Более важной является справедливая демонстрация Марутом единства сборника, что, несомненно, означает единство, установленное в греческом языке, пусть и поздно, что не очень хорошо учитывается другими комментаторами, как он показывает, исследуя интеграцию трактатов и писем, которая во многом соответствует стилю классических предшественников, таких как собрание писем Гиппократа (ср. Выше). Его аргументы не исключают более поздних уточнений объединяющих элементов или происхождения частей материала на персидском языке или через персидский язык (ср., например, Гриньяски 1996: 109-13) или арабский.

Свидетельство знаменитого фихриста или Каталога Ибн аль-Надима, написанного в десятом веке,, подтверждает веру в перевод. Когда он заходит за обсуждение Салима, он отмечает, что тот был ‘мастером литературного стиля и красноречия. Он делал переводы из писем (расалил) Аристотеля Александру <или> переводы были сделаны для него, и он сам их исправлял. У него есть коллекция писем объемом около 100 страниц" (стр. 131 Таджаддуд).23 Если это утверждение действительно относится к Роману, как того хотел Гриньяски, оно подтверждает то, что было выведено современными учеными из содержания и стиля сборника. Но спор о том, какие части были на каком языке, вопрос, о котором Ибн ан-Надим умалчивает, в конечном счете неразрешим.

Авторство

Никто не верит, что какое-либо из писем Эпистолярного романа принадлежит Аристотелю. Но, как я уже сказал, некоторые ученые хотели, чтобы Письмо о правительстве было подлинным. Первое надлежащее обсуждение этого Бруно Кейлом (1892: 127-8) изложило причины, по которым этого не может быть, в резком ответе Генриху Ниссену (1892: 177-81), а также идею Ниссена о том, что аристотелевские конституционные истории (такие как сохранившаяся Афинская политика) были написаны для обеспечения руководства македонской канцелярией при подготовке к мировому правительству Александра, и что недавно опубликованный отрывок из Письма о правительстве (Липперт, 1891) представлял собой план имперской правовой системы Александра. Идея Ниссена, которую он на самом деле выдвинул с некоторыми колебаниями, безусловно, была творческой. Кейл доказал свою точку зрения, проведя несколько параллелей, обнаруженных Ниссеном между Письмом и Политикой и никомаховой этикой. Полезно рассмотреть лишь несколько из этих примеров, чтобы показать реальную связь между Буквой и настоящим Аристотелем.

В 4. 5 в Письме говорится: "Нет альтернативы главнокомандующему, который консолидирует свое командование над всем народом и особенно над Элладой и ее городами, поскольку они объединены и фактически составляют единый город’. Это намек на Политику 7. 7. 3 (1327b32–3) "(греческая раса) способна править всем человечеством, если оно установит единую политическую систему".24 Но в то время как Аристотель вполне осознавал, что это потенциальный вопрос, автор Письма делает это фактом. Снова в 12. 4-5 автор Письма пишет: "тиран господствует над людьми как над рабами, а не как над свободными людьми; и править свободными людьми более почетно, чем править рабами. (12. 5) Он находится в положении того, кто предпочитает ухаживать за животными, а не быть царем людей.’ Это похоже на ссылку на Политику 1. 5. 2 (1254a26–7): "власть над вышестоящими субъектами выше, например, власть над человеком, а не над животным".25 Типично аристотелевское наблюдение вырвано нашим автором из контекста, который касается разницы между археином и архестаем. Нет никаких оснований предполагать, что Аристотель перефразировал самого себя таким образом. Еще один пример: вступительное объявление в 1. 3: "Вы сочли необходимым дать себе время подумать о том, как принести пользу городам и установить для них законы. Ибо это важный вопрос, который требует от вас размышлений и приносит вам известность и справедливую репутацию" (ср. 17. 5), по-видимому, является не более чем болеутоляющим сокращением тщательного обсуждения Аристотелем того, как монарх должен использовать законы в политике 3. 10. 1-5 (1281a11–38). Как отметил Кейл, параллели показывают знакомство с Аристотелем, а не аристотелевское авторство.

Белявски и Плезия также хотели, чтобы Письмо было подлинным, и построили свое дело на многочисленных параллелях. Если кто-то прочтет их комментарии, то обнаружит большое количество интересного материала. Но большинство сравнений не очень близки, и можно представить, какой была бы реакция Кейла. Рассмотрим еще раз рис. 4. 5. Здесь Белявский и Плезия печатают аль-ладха (‘Эллада’), но по какой-то причине не обратили внимания, что это, вероятно, сирийская форма имени, которую арабский переводчик транслитерировал, пытаясь сохранить верность своему источнику. Таким образом, в своем переводе они печатают "la Libye" и отмечают ряд изменений, необходимых для его внесения, как если бы это была какая-то игра слов.26 Несмотря на это изменение, они по–прежнему цитируют "логию плюс обвинение" в политике 7. 7. 3 (1327b32-3), как это было у Ниссена; и они снова делают это, не принимая во внимание то, что на самом деле говорит Аристотель (что греческое единство - это потенциал). Опять же, в 12. 4-5 они цитируют тот же отрывок из Аристотеля, что и Ниссен, но добавляют Плутарха, Ужин семи мудрецов 147d, где он предполагает, что тураннос, который думает о своей собственной безопасности, а не о калоне для всех своих подданных, "должен править множеством овец, лошадей и коров, а не людьми’. Для Белявски и Плезии это прямое напоминание о Письме. Стоит остановиться на этом утверждении как на примере многих подобных, которые при проверке оказываются неубедительными, а также в связи с конкретным утверждением о том, что Плутарх читал Письмо о правительстве. Разумная позиция заключается в том, что общие намеки в Письме и у Плутарха являются признаком того, что оба автора знали Аристотеля. Для Белявского и Плезии (Введение, стр. 12) Плутарх не только подражал Письму, но и упрекал Аристотеля за некоторые взгляды, которые он выразил в нем, в частности за предложение изгнать персов с их родины (Письмо 9. 1), а также за нарушение некоторых из его собственных лучших советов. Отрывок, где Плутарх, как утверждается, делает это, находится в "О судьбе или добродетели Александра", I, 329b, где он говорит, что Аристотель был неправ, советуя Александру ‘заботиться о (греках) как о друзьях и родственниках, но относиться к (варварам) как к животным и растениям’. Контекст здесь связан с персами. Предлагаемая ссылка в Письме (4. 8 "правитель должен относиться к своим подданным не как к собственности или товарам, а как к родственникам и братьям") является общим советом, и, согласно Белявскому и Плезии, Плутарх упрекал Аристотеля в том, что он не применил его к персам. Они сближают параллель, переводя "troupeaux" вместо "товары", что возможно, но не обязательно или нежелательно.27 Основываясь на своих выводах, они находят дальнейшую критику взглядов Аристотеля на персов в Письме, в хорошо известном отрывке Эратосфена, цитируемом Страбоном, География 1. 4. 9 (C 66),28 и, возможно, в мыслях Плутарха, где Эратосфен хвалит Александра за то, что тот проигнорировал совет "относиться к грекам как к друзьям, а к варварам - как к врагам".

Именно на основе таких параллелей Белявский и Плезия продолжают утверждать, что Письмо о правительстве идентично утерянному аристотелевскому труду под названием Александр, или О колониях. Покойный автор, П.С. Аммоний, сообщает нам, что в этой книге выдвигалась ‘необходимость основания колоний’.29 Если это так, то Александр ответил хорошо. Но в нашем Письме на эту тему (ср. 17. 3-5). Скорее, у нас есть две доминирующие темы. Тему качеств, которые делают царя хорошим, Исократ сделал традиционной. К этому присоединяется ‘введение нового мотива - требования принимать законы’ (Кейл). Монарху Буквы неоднократно поручается законотворчество и поддержание закона, а задача закона - поддерживать надлежащий порядок в городах. Таким образом, "Александр, или о колониях" не имеет ничего общего с Письмом о правительстве городов. В более общем плане, если намеки на Политику что-либо доказывают, то они, как и думал Кейл, доказывают, что Аристотель определенно не является автором. Скорее, перед нами произведение, которое предполагает мировое государство, занимает позицию в дебатах о монархе и роли закона и использует вымышленный, но в основном правдоподобный исторический фон, чтобы высказать предположения о том, как быть королем.

Содержание: совет королю

Александр из Письма не является откровенным философом, как Александр из эссе Плутарха. Но у него есть качества, которые отличают его от исторического завоевателя. Эти качества следует использовать для обеспечения "процветания городов’ (10.1). Учитывая это, вполне правомерно вслед за Белявским и Плезией взять название Письма из рукописи Кепрюлю, в которой оно приводится в такой форме.30

В письме совет сочетается с (псевдо-) историей Александра в такой степени, которая уникальна в сохранившейся литературе о правлении. После краткого описания сцены, которая является воображаемой и общей и вызвала много спекуляций о реальных исторических обстоятельствах, на которые мог реагировать настоящий Аристотель, текст переходит прямо к теме права и необходимости законов не во времена кризиса, а во времена мира и стабильности. Идеи – закон, справедливость, правитель как предпосылки для наслаждения жизненными благами – традиционны (например, Плутарх, Необразованному правителю 780e = Стобей, Anth. 4. 5. 99, стр. 232 Hense31), но акцент на них характерен для нашего трактата. Автор расширяет, вводя еще одно историческое примечание (3): хорошо известный топос преемственности империй и того, что их разрушило, роскошь, идея, популярная в римский период, когда Рим можно было представить как конечного выгодоприобретателя коррупции своих предшественников (кратко изложено у Клавдиана, О консульстве Стилихона 3. 160-1 нам так далее | роскошь ... вертишь ). Смысл в том, что царство Александра не совершит той же ошибки, если будет прислушиваться к Аристотелю.

Предполагается ли, что Рим находится в сознании читателя, неизвестно. Но в следующем разделе (4) появляется первое упоминание о "вселенском правителе’, который устанавливает вселенский закон, Он ‘обитает в большом городе и, таким образом, является защитой закона’. Он - "общий правитель", который командует всеми людьми и особенно "Элладой и ее городами, поскольку они объединены и фактически составляют единый город" (ср. выше намек на Политику). Здесь мы начинаем раскрывать его характер (4. 8 и далее). Он любит только истинную честь и питает отвращение к видимости позора (ср. Исократ, Никоклу 32 ‘достоин твоего правления из-за твоей внешности’), что приведет к народным волнениям. Этот хороший правитель стремится к дружеским отношениям с народом (еще одна традиционная тема; ср. Никоклу 27, Диону Прусийскому 1. 28 и т.д.), и у него не будет соперничества. Его высшая цель - справедливость, которая, по-видимому, отождествляется с приказами правителя, как говорят эгинетцы лакедемонянам, и согласуется с утверждением Пиндара о том, что "во всех отношениях закон приводит к справедливости" (7.3; возможно, перефразировка знаменитой сентенции о том, что "закон - царь всего", сделанной Платоном незаменимой, Горгий 484b32). Но на самом деле справедливость не зависит от нашего правителя: ‘именно князь следует справедливости, поскольку тот, кто действует справедливо, приходит таким образом к истине’ (7.5). Как мы видели на примере Фемистия и Юлиана, некоторые автократы могли одобрить такое заявление, и в любом случае это была безопасная точка зрения для любого, кто не был начальником. Автор нашего Письма избежал проблемы того, как мог бы отреагировать настоящий король, изложив свой совет в истории. Он продолжает с более чем приемлемым требованием, чтобы Александр сделал свое правление ‘правлением справедливости’. Тогда он подобен судье Аристотеля, "одушевленному правосудию" (Никомахова этика 1132a21–2), а не царю-императору, который является "одушевленным законом" Пс. -Архит, Диотоген, Филон и Фемистий. Он будет подбирать персонажей, соответствующих потребностям каждого, - еще один хорошо известный мотив (8.1.1, выше, стр. 20). Прежде всего, он должен отвергнуть лесть и клевету (8. 3-8. 9).

Эти темы возвращаются позже в тексте, но в этом месте (9) нас ждет сюрприз. Вместо справедливости мы возвращаемся к мести, которая оправдана "законом Радаманта’. Это призыв к насильственному изгнанию персов, или сливок Персии, с их родины для переселения ‘в земли Эллады и Европы’ в качестве наказания за переселение населения некоторых греческих городов. Похоже, что это предложение не засвидетельствовано в классической литературе, хотя есть намек, по крайней мере, на предполагаемые планы Александра, описанные Диодором Сицилийским 18.4.4 (‘перемещение людей из Азии в Европу и из Европы в Азию’), направленные на содействие расовой гармонии.33 Поскольку Александр не действовал в соответствии с советом, содержащимся в Письме, Белявский и Плезия пришли к выводу, что совет будет ‘трудно объяснить’ подделкой, что, конечно, не является аргументом. Действительно, именно в этом разделе (9.9) автор Письма совершает ‘грубый анахронизм", (почти наверняка) ссылаясь на Аттала I и его знаменитую победу над галлами (галатами) в 230-х годах. В примечаниях к переводу я объяснил, что в рукописях название врагов Аттала передается как "народ Франции". На сирийском языке жителей Запада регулярно называли ‘франками’. Если сирийский переводчик греческого оригинала нашел Galatai (что означает "галлы" / "галаты") в своем греческом, он, должно быть, предположил, что это относится к народу Галлии, а не к галатам Малой Азии, и, конечно, к Библии, этнический состав которой был заменен сирийским. Таким образом, он назвал их их современными именами, как он наверняка делает в более раннем письме.34 Ошибка с упоминанием Аттала наводит на мысль, что греческий автор оригинала сосредоточился на своей риторике в ущерб своей истории.

Мнение о том, что варвары заслуживают сурового обращения, не является чем-то новым и соответствует Аристотелю лучше, чем взгляды, изложенные в следующей главе, которая особенно соблазнила Стерна: мировая империя, в которой все люди будут жить в состоянии блаженства. Проблема не в том, что Аристотель мог бы на одном дыхании говорить об изгнании, а на другом - о единстве человечества, ибо единство человечества является предметом переговоров. Скорее, Аристотель из аристотелевского корпуса не идет дальше в размышлениях за пределы полиса, чем его потенциальное утверждение о греческом единстве в Политике 7. 7. 3 (1327b32–3), процитированное выше; и, учитывая это, причастное предложение, выражающее потенциал, не может выдержать веса великой аристотелевской теории мирового единства. В своей хорошо известной книге "Аристотель и история" Раймонд Вейль испытал искушение (но без ссылки на Письмо35) рассматривать мировое правительство как отдельную возможность в мышлении старшего Аристотеля (Weil 1960: 404-15).36 Когда он вновь обратился к самому Письму в своем исследовании 1985 года, он увидел, что оно зашло гораздо дальше, чем могло предполагать даже старший Аристотель, и почувствовал, что "les échos qu'elle éveille datent d'une epoque plus récente", то есть они указывали на правление и панегирическую литературу римского периода (Плиний, Дион Прусийский, Элий Аристид, Ps.-Аристид царю). На самом деле утопическому тону Письма в этом месте трудно соответствовать, за исключением, возможно, видений римского Золотого века, таких как Эклога 4; а представление о том, что каждый человек занимается философией раз в день, является приятной фантазией интеллектуала. Поводом для такого оптимизма может быть только Рим.

The Письмо продолжается разделом, который Белявский и Плезия назвали "небольшим трактатом о королевстве’. Это серия мыслей о профиле доброго короля в противоположность профилю тирана (11-12) и конкретное увещевание Александру ‘влиять на закон и правительство’, которое выражается в череде скучных и знакомых увещеваний (13-14). Далее следует руководство по контролю гнева и использованию милосердия, а также рекомендация быть осторожным с советами и советчицами (цитируя то, что Этеоник сказал Лисандру, ср. Выше). Наконец, наш автор еще раз подчеркивает необходимость издавать законы, быть воином, основывать города и приносить им пользу (17), а также стремиться завоевать "любовь, запечатленную в сердцах людей" (18).

Дата

"Бессвязность и бессвязность" – таков был вердикт Сэмюэля Стерна по поводу содержания Письма, за исключением тех глав (9-10), которые он надеялся приписать самому Аристотелю. Стерн, естественно, был обеспокоен тем, как его аристотелевские крупицы оказались включены в такой беспорядочный фарс, и он признал, что они, в конце концов, могли быть частью вымысла. Экономическая точка зрения действительно заключается в том, что они такие же вымышленные, как и все остальные, поскольку основные идеи, содержащиеся в них, не подтверждены в подлинных работах аристотелевского корпуса. О какой художественной литературе мы говорим? Некоторые комментаторы восприняли Письмо как своего рода суазорию, риторическое упражнение в убеждении, часто строящееся вокруг реальной или невозможной исторической ситуации. Это была распространенная литературная форма в период Римской империи и служила развлечением и игровой тренировкой, например, когда говорящий выступал в роли перса Артабаза, призывающего Ксеркса не вторгаться повторно в Грецию (Филострат, "Жизни софистов" 575).37 В письме явно присутствуют элементы, которые действительно напоминают суазорию. Однако в целом он не пропагандирует какое-либо конкретное направление действий. Скорее, то, что мы имеем, - это призыв действовать как хороший правитель с советом, изложенным в контексте хорошо известных исторических отношений между Аристотелем и Александром. Акцент на универсальном правителе единой мировой системы, ‘который обитает в великом городе’, указывает на период правления Рима; и парадигма Александра для римской элиты хорошо согласуется с этим. Ударение в Письмео центральной власти универсального закона (4), над которым сам король не властен, предполагает то же самое.38 Еще одной подсказкой является использование "Политики" Аристотеля, поскольку Ямвлих и его окружение, как уже упоминалось, не одобряли чтение этого труда, и, следовательно, схема аллюзии снова выглядит подходящей для более ранней империи. Мы не можем быть слишком точными в отношении цели этого совета. Но если бы мы захотели порассуждать, распространение римского гражданства (и права) на Север по всей империи - неплохое обстоятельство для привязки к Письму, особенно учитывая повышенный интерес к Александру при этой династии39 и усиленное размышление об универсальном праве и юридических правах (Honoré 2002). Это, однако, всего лишь предположение. Если мы сравним такое произведение, как Ps.-Aristides Или. 35 К царю, с его акцентом на (возможно) реальном, хотя и неизвестном императоре и намеками, какими бы расплывчатыми они ни были, на его жизнь, то 40 наше письмо представляет собой более общий паранормализм, и в этом отношении оно имеет много общего с письмами неоплатоников и с частями Письма Фемистия к Юлиану. Важнейшее основополагающее предположение заключается в том, что королевская власть - это единственная хорошая форма правления. Цель текста - укрепить монархию, взяв Александра, которым руководствуется Аристотель, в качестве образца идеального царя в противовес фигуре тирана. Аристотель, о котором идет речь, - это тот, кого Филипп восхваляет Александру в конце второй Речи Диона о царствовании как человека, который "заслуживает многих великих даров за то, что преподал вам такие уроки о правлении и царствовании, либо излагая Гомера, либо каким-либо другим способом’ (2. 79).

Конечно, в потоке и логике Письма о правительстве есть некоторая непоследовательность, но ‘бессвязность’ - это слишком резко. Фактически, Письмо Аристотеля предлагает важное политическое послание о законности режима и делает это с помощью особой, оригинальной стратегии, заключающейся в попытке сохранить историческую обстановку. Александр - всего лишь шифр, передающий взгляды автора. Поместив послание в прошлое, которое продолжало доминировать в воображении греков и римлян, его автор избежал любого возможного риска, связанного с его мнениями, и сделал свой совет неподвластным времени.41 Таким образом, он может напомнить нам о Письме к Юлиану. Ибо и здесь политически деликатный вопрос об ограничении короля законом основан на мифологическом прошлом, значение которого для любого реального короля было достаточно расплывчатым, чтобы предотвратить правонарушение, хотел ли он быть человеком или стремился к более высоким целям.42

1   Госпожа Кепрюлю, 1608; Белявский и Плезия (1970) 23. В других рукописях послание представлено как поздравительное письмо по случаю завоевания Персии; ср. ниже, п. 7.

2   Текст романа Марота основан на двух рукописях, любимых Белявским и Плезией, то есть позднесредневековых "Айя Софья 4260" и "Фатих 5323", которые были подготовлены одним и тем же писцом. Белявский и Плезия также использовали раннюю современную копию Köprülü 1608 (см. Предыдущее примечание), которая, среди прочего, по-видимому, лучше сохранила некоторые греческие названия. Некоторые чтения Марота были включены в мой текст и перевод, и я отсылаю к нему за другими буквами в Романе по странице его издания (поскольку он не разбивает свой текст на абзацы).

3   Этот вопрос, конечно, обсуждается; ср. Carlier (1980) 280.

4 Ср. Стерн (1968) 17-20.

5 Ср. 4 об "универсальном" законе "универсального правителя".

6   Полный анализ смотрите в обзоре Гутаса о Мароте (Gutas 2009: 60-63).

7   Названия (или описания) писем в рукописях различаются. Я привожу их здесь со слов Стерна и Гриньяски в краткой форме: (1) Послание Аристотеля Филиппу об изучении философии; (2) Приглашение Филиппа Аристотелю; (3) Ответ Аристотеля, в котором он предлагает отправить Александра в Афины; (4) Послание Аристотеля Александру об этике; (5) Наставления Аристотеля Александру (см. Ниже); (6) Поздравления Аристотеля Александру с завоеванием Скифии; (7) Поздравления с завоеванием Анфисана; (8) Письмо Аристотеля об общей политике (или Письмо о народном правительстве); (9) Вопрос Александра о царствовании; (10) Ответ и поздравления с завоеванием Персии (= Письмо о правительстве); (11) Вопрос об убийстве персидской знати; (12) Ответ, в котором Аристотель отговаривает Александра; (13) Поздравления с завоеванием Хорасана; (14) Золотое письмо (= Ps.-Aristotle De mundo; см. Ниже); (15) Рекомендательное письмо; (16) материалы, относящиеся к смерти Александра.

8   Περὶ βασιλείας, Ἀλέξανδρος ἢ ὑπὲρ ἀποίκων, Πρὸς Ἀλέξανδρον ἐπιστολαὶ δʹ. См. Rose, Aristotelis ... fragmenta (1886) 408-9, 413-17.

9   Более того, у Алекса. 52 (ср. Необразованному правителю 781a–b) Плутарх резко критикует предположение о том, что Александр был выше закона.

10 Якоби, FGrH 134 Зг17 (Страбон 15. 1, 63-65 Александр и гимнософистов: μόνον γὰρ ἴδοι [ὁ Μάνδανις] αὐτὸν ἐν ὅπλοις φιλοσοφοῦντα).

11   То же самое делают Фрейзер и Фройдефонд (1990), 89-106, отмечая современные негативные изображения Александра, на которые, возможно, реагировал Плутарх.

12   Дио Александр разнообразны, с его повестки дня, но не может быть никакого сомнения в том, что Περὶ τῶν ἀρετῶν Ἀλεξάνδρου был благоприятный портрет пропаганды возможностей добрый монарх под руководством философии: desideri в (1978) 339 Н. 6, Бранкаччи (1985) 247-53.

13 Ср. Штадтер (1980) 111-14.

14 Ср. Белявский и Плезия (1970) 23-24, Липперт (1891) 25-7.

15   Бадави (1980) 219-225. Ср. Марот (2005) 251-8. Ватиканский манускрипт, которым пользовался Липперт, содержит эту работу, а также Письмо к Аристотелю.

16   Kitāb fī l-siyāsa l-ʿāmmīya. Стерн (1964) 188 предлагает "Письмо об общей политике", Гутас (2009) 61 "Управление в целом".

17 Об этих двух работах см., например, Мансалауи (1974), Гриньяски (1975), Райан и Шмитт (1982), ван Бладель (2004).

18   Стерн (1968) 19-20.

19 См. Brock (1970) 215-18 для списка источников, van Bladel (2007) для комментариев.

20 Ср. ниже о галлах как франках, стр. 120.

21 См. van Bladel (2004), Maróth (2005) 287-93 для различных оценок степени иранского влияния на это и на Сирр.

22 Полное обсуждение традиций, ведущих к Кораническому Александру, см. Дуфикар-Аэртс (2010) 135-93, включая, среди прочего, пропаганду, касающуюся завоеваний императора Ираклия в 620-х годах.

23 Ср. Dodge (1970) 257-8 (но остерегайтесь серьезной путаницы в его переводе).

24   δυνάμενον ἄρχειν πάντων, μιᾶς τυγχάνον πολιτείας. Я ссылаюсь здесь на текст "Буде" Обонне и его разделы.

25   καὶ ἀεὶ βελτίων ἡ ἀρχὴ ἡ τῶν βελτιόνων ἀρχομένων, οἷον ἀνθρώπου ἢ θηρίου.

26 ‘аль-Лах а ... аль-Лабья ... аль-Любья оу аль-Любия’ (обычный средневековый арабский для обозначения Ливии = Северной Африки).

27 Арабское слово здесь, кунья, означает просто ‘идентификация, квод приобретения’ (Фрейтаг). Овцы/ козы могут пониматься как особая часть этого процесса.

28 Эратосфен фр. II C, 24 (стр. 168-9) изд. Бергер, фр. 155 (стр. 107) пер. Ролик.

29   Fr. 648 Rose ὅπως δεῖ τὰς ἀποικίας ποιεῖσθαι γεγράφηκε.

30 Ср. выше, п. 1.

31   δῶρων καὶ ἀγαθῶν οὐκ ἔστιν ἀπόλαυσις οὐδὲ χρῆσις ὀρθὴ δίχα νόμου καὶ δίκης καὶ ἄρχοντος.

32 Об этом знаменитом высказывании см. де Ромийи (1971) 62-69.

33 Обратите внимание Босворта (1988) 201 на Диодора: ‘его настоящие планы ... это именно то, чего нам следует ожидать от Александра. Но [идеалистическое] объяснение ... является дополнением к тексту".

34 стр. 21 Марта.

35   Weil 1960: 157 ‘c’est un faux’.

36 Об "империалистическом тексте" политики 7. 7. 3 (1327b32–3).

37 Чивилетти (2002) 552: в геродотовской модели этой речи фигурировал Артабан, но риторические школы отдавали предпочтение Артабазу. Историческое олицетворение как способ обучения риторике просуществовало до конца античности: Пенелла (2009).

38 см. снова Плутарх, о счастье и добродетели Александра, я 330d: если бы Александр прожил, ἂν εἷς νόμος ἅπαντας ἀνθρώπους διῳκεῖτο.

39 Например, Кассий Дион 77. 7-8 об одержимости Каракаллой. Ср. Бахарал (1994) 530-1, предполагающий связь между Constitutio Antoniniana, поклонением Каракаллы Александру и универсализирующим Александром римского периода.

40 Ср. Перно (1993) 261-5 "un portrait courageux", (1997) Приложение II к Or. 35 и нормам эпидейктического ораторского искусства, Штерц (1979) о речи как риторическом упражнении третьего века.

41 Ср. Хегг (2012) 65-6 о выборе Ксенофонтом "далекого Кира" для воплощения "его собственных идей и идеалов, не рискуя подвергнуться критике со стороны современных греков".

42   Наконец, обратите внимание на предположение Майсано (1995) 83 о том, что Ps.-Аристотель на самом деле опирался на речи Фемистия. Но точки соприкосновения связаны с общим наследием литературы о правлении, и Белявский и Плезия считали, что Фемистий на самом деле пользовался Письмом (что невозможно доказать).

ЧАСТЬ II

Тексты и переводы

Сопатр, Письмо Гимерию

Стобей, Антология 4. 5. 51-60

Текст принадлежит Хенсе, Ioannis Stobaei Anthologium vol. IV (Berlin 1909) 212–18.

(51) Ἐκ τῆς Σωπάτρου ἐπιστολῆς πρὸς Ἱμέριον1 τὸν ἀδελφὸν τὸ Πῶς δεῖ πράττειν τὴν ἐγκεχειρισμένην αὐτῷ ἡγεμονίαν.

Τίς οὖν οὕτω κατὰ τὸν Σιμωνίδου λόγον τετράγωνος ὃς κατὰ πᾶσαν τύχην καὶ πραγμάτων μετάστασιν ἀσφαλῶς ἑστήξεται, συναρμόζων μὲν ἑαυτὸν τοῖς τε ἄρχουσι καὶ ἀρχομένοις καὶ πρὸς ἑαυτὸν ἁρμόζων ἅπαντας, πᾶσαν δὲ πάντων διαφορὰν πρὸς ἕνα τὸν τοῦ καλοῦ συνυφαίνων λόγον; τίς δὲ ἀνδρῶν καὶ πραγμάτων πολυειδεῖ δουλεύων φύσει τὸ τῆς ψυχῆς ἀδούλωτον διαφυλάξει φρόνημα; τῷ μέν γε τὸν λόγον διατιθεμένῳ χαλεπὸν οὐδὲν ἐκ τῶν ἄκρων παραγγελμάτων τὸν ὄρθιον τῆς ἀρετῆς ᾄδειν νόμον, τῷ δ’ εἰς πράξεις ἀληθινὰς τοὺς λόγους ἐντείνειν μέλλοντι τὸν ἐκ τῶν δοθέντων ἄριστον ἀντὶ τοῦ πρώτου τὴν φύσιν δοκιμάζειν ὁ τῆς ὑποθέσεως προστάττει λόγος.

(52) Ἐν ταὐτῷ.

Τιμῆς μὲν ὁπόσης ἐν γράμμασί τε καὶ προσηγορίαις καὶ πάσῃ τῇ φαινομένῃ ταύτῃ τοῦ βίου δραματουργίᾳ οἱ μείζους τῶν ἀρχόντων μεταποιοῦνται, μὴ ὅπως ἐλλείπων τὸ μέτρον, ἀλλ’ εἰ δυνατὸν καὶ πρὸς πλεονάζων φαίνου. γελοῖον γὰρ περὶ ὀνομάτων διαφερόμενον τῶν πραγμάτων, ἐφ’ οἷς τὰ ὀνόματα κεῖται, μηδεμίαν ἔχειν φροντίδα" καὶ τῆς ψευδωνύμου τιμῆς ἀφιέμενον ὀλίγου μὲν ἄγαν ἑαυτὸν ἀξιοῦντα φαίνεσθαι, τοῖς δ’ ἀρχομένοις πολλὴν ἐνίοτε βλάβην προξενεῖν.

Τῶν δ’ ἔργων ἃ μὲν οὐκ ἔστι προσταττόντων ἀρνήσασθαι, τῷ τρόπῳ καὶ χρόνῳ τῆς πράξεως πειθοῖ τε ἐμμελεῖ τὸ φαινόμενον ἐπαχθὲς παραμυθητέον. ἔνια δ’ οὐκ ἔστιν ἀναγκασθῆναι, φησὶν Ἀριστοτέλης, οὐδ’ εἰ τὸν λεγόμενον Ταντάλου λίθον ἐπηρτημένον τις ἔχοι, ἀλλ’ ὑπομενετέον πάντα ἑτοίμως τὸ δρᾶν κακῶς πρὸ τοῦ παθεῖν κακῶς εὐλαβουμένῳ. ἃ δ’ οὐκ ἔχει μὲν ἀπαραίτητον τὴν ἀποπλήρωσιν, λαθεῖν δὲ ἢ ἀγνοῆσαι τοὺς ἐπιτάξαντας συνέβη, διδασκαλίαν ἐμμελῆ † προσαγωνίζεσθαι παρασκευάζων μὴ ’μφανῶς ἐπισκήπτων" βαρὺ γὰρ ἔλεγχος ἐμφανὴς τοῖς ἐν ἐξουσίᾳ" ἀλλ’ ὡς εἰδότας ὑπομιμνήσκων ἢ προβάλλων εἰς κρίσιν ἢ πυνθανόμενος, ἃ γιγνώσκων οὐδὲν ἧττον αὐτὸς τυγχάνεις, καὶ φιλοτίμους μὲν ὄντας τιμῇ καὶ θεραπείᾳ προσάγου, τῶν δὲ ἀρχομένων ἐπιστρεφομένους τῆς προαιρέσεως ὑπομίμνησκε.

(53) Ἐν ταὐτῷ.

Ἔστω δέ ποτε καὶ παρρησίας ἐλευθερίου καιρός, ἥτις μὴ βλάβην τοῖς ἀρχομένοις παρασκευάζειν μέλλει. τὸ μὲν γὰρ αὐτόν τινα, ἤν τι καὶ δέῃ, παθεῖν αἱρετώτερον τῆς λεγομένης εὐπραξίας πολλάκις" τὸ δ’ ἐφ’ οἷς ἂν αὐτὸς νεανιεύεσθαι δόξῃ λαθεῖν τοσούτους προδόντα κενοδοξίας ἐσχάτης ὑπεύθυνον ἀποφαίνει.

(54) Αἰδοῦ πρὸς τὰς διημαρτημένας τῶν πολλῶν ἀποβλέπειν δόξας, τὸν δ’ ἀπὸ τῆς ἀληθείας λόγον πάντων ἐπίπροσθεν ἄγε" καὶ οὔτε φαινομένην εὐπρέπειαν μετὰ βλάβης τῶν ἀρχομένων αἱρεῖσθαι οὔτε δοκοῦσαν ἀδοξίαν ἐπ’ ὠφελείᾳ τῶν ὑπηκόων φεύγειν, εἰ μὴ τῆς τυχούσης φαντασίας, ἀλλὰ τῆς ἀρίστης ζωῆς μεταποιεῖσθαι μέλλοιμεν. τὴν μὲν πολιτικὴν τιμὴν ἡ τῆς πολιτείας ἀπονέμει τάξις τοῖς μείζοσι παρὰ τῶν ἐλαττόνων" τὴν δὲ ἄλλην θεραπείαν ἢ τυχεῖν αὐτῆς <ἀξίως>2 ἀξιώσουσιν ἢ δι’ ὠφέλειαν τῶν ἀρχομένων ἐν εἴδει φαρμάκου προσάγομεν.

Ἐπεὶ κολακείας μὲν τὰ φαῦλα ἐπαινεῖν αὐτῆς ἕνεκα μόνης τῆς ἀρεσκείας, πολιτικῆς δὲ φρονήσεως τοὶς ἐν δυνάμει καθομιλεῖν πρὸς ὠφέλειαν ἀνθρώπων. ὁ μὲν γὰρ κόλαξ τὴν πονηρὰν ἀποδέχεται πρᾶξιν οὐδένα ὠφελῆσαι μέλλων, ὁ δ’, ἵνα τῆς πονηρᾶς ἀπαγάγῃ προθέσεως, φιλότιμον ὄντα ἐπαινέσει. ὥσθ’ ὁ μὲν δι’ ὧν ἐπαινεῖ βλάπτει τὸν ἐπαινούμενον καὐτὸς καθ’ ἑαυτοῦ πονηρίας ἐσχάτης ἐκφέρει δεῖγμα, ὁ δ’ εἰς τὸ πράττειν ἄξια ἐπαίνου τῷ τρόπῳ τῆς θεραπείας ἐπάγεται.

(55) Ἐν τῷ αὐτῷ.

Καὶ γίγνου μὲν ἄξιος τῆς ἀρχῆς οὐ θέσει πολιτείας, ἀλλ’ ἀρετῆς καὶ προαιρέσεως τῇ πρὸς τοὺς ἀρχομένους ὑπεροχῇ" πλέον δ’ ἔχειν ἑκάστου τῶν ὑπηκόων ταῖς κοιναῖς ὑπὲρ ἁπάντων ἐπιμελείαις καὶ τῇ μεμεριμνημένῃ τῶν ὅλων ἐπιστασίᾳ γίγνωσκε.

Οὓς δὲ ἠγνόεις πρότερον καὶ σαυτῷ προσήκειν οὐδὲν ὑπελάμβανες, πλὴν ὅσον ὡς ἄνθρωπος τὴν κοινὴν φύσιν ἀνθρώπων αἰδούμενος, τούτους ὡς ἤδη γνωρίμους καὶ φίλους ἅπαντας † θεώμενος εἶναι. Ὁμήρῳ γοῦν οὐκ ἀπέχρησε πατέρα ἁπλῶς τῶν ἀρχομένων τὸν ἄρχοντα προσειπεῖν" καίτοι τί ποτ’ ἂν εὑρεθείη τούτου πραότερον ἀνθρώποις ὄνομα; ἀλλὰ καὶ τὸν ἤπιον φέρων ἐπέθηκε τῷ πατρί, ὁμοῦ μὲν γονεῦσιν ὁμοῦ δὲ ἄρχουσιν ἀγαθοῖς ταύτην πρέπειν τὴν προσηγορίαν ἡγούμενος.

Τὴν μὲν οὖν ὡς ἀρχομένων πρόνοιαν κοινὴν ἀπονέμειν πᾶσι, τοῖς δ’ ἐκ πείρας φαινομένοις χρηστοῖς δευτέραν τὴν ἐκ τῶν τρόπων οἰκειότητα προστιθέναι προαιροῦ. καὶ ὑπεροψίαν μὲν καὶ τὰς συνερίθους ταύτῃ κακίας, ἀλαζονείαν καὶ αὐθάδειαν, ὡς μικροπρεπεῖς ψυχῆς διαθέσεις ἀποδιδράσκωμεν" τὸ γὰρ ἑαυτῶν ἐπιλανθάνεσθαι διὰ τὴν ἐφήμερον τῆς ἀρχῆς φαντασίαν πολλὴν διανοίας ἀπελέγχει σμικρότητα. οὐ μὴν τὰς ἐπονειδίστους ταύτας τῆς κακίας ὑπερβολὰς ἀποδιδράσκοντες πρὸς θάτερον τῆς πονηρίας ἄκρον αἰσχρῶς ἂν μεταπίπτοιμεν, εὐτέλειαν καὶ ταπεινότητα ἤθους, φαῦλα ἀντὶ φαύλων τῶν πρόσθεν ἠθῶν ἀνταλλαττόμενοι" ἀλλ’ ἥμερον χρὴ καὶ σεμνὸν τοῖς ὑπηκόοις δοκεῖν τε καὶ εἶναι τὸν ἀληθῶς ἄρχοντα.

(56) Ἐν ταὐτῷ.

Δεῖ δὲ μήτε ὀργῇ προσομιλεῖν τοῖς ἀρχομένοις μήτε ἀνεπίπληκτον τοῖς ἁμαρτάνουσι τὴν προαίρεσιν καταλείπειν. τὸ μὲν γὰρ οὐδὲν τῶν μαινομένων διαφέρειν τὸν ἄρχοντα δείκνυσι, τὸ δ’ εὐχέρειαν ἁμαρτημάτων τοῖς ὑπηκόοις ἐντίκτει.

Ἀνεξίκακον δὲ ὁμοῦ καὶ μισοπόνηρον σεαυτὸν ἐπιδείκνυε, τῷ μὲν {γὰρ} ἠρέμα κολάζειν τὴν ἀνεξικακίαν, τῷ δ’ ἀπεχθάνεσθαι τοῖς κακοῖς τὴν μισοπονηρίαν ἐλέγχων, ἵνα τὸ μὲν φεύγειν τὰ φαῦλα, τὸ δὲ μὴ λίαν ἀπαραμύθητον εἶναι τοῖς ἐπταικόσι τὴν τύχην ἀποδεικνύῃ.

Ἀφεκτέον δὲ καὶ σκωμμάτων τοῖς ὡς ἀληθῶς ἄρχουσιν, ἢ καθαιρήσει τις τὸ σεμνὸν τῆς ἀρχῆς γελωτοποιεῖν πειρώμενος. Καὶ λοιδοριῶν καθαρευτέον" ἰδιωτικῆς γὰρ ἀκροχολίας τοῦτο σύμβολον.

Νουθετήσεις δὲ καὶ παραινέσεων τὸ διττὸν εἶδος, πῆ μὲν σφοδρῶς καθαπτόμενον πῆ δὲ προσηνῶς θεραπεῦον, γνωρίσματα ἐμοὶ δοκεῖν ἐπιεικοῦς ἄρχοντος.

(57) Ἐν ταὐτῷ.

Συνάρμοζε δὲ τοῖς ἤθεσιν ἑκάστων τὸν πρόσφορον τῆς ἐπιστασίας τρόπον, τοῖς μὲν ἐπιεικέσιν ἐμμελῶς, τοῖς δ’ ὑπτίοις συντόνως, αὐστηρῶς δὲ τοῖς θρασέσι, πράως δὲ τοῖς εὐλαβεστέροις προσιών.

(58.) Ἐν ταὐτῷ.

Δεῖ δὲ ἀπείργειν μὲν τῶν ἁμαρτημάτων ἀνάγκῃ πειθὼ συναρμόσαντα, σφαλεῖσι δὲ σύμμετρον τῆς δίκης ἐπάγειν τὴν ἐπανόρθωσιν, ὅσα μὲν μικρὰ καὶ συνήθη τῶν ἁμαρτημάτων ἀγνοεῖν δοκοῦντα (οὔτε γὰρ ἐπὶ πᾶσιν ἁπλῶς καὶ τοῖς τυχοῦσιν ἐπεξιέναι οὔτε γιγνώσκοντα παρορᾶν ὠφέλιμον), τὰ δὲ ἤδη τοῖς ἀρχομένοις ἐπαχθῆ ταῖς ἐκ τῶν νόμων θεραπείαις ἰώμενον.

(59) Ἐν ταὐτῷ.

Καὶ βούλου μὲν ἁμαρτημάτων τὴν ψυχὴν ὡς δυνατὸν καθαρεύειν" ἐννόει δὲ ὡς σύμφυτον τὸ ἁμαρτάνειν ἀνθρώποις" ὥσθ’ ἕως τις ὡς ἀναμαρτήτους κολάζῃ, τὸ μέτρον ὑπερβαίνει τῆς κατὰ φύσιν ἐπανορθώσεως.

Ἀπόδειξον δὲ σαυτὸν τῆς ἀρχῆς πρέποντα κόσμον, ἀλλὰ μὴ ταῖς ἔξωθεν καὶ ἐφημέροις σκιαγραφίαις καλλωπίζου.

(60) Ἐν ταὐτῷ.

Χάριτας μὲν τὸ δίκαιον ὑπερβαινούσας οὐδ’ ὀνομαστέον ἐμοὶ δοκεῖν χάριτας" τὰς δὲ τῆς δικαιοσύνης φίλας οὐδεὶς ἂν ὃς οὐκ ἀπὸ δρυός ἐστιν ἢ πέτρας ἑκὼν ἀρνησάμενος τύχοι. ἐπεὶ γὰρ πολλάκις ὁ νόμος πικροτέρας τῶν ἁμαρτημάτων ὁρίζει τὰς τιμωρίας, τὸ λεγόμενον ἐπιεικὲς δίκαιον, τὴν αὐστηρὰν τῶν νόμων φωνὴν παραμυθούμενον, ἀμεμφὴς ἐμοὶ δοκεῖ χαρίτων ἀληθινῶν καὶ ἐλευθέρων πρόφασις. τὸ μὲν οὖν περὶ τὰ συναλλάγματα τῆς δίκης ἐπανορθωτικὸν ἐκφεύγει παντελῶς τὸ τῶν χαρίτων γένος, τὸ δ’ ἐπὶ τοῖς ἐγκλήμασι κείμενον οὐκ ἀναίνεται τὸ πρᾶον καὶ φιλάνθρωπον τῶν χαρίτων πρόσωπον.

1   Гейсфорд. Hense, A: Ἡμέριον.

2   Добавить. Хенсе.


Из письма Сопатра своему брату Гимерию, “Как осуществлять возложенное на Него правление”.

(51) Кто настолько похож на "человека с четырьмя квадратами" Симонида1, что он будет твердо стоять в любой ситуации и при любых обстоятельствах, когда он настраивает себя на правителей и управляемых и настраивает их всех на себя, и когда он формирует из каждого различия в каждом из них переплетение уникального языка Добра? Какой человек является рабом разнообразной природы людей и вещей, который может уберечь свой собственный разум от порабощения? Тому, кто сочиняет трактат, нетрудно начать с высших принципов и пропеть праведный гимн Добродетели.2 Но для того, кто должен переложить свои слова на музыку реальных событий, аргументация нашей темы требует одобрения наилучшей политики в данных ему ситуациях, а не "абсолютной первой в соответствии с природой".3

(52) Что касается почестей, на которые претендуют более важные правители в документах, титулах и во всем этом кажущемся театре жизни, то следует не испытывать недостатка в должной мере, а, по возможности, иметь ее в избытке. Ибо абсурдно спорить о словах и не принимать во внимание то, к чему относятся эти слова, и, отвергая честь вымышленным именем, по-видимому, слишком низко оцениваешь себя и иногда причиняешь управляемым большой вред.

От некоторых заданий невозможно отказаться, когда они отдают приказы. Очевидную неприятность действия можно смягчить с помощью манеры, выбора времени и гармоничной дипломатии. Есть некоторые вещи, которые нельзя заставить сделать, цитируя Аристотеля,4 даже если над человеком висит пресловутый Камень Тантала, но человек должен мириться со всем добровольно – до тех пор, пока он остерегается поступать неправильно, прежде чем пострадать от этого. В случае с задачами, от выполнения которых невозможно уклониться, может случиться так, что власти этого не заметили или находятся в неведении: противодействуйте им, подготовив гармоничное представление, но не делайте возражения очевидными. Открытая критика доставляет неприятности тем, кто находится у власти. Но, упоминая вещи так, как будто они их знают, или предлагая обзор, или просто спрашивая, о чем вы, оказывается, прекрасно осведомлены, расположите их к себе, если они стремятся к почестям, упомянув “честь и служение”, в то время как, если они заинтересованы в тех, кем они правят, апеллируйте к их отношению.

(53) Пусть у вас будет немного времени для свободной и откровенной речи – при условии, что это не причинит вреда вашим подданным. Я имею в виду, что получить отпор, если это необходимо, часто предпочтительнее так называемого успеха. С другой стороны, тихое предательство стольких людей в вопросах, в которых вы, кажется, говорите откровенно, показывает, что вы виновны в стремлении к пустой славе.

(54) Имейте самоуважение, чтобы не проявлять уважения к ошибочным взглядам людей. Превыше всего ставьте понимание, основанное на истине. Не выбирайте видимый престиж, который идет во вред управляемым; и не гнушайтесь явно плохой репутации, которая идет на пользу вашим подданным – если, конечно, мы хотим стремиться к самой лучшей жизни, а не к повседневному имиджу. Политическая система присваивает официальные почести вышестоящим, а не подчиненным. Другое уважение мы оказываем либо тем, кто заслужил его получение обоснованно, либо потому, что оно служит благу управляемых как своего рода лекарство.

В то время как восхваление постыдных вещей исключительно ради удовольствия является признаком лести, завоевание власти в интересах народа является признаком политического интеллекта. Ибо льстец поддерживает дурной поступок, не думая о чьей-либо выгоде, в то время как другой человек будет хвалить того, кто любит честь, чтобы отвлечь его от дурного плана. Первый вредит человеку, которого он хвалит, тем, что он хвалит, и выставляет себя примером величайшей порочности. Последний поощряет действия, достойные похвалы, выражением своего уважения.

(55) Будьте достойны этого поста не политической практикой, а превосходством вашей добродетели и отношением к управляемым. Примите решение сделать больше, чем кто-либо из ваших подчиненных, в ваших общих начинаниях от имени всех и уделяя кропотливое внимание всей системе.

Тех, кого вы раньше не знали и считали не имеющими к вам никакого отношения – за исключением тех случаев, когда вы уважаете обычную природу человека, потому что вы мужчина, - всех их вам теперь следует считать знакомыми и друзьями. Гомер не довольствовался тем, что называл правителя просто ‘отцом’ управляемых – хотя какое слово можно было бы подобрать более приятное людям? Он дал отцу эпитет "нежный", считая, что такая форма обращения подходит как для родителей, так и для хороших правителей.

Распределите заботу, причитающуюся людям как субъектам, между всеми общими; но выберите в качестве второго типа для тех, кто, по вашему опыту, кажется хорошим, близость, основанную на характере. Давайте убегать от высокомерия и сопутствующих ему пороков, хвастовства и упрямства, потому что это низкие качества. Когда люди забывают, кто они такие, из-за эфемерного подобия власти, это обличает их в большой мелочности духа. Но когда мы бежим от постыдных излишеств порока, мы, безусловно, должны избегать позора впадения в другую крайность зла, в убогий и грязный характер, обмена плохих привычек на ранее плохие. Скорее всего, истинный правитель должен быть спокоен и исполнен достоинства перед своими подданными.

(56) Не относитесь с гневом к тем, кем вы правите, и не оставляйте беззаконников безнаказанными. Первый вопрос показывает, что правитель ничем не отличается от безумца, второй создает в подданных готовность поступать неправильно.

Проявите терпимость к себе, но также и к тем, кто ненавидит зло, доказав свою терпимость тем, что не спешите наказывать, а свою ненависть ко злу тем, что вы враг злых людей, чтобы избегать плохого поведения и не быть чрезмерно неумолимым, ваш успех стал очевиден для тех, кто сбился с пути.5

Истинные правители должны воздерживаться от шуток. Если кто-то попытается вызвать смех, он подорвет достоинство должности. Не допускайте оскорблений. Они являются признаком вульгарного раздражения.

Увещевания и предупреждения двойного рода – иногда серьезные, иногда обращающиеся с сочувствием – кажутся мне признаками справедливого правителя.

(57) Применяйте к характеру каждого соответствующий режим надзора, обращаясь с разумными людьми тактично, с бездельниками настойчиво, с наглецами решительно, с застенчивыми мягко.

(58) Ты должен удерживать их от проступков, соединяя убеждение с принуждением. К тем, кто сбился с пути, ты должен применить соответствующее исправление справедливости. Притворяйтесь, что игнорируете незначительные и распространенные проступки – ибо бесполезно просто нападать на всех и вся, кто встречается на пути, равно как и не обращать внимания на вещи, когда вы о них осознаете. Обращайтесь с чем-либо действительно серьезным для управляемого с помощью средств правовой защиты, предусмотренных законами.

(59) Стремитесь очистить свою душу от неправедных поступков, насколько это возможно, но подумайте о том, что неправильное поведение присуще человеку. По этой причине, пока кто-то наказывает так, как будто люди не могли поступить неправильно, он превышает природную меру исправления.

Покажите себя достойным украшением офиса, но не кичитесь внешними и эфемерными атрибутами.

(60) Одолжения, выходящие за рамки справедливости, на мой взгляд, не следует называть одолжениями. Но никто, кто не "от дуба или скалы"6, не может добровольно отказать тем, кто придерживается принципа справедливости. Поскольку закон часто устанавливает наказания более суровые, чем сами преступления, справедливый подход, который мы называем справедливым, смягчая резкие формулировки законов, как мне кажется, дает неоспоримый повод для подлинного и искреннего одолжения. Ибо, в то время как корректирующая цель правосудия в отношении сделок7 полностью выходит за рамки их сферы, исправление в отношении уголовных обвинений не отвергает сочувственный и филантропический облик услуг.

1   Fr. 37 Page ἄνδρ᾽ ἀγαθὸν μὲν ἀλαθέως γενέσθαι | χαλεπὸν χερσίν τε καὶ ποσὶ καὶ νόῳ | τετράγωνον ἄνευ ψόγου τετυγμένον. Цитата была известна из обсуждения стихотворения Протагора у Платона, Протагор 339b–d. Ср. О'Мира (1989), 224, строка 38, об ассоциации Ямвлиха "четырехугольник" с добродетелью мужества.

2   Этот ортиос номос связан с Аполлоном: Ps.-Плутарх, О музыке 1133f, 1134d. Возможно, здесь имеется в виду (учитывая предмет обсуждения) Дион Прусийский, О королевстве 1. 1.

3 Ср. Аристотель, Метафизика 1019a.

4   Никомахова этика 1110a26

5   Редакторы заподозрили здесь коррупцию. Я следую примеру Вильгельма, принимая τύχη как относящееся к рангу губернатора и положению по отношению к правонарушителям.

6   Эта гомеровская фраза вошла в политический язык с Республикой в 544 году н.э.

7   Citing Nicomachean Ethics 1131a τὸ ἐν τοῖς συναλλάγμασι διορθωτικόν.

Фемистий, Письмо Юлиану

Издания Письма Фемистия

Cheikho, L. (1920) ‘Risāla fī l-siyāsa li-Dāmistīyūs. Накалаха мин аль-лугха ль-сурьяния Исхак б. Зурда’, аль-Махрик 18: 881-9. Репр. in Anciens traités arabes (Beirut 1923) 1–11

Sālim, M. S. (1970) Risālat Thāmisīyūs ilā Yūliyān al-malik fī-l-siyāsa wa-tadbīr al-mamlaka. [Письмо Фемистия королю Юлиану о правительстве и управлении королевством]. Каир

Shahid, I. (1974) ‘Epistula De re publica gerenda, arabice servata’, in H. Schenkl, G. Downey, A. F. Norman (eds.), Themistii orationes quae supersunt. vol. III (Leipzig). 73–119

Nemesius

Текст Немезиуса Арабуса взят из неопубликованной машинописной диссертации Хаджи-Атанасиу (1985) с исправлением некоторых незначительных ошибок. Издание основано главным образом на D = Дамаск, Ахирийя, MS ʿAMM 4871 (fols. 36a–37b, 40a–62a; датировано 1155 годом). Хаджи-Афанасиу также использовал: A = Алеппо, Фонд Джорджа и Матильды Салем, Салемский округ. 208 (ранее г-жа Пол Сбат 1010) (fols. 1a–207b; первоначально египетский; четырнадцатый век; первые 16 фол. конец восемнадцатого века); B = Каир, Коптский патриархат, Теология 224 (fols. 1b–102a; датировано 1744 годом); C = Каир, Коптский патриархат, Теология 225 (fols. 2b–105a; семнадцатый век). Я иногда ссылаюсь на них на основе его аппарата. Примечание: Самир, Старр и Суэйн готовят новое издание и перевод.

Греческий текст Немезия взят из издания Тойбнера Морани (1987), на которое я ссылаюсь по странице и номеру строки.

Шарплз–ван дер Эйк = Шарплз и ван дер Эйк (2008). Я цитирую их английское название Nemesius Graecus.

Символ для Письма Джулиану

K: Süleimaniye Library, MS Köprülü 1608, fos. 139b–145b. See Şeşen, R., İzgi, C., Akpinar, C., İhsanoğlu, E. (1406/1986) (eds.), Catalogue of Manuscripts in the Köprülü Library. Том II (Стамбул), 340-345 (описание MS), 344 № 21. Датируется одиннадцатым веком

Т: Дар аль-кутуб аль-мишрия, Таймур-паша ахлак 290, стр. 97-111. См. Kraus (1937) 3-8 (описание MS), 4, № 3. Дата "8-я или 9-я хиджра" (т. е. четырнадцатый / пятнадцатый век).

ИАР: Ибн Абу ль-Рабих, изд. Takrītī (1978).

<...> вставленный материал

{...} материал, который следует опустить

(...) материал в переводе на английский добавлен для наглядности

Текст

Текст основан на рукописи Кепрюлю 1608 (=K), исправленной или улучшенной по мере необходимости Таймуром 290 (=T). Дополнительные сведения см. в главе. 2, Приложение.

В целом, представленный здесь текст представляет собой нечто среднее между представлением орфографии рукописи и учетом удобства читателя. В отличие от T, MS K написана четко, а буквы надежно расставлены точками. Там, где расставлены точки неправильно, это было исправлено автоматически. Я включил большинство шадд, используемых K, но опустил большинство примеров tanwīn. Там, где необходимо, пунктиром обозначено последнее я, а также тат марбута (которое в основном обозначено буквой K). Средние и заключительные хамзы часто опускаются переписчиком и были добавлены вместе со случайным средним алифом там, где это было необходимо. Исправлено написание алиф макшура. Отмечены изменения в rasm. О тривиальных вариантах в T (например, wa- против fa-) не сообщалось.

Учитывая заботу К. о пунктирных буквах, я иногда следовал ей в отношении соответствия глагола и подлежащего, где это согласуется с правилами классического арабского языка и современными нормами. Ср. Райт, Грамматика арабского языка (3-е издание, Кембридж, 1933), §§ 141-51.

Ср. также Суэйна (2013) 425-6.

[K139b] [T97] Во имя Бога Милосердного, Сострадательного1

Письмо философа Фемистия царю Юлиану "О правительстве и управлении королевством".2

[1] Фемистий говорит: Боже, Да будет превознесена хвала Ему!3 – сотворил человека наиболее совершенным живым существом и наделил его тремя способностями: (1) способностью к питанию, которую одни называют аппетитной, а другие растительной; (2) жизненной способностью; (3) и рациональной, различающей способностью. [2] Он разделяет4 питательную способность с растениями. Ибо растения обладают способностью притягивать, которую они используют, чтобы черпать питательные вещества из земли через свои корни, способностью удерживать, которую они используют, чтобы удерживать питательные вещества и предотвращать их прохождение или вытекание из них, способностью трансформировать, которая преобразует их и делает похожими на них, и способностью вытеснять, которая вытесняет из них остатки их питательных веществ. [3](i) Он разделяет жизненные способности с животными, то есть произвольное движение,5 гнев6, ощущения и дыхание. [4] Эти атрибуты являются общими для человека и других живых существ, но не все из них можно найти в каждом живом существе.7 Благодаря способности разума, которая позволяет мыслить, понимать, различать вещи, стремиться к добродетелям и благочестию, (человек) превосходит другие живые существа [T98] в мире.

[5](ii) Если человек склоняется к телесным желаниям и удовольствиям и поглощается ими, [K140a] он принимает в своем образе жизни образ жизни животных, и низшая из двух его сторон берет под контроль более возвышенную и благородную8 в жизни, которую он ведет. Если он отвергает телесные удовольствия, он становится божественным и идет путем, которым Бог – Он Возвышен и Всемогущ! – находит приятным и то, что9 подходит человеку с точки зрения того, что есть человек; и его более благородная часть получает контроль над его низшей частью.10 [6](iii) Из-за того факта, что человек создан из четырех элементов, необходимо и неизбежно, что на него влияют случайности, влияющие на элементы, то есть изменение и текучесть. На самом деле эти явления влияют на11 только на организм. Ибо она подвержена изменению своих качеств, то есть тепла, холода, влажности, сухости и других. Она подвержена перетеканию через то, что растворяется в ней, поскольку тело живого существа находится в состоянии постоянного разложения из-за движения, естественного тепла, 12 и воздуха. Вот почему необходимо заменить то, что в нем растворено, иначе оно распадется и испортится. [7](iv) Это твердые вещества, жидкости и спирт, которые растворяются из (тела). Следовательно, ему нужно что-то, чтобы заменить то, что было растворено, и это состоит из сухих веществ, жидкостей и спиртных напитков, то есть пищи, питья и дыхания.13 Эти три сделаны из четырех элементов, ибо каждая отдельная вещь [T99] питается и увеличивается тем, что ей подобно, но поврежденная ее часть обрабатывается и излечивается чем-то противоположным (этой части). Таким образом,(v) избыточное тепло восстанавливается до равновесия холодом, в случае холода (равновесие восстанавливается) теплом, в случае влаги - сухостью, а в случае сухости - влагой, и, в сумме, каждая противоположность (восстанавливается) своей противоположностью.

[8](vi) Поскольку Бог – Он Всемогущий и Возвышенный!14 – создал в человеке сильное осязание и благодаря этому сделал его выше других живых существ, Он сделал его кожу, с помощью которой он способен ощущать предметы, с которыми он соприкасается [K140b] снаружи, тонкой, нежной и лишенной какого-либо покрытия из густых волос, ваты, перьев, оторочки, чешуи или панцирей, которые есть у животных. [9] Из-за отсутствия этих вещей человек нуждался в одежде в дополнение к пище, и из-за тех же самых вещей, из-за которых он нуждался в одежде и пище, а также по причине защиты он нуждался в жилищах.

[10](vii) Итак, человек обязан иметь пищу из-за того, что выделяется из его тела, и обязан иметь одежду из-за отсутствия у его тела защитного покрова,15 и ему нужен дом, чтобы защитить его от жары и холода и оградить его от вредных вещей, и(viii) ему нужна медицинская помощь, чтобы справиться с изменением качеств внутри него и последствиями ослабления его (телесной) связности.

[11](ix) Таким образом, человек нуждался в ремеслах и науках, с помощью которых он мог бы заниматься16 этими вещами. Но(x) поскольку одному человеку было невозможно заниматься17 всеми ремеслами [T100], люди нуждались в других людях,(xi) и из-за этой взаимной потребности многие из них объединились в одном месте и помогали друг другу в их сделках и бизнесе. [12] Таким образом, они образовали города, чтобы люди могли наслаждаться преимуществами близости. Для Бога – Он Всемогущий и Возвышенный!18 – создал человека естественным образом склонным к совместной жизни и общительности, поскольку ни один индивид сам по себе не может быть самодостаточным во всем.

[13] Как только люди объединились в городах и вели дела друг с другом, и их отношение к справедливому или порочному поведению оказалось неодинаковым, Бог19 установил для них правила и предписания, на которые они 20 ссылались и принимали в качестве стандарта. Он назначил для них судей, которые защищали бы эти правила и обязывали21 людей [K141a] использовать их для того, чтобы их дела были хорошо упорядочены и их профсоюз закрылся, в то время как проступки и нарушения, 22 ведущие к разрушению их профсоюза и разорению их дел, исчезли бы. [14] Поскольку зло продолжало надвигаться на человека – либо от него самого, либо от его сограждан, либо от жителей другого города, - Бог23 установил в нем средство защиты от его наступления, удаления его24 и лечения, если оно возникнет.25

[15] Поскольку человек нуждался в пище по причине, о которой мы упоминали ранее, и в продолжении рода, Бог26 внушил ему аппетит к обоим этим вещам и связал с ними чудесное и могущественное удовольствие, которое побудило его использовать его. [16] Он также создал в человеке способность различать, чтобы он мог определить, сколько того и другого ему понадобится, а затем использовать это, [T101] и не просто следовать своему аппетиту к поиску удовольствий, поглощаться ими,27 и тем самым превышают человеческие нормы и причисляются к зверям. [17] Он создал в нем третью способность, способность к гневу, чтобы способность к различению могла призвать его на помощь для контроля и преодоления аппетита. Ясно, что в человеке есть одна составляющая, которая имеет ранг лидера. Это способность различения, которая приводит дела в порядок и придает смысл вещам.28 Только в силу этого он имеет право называться разумным и разборчивым и превосходит всех других животных в мире. [18] Он также обладает способностью контролировать бредовые проявления гнева и аппетита. Находясь в этом превосходном состоянии, он может использовать свой интеллект, чтобы сдерживать себя от погони за удовольствиями и не впадать в гнев, за исключением случаев, когда гнев необходим, и использует его не больше, чем необходимо.

[19] Зло [K141b] приходит к человеку от него самого всякий раз, когда его способность к вожделению доминирует над его способностью к различению, а способность к различению неспособна контролировать это. Если человек впадает в это состояние, то нет никакой разницы между ним и животными. Он мужчина только по названию, а не на самом деле, и нужно держаться от него подальше и остерегаться его, или дисциплинировать и исправлять его. [20] Человек подготовлен к тому, чтобы уберечься от скатывания во зло, когда он созерцает себя в полной мере и знает, что он представляет собой соединение двух вещей. Во-первых, есть душа, которая логична, активна,29 разборчива, предпочитает Добро, любит добродетели, склонна к благочестию и преданности и желает изучать науки [T102] и открывать для себя ремесла. Во-вторых, есть тело, которое является земным, разлагающимся, тленным, в высшей степени изменчивым, требующим, чтобы он был поглощен желаниями и удовольствиями,30 по причинам, которые мы изложили. [21] Он знает, что тело - это инструмент души и что на самом деле он человек благодаря душе, а не телу. Таким образом, он склоняется к более благородной из двух своих сторон, помогает ей противостоять более низкой из двух, 31 и заставляет ее управлять, повелевать и запрещать, точно так, как Бог создал это (делать). Он не позволяет своему телу получать удовольствия, которых оно от него требует,33 за исключением того, что необходимо для его поддержания, и не позволяет ему получать слишком много чего-либо ненужного.34 [22] И когда он рассматривает эти факты и признает их обоснованность, он удерживается от попадания в ситуации, которые приводят его к греху или делают его злым. Человек может исправить свою душу и излечить ее от35 зла, в которое она впала, отказавшись от низменных поступков, избегая их, раскаиваясь и поступая противоположно ситуации, в которой он находится.

[23] Человек может защитить себя от зла, которое постигает одних граждан от других [K142a], придерживаясь законов и правил, которые были установлены для народа, и воздерживаясь от нарушения любого из них. Исправление и излечение от зла достигается посредством дисциплины и наказания, которые законы предусматривают в отношении тех, кто нарушает их. [24] От зла, от которого страдают граждане из другого (города),36 защита принимает форму защиты стенами, рвами, стражей. Отражение их, когда они возникают [T103], достигается путем ведения войны и сражений.

[25](xii) Превосходство королей теперь очевидно. Ибо люди нуждаются в управлении, правительствах, командах и запретах, и те, на кого возложены эти (задачи), должны быть лучшими среди них. Более того, человек, который запрещает и приказывает, должен быть тем, кто явно применяет это к себе, прежде чем к другим. [26] Поскольку множество правителей подрывает правление и способствует разобщенности, одному городу или многим городам, или одной провинции37 или многим38 провинциям, или большинству цивилизаций нужен единый лидер, какой мы имеем в тебе, о благословеннейший Царь!39 Другие, которым 40 лет, получили работу 41 управлять, руководить и защищать, будут его помощниками. Они будут подчиняться42 приказам, которые он отдает, так что они будут действовать как конечности, которыми он может пользоваться по своему усмотрению. Он будет, так сказать, экспертом во всей своей работе благодаря тому факту, что они присутствуют и подчиняются43 его командам и запретам. Через них он имеет дело с далекой заботой, как если бы он имел дело с чем-то близким своими руками. Через них он достигает чего-то далекого от себя, как тянется к чему-то ближайшему ногами.

[27] Учитывая это, также ясно, что мужчина не может добиться успеха в управлении своими согражданами, если он не является тем, кто успешно управлял своим собственным домашним хозяйством [K142b] и самим собой. Чтобы быть достойным править и править в одиночку, он должен быть лучшим из своих современников, и по отношению к тем, кем он управляет44 он должен играть роль сочувствующего родителя, заботясь об интересах своих подданных, больших или малых, и избегая дел, которые их не поощряют.45 Он обеспечивает их единство и46 равенство между ними и предотвращает причинение им вреда всеми имеющимися в его распоряжении средствами. [28] Никто не будет полностью пригоден для этой задачи, если в нем не будут объединены все47 добродетелей, а это сочетание встречается только у того, кто от природы восприимчив к ним. Не всякая природа приспособлена к восприятию добродетелей, и не каждая душа различает Добро. Ибо есть три класса людей: человек, который помнит о Добром поступке и выбирает48 Истину за свой счет – он лучший из трех; человек, который не осознает этого сам по себе, но быстро принимает это, когда ему напоминают об этом и он слышит об этом от другого;49 и человек, который не помнит об этом в себе50 и не принимает это, когда слышит об этом от другого – он самый злой человек51 и не должен быть назначен управлять . Он относится к числу тех, кто должен быть подавлен, и его зло должно быть предотвращено от других путем запугивания, устрашения и сурового наказания.

[29] Доказательством счастья современников является то, что их вождь, руководство52 их правительством и управление их делами находятся (в руках) 53 короля, который сочетает в себе все качества, необходимые королю благодаря его естественной склонности приветствовать добродетели и использовать их надлежащим образом, а также демонстрировать их сначала в себе, а затем среди остального населения своего королевства, знати и простолюдинов, образованных и невежественных, [K143a] богатых и бедных, ближних [T105] и дальних,54 каждый из них соответствует потребностям своего класса. [30] Следовательно, народы покорились ему,55 царств повинуются ему,56 враги покорны ему,57 правители трепещут перед ним, короли довольны его руководством, войны теперь утихли, сердца едины, те, кто в страхе, чувствуют себя в безопасности,58 пламя зла погашено,59 невежество не находит сбыта, ученость востребована, дороги расчищены, торговля широко распространена, плодородие в изобилии, цены дешевы, справедливость повсюду, угнетение исчезло,60дела идут успешно, страх прекратился с наступлением безопасности,61 мнения совпадают после отмены инакомыслия. [31] Более того, ни один солдат не ведет себя угнетающе62 и не выходит за рамки своего звания, каждый придерживается своей доли,63 стоит в тени (короля), знает свою меру и не выходит за ее пределы.64 Таким образом, правитель повелевает и запрещает, в то время как управляемые слушают и повинуются. И все это согласуется с бдительностью короля, его предельными усилиями, заботой его сердца и мыслями, которые он применяет к хорошему управлению своим королевством,65 управлению своими подданными и66 надзору за их делами. Таким образом, он сам поступает справедливо по отношению к ним и просит их поступать справедливо друг по отношению к другу.67

[32](xiii) Теперь, когда я достиг этого момента в своей речи, я последую приказу короля, описав качества, необходимые королю, чтобы оправдать свое положение в качестве короля [T106] и, таким образом, избежать репутации тираниста и принуждающего. Из наших предыдущих замечаний ясно, что людям нужен лидер, распорядитель и король, чтобы прекратить среди них правонарушения68 и избавить их от страданий, которые постигают некоторых из них от рук других, чтобы каждый из них69 [K143b] мог заниматься ремеслом, которое он избрал, для собственной выгоды и для 70 других, которые в этом нуждаются, и никакие препятствия не мешали ему. [33] Это способ обеспечить им взаимную поддержку и содействие71, чтобы гарантировать успех их жизнеобеспечения и процветание их дел. Они становятся подобны множеству различных конечностей, которые служат интересам друг друга, чтобы сделать тело единым, крепким и здоровым. Следствием этого является то, что человек, взявший на себя задачу управлять ими, должен быть свободен от скупости, контролировать свои удовольствия и позволять себе только столько (удовольствий), сколько поддерживает его тело, – ибо человек, чей аппетитконтролирует его, является его рабом, а тот, кто является рабом, не имеет законных прав на царствование. ...........72 [34] У него не должно быть желания накапливать богатство, кроме как для целей, которые приносят пользу подданным. Он должен быть рассудительным, 73 собирая их для своих целей и расходуя на свои цели, не будучи расточительным или подлым, и эта политика должна быть его политикой в отношении государственных средств.74 Что касается его собственных денег, он должен быть щедрым и75 превосходить других в щедрости. Более того, он запретит, во–первых, себе и, во–вторых, [107] своим подданным пользоваться мебелью и сосудами, изготовленными из веществ, которые используются для придания ценности вещам, - я имею в виду золото и серебро, 76 которые люди используют для ведения бизнеса друг с другом и которые служат для тех, у кого они есть, заменой всего, что им нужно, - поскольку это приводит к высоким ценам и дефициту.77

[35] Он должен быть сведущ в нравах людей, выискивая и78 тщательно исследуя их обычаи, чтобы он мог назначить каждого на ту должность, которая подходит именно ему. Смелого79 и героического человека он делает солдатом, а80 [K144a] - воином, верного и заслуживающего доверия - казначеем и стражем, знающего и проницательного - юрисконсультом81 или судьей, человека понимания, опыта и беспристрастности суждений - советником. [36] Но при выборе человека, который заботится о его еде, питье и одежде, одним словом, о чем-либо личном для него, он должен выбрать только один из трех типов: либо кого-то, с кем он воспитывался и с кем знаком, либо кого король воспитал по своему характеру, либо кого-то, кто воспитал его82 под его опекой. Ибо такие люди будут с любовью служить королю, и поэтому он должен оказывать им милости и преимущества,83 заботиться об их интересах больше, чем обо всех остальных людях, и не полагаться на других в продвижении своих интересов.

[37] Его камергер должен быть проницательным, умным и обходительным.84 Он будет знать, как ранжировать тех, кто вступает в контакт с королем,85 чтобы его отношения с ними были соответствующими. Он не будет ни алчным, ни нечистым, ни ленивым, ни вялым. Его темперамент не будет ни буйным, ни слабым, [T108] у него будет терпение86 для тяжелой работы и напряжения, он будет виртуозно делать выводы и догадки, и он будет свободен от легкомыслия и мало склонен к смеху.

[38] Что касается армии, солдат и оруженосцев в целом, он не должен нанимать никого, кто склонен к роскоши, комфорту и наслаждению едой, напитками, музыкой и мягкой одеждой. Ибо такая жизнь лишает их всего, что от них требуется в плане храбрости, выносливости, отваги перед лицом смерти и стойкости к лишениям, таким как холод, жара, голод,87 жажда, а также того, чего человек в походе вряд ли может избежать. [39] Солдатам будет запрещено заниматься ремеслами. Они будут проходить непрерывную подготовку, каждая рота [K144b] будет вооружена соответствующим ей оружием. Он всегда будетпроверять их состояние на параде раз в месяц.88 Они будут обеспечены всем необходимым, чтобы поиск пищи не отвлекал их от задач, для которых они необходимы, и тогда они будут растрачены впустую или их дисциплина будет разрушена из-за поиска пищи, 89 и, таким образом, они являются причиной разрушения90 королевства, хотя они (фактически) являются его опорой. [40] Он отличает истощенного ветерана от солдата, чьи силы были подорваны болезнью, за исключением тех, кто полезен в совете, суждении или стратегии.91

[41] Среди других неотложных потребностей короля - сведения о соседних королевствах, чтобы он ничего не упускал и ничто не ускользало от него, касающиеся их92. Он наполнит свои границы людьми и натравит на любой соперничающий с ним народ людей, которые изгонят их, сражаясь с ними.93 Ибо нации [T109] соперничают в храбрости или в трусости. Таким образом, если какая-то конкретная нация выступает против его страны, он готовится к своей защите от нее с помощью сил, которые он может использовать для отражения нападения такой нации, и застает ее врасплох, прежде чем она сможет проникнуть вглубь его страны. [42] Он позаботится о том, чтобы информация непросочилась к его врагам и чтобы его стратегия leak out to his enemies and that his strategy95 Он будет опасаться любого, кто приблизится к нему со стороны врага96 (предлагая) преимущество или97 попросит защиты на случай, если он98 агент, который настроит против него своих друзей99 или узнает об их100 разведданных и передаст их своим врагам или убьет его каким-либо методом.

[43] Среди вещей, которыми должен заниматься (король), (область) ремесел имеет центральное значение, в силу своей важности, для обеспечения их надлежащего прогресса. Существует три вида рукоделия: теоретическое, практическое и композитное. Примерами теоретического типа101 являются философия, ораторское искусство, [K145a] грамматика, астрология, 102 и риторика. Примерами практического типа являются столярное дело103 и кузнечное дело104 и тому подобное. Сочетание теории и практики проиллюстрировано в медицине и музыке. [44] Он должен выбирать (людей) для изучения теоретических105 ремесел, но должен разрешать изучать их только тем, кто умен, проницателен, быстро запоминает, хорошо различает106 то, что они приобретают,107 осознает ценность этого,108 громко заявляет о превосходстве знаний,109 дружит со знающими людьми и свободен от идей, которые развращают ум. [45] Он выберет для изучения110 практических ремесел людей, которые выносливы,111 сильны, могущественны и здоровы телом и чье состояние в этом пропорционально потребностям их ремесел. [T110] Для третьей категории он выберет мужчин, которые сочетают в себе эти два (вида) признака. Он должен поставить112 во главе рабочих в каждом ремесле человека, который является наиболее опытным в нем среди них и добился в нем наибольших успехов. Он скажет ему взять113 из них в руки и следить за ними. [46] Король наймет только самых опытных из них, чтобы остальные захотели продвинуться в своем ремесле и благодаря этому обрести удачу. Ибо дело в том, что большинство тех, кто занимается ремеслом, делают это с целью сколотить состояние, что до тех пор, пока на ремесле легко наживаются состояния, у них нет желания развивать его, и что когда это продолжается, ремесло портится или ослабевает. Ибо вряд ли кто-то занимается ремеслом ради него самого и изучает вещи такого рода, которые делают королевство процветающим. [47] Таким образом, король должен уделять величайшее внимание возделыванию полей, строительству городов,114 прокладыванию водных каналов, обнаружению115 воды, строительству мостов и улучшению дорог, чтобы уберечь их от разбойников с большой дороги.

[48] В целом, его цель116, должно быть, состоит в том, чтобы оставить королевство своему преемнику в более процветающем состоянии, чем он получил его от своего предшественника. Ибо Бог – Он Возвышен и Всемогущ!117 – награждает [K145b] Своей наградой118 в соответствии с тем, насколько хорошо119 человек выполняет роль, на которую он его назначил, и прилагает для этого усилия120 без посторонней помощи – и прекрасная память о нем сохранится в веках.

[49] Пусть никто не думает, что мы пренебрегли описанием качеств царского визиря. Он предполагался в нашем предыдущем описании, потому что визирь [T111] должен быть наделен характеристиками царя, которого он представляет во всех вопросах.121 Между ними нет разницы, кроме ранга. Ибо, естественно, все то, что мы перечислили в нашем описании царя, должно быть найдено у его визиря.

[50] Успех в Боге. Конец письма Фемистия царю Юлиану. Перевод Абудутмана Саида б. Якуба ад-Димашки. Хвала Аллаху, Господу Двух миров. Конец.122

(i)

Ср. Немезиус, стр. 2. 13-19 (Шарплз–ван дер Эйк, стр. 37. 12-17) "он связан с неодушевленными предметами в силу тела и смеси четырех элементов, с растениями как в силу этих свойств, так и в силу силы роста и зарождения, и с нерациональными существами как в силу этих свойств, так и, для пущей убедительности, в силу импульсного движения (τὴν καρρμὴν κίνησιν), желания, духа и способности ощущать и дышать.

Немезиус Арабус, стр. 8. 8-14 ‘он связан [с неодушевленными вещами] благодаря телу и благодаря тому, что состоит из четырех элементов. Он связан с растениями как в вопросах питания, так и в вопросах роста. Он связан с нерациональными существами также в силу этих факторов и в дополнение посредством произвольных движений, желания, гнева и способности ощущать и дышать.

(ii)

Немезиус, стр. 5. 10-16 (Шарплз–ван дер Эйк, стр. 40. 15-22) "если он склоняется к телу и больше любит то, что принадлежит телу, тогда он принимает жизнь нерациональных существ ... [прим. 3 строки цитат из Павла, Книги Бытия и Псалмов] … Но если он будет двигаться к рациональному и презрит все телесные удовольствия, он войдет в божественную жизнь, наиболее угодную Богу и в высшей степени человеческую, и он будет подобен небесному существу (ππουράνιος).’ Немезий Арабус, стр. 13. 16-14. 8 ‘если он склоняется к телу из-за любви к телесным вещам, он принимает образ жизни животных и причисляется к ним ... [прим. 4 строки] … Если он склоняется к рациональному элементу и отвергает все телесные удовольствия, то на протяжении всей своей жизни он становится божественным и идет путем, который Бог – Он Благословен и Возвышен – находит приятным и который подходит человеку с точки зрения того, кто такой человек".

(III)в

Nemesius С. 7. 12-19 (Шарплес–ван дер Эйк С. 42. 17-25) - но так как человек состоит из тела, и каждое тело состоит из четырех элементов, он неизбежно стал подвержен тем же изменениям, как и элементы, разделения и изменения и поток (τομῇ καὶ μεταβολῇ καὶ ῥεύσει), которые происходят только с телом: качественно изменить, чтобы поток через опорожнения (κατὰ κένωσιν). Ибо животное всегда опустошается как по очевидным каналам, так и по темным, о которых мы поговорим позже. Теперь необходимо, чтобы либо равные количества были возвращены в вещи, которые опустошаются, либо животное распадается (διαλύεσθαι) из-за недостатка того, что оно принимает. "Немезиус Арабус, стр. 17. 14-18. 5 "Из-за того факта, что человек создан из тела, а каждое тело состоит из четырех элементов, неизбежно, что на него влияют случайности, которые влияют на элементы, то есть разделение, изменение и приток. На самом деле все это влияет только на тело. Ибо оно подвержено изменению своих качеств. Она подвержена потоку через то, что растворяется в ней, потому что живое существо постоянно растворяется через очевидные каналы и скрытые поры, о чем мы будем говорить позже. Это необходимо и неизбежно либо то, что одну восстанавливает тело живого существа чем-то заменить то, что было растворенного или что живое существо распадается из-за отсутствия, что он принимает.’

(IV)в

Nemesius стр. 7. 19-8. 2 (Шарплес–ван дер Эйк С. 42. 25-29) ‘поскольку сухие вещи, жидкостей и дыхание, которые были эвакуированы (ξηρῶν δὲ καὶ πνεύματος καὶ τῶν ὄντων ὑγρῶν κενουμένων), животное неизбежно должен сухих и жидких пищевых продуктов и дыхание (καὶ ξηρᾶς καὶ ὑγρᾶς τροφῆς ... καὶ πνεύματος). Наша еда и питье состоят из элементов, из которых мы тоже состоим. Для каждой вещи есть питаться тем, что сродни и как он (ἕκαστον γὰρ τῷ μὲν καὶ οἰκείῳ ὁμοίῳ τρέφεται), но лечить в больнице, что напротив (τῷ δὲ ἐναντίῳ θεραπεύεται)’. Немезиус Арабус, стр. 18. 5-10 "Учитывая, что в организме человека растворяются твердые вещества (ашьяʾ шальба), жидкости и спирт, необходимо, чтобы его пища состояла из жидкостей, твердых веществ (ашьяʾ ябиса) и спирта. Он заставил нас принимать пищу и питье из тех элементов, из которых состоят наши тела. Это потому, что каждая существующая вещь питается тем, что ей подобно, но противоположности лечатся противоположностями". Ср. п. (VIII).

(v)

Немезиус, стр. 9. 4-6 (Шарплз–ван дер Эйк, стр. 43. 23-24) ‘было необходимо привести конституцию тела к равновесию (τὸ σύμμετρον) с помощью противоположного качества’. Немезиус Арабус, стр. 20. 9-10 "нам неизбежно нужно было восстановить равновесие тела с помощью качеств, которые противостоят этому изменению".

(vi)

Немезиус, стр. 8. 15-9. 2 (Шарплз–ван дер Эйк, стр. 43. 13-21) "Не только из-за привлекательности, но и из-за чувствительности осязания, в которой человек превосходит всех других животных, Он не одевал нас в толстую кожу, как быков и других толстокожих животных, ни в длинные густые волосы, как у коз, овец и зайцев, и не одевал нас в толстые одежды". ни в чешуе, как у змей и рыб, ни в панцирях, как у черепах и устриц, ни в гибком панцире, как у жуков, ни в крыльях, как у птиц. В результате мы неизбежно нуждались в одежде, как дополнении к тому, что природа дала другим видам. По этим причинам мы нуждаемся в пище и одежде, и мы нуждаемся в жилье как по этим причинам, так и особенно в качестве убежища от диких зверей.’ Немезий Арабус, стр. 19. 10-20. 7 ‘Поскольку Бог – Он Благословен и Возвышен! – в нашем случае подразумевалась не только красота, но и то, что у нас должно быть сильное осязание, в котором человек превосходит всех других животных, он не делал свою кожу толстой, как у крупного рогатого скота и других животных, чья кожа плотная и утолщенная. Он не покрывал нас густыми волосами, как шерсть коз, овечья шерсть и мех кроликов, и Он не давал нам чешуи и пластинок, как он давал змей и рыб, и он не давал нам панцирей, которые Он давал животным, называемым “черепахами”, и он не давал нам крыльев, которые Он давал птицам. Из-за этого мы нуждались в одежде, которая для нас заменяет то, чем природа наделяет других животных. По этим причинам мы нуждались в пище и одежде. Наша потребность в жилище была вызвана теми же самыми вещами, то есть вещами, из-за которых мы нуждались в пище и одежде, а в дополнение к ним также в защите."

(vii)

Немезиус, стр. 9. 8-13 (Шарплз–ван дер Эйк, стр. 44. 1-5) "Итак, человек нуждается в пище и питье из-за эвакуации и рассредоточения, в одежде, потому что у него нет естественного прочного покрытия, в доме из-за отсутствия пропорций по отношению к окружающей среде и из-за диких зверей, в медицинской помощи из-за изменения качеств и чувствительности, которыми было наделено тело’. Немезий Араб, стр. 20. 15-21. 2 ‘Итак, человек нуждался в пище и питье из-за того, что растворяется и выводится из организма. Он нуждался в одежде, потому что природа не надела на него никакого покрова, чтобы защитить его. Ему нужен был дом, чтобы защитить его от очень плохой погоды и от вредных вещей. И он нуждался в медицинской помощи, чтобы справиться с изменением качеств и из-за чувствительности, которой было наделено его тело.’ Для §§ 10-12 ср. Брайсон 14 "И поскольку каждый человек нуждался для управления делами (своей жизни) во множестве вещей, чтобы прокормить себя и прикрыться, и для этой цели нуждался во всех ремеслах; и (поскольку) одному человеку было невозможно быть экспертом во всех из них, все люди нуждались друг в друге ... и по этой причине людям нужно было образовывать города и жить в них вместе, чтобы помогать друг другу в ремеслах".

(viii)

Ср. Nemesius С. 9. 2-6 (Шарплес–ван дер Эйк С. 43. 21-24) ‘из-за плохого баланса качеств и ослабление нашего организма согласованности (λύσιν συνεχείας τὴν τῆς τοῦ σώματος) мы стали по параметрам врачей и медицинскую помощь (θεραπείας). Когда происходило качественное изменение, было необходимо восстановить равновесие конституции тела с помощью противоположного качества". Ср. Выше п. (IV). Немезиус Арабус, стр. 20. 7-10 "поскольку сочетание качеств в наших телах может быть изменено и испорчено, и наши тела могут пострадать от ослабления их согласованности, [ABC добавляет: по этой причине нам нужны были врачи и медицинская помощь], нам неизбежно нужно было восстановить равновесие тела с помощью качеств, которые противостоят этому изменению".

(ix)

§ § 11-14: ср. IAR, стр. 137.

(x)

Ср. Брайсон 10-11, 14 ‘Но из-за краткости его жизни для одного человека невозможно открыть и освоить (каждое из ремесел) ... у него нет потенциала освоить их все. Но для управления своей жизнью человеку нужны все ремесла ... люди, необходимые для образования городов и т.д.

(xi)

Немезиус, стр. 9. 15-22 (Шарплз–ван дер Эйк, стр. 44. 9-17 адаптировано) "из-за ремесел (техники) и наук (эпистемологии) и полезных вещей, которые возникают из них, мы нуждаемся друг в друге. Потому что мы нуждаемся друг друга, мы собрались вместе в цифрах и сотрудничать требования к жизни через наши деловые отношения (κατὰ τοῦ βίου τὰς χρείας ἐν τοῖς συναλλάγμασιν); это собраться вместе и жить вместе (σύνοδον καὶ συνοικίαν) они называют городом. Это было сделано для того, чтобы мы наслаждались благом друг друга вблизи, а не издалека. Ибо человек естественным образом был рожден для того, чтобы собираться вместе и быть существом, живущим в социальной общности: ибо ни один человек не является самодостаточным (αὐτάρκης ἑαυτῷ) во всем. Таким образом, ясно, что города были сформированы за счет бизнеса и обучения (τὰ συναλλάγματα καὶ τὰ μαθήματα).’ Учитывая вдохновляющую мысль Фемистия здесь (см. стр. 30, 49), можно с достаточной уверенностью утверждать, что суналлагмата означает "транзакции" / "контракты" / "бизнес", как понял переводчик с арабского, а не более общую "совместную деятельность", выбранную Шарплз–ван дер Эйком. Немезий Арабус, стр. 21. 6-22. 2 ‘люди нуждались друг в друге для занятий ремеслами и наукой и для получения преимуществ, которые мы получаем от них. Из-за того, что мы нуждаемся друг в друге, многие из нас собрались вместе в определенном месте, чтобы помочь друг другу в различных преимуществах, сделках и бизнесе. Место встречи, где заключаются эти сделки и коммерческие сделки, называется городом. Мы построили города, чтобы люди могли взаимно пользоваться преимуществами близости. Ведь человек - это животное, которое от природы склонно к совместной жизни и общительности, и ни один индивидуум не может сам по себе быть самодостаточным во всех своих делах. Следовательно, ясно, что города строились и формировались из потребности в бизнесе и обучении".

(xii)

§§25-6: ср. IAR, стр. 137-8.

(xiii)

§§32-33: ср. IAR p. 138.

1   Т добавляет: Кто является Моей Достаточностью.

2   Фемистий … Королевство] Т: Письмо Фемистия, визиря аль-Яна, то есть короля Джулиана, О правительстве. Ибн Зурда перевел это с сирийского.

3   Т: Он Благословен и Возвышен.

4   Т: Действительно, мужчина.

5   добровольное движение] К.: движение, воля.

6 гааб является стандартным переводом thūmos, но всегда имеет негативное значение "гнев", а не более нейтральное "дух", которое часто является правильным переводом греческого слова.

7   К. добавляет: то есть мужчина.

8 К. глосс: то есть его тело; Т. глосс: то есть тело души. Соответствующий отрывок Немезия Араба предлагает аналогичный блеск непосредственно перед цитируемым отрывком. Ср. Самир (1986) 147-9.

9   Если он... путь... который есть] Т; К: Путь, которым Бог – Он Всемогущ и Возвышен! – находит приятным это.

10 K и T добавляют лоска (не в Немезиусе Арабусе): т. е. его душа (получает контроль) над его телом.

11 элементов ... влияют] K. опускается по гаплографиям.

12 движение, естественное тепло] К: его прекрасное движение

13 Т: дыхание.

14   Т: Благословенный и Возвышенный

15   Т: и обо всем, что могло бы отразить разрушительные вещи, с которыми он столкнулся.

16 К и ИАР; Т: учиться.

17   Возможно, прочтите "учиться".

18   Т: Возвышенный и Всемогущий.

19 Т добавляет: " Он Возвышен и Всемогущ!"

20 для них] T опускается.

21   Т: который защищал бы правила и обязывал.

22   Т: взаимные правонарушения исчезли бы, и (появилась бы) дистанция (?) от разрушения и т.д.

23 Т добавляет: " Он Возвышен и Всемогущ!"

24 Т: "(средство)оказания ему помощи".

25 Т добавляет: если он впадет во зло.

26 Т добавляет: "Он Возвышен и Всемогущ!"

27 погрузиться в них] T опускает.

28 имеет смысл] T опускает.

29   Т: умный.

30 Т. любящий удовольствия.

31   Т: позволяет ему доминировать над низшим из двух.

32 Т добавляет: "Он Всемогущ и Возвышен!"

33 от него] Т опускает.

34 и предотвращает [ненужные] опущения.

35 Т добавляет: и увести его от (?)

36 Т: За зло, от которого страдают граждане, исходящее от граждан другого города.

37 T опускается.

38 T опускается.

39 Т: О король!

40 К. добавляет: нет.

41 T добавляет: выполнение.

42 T и IAR: выполнить.

43 T и IAR: выполняется.

44   Т: правила и руководит.

45   Т: что не укрепляет их.

46 Т: и способствует справедливости И.

47 T опускается.

48   Т: делаю.

49 от другого] T опускает.

50 сам по себе] Т. опускает.

51   Т: такой человек

52 Т: лидер

53 Т добавляет: возвышенный

54   Т: далекий и близкий.

55 К.: к ним.

56 К.: они.

57 Т: полезны; Шахид исправляет на: подтверждаю.

58 те, кто в страхе, чувствуют себя в безопасности] T опускает.

59 Т добавляет: своей мощью и великим благоговением.

60 угнетение исчезло] T опускает.

61 с появлением системы безопасности] T опускается.

62 Т: агрессивно.

63 Т: станция.

64 не превышает своих пределов] T опускает.

65 его предельные усилия ... королевство] Т: его предельные способности и забота, которые он проявляет к делам своего правительства.

66 Т: его.

67 К.: поступает справедливо по отношению к каждому из них. Т добавляет: и отвращает зло от них (своих подданных).

68 чтобы прекратить правонарушения среди них] T опускает.

69 Т добавляет: из них.

70 T и IAR: для пользы дела.

71   Т: цивилизованное общество, взаимное пропитание, поддержка, содействие и подмога для них.

72   Т: удовольствия.

73 Т: опытный.

74 без участия ... государственных средств] Т: не будучи экстравагантным или скупым, не выходя за рамки своей политики и воздерживаясь от присвоения государственных средств.

75 К. добавляет: не обязательно, чтобы он.

76 Т: серебро и золото.

77   К.: помощь.

78 ищет и] T опускает.

79   Т: смелый, доблестный.

80 солдат и] Т опускает.

81 муфтий; Т: магистрат (кади).

82 Т: король.

83 о них] T опускается.

84 умный и вежливый] Не опускает

85   Т: короли.

86 Т: будет обладать способностями.

87   Т: голод, жара.

88 T опускается.

89 тогда они... разрушаются] Т: и им не дают разрушить свою дисциплину.

90 Т: исключение.

91 Лит.: ведение войн.

92 и от него ничто не ускользнет] T опускает.

93 кто … сражается с ними] Тех, кого достаточно для борьбы с ними.

94 K опускается.

95 Лит.: менеджмент.

96 от врага] Т: от слуг своих врагов.

97 (предлагающий) преимущество или] Не упускающий его.

98 на случай, если он] Т: ибо он не может быть уверен, что он есть

99 Т: который настроит своих друзей против него.

100 Т: его.

101 К: практично.

102 T опускается.

103   К.: коммерция.

104   Т: столярное дело и изготовление латуни.

105 К: практично.

106 быстрое ... различение] T: быстро запоминается и дифференцируется.

107   Т: читай.

108 Т: ценность знаний.

109 Т: его превосходство.

110   Т: практика

111 T опускается.

112   Т: он разместит.

113   Т: Он поведет его за собой в захвате.

114 T добавляет: паромы (или: мосты).

115   Т: извлекаю.

116 Т: его намерение.

117   Т: Его Хвала превознесена!

118   Т: похвала.

119 насколько хорошо] Т опускает.

120 и усилия, которые он прилагает к этому, не опускаются.

121   Т: во всем.

122 В Боге … Конец] Т: Мир. Конец. Великая хвала Богу за его благословения.


Юлиан, Письмо Фемистию

Текст взят из книги Рошфора (1963) 12-30 со ссылкой на Прато–Форнаро (1984).

Философу Фемистию

(1) Я искренне молюсь, чтобы мне удалось оправдать ваши ‘ожидания’, как вы выразились в своем письме, но я боюсь, что потерплю неудачу, поскольку обещания, которые вы даете от моего имени как всем, так и особенно себе, слишком велики. Всякий раз, когда в прошлом я представлял, что соревнуюсь с Александром, Марком и другими, кто отличался своим совершенством, мной овладевали ужасная тревога и трепет на случай, если мне покажется, что я совершенно не дотягиваю до первого в мужестве и не смогу достичь абсолютного совершенства второго даже в малой степени. Исходя из таких соображений, я бы порекомендовал себе вести праздную жизнь и был рад вспомнить те истории в Афинах и подумать, что мне следует петь в унисон с вами, друзья мои, точно так же, как люди облегчают свой труд, когда несут тяжелую ношу в дороге.

Вы, однако, усугубили мое беспокойство своим недавним письмом и предложили конкурс, который в целом вызывает еще большее беспокойство. Ибо ты говоришь, что Бог поставил меня в положение, которое когда-то занимали Геракл и Дионис, когда они оба занимались философией и действовали как цари и очистили практически всю землю и море от господствовавшего тогда зла. Вы советуете мне отбросить всякую мысль о праздности и бездействии, чтобы я мог вступить в борьбу, достойную нашего дела. Затем в дополнение к ним вы упоминаете всех этих законодателей, Солона, Питтака, Ликурга, и говорите, что люди теперь по праву должны ожидать от нас большего, чем от любого из них.

(2) Когда я столкнулся с этими заявлениями, я был почти повергнут в панику. Ибо я считал, что вам никогда не будет позволено льстить или лгать; и все же я осознаю, что во мне нет ничего особенного с точки зрения моей натуры – не с чего было начинать и нет ничего сейчас, – но только то, что я люблю философию. ("Я опускаю промежуточные события",1 которые до сих пор не давали этой любви осуществиться.) Я не знал, как мне следует толковать подобные заявления, пока Бог не подсказал мне, что вы, возможно, хотели увещевать меня своими похвалами и показать мне масштабы борьбы, которой человек, живущий общественной жизнью, неизбежно должен подвергаться все время. Но ваш подход гораздо больше похож на подход человека, который обескураживает, а не поощряет такой образ жизни. Представьте, например, человека, плывущего по вашему проливу и обнаруживающего, что это не совсем легко или приятно; а затем он слышит от кого-то, кто владеет искусством предсказателя, что ему придется измерить длину Эгейского и Ионического морей и достичь Океана. ‘Сейчас вы можете видеть стены и гавани, ’ скажет пророк, - но когда вы доберетесь туда, вы даже не увидите смотровой площадки или скалы и будете счастливы увидеть вдалеке лодку и поприветствовать ее команду. Вы часто будете молиться Богу о том, чтобы он добрался до якорной стоянки, даже если это произойдет в самом конце вашей жизни, и вернул лодку целой и невредимой ее команде домой, а затем предал ваше тело Матери-Земле. Произойдет ли это на самом деле, останется для вас неясным до того последнего дня".

Неужели вы думаете, что, услышав это, мужчина вообще предпочел бы жить в городе рядом с морем? Не думаете ли вы, что он попрощался бы с деньгами и выгодами, получаемыми от торговли, пренебрег бы многочисленными знакомствами, дружбой из-за границы и историями о народах и городах, и объявил бы сына Неокла мудрецом за то, что тот посоветовал нам "жить в неизвестности’? Вы, казалось, знали все это, когда пытались опередить нас своими оскорблениями Эпикура и заранее опровергнуть любую подобную точку зрения. Вы говорите, что рекомендация бездеятельного досуга и бесед во время прогулок подходила ему. Со своей стороны, я долгое время был твердо убежден, что эти взгляды Эпикура нехороши. Но правильно ли призывать каждого человека к общественной жизни, в том числе кого-то недостаточно квалифицированного или еще не полностью готового, – это вопрос, требующий очень тщательного изучения. Действительно, говорят, что Сократ отвратил от политической карьеры многих людей, которые были не очень способными, и Главкона тоже, как сообщает Ксенофонт; и что он пытался обуздать сына Клеиния, но не смог побороть страсть юноши.2

(3) Итак, должны ли мы пытаться заставить людей, которые не желают и осознают свои ограничения, говорить им, чтобы они были уверены в выполнении таких огромных задач? Для них важно не только совершенство или правильная политика, но гораздо больше тот факт, что фортуна повсюду контролирует ситуацию и заставляет события поворачиваться так, как она желает. Хрисипп, по-видимому, в целом был мудр и заслужил такую репутацию; но, не принимая во внимание удачу и другие подобные факторы, которые встречаются на пути людей действия вне их контроля, он делает заявления, которые просто не согласуются с тем, чему история ясно учит нас на бесчисленных примерах. Правильно ли нам называть Катона удачливым и преуспевающим? Скажем ли мы, что Дион Сицилийский был счастлив? Вероятно, они не заботились о смерти; но они страстно заботились о том, чтобы оставить незавершенными дела, которые они изначально намеревались совершить, и предпочли бы выстрадать что угодно, чтобы добиться этого. Они потерпели неудачу в достижении своих целей, и если, как мы узнаем, они достойно переносили свое состояние и не выказывали огорчения, они получали немалое утешение от своего превосходства. Но их нельзя было назвать счастливыми из–за того, что они упустили самое справедливое из дел - разве что на основании этого стоического определения. И в связи с этим следует сказать, что быть похваленным и считаться успешным - это не одно и то же. Если живые существа естественным образом стремятся к счастью, то цель, которая обеспечивает успех на этом пути, лучше, чем та, которая считается достойной похвалы, потому что она следует за добродетелью.

(4) Гарантия счастья вряд ли будет зависеть от удачи. И все же люди, живущие общественной жизнью, не могут дышать без нее, как говорится, если только кто-то не собирается утверждать, подобно людям, которые правдиво изучают Формы или ложно относят их к вещам бестелесным и умопостигаемым, что король и полководец находится намного выше всех случайностей. В противном случае есть человек, о котором Диоген говорит, что он "без города, без дома, лишенный своей родины",3 которому нечего выиграть от удачи и, с другой стороны, нечего терять. Но в случае с человеком, которого мы привыкли называть, как это сделал Гомер первым,

Тот, кому доверены народы, у кого на уме так много забот,4

как мы можем вывести его из-под контроля фортуны и сохранить его положение в безопасности? Но если он снова положится на судьбу, то какая подготовка, по его мнению, ему потребуется и сколько здравого смысла, чтобы быть способным с достоинством переносить колебания шкалы в любом направлении, как лоцман переносит колебания ветра? Нет ничего удивительного в борьбе с фортуной, когда она просто ведет с нами войну. Гораздо удивительнее показать, что ты достоин тех благ, которые она дарует. Они загнали в ловушку величайшего царя, человека, который перевернул Азию и показал себя более беспокойным и гораздо более высокомерным, чем Дарий или Ксеркс, когда стал хозяином их империи. От ее стрел полностью погибли персы, а также македоняне, афинский народ, сиракузяне, лакедемонянские магистраты, римские военачальники, и тысячи абсолютных правителей. Было бы долгим делом перечислять всех тех, кто погиб из-за богатства, побед или роскоши. Скольких постиг поток несчастий, и все наблюдали, как они становятся рабами вместо свободных, смиренными людьми вместо дворян, совершенно мерзкими там, где они когда-то были гордыми? Почему я должен перечислять их, как будто я копирую из каталога? Я бы хотел, чтобы жизнь человека была свободна от этих примеров! Но в таких примерах нет и не могло быть недостатка, пока существует человеческая раса.

(5) Чтобы показать, что я не единственный, кто считает, что фортуна во многом управляет нашими делами, я хочу процитировать вам отрывок из замечательных Законов Платона. Вы знаете это и научили этому меня; но я выписываю этот отрывок как доказательство того, что я не склонен тратить свое время впустую. Это звучит примерно так.5 ‘Бог управляет всем, и наряду с Богом удача и благоприятные возможности управляют всеми человеческими делами. Однако более тонкая позиция заключается в признании того, что им должен сопутствовать третий фактор, а именно мастерство ’. Затем он описывает характер, необходимый человеку, который является опытным автором благородных поступков и божественным царем. ‘Тогда Кронос понял, как мы уже рассказывали, что, когда человеческая природа обладает абсолютной властью, она совершенно неспособна управлять человеческими делами, не будучи исполненной высокомерия и злобы. Придя к такому выводу, он поставил над нашими городами королей и правителей, которые были не людьми, а представителями более божественной и высшей расы, то есть даймонов, точно так же, как мы поступаем с нашими стадами домашних животных. Мы не ставим волов во главе волов или коз во главе коз, но мы сами являемся их хозяевами, потому что мы раса, превосходящая их. На этом основании Бог, любящий человечество, поставил над нами высшую расу даймонов. С большой легкостью для них и для нас они заботятся о нас, распространяя мир, уважение и изобилие справедливости, и делают расы людей свободными от разногласий и счастливыми. В этой истории есть доля правды, когда она говорит, что все эти города, управляемые не богом, а смертным, не имеют передышки от зла и тяжелого труда. Он гласит, что мы должны всеми средствами подражать легендарному образу жизни времен Крона и что мы должны управлять публично и в частном порядке как нашими домами, так и нашими городами в соответствии с элементом бессмертия внутри нас, называя это распределение разума “законом”.6 Но если человек или олигархический или демократический режим, сердцем привязанный к удовольствиям и желаниям и требующий их удовлетворения, будет править каким-либо городом или отдельным человеком и попирать законы, достичь спасения будет невозможно".

Я специально привел для вас весь этот отрывок на случай, если вы заподозрите меня в коварстве при цитировании древних мифов, которые построены правдоподобно, но не совсем с оглядкой на правду. Но какова истинная интерпретация этого отрывка? Вы можете видеть, что, даже если вы человек по природе, вы должны быть божественным созданием и даймоном по отношению. Человек должен полностью изгнать смертную и дикую часть души, за исключением того, что необходимо для поддержания жизнеспособности тела. Предположим, что, поразмыслив, человек боится избрать такой трудный образ жизни: как вы думаете, означает ли это, что он восхищался бы эпикурейской праздностью, садами, пригородом Афин, миртами и маленьким домиком Сократа? Я не могу припомнить случая, когда было бы замечено, что я предпочитаю эти вещи тяжелому труду.

(6) Если бы вы не знали этого очень хорошо, я был бы чрезвычайно рад пройти через все мои трудности и ужасы, которые нависали надо мной в связи с друзьями и родственниками в то время, когда я начинал учиться у вас. Вам ни в коей мере не безразличен тот факт, что в первую очередь я противостоял человеку в Ионии, который был моим родственником и еще более тесно связан дружбой, в деле незнакомца, который был мне едва известен – я имею в виду софиста. И сопротивлялся ли я поездке за границу ради своих друзей? Более того, ты знаешь, что я помог делу Картериуса, когда без приглашения отправился к нашему другу Араксию, чтобы ходатайствовать за него. Разве я не отправился во Фригию во второй раз за последние два месяца, несмотря на то, что мое тело было ослаблено болезнью, вызванной моими прежними невзгодами, чтобы разобраться с имуществом этой замечательной женщины Ареты и обидами, которые она претерпела от своих соседей? Наконец, перед моим возвращением в Грецию, когда я все еще находился в штаб-квартире7, подвергаясь тому, что люди назвали бы наивысшим риском, напомните себе, какого рода письма я вам писал – не полные жалоб, не содержащие ничего тривиального, убогого или вульгарного. Снова уезжая в Грецию, когда все думали, что я отправляюсь в изгнание, разве я не восхвалял свою судьбу, как будто был на крупном празднике, объявляя, что перемена была абсолютно восхитительной, насколько это касалось меня, и цитируя строчку:

Золото за бронзу, сотня волов по цене девяти, 8

указать обмен? Я был так рад получить Грецию в обмен на свой собственный дом, хотя у меня там не было ни земли, ни сада, ни коттеджа.

Возможно, я кажусь способным переносить несчастья не только должным образом, но и человеком с неподобающим и неблагодарным отношением к подаркам судьбы – ибо я люблю Афины больше, чем окружающее меня сейчас великолепие, аплодирую (скажете вы) моему тамошнему досугу и осуждаю свой нынешний образ жизни из-за объема бизнеса. (7) Но, может быть, вам следует судить обо мне более корректно, принимая во внимание не мое бездействие или активность, а скорее заповедь "Познай самого себя" и стих

Человек должен заниматься только тем ремеслом, которое он знает.9

На мой взгляд, царствование - это нечто за пределами человеческих возможностей, и царь нуждается в природе, гораздо более похожей на природу даймона, о чем говорил Платон. И сейчас я напишу отрывок из Аристотеля, который имеет отношение именно к этому. Я делаю это не для того, чтобы привести "сов в Афины", а чтобы доказать, что я не совсем пренебрегаю его работами. В своей книге "Политика" он говорит: "Если исходить из предпосылки, что королевская власть лучше всего подходит для городов, как насчет проблемы детей? Должна ли семья продолжать хранить его? Если они окажутся обычными людьми, это вредно. “Но поскольку у него есть контроль, разве он не передаст его своим детям?” Совсем нелегко принять, что он этого не сделает. Потому что это сложно и требует совершенства, превосходящего человеческую природу".10 Немного позже он описывает царя, который соблюдает закон, а также слугу и хранителя законов. Он не называет его ‘королем’ и не считает эту форму правления ’царствованием‘, и добавляет: ‘Термин “полная монархия” относится к тому моменту, когда король правит абсолютно по своей собственной воле. Некоторые люди считают, что неестественно, чтобы один человек контролировал всех граждан, поскольку те, кто равен по природе, обязательно имеют одинаковые права.’ Чуть позже он говорит: ‘Повелевать верховенством закона - это, по-видимому, повелевать властью Бога и только интеллекта. Тот, кто повелевает править человеку, навязывает власть животным. Ибо желания и темперамент деформируют его так же, как и лучших людей. Отсюда следует, что закон - это интеллект без аппетита. Вы видите здесь, как философ явно не доверяет человеческой природе и осуждает ее. Своими словами он имеет в виду, что человеческая природа не подходит для такого избытка богатства. Ибо он не думает, что простому человеку легко ставить общее благо граждан выше своих детей; и он заявляет, что нечестно править многими равными. Наконец, в заключение своих замечаний он говорит, что закон - это интеллект, помимо аппетита, и только ему следует доверить управление страной, а не какому-то одному человеку. Интеллект в мужчинах, какими бы добродетельными они ни были, переплетен с желанием и вспыльчивостью, самыми ужасными зверями.

(8) Мне кажется, что эти взгляды полностью согласуются с взглядами Платона в том смысле, что, во-первых, правитель должен быть выше управляемых, а во-вторых, он должен превосходить их не только в плане своего поведения, но и в своей природе, а это то, что нелегко обнаружить в людях. В-третьих, всеми имеющимися в его распоряжении средствами он должен придерживаться законов, а не тех, которые были придуманы или установлены, как мы видим сегодня, людьми, чья жизнь не полностью основана на интеллекте, но где законодатель очистил свой интеллект и душу и принимает законы, сосредоточив внимание не на современных преступлениях или текущих чрезвычайных ситуациях, а на изучении природы правительства и соблюдении природы правосудия и существенной типологии преступности. Этот законодатель, насколько он в состоянии, претворяет теорию в практику и издает законы, применимые ко всем гражданам, независимо от друзей или врагов, соседей или родственников. Для него лучше формулировать и провозглашать законы не для современников, а для потомков или иностранцев, с которыми он не общался и не рассчитывает общаться наедине. Ибо я слышал, что мудрый Солон, консультируясь со своими друзьями по поводу отмены долгов, дал им возможность обогатиться и навлек на себя обвинение в позорном поведении, хотя своей политикой он освободил народ. Избежать таких смертельных ошибок совсем не просто, даже если человек приводит в правительство разум, свободный от страстей.

(9) Из-за этих опасений я часто, естественно, превозношу свой прежний образ жизни. И в особенности повинуясь тебе, я размышляю не только о том факте, что ты сказал, что моим долгом было подражать этим великим людям Солону, Ликургу и Питтакусу, но и о том, что ты посоветовал мне оставить домашнюю философию ради философии общественной. Это все равно, как если бы вы объявили человеку, который только начал заниматься дома легкими физическими упражнениями ради собственного здоровья и которому это давалось с трудом, что ‘Теперь ты отправишься в Олимпию и покинешь тренировочную площадку, принадлежащую твоему коттеджу, ради стадиона Зевса, где у тебя будут зрители - греки со всего мира и, в первую очередь, твои собственные граждане, от имени которых ты должен соревноваться. Там также найдутся варвары, которых вы должны внушить им благоговейный трепет, сделав так, чтобы ваша страна казалась им еще более устрашающей, насколько это в ваших силах сейчас. ’ Вы бы немедленно сбросили его с ног и заставили дрожать еще до начала соревнования. Что ж, вы можете предположить, что я был доведен до такого же состояния заявлениями именно такого рода. Правильна ли моя нынешняя реакция, или я частично неверно отношусь к своим обязанностям, или полностью ошибаюсь, пожалуйста, проинструктируйте меня очень скоро.

(10) Я хочу открыто рассказать о тех моментах, которые меня смущают в твоем письме, дорогой друг, которому я оказываю всяческую честь. Ибо я стремлюсь понять их более ясно. Вы сказали, что ставите жизнь действия выше философской жизни. Вы взяли в свидетели мудрого Аристотеля, который определял счастье как заключающееся в добродетельных действиях, но, наблюдая разницу между жизнью политика и жизнью созерцателя, проявлял нерешительность по некоторым пунктам, предпочитая созерцание в определенных местах, но здесь11 аплодируя архитекторам благородных действий. Это вы говорите, что эти последние - короли; Аристотель не произносил фразу, приписываемую вами. Скорее из выписанного вами отрывка можно было бы сделать противоположный вывод. Когда он пишет: “даже по отношению к внешним действиям мы приписываем ”действию" архитекторов (действий, которые действуют) в силу своих мыслей",12 мы должны признать, что он имеет в виду законодателей и политических философов и, проще говоря, любого, кто действует в силу своего интеллекта и рассудка, а не тех, кто физически занимается политикой. Для них размышлений, планирования и информирования других о том, что должно быть сделано, недостаточно. Скорее, они считают своим долгом заниматься каждым вопросом и действовать в соответствии с буквой закона и часто требованиями обстоятельств – если только мы не используем слово " архитектор " для обозначения человека , который

знает все, что нужно знать о великих деяниях, 13

как Гомер в своей поэме привык говорить о Геракле, самом трудолюбивом из всех.

Если мы предположим, что это правда, или утвердим, что те, кто руководит многими людьми и действует как цари, счастливы только заниматься общественными делами, что мы скажем о Сократе? Пифагора, Демокрита и Анаксагора из Клазомен вы, возможно, назовете счастливыми в другом смысле из-за их созерцательности. Сократ, возможно, и отрекся от (жизни) созерцания и принял жизнь действия, но он по-прежнему не мог контролировать свою собственную жену и сына: имел ли он власть даже над двумя или тремя своими согражданами? Мог ли он действительно быть человеком действия, если он никого не контролировал? Я, со своей стороны, утверждаю, что сын Софрониска совершил более великие деяния, чем Александр. Ему я приписываю мудрость Платона, полководческое мастерство Ксенофонта, мужество Антисфена, эретрийскую и мегарскую философские школы, Кебеса и Симмия, Федона и многих, многих других. Я ничего не говорю о ответвлениях, возникших из этого источника, таких как Лицей, Стоа, Академии. Кто был спасен в результате завоеваний Александра? Каким городом управляли лучше? Какой человек стал лучше? Вы могли бы указать на многих, кто обогатился; но никто не стал мудрее или нравственнее, даже он сам, если на самом деле он скорее не стал хвастливым и презрительным. Но все те, кого сейчас спасает философия, спасаются через Сократа. Не я один так думаю. Кажется, Аристотелю пришло в голову сказать это первым, когда он отметил, что имеет право гордиться своей работой в области теологии не меньше, чем человек, разрушивший Персидскую империю.14 На мой взгляд, он имел право прийти к такому выводу. Завоевание происходит в первую очередь благодаря мужеству и удаче, а также (позвольте это признать, если хотите) этому инстинктивному типу интеллекта. Тем не менее, принятие истинных верований о Боге - это не только дело совершенной добродетели, но и естественное стремление узнать, следует ли называть такого человека человеком или богом. Если верно высказывание о том, что в природе каждой вещи быть распознанной по тому, что имеет сродство с ней, то как мы должны понимать интеллект, который распознает сущность Бога?

(11) Но поскольку мы, кажется, снова вернулись к сравнению между созерцательной жизнью и жизнью действия, хотя вы и отказались противопоставлять их с самого начала, я напомню вам о тех самых людях, которых вы упомянули, - Арии, Николаусе, Тразилле и Мусонии. Дело не только в том, что никто из них не отвечал за свой собственный город: Арий, как нам говорят, отклонил предложение стать прокуратором Египта; Фрасилл был сподвижником этого жестокого и от природы ужасного тирана Тиберия, и если бы он не извинился в оставленных им трудах, демонстрируя, кем он был на самом деле, он навлек бы на себя постоянное и неискоренимое поношение – так мало пользы приносила ему общественная жизнь; Николай не был ответственен лично за какие–либо великие дела, но стал известен своими трудами о них; а Мусоний стал известен тем, что мужественно страдал и (как известно Зевсу) стойко переносил жестокость тиранов - и он, возможно, не менее счастлив, чем те, кто был правителями великих царств. Отказавшись от управления Египтом, Арий добровольно лишил себя самой важной цели, если это то, что он считал высшим. Вы сами, по нашему мнению, неэффективны, потому что вы не генерал, не оратор, не правитель провинции или города? Но ни один разумный человек не сказал бы этого! Ибо, производя на свет философов – пусть даже всего трех или четырех, – вы можете принести людям больше пользы, чем многие короли, вместе взятые. Ибо философ играет ведущую роль и не отвечает (как вы сказали) исключительно за обсуждение общественных дел, и опять же, его деятельность не ограничивается словами. Но, подтверждая свои слова делом и показывая себя таким человеком, каким он хочет видеть других, он может стать более убедительным и более эффективным в побуждении к действию, чем те, кто предписывает благородные поступки указом.

(12) Но я должен вернуться к началу и завершить это письмо, которое, возможно, длиннее, чем следовало бы. Главный смысл в нем таков. Я ненавижу правительственную жизнь не потому, что я избегаю тяжелой работы, или что я стремлюсь к досугу, или что я люблю праздность и легкость. Но, как я уже сказал в самом начале, я осознаю, что не обладаю достаточным образованием или природным влиянием. Более того, поскольку я боялся дискредитировать философию, в которую я влюблен, но которой так и не постиг, и которая в любом случае не пользуется хорошей репутацией среди людей нашего времени, я написал вышеизложенное некоторое время назад, и теперь я освободился от вашей критики, насколько это возможно.

(13) Да ниспошлет Бог наилучшую удачу и мудрость, соответствующие этому! Ибо сейчас я верю, что нуждаюсь в помощи Высшего больше, чем когда-либо, и во всех средствах со стороны вас, людей, практикующих философию, ибо я поставлен во главе вас и сталкиваюсь с опасностями из-за вас. Но если Бог использует нас, чтобы даровать людям благословения, которые выходят за рамки нашего обеспечения и моего представления о себе, не реагируйте гневно на мои слова. Ибо я осознаю тот факт, что единственным хорошим качеством во мне является то, что я не предполагаю, что у меня есть большие таланты, когда на самом деле у меня их нет, и, как вы можете видеть, с моей стороны разумно кричать и протестовать15, что вы не должны требовать от меня великих вещей, но должны доверить все Богу. Ибо таким образом я не могу нести ответственность за свои промахи, и, если все окажется правильно, я буду скромным и непритязательным и не буду связывать свое имя с делами других. Скорее, я буду приписывать все Богу, как это справедливо, и именно Ему я выражу свою благодарность и призову вас выразить свою.

1   Еврипид, Орест 16 (Электра рассказывает о ненависти братьев Атрея и Фиеста).

2   Ксенофонт, Памятные вещи 1. 2. 24, 3. 6. 1.

3   Diogenes Laertius 6. 38.

4   Илиада 2. 25.

5   Законы 713с–714а.

6   Греческий обыгрывает nous, "разум", nomos, "закон", и dianomē, "распределение", "пропорция" и т.д.

7   к стратопедону, букв. ‘лагерь’ или ‘армия". В этот период практика называть высокопоставленных гражданских чиновников ‘солдатами’ сделала этот термин уместным по отношению к императору и его двору где бы то ни было. Здесь Юлиан имеет в виду свой вызов к Констанцию в Милан в начале 355 года (Аммиан Марцеллин, 15. 2. 7-8).

8   Илиада 6. 236

9   Аристофан, "Осы 1431.

10 Ср. Аристотель, Политика 1286b–87a.

11   Политика 1325b.

12   Политика 1325b22–3 следуя тексту Аристотеля Росса. Рукописи Джулиана делят аристотелевское предложение на два.

13 Од. 21. 26.

14 Под "своим трудом по теологии" Юлиан, возможно, имеет в виду физику и метафизику, но он напоминает общее замечание, записанное Плутархом, Прогресс в добродетели 78 г.

15 Ср. Демосфен, На короне 23.


Θεμιστίῳ φιλοσόφῳ

(1) Ἐγώ σοι βεβαιῶσαι μέν, ὥσπερ οὖν γράφεις, τὰς ἐλπίδας καὶ σφόδρα εὔχομαι, δέδοικα δὲ μὴ διαμάρτω, μείζονος οὔσης τῆς ὑποσχέσεως, ἣν ὑπὲρ ἐμοῦ πρός τε τοὺς ἄλλους ἅπαντας καὶ ἔτι μᾶλλον πρὸς ἑαυτὸν ποιῇ" καί μοι πάλαι μὲν οἰομένῳ πρός τε τὸν Ἀλέξανδρον καὶ τὸν Μάρκον, καὶ εἴ τις ἄλλος γέγονεν ἀρετῇ διαφέρων, εἶναι τὴν ἅμιλλαν φρίκη τις προσῄει καὶ δέος θαυμαστόν, μὴ τοῦ μὲν ἀπολείπεσθαι παντελῶς τῆς ἀνδρείας δόξω, τοῦ δὲ τῆς τελείας ἀρετῆς οὐδὲ ἐπ’ ὀλίγον ἐφίκωμαι. Εἰς ταῦτα ἀφορῶν ἀνεπειθόμην τὴν σχολὴν ἐπαινεῖν, καὶ τῶν ἀττικῶν διηγημάτων αὐτός τε ἡδέως ἐμεμνήμην καὶ τοῖς φίλοις ὑμῖν προσᾴδειν ἠξίουν, ὥσπερ οἱ τὰ βαρέα φορτία φέροντες ἐν ταῖς ὁδοῖς ἐπικουφίζουσιν αὑτοῖς τὴν ταλαιπωρίαν.

Σὺ δέ μοι νῦν μεῖζον ἐποίησας διὰ τῆς ἔναγχος ἐπιστολῆς τὸ δέος καὶ τὸν ἀγῶνα τῷ παντὶ χαλεπώτερον ἔδειξας, ἐν ταύτῃ παρὰ τοῦ θεοῦ τετάχθαι με τῇ μερίδι λέγων, ἐν ᾗ πρότερον Ἡρακλῆς καὶ Διόνυσος ἐγενέσθην φιλοσοφοῦντες ὁμοῦ καὶ βασιλεύοντες καὶ πᾶσαν σχεδὸν τῆς ἐπιπολαζούσης κακίας ἀνακαθαιρόμενοι γῆν τε καὶ θάλατταν. Κελεύεις δὲ πᾶσαν ἀποσεισάμενον σχολῆς ἔννοιαν καὶ ῥᾳστώνην σκοπεῖν ὅπως τῆς ὑποθέσεως ἀξίως ἀγωνιούμεθα" εἶτα ἐπ’ αὐτοῖς τῶν νομοθετῶν ἁπάντων1 μέμνησαι, Σόλωνος, Πιττακοῦ, Λυκούργου, καὶ τούτων ἁπάντων μείζονα χρῆναι παρ’ ἡμῶν λέγεις τοὺς ἀνθρώπους ἐν δίκῃ νῦν περιμένειν.

(2) Τούτοις ἐγὼ τοῖς λόγοις ἐντυχὼν ἐξεπλάγην μικροῦ" σοὶ μὲν γὰρ ὑπελάμβανον οὐδαμῶς θεμιτὸν κολακεύειν ἢ ψεύδεσθαι, ἐμαυτῷ δὲ συνειδὼς φύσεως μὲν ἕνεκα διαφέρον οὐδὲν οὔτε ἐξ ἀρχῆς οὔτε νῦν ὑπάρξαν, φιλοσοφίας δὲ ἐρασθέντι μόνον" τὰς γὰρ ἐν μέσῳ σιγῶ τύχας, αἵ μοι τὸν ἔρωτα τοῦτον ἀτελῆ τέως ἐφύλαξαν" οὐκ εἶχον οὖν ὅτι χρὴ περὶ τῶν τοιούτων λόγων συμβαλεῖν, ἕως ἐπὶ νοῦν ἤγαγεν ὁ θεός, μή ποτε ἄρα προτρέπειν ἐθέλεις διὰ τῶν ἐπαίνων καὶ τῶν ἀγώνων δεῖξαι τὸ μέγεθος, οἷς ἀνάγκη πᾶσα τὸν ἐν πολιτείᾳ ζῶντα παραβεβλῆσθαι τὸν ἅπαντα χρόνον. Τοῦτο δὲ ἀποτρέποντός ἐστι πλέον ἢ πρὸς τὸν <τοιοῦτον>2 βίον παρορμῶντος" ὥσπερ γὰρ εἴ τις τὸν πορθμὸν τὸν παρ’ ὑμῖν πλέων καὶ οὐδὲ τοῦτον ῥᾳδίως οὐδὲ εὐκόλως ὑφιστάμενος ἀκούει παρά του μαντικὴν ἐπαγγελλομένου τέχνην, ὡς χρεὼν αὐτὸν τὸν Αἰγαῖον ἀναμετρῆσαι καὶ τὸν Ἰόνιον καὶ τῆς ἔξω θαλάσσης ἅψασθαι, καί" “Νῦν μὲν ὁρᾷς,” ὁ προφήτης λέγοι, “τείχη καὶ λιμένας, ἐκεῖ δὲ γενόμενος οὐδὲ σκοπιὰν οὐδὲ πέτραν ὄψει, ἀλλ’ ἀγαπήσεις καὶ ναῦν πόρρωθεν κατιδὼν προσειπεῖν τοὺς ἐμπλέοντας, καὶ τῆς γῆς ὀψέ ποτε ἁψάμενος, τῷ θεῷ πολλάκις <προσεύξει>,3 πρὸς αὐτῷ γοῦν τῷ τέλει τοῦ βίου τυχεῖν ὅρμου καὶ τήν τε ναῦν σώαν παραδοῦναι καὶ τοὺς ἐμπλέοντας ἀπαθεῖς τοῖς οἰκείοις κακῶν παραστῆσαι καὶ τὸ σῶμα τῇ μητρὶ γῇ δοῦναι, τοῦτο δὲ ἐσόμενον ἴσως ἄδηλον ἔσται σοι μέχρι τῆς τελευταίας ἐκείνης ἡμέρας.”

Ἆρ’ οἴει τούτων ἀκούσαντα τῶν λόγων ἐκεῖνον πόλιν γοῦν οἰκεῖν ἑλέσθαι πλησίον θαλάσσης, οὐχὶ δὲ χαίρειν εἰπόντα πλούτῳ καὶ τοῖς ἐξ ἐμπορίας ἀγαθοῖς περιγιγνομένοις, γνωρίμων πολλῶν, ξενικῆς φιλίας, ἱστορίας ἐθνῶν καὶ πόλεων ὑπεριδόντα σοφὸν ἀποφαίνειν τὸν τοῦ Νεοκλέους, ὃς κελεύει “λαθεῖν βιώσαντα”; Καὶ σὺ δὲ ἔοικας τοῦτο καταμαθὼν προκαταλαμβάνειν ἡμᾶς ταῖς εἰς τὸν Ἐπίκουρον λοιδορίαις καὶ προεξαίρειν τὴν τοιαύτην γνώμην. Φὴς γάρ που σχολὴν ἐπαινεῖν ἀπράγμονα καὶ διαλέξεις ἐν περιπάτοις προσήκειν {ἐν} ἐκείνῳ" ἐγὼ δὲ ὅτι μὲν οὐ καλῶς Ἐπικούρῳ ταῦτα ἐδόκει, πάλαι καὶ σφόδρα πείθομαι" εἰ δὲ πάνθ’ ὅντινα οὖν ἐπὶ πολιτείαν προτρέπειν ἄξιον, καὶ τὸν ἧττον πεφυκότα καὶ τὸν οὔπω τελέως δυνάμενον, ἐπὶ πλεῖστον ἴσως διαπορῆσαι χρή" λέγουσι γάρ τοι καὶ τὸν Σωκράτη πολλοὺς μὲν οὐ σφόδρα ἔχοντας4 ἀπαγαγεῖν τοῦ βήματος, Γλαύκωνα δὲ ἐκεῖνον, ὡς Ξενοφῶν λέγει, καὶ τὸν τοῦ Κλεινίου παῖδα πειραθῆναι μὲν ἐπισχεῖν, οὐ δυνηθῆναι δὲ περιγενέσθαι τοῦ νεανίσκου τῆς ὁρμῆς.

(3) Ἡμεῖς δὲ καὶ ἄκοντας καὶ ξυνιέντας αὐτῶν προσαναγκάσομεν, θαρρεῖν ὑπὲρ τηλικούτων ἔργων κελεύοντες, ὧν οὖν5 οὐκ ἀρετὴ μόνον ἐστὶν οὐδὲ προαίρεσις ὀρθὴ {καὶ} κυρία, πολὺ δὲ πλέον ἡ τύχη κρατοῦσα πανταχοῦ καὶ βιαζομένη ῥέπειν ᾗπερ ἂν ἐθέλῃ τὰ πράγματα; Χρύσιππος δὲ ἐῴκει τὰ μὲν ἄλλα σοφὸς εἶναι καὶ νομισθῆναι δικαίως, ἀγνοήσας δὲ τὴν τύχην καὶ τὸ αὐτόματον καί τινας ἄλλας αἰτίας τοιαύτας ἔξωθεν τοῖς πρακτικοῖς παρεμπιπτούσας οὐ σφόδρα ὁμολογούμενα λέγει οἷς ὁ χρόνος ἡμᾶς διὰ μυρίων ἐναργῶς διδάσκει παραδειγμάτων. Ποῦ γὰρ εὐτυχῆ καὶ μακάριον Κάτωνα φήσομεν; Ποῦ δὲ Δίωνα τὸν Σικελιώτην εὐδαίμονα; Οἷς τοῦ μὲν ἀποθανεῖν ἔμελεν ἴσως οὐδέν, τοῦ δὲ μὴ λείπειν ἀτελεῖς τὰς πράξεις, ἐφ’ ἃς ἐξ ἀρχῆς ὥρμησαν, καὶ σφόδρα ἔμελε, καὶ πάντα ἂν εἵλαντο παθεῖν ὑπὲρ τούτου. Σφαλέντες δὲ ἐπ’ ἐκείνοις εἰ μὲν εὐσχημόνως ἔφερον, ὥσπερ οὖν λέγεται, τὴν τύχην οὐκ ὀδυνώμενοι, παραμυθίαν ἔσχον ἐκ τῆς ἀρετῆς οὐ μικράν, εὐδαίμονες δὲ οὐκ ἂν λέγοιντο τῶν καλλίστων πράξεων διημαρτηκότες, πλὴν ἴσως διὰ τὴν στωϊκὴν ἔνστασιν" πρὸς ἣν ῥητέον, ὡς οὐ ταὐτόν ἐστιν ἐπαινεῖσθαι καὶ μακαρίζεσθαι, καὶ εἰ φύσει τὸ ζῷον εὐδαιμονίας ὀρέγεται, κρεῖττον εἶναι τὸ κατ’ ἐκείνην μακαριστὸν τέλος τοῦ κατ’ ἀρετὴν ἐπαινετοῦ μαντευομένου.

(4) Ἥκιστα δὲ φιλεῖ τῆς εὐδαιμονίας ἡ βεβαιότης τῇ Τύχῃ πιστεύειν, καὶ τοὺς ἐν πολιτείᾳ ζῶντας οὐκ ἔνεστιν ἄνευ ταύτης ἀναπνεῖν τὸ δὴ λεγόμενον, πλὴν εἴ τις τὸν βασιλέα καὶ στρατηγὸν λέγοι, καθάπερ οἱ τὰς ἰδέας εἴτε ἀληθῶς θεωροῦντες εἴτε καὶ ψευδῶς ξυντιθέντες ἐν τοῖς ἀσωμάτοις καὶ νοητοῖς, ἱδρῦσθαί που τῶν τυχαίων ὑπεράνω πάντων, ἢ τὸν Διογένους ἐκεῖνον “ἄπολιν, ἄοικον, πατρίδος ἐστερημένον” οὐκ ἔχοντα μὲν εἰς ὅτι παρ’ αὐτῆς εὖ πάθῃ καὶ τοὐναντίον ἐν τίνι σφαλῇ" τοῦτον δὲ ὃν ἡ συνήθεια καλεῖν εἴωθε καὶ Ὅμηρος πρῶτος,

Ὧι λαοί τ’ ἐπιτετράφαται καὶ τόσσα μέμηλεν,

πῶς ἄν τις ἔξω τύχης ἀπαγαγὼν τὴν θέσιν6 φυλάσσοι; Πάλιν δὲ αὐτὸν ὑποτιθεὶς ταύτῃ πόσης αὐτῷ δεῖν οἰήσεται τῆς παρασκευῆς καὶ φρονήσεως πηλίκης <ὥς>7 τὰς ἐφ’ ἑκάτερα ῥοπάς, καθάπερ πνεύματος κυβερνήτην, εὐσχημόνως φέρειν; Οὐκ ἔστι θαυμαστὸν ἀντιτάξασθαι προσπολεμούσῃ μόνον αὐτῇ, πολὺ δὲ θαυμασιώτερον τῶν ὑπαρξάντων παρ’ αὐτῆς ἀγαθῶν ἄξιον φανῆναι. Τούτοις ὁ μέγιστος ἑάλω βασιλεὺς ὁ τὴν Ἀσίαν καταστρεψάμενος Δαρείου καὶ Ξέρξου, χαλεπώτερος καὶ μᾶλλον ἀλαζὼν φανείς, ἐπειδὴ τῆς ἐκείνων ἀρχῆς κατέστη κύριος, τούτοις ἁλόντες τοῖς βέλεσιν ἄρδην ἀπώλοντο Πέρσαι, Μακεδόνες, ὁ τῶν Ἀθηναίων δῆμος, Συρακούσιοι, τὰ Λακεδαιμονίων τέλη, Ῥωμαίων στρατηγοὶ καὶ ἐπ’ αὐτοῖς αὐτοκράτορες μυρίοι. Πολὺ μῆκος ἂν γένοιτο πάντας ἀπαριθμουμένῳ τοὺς διὰ πλοῦτον καὶ νίκας καὶ τρυφὴν ἀπολομένους" ὅσοι δὲ ὑπὸ τῶν δυσπραγιῶν ἐπικλυσθέντες δοῦλοι μὲν ἀντ’ ἐλευθέρων, ταπεινοὶ δὲ ἀντὶ γενναίων καὶ σφόδρα εὐτελεῖς ἀντὶ τῶν πρόσθεν σεμνῶν ἅπασιν ὤφθησαν, τί με χρὴ νῦν ὥσπερ ἐκ δέλτου μεταγράφοντα καταλέγειν; Εἰ γὰρ ὤφελεν ὁ τῶν ἀνθρώπων βίος ἀπορεῖν παραδειγμάτων τοιούτων" ἀλλ’ οὔτε ἐστὶν οὔτ’ ἂν γένοιτό ποτε τῶν τοιούτων ἐνδεὴς παραδειγμάτων, ἕως ἂν τὸ τῶν ἀνθρώπων διαμένῃ γένος.

(5) Ὅτι δὲ οὐκ ἐγὼ μόνος τὴν τύχην ἐπὶ πλεῖστον ἐν τοῖς πρακτέοις κρατεῖν νενόμικα, λέγοιμ’ ἂν ἤδη σοι τὰ τοῦ Πλάτωνος ἐκ τῶν θαυμασίων Νόμων, εἰδότι μὲν καὶ διδάξαντί με, ἀπόδειξιν δὲ ὥσπερ τοῦ μὴ ῥᾳθυμεῖν ποιούμενος παραγέγραφά σοι τὴν ῥῆσιν ὧδέ πως ἔχουσαν" “Θεὸς μὲν πάντα καὶ μετὰ θεοῦ τύχη καὶ καιρὸς τὰ ἀνθρώπινα διακυβερνῶσι ξύμπαντα. Ἡμερώτερον μὴν τούτοις συγχωρῆσαι τρίτον δεῖν ἕπεσθαι τέχνην.” Εἶτα ὁποῖον εἶναι χρὴ τὸν τεχνίτην καὶ δημιουργὸν τῶν καλῶν πράξεων καὶ βασιλέα θεῖον ὑπογράφων" “Γινώσκων ὁ Κρόνος ἄρα, καθάπερ ἡμεῖς, φησί, διεληλύθαμεν, ὡς ἀνθρωπεία φύσις οὐδαμῇ οὐδεμία ἱκανὴ τὰ ἀνθρώπινα διοικοῦσα αὐτοκράτωρ πάντα μὴ οὐχ ὕβρεώς τε καὶ ἀδικίας μεστοῦσθαι, ταῦτ’ οὖν διανοούμενος ἐφίστη τότε βασιλέας καὶ ἄρχοντας ταῖς πόλεσιν ἡμῶν οὐκ ἀνθρώπους, ἀλλὰ γένους θειοτέρου καὶ ἀμείνονος δαίμονας, οἷον νῦν ἡμεῖς δρῶμεν τοῖς ποιμνίοις καὶ ὅσων ἥμεροί εἰσιν ἀγέλαι" οὐ βοῦς βοῶν οὐδὲ αἶγας αἰγῶν ἄρχοντας ποιοῦμεν αὐτοῖς τινας, ἀλλ’ ἡμεῖς αὐτῶν δεσπόζομεν, ἄμεινον ἐκείνων γένος. Ταὐτὸν δὴ καὶ ὁ θεὸς φιλάνθρωπος ὢν τὸ γένος ἄμεινον ἡμῶν ἐφίστη τὸ τῶν δαιμόνων, ὃ διὰ πολλῆς μὲν αὐτοῖς ῥᾳστώνης, διὰ πολλῆς δ’ ἡμῖν, ἐπιμελόμενον ἡμῶν, εἰρήνην τε καὶ αἰδῶ καὶ δὴ ἀφθονίαν δίκης παρεχόμενον, ἀστασίαστα καὶ εὐδαίμονα τὰ τῶν ἀνθρώπων ἀπειργάζετο γένη. Λέγει δὴ καὶ νῦν οὗτος ὁ λόγος ἀληθείᾳ χρώμενος, ὅσων8 πόλεων μὴ θεός, ἀλλά τις ἄρχει θνητός, οὐκ ἔστι κακῶν αὐτοῖς οὐδὲ πόνων ἀνάψυξις" ἀλλὰ μιμεῖσθαι δεῖν ἡμᾶς οἴεται πάσῃ μηχανῇ τὸν ἐπὶ τοῦ Κρόνου λεγόμενον βίον, καὶ ὅσον ἐν ἡμῖν ἀθανασίας ἔνεστι, τούτῳ πειθομένους δημοσίᾳ καὶ ἰδίᾳ τάς τε οἰκήσεις καὶ τὰς πόλεις διοικεῖν, τὴν τοῦ νοῦ διανομὴν ὀνομάζοντας νόμον. Εἰ δὲ ἄνθρωπος εἷς ἢ ὀλιγαρχία τις ἢ δημοκρατία ψυχὴν ἔχουσα ἡδονῶν καὶ ἐπιθυμιῶν ὀρεγομένην καὶ πληροῦσθαι τούτων δεομένην ἄρξει δὴ πόλεώς τινος ἢ ἰδιώτου καταπατήσας τοὺς νόμους, οὐκ ἔστι σωτηρίας μηχανή.”

Ταύτην ἐγώ σοι τὴν ῥῆσιν ἐξεπίτηδες ὅλην παρέγραψα, μή με κλέπτειν ὑπολάβῃς καὶ κακουργεῖν μύθους ἀρχαίους προφέροντα, τυχὸν μὲν ἐμφερῶς, οὐ μὴν ἀληθῶς πάντη ξυγκειμένους. Ἀλλ’ ὅ γε ἀληθὴς ὑπὲρ αὐτῶν λόγος τί φησιν; Ἀκούεις ὅτι, κἂν ἄνθρωπός τις ᾖ τῇ φύσει, θεῖον εἶναι χρὴ τῇ προαιρέσει καὶ δαίμονα, πᾶν ἅπλως ἐκβαλόντα τὸ θνητὸν καὶ θηριῶδες τῆς ψυχῆς, πλὴν ὅσα ἀνάγκη διὰ τὴν τοῦ σώματος παραμένειν σωτηρίαν. Ταῦτα εἴ τις ἐννοῶν δέδοικεν ἐπὶ τηλικοῦτον ἑλκόμενος βίον, ἆρά σοι φαίνεται τὴν ἐπικούρειον θαυμάζειν ἀπραγμοσύνην καὶ τοὺς κήπους καὶ τὸ προάστειον τῶν Ἀθηνῶν καὶ τὰς μυρρίνας καὶ τὸ Σωκράτους δωμάτιον; Ἀλλ’ οὐκ ἔστιν ὅπου γε ἐγὼ ταῦτα προτιμήσας τῶν πόνων ὤφθην.

(6) Ἥδιστα ἄν σοι τοὺς ἐμαυτοῦ πόνους διεξῆλθον καὶ τὰ ἐπικρεμασθέντα παρὰ τῶν φίλων καὶ ξυγγενῶν, ὅτε τῆς παρ’ ὑμῖν ἠρχόμην παιδείας, δείματα, εἰ μὴ σφόδρα αὐτὸς ἠπίστασο. Τὰ δὲ ἐν Ἰωνίᾳ πρὸς τὸν καὶ γένει προσήκοντα καὶ φιλίᾳ μᾶλλον οἰκεῖον ὄντα μοι πραχθέντα πρότερον ὑπὲρ ἀνδρὸς ξένου μικρὰ παντελῶς γνωρίμου μοι γενομένου, τοῦ σοφιστοῦ φημί, λέληθεν οὐδέν σε. Ἀποδημίας δὲ οὐχ ὑπέστην τῶν φίλων ἕνεκα; Καίτοι Καρτερίῳ μὲν οἶσθ’ ὅπως συνηράμην πρὸς τὸν ἑταῖρον ἡμῖν ἀφικόμενος Ἀράξιον ἄκλητος, ὑπὲρ αὐτοῦ δεησόμενος" ὑπὲρ δὲ τῶν τῆς θαυμασίας Ἀρετῆς κτημάτων καὶ ὧν ἐπεπόνθει παρὰ τῶν γειτόνων οὐκ εἰς τὴν Φρυγίαν τὸ δεύτερον ἀφικόμην ἐν οὐδὲ ὅλοις μησὶ δύο, ἀσθενοῦς ἤδη μοι παντελῶς ὄντος τοῦ σώματος διὰ τὴν ἐπιγενομένην ὑπὸ τῆς πρότερον κακοπαθείας ἀρρωστίαν; Ἀλλὰ δὴ τὸ τελευταῖον πρὸ τῆς εἰς τὴν Ἑλλάδα διαγενομένης ἡμῖν ἀφίξεως, ὅτε περὶ τῶν ἐσχάτων, ὡς ἂν εἴποιεν οἱ πολλοί, κινδυνεύων ἐγὼ τῷ στρατοπέδῳ παρέμενον, ὁποίας ἔγραφον ἐπιστολὰς πρὸς σέ, νῦν ὑπομνήσθητι, μήποτε ὀδυρμῶν πλήρεις, μήτι μικρὸν ἢ ταπεινὸν ἢ λίαν ἀγεννὲς ἐχούσας" ἀπιὼν δὲ ἐπὶ τὴν Ἑλλάδα πάλιν, ὅτε με φεύγειν ἐνόμιζον πάντες, οὐχ ὡς ἐν ἑορτῇ τῇ μεγίστῃ τὴν τύχην ἐπαινῶν ἡδίστην ἔφην εἶναι τὴν ἀμοιβὴν ἐμοὶ καὶ τὸ δὴ λεγόμενον

Χρύσεα χαλκείων, ἑκατόμβοι’ ἐννεαβοίων

ἔφην ἀντηλλάχθαι; Οὕτως ἀντὶ τῆς ἐμαυτοῦ ἑστίας τὴν Ἑλλάδα λαχὼν ἐγαννύμην, οὐκ ἀγρόν, οὐ κῆπον, οὐ δωμάτιον ἐκεῖ κεκτημένος.

Ἀλλὰ ἴσως ἔοικα ἐγὼ τὰς μὲν δυσπραγίας οὐκ ἀγεννῶς φέρειν, πρὸς δὲ τὰς παρὰ τῆς τύχης δωρεὰς ἀγεννής τις εἶναι καὶ μικρός, ὅς γε ἀγαπῶν τὰς Ἀθήνας μᾶλλον τοῦ νῦν περὶ ἡμᾶς ὄγκου, τὴν σχολὴν δήπουθεν ἐκείνην ἐπαινῶν, διὰ δὲ τὸ πλῆθος τῶν πράξεων τοῦτον αἰτιώμενος τὸν βίον; (7) Ἀλλὰ μή ποτε χρὴ περὶ ἡμῶν ἄμεινον κρίνειν, οὐκ εἰς ἀπραξίαν καὶ πρᾶξιν βλέποντας, μᾶλλον δὲ εἰς τὸ “Γνῶθι σαυτὸν” καὶ τὸ Ἔρδοι δ᾽ ἕκαστος ἥντιν᾽ εἰδείη τέχνην. Μεῖζον ἔμοιγε φαίνεται τὸ βασιλεύειν ἢ κατ’ ἄνθρωπον καὶ φύσεως δεῖσθαι δαιμονιωτέρας βασιλεύς, ὥσπερ οὖν καὶ Πλάτων ἔλεγε" καὶ νῦν Ἀριστοτέλους εἰς ταὐτὸ συντείνοντα παραγράψω λόγον, οὐ “γλαῦκα Ἀθηναίοις” ἄγων, ἀλλ’ ὅτι μὴ παντάπασιν ἀμελῶν τῶν ἐκείνου λόγων ἐπιδεικνύμενος" φησὶ δὲ ὁ ἀνὴρ ἐν τοῖς πολιτικοῖς συγγράμμασιν" “Εἰ δὲ δή τις ἄριστον θείη τὸ βασιλεύεσθαι ταῖς πόλεσι, πῶς ἕξει τὰ περὶ τῶν τέκνων; Πότερον καὶ τὸ γένος δεῖ βασιλεύειν; Ἀλλὰ γιγνομένων ὁποῖοί τινες ἔτυχον, βλαβερόν. Ἀλλὰ οὐ παραδώσει κύριος ὢν <τοῖς> τέκνοις; Ἀλλ’ οὐκ ἔτι ῥᾴδιον τοῦτο πιστεῦσαι" χαλεπὸν γὰρ καὶ μείζονος ἀρετῆς ἢ κατ’ ἀνθρωπίνην φύσιν.” Ἑξῆς δὲ περὶ τοῦ κατὰ νόμον λεγομένου βασιλέως διεξελθών, ὃς ἐστὶν ὑπηρέτης καὶ φύλαξ τῶν νόμων, καὶ τοῦτον οὐδὲ βασιλέα καλῶν, οὐδὲ τὸ τοιοῦτον εἶδος <βασιλείαν>9 οἰόμενος, προστίθησι" “Περὶ δὲ τῆς παμβασιλείας καλουμένης, αὕτη δὲ ἐστὶ καθ’ ἣν ἄρχει πάντων κατὰ τὴν αὑτοῦ βούλησιν ὁ βασιλεύς, δοκεῖ τισιν οὐδὲ {τὸ} κατὰ φύσιν εἶναι τὸ κύριον ἕνα πάντων εἶναι τῶν πολιτῶν" τοῖς γὰρ ὁμοίοις φύσει τὸ αὐτὸ δίκαιον ἀναγκαῖον εἶναι.” Εἶτα μετ’ ὀλίγον φησίν" “Ὁ μὲν οὖν τὸν νόμον κελεύων ἄρχειν <δοκεῖ κελεύειν ἄρχειν> τὸν θεὸν καὶ τὸν νοῦν μόνους" ὁ δὲ ἄνθρωπον κελεύων προστίθησι καὶ θηρία" ἥ τε γὰρ ἐπιθυμία τοῦτον καὶ ὁ θυμὸς διαστρέφει καὶ τοὺς ἀρίστους ἄνδρας" διόπερ ἄνευ ὀρέξεως νοῦς ὁ νόμος ἐστίν.” Ὁρᾷς, ὁ φιλόσοφος ἔοικεν ἐνταῦθα σαφῶς ἀπιστοῦντι καὶ κατεγνωκότι τῆς ἀνθρωπίνης φύσεως. Φησὶ γὰρ οὕτω ῥήματι τοῦτο λέγων, οὐδεμίαν ἀξιόχρεων εἶναι φύσιν ἀνθρωπίνην πρὸς τοσαύτην τύχης ὑπεροχήν" οὔτε γὰρ τῶν παίδων τὸ κοινῇ τοῖς πολίταις συμφέρον προτιμᾶν ἄνθρωπόν γε ὄντα ῥᾴδιον ὑπολαμβάνει, καὶ πολλῶν ὁμοίων ἄρχειν οὐ δίκαιον εἶναί φησι, καὶ τέλος ἐπιθεὶς τὸν κολοφῶνα τοῖς ἔμπροσθεν λόγοις νόμον μὲν εἶναί φησι τὸν νοῦν χωρὶς ὀρέξεως, ᾧ μόνῳ τὰς πολιτείας ἐπιτρέπειν χρῆναι, ἀνδρῶν δὲ οὐδενί. Ὁ γὰρ ἐν αὐτοῖς νοῦς, κἂν ὦσιν ἀγαθοί, συμπέπλεκται θυμῷ καὶ ἐπιθυμίᾳ, θηρίοις χαλεπωτάτοις.

(8) Ταῦτα ἐμοὶ δοκεῖ τοῖς τοῦ Πλάτωνος ἄκρως ὁμολογεῖν, πρῶτον μὲν ὅτι κρείττονα χρὴ τῶν ἀρχομένων εἶναι τὸν ἄρχοντα, <ἔπειτ’> οὐκ ἐπιτηδεύσει μόνον, ἀλλὰ καὶ φύσει διαφέροντα, ὅπερ εὑρεῖν ἐν ἀνθρώποις οὐ ῥᾴδιον,10 καὶ τρίτον ὅτι πάσῃ μηχανῇ κατὰ δύναμιν νόμοις προσεκτέον οὐκ ἐκ τοῦ παραχρῆμα κειμένοις οὐδὲ ὡς ἔοικε νῦν τεθεῖσιν ὑπ’ ἀνδρῶν οὐ πάντη κατὰ νοῦν βεβιωκότων, ἀλλ’ ὅστις μᾶλλον τὸν νοῦν καθαρθεὶς καὶ τὴν ψυχὴν οὐκ εἰς τὰ παρόντα ἀφορῶν ἀδικήματα οὐδὲ εἰς τὰς παρεστώσας τύχας τίθησι τοὺς νόμους, ἀλλὰ τὴν τῆς πολιτείας φύσιν καταμαθὼν καὶ τὸ δίκαιον ὅ<τι>11 ἐστι τῇ φύσει καὶ ποταπόν ἐστι τἀδίκημα τεθεαμένος τῇ φύσει, εἶθ’ ὅσα δυνατόν ἐστιν ἐκεῖθεν ἐνταῦθα μεταφέρων καὶ τιθεὶς νόμους τοῖς πολίταις κοινούς, οὔτε εἰς φιλίαν οὔτε εἰς ἔχθραν ἀφορῶν οὔτε εἰς γείτονα καὶ ξυγγενῆ" κρεῖσσον δέ, εἰ μηδὲ τοῖς καθ’ ἑαυτὸν ἀνθρώποις, ἀλλὰ τοῖς ὕστερον ἢ ξένοις γράψας ἀποπέμποι νόμους, ἔχων γε οὐδὲν οὐδὲ ἐλπίζων πρὸς αὐτοὺς ἕξειν ἰδιωτικὸν συνάλλαγμα. Ἐπεὶ καὶ τὸν Σόλωνα τὸν σοφὸν ἀκούω μετὰ τῶν φίλων συμβουλευσάμενον ὑπὲρ τῆς τῶν χρεῶν ἀναιρέσεως τοῖς μὲν εὐπορίας ἀφορμήν, αὑτῷ δὲ αἰσχύνης αἰτίαν παρασχεῖν, καὶ ταῦτα τῷ πολιτεύματι τὸν δῆμον ἐλευθερώσαντα. Οὕτως οὐ ῥᾴδιόν ἐστι τὰς τοιαύτας ἐκφυγεῖν κῆρας, κἂν τὸν αὑτοῦ νοῦν παράσχῃ τις ἀπαθῆ πρὸς τὴν πολιτείαν.

(9) Ἃ δεδιὼς ἐγὼ πολλάκις εἰκότως ἐπαινῶ τὸν ἔμπροσθεν βίον, καὶ σοὶ πειθόμενος μάλιστα ταῦτα ἐγὼ διανοοῦμαι, οὐχ ὅτι μοι τὸν ζῆλον πρὸς ἐκείνους μόνον ἔφης προκεῖσθαι τοὺς ἄνδρας, Σόλωνα καὶ Λυκοῦργον καὶ Πιττακόν, ἀλλὰ καὶ ὅτι μεταβῆναί με ἔφης ἐκ τῆς ὑποστέγου φιλοσοφίας πρὸς τὴν ὑπαίθριον" ὥσπερ οὖν, εἰ τῷ χαλεπῶς καὶ μόλις ὑγιείας ἕνεκα τῆς αὐτοῦ γυμναζομένῳ μετρίως οἴκαδε προύλεγες ὅτι" “Νῦν ἥκεις εἰς Ὀλυμπίαν καὶ μεταβέβηκας ἐκ τῆς ἐν τῷ δωματίῳ παλαίστρας ἐπὶ τὸ στάδιον τοῦ Διός, οὗ θεατὰς ἕξεις τούς τε ἁπανταχόθεν Ἕλληνας καὶ πρώτους γε τοὺς σαυτοῦ πολίτας, ὑπὲρ ὧν ἀγωνίζεσθαι χρή, τινὰς δὲ καὶ τῶν βαρβάρων, οὓς ἐκπλῆξαι χρεών, φοβερωτέραν αὐτοῖς τὴν πατρίδα, τό γε εἴς σε νῦν ἧκον, ἐπιδείξαντα”" κατέβαλες ἂν εὐθέως καὶ τρέμειν ἐποίησας πρὸ τῆς ἀγωνίας" οὕτω κἀμὲ νῦν νόμιζε διατεθῆναι τοῖς τοιούτοις λόγοις. Καὶ περὶ μὲν τούτων εἴτε ὀρθῶς ἔγνωκα νῦν εἴτε ἐν μέρει σφάλλομαι τοῦ προσήκοντος εἴτε καὶ πάντως διαμαρτάνω, διδάξεις αὐτίκα μάλα.

(10) Ὑπὲρ δὲ ὧν ἀπορῆσαί μοι πρὸς τὴν ἐπιστολὴν τὴν σὴν παρέστη, ὦ φίλη κεφαλὴ καὶ πάσης ἔμοιγε τιμῆς ἀξία, βούλομαι δηλῶσαι" σαφέστερον γάρ πως ὑπὲρ αὐτῶν ἐπιθυμῶ μαθεῖν. Ἔφησθα ὅτι τὸν ἐν τῇ πράξει παρὰ τὸν φιλόσοφον ἐπαινεῖς βίον, καὶ τὸν Ἀριστοτέλη τὸν σοφὸν ἐκάλεις μάρτυρα, τὴν εὐδαιμονίαν ἐν τῷ πράττειν εὖ τιθέμενον, καὶ τὴν διαφορὰν σκοποῦντα τοῦ τε πολιτικοῦ βίου καὶ τῆς ἐν τῇ θεωρίᾳ ζωῆς, διαπορεῖν ἄττα περὶ αὐτῶν, καὶ τὴν μὲν θεωρίαν ἐν ἄλλοις προτιμᾶν, ἐπαινεῖν δὲ ἐνταῦθα τοὺς τῶν καλῶν πράξεων ἀρχιτέκτονας. Τούτους δὲ αὐτὸς μὲν εἶναι φὴς τοὺς βασιλέας, Ἀριστοτέλης δὲ εἴρηκεν οὐδαμοῦ κατὰ τὴν ὑπὸ σοῦ προστεθεῖσαν λέξιν, πλέον δὲ θάτερον ἐξ ὧν παραγέγραφας ἄν τις νοήσειε" τὸ γὰρ “Μάλιστα δὲ πράττειν λέγομεν κυρίως καὶ τῶν12 ἐξωτερικῶν πράξεων τοὺς ταῖς διανοίαις ἀρχιτέκτονας” εἰς τοὺς νομοθέτας καὶ τοὺς πολιτικοὺς φιλοσόφους καὶ πάντας ἁπλῶς τοὺς νῷ τε καὶ λόγῳ πράττοντας, οὐχὶ δὲ εἰς τοὺς αὐτουργοὺς καὶ τῶν πολιτικῶν πράξεων ἐργάτας εἰρῆσθαι νομιστέον" οἷς οὐκ ἀπόχρη μόνον ἐνθυμηθῆναι καὶ κατανοῆσαι καὶ τὸ πρακτέον τοῖς ἄλλοις φράσαι, προσήκει δὲ αὐτοῖς ἕκαστα μεταχειρίζεσθαι καὶ πράττειν ὧν οἱ νόμοι διαγορεύουσι καὶ πολλάκις οἱ καιροὶ προσαναγκάζουσι, πλὴν εἰ μὴ τὸν ἀρχιτέκτονα καλοῦμεν, καθάπερ Ὅμηρος τὸν Ἡρακλέα καλεῖν εἴωθεν ἐν τῇ ποιήσει

μεγάλων ἐπιίστορα ἔργων,

αὐτουργότατον ἁπάντων γενόμενον.

Εἰ δὲ τοῦτ’ ἀληθὲς ὑπολαμβάνομεν ἢ καὶ μόνον {τοὺς}13 ἐν τῷ πράττειν τὰ κοινά φαμεν εὐδαίμονας <τοὺς>14 κυρίους ὄντας καὶ βασιλεύοντας πολλῶν, τί ποτε περὶ Σωκράτους ἐροῦμεν; Πυθαγόραν δὲ καὶ Δημόκριτον καὶ τὸν Κλαζομένιον Ἀναξαγόραν ἴσως διὰ τὴν θεωρίαν κατ’ ἄλλο φήσεις εὐδαίμονας" Σωκράτης δὲ τὴν θεωρίαν παραιτησάμενος καὶ τὸν πρακτικὸν ἀγαπήσας βίον οὐδὲ τῆς γαμετῆς ἦν τῆς αὑτοῦ κύριος οὐδὲ τοῦ παιδός" ἦπού γε δυοῖν ἢ τριῶν πολιτῶν ἐκείνῳ κρατεῖν ὑπῆρχεν; Ἆρ’ οὖν οὐκ ἦν ἐκεῖνος πρακτικός, ἐπεὶ μηδενὸς ἦν κύριος; Ἐγὼ μὲν οὖν Ἀλεξάνδρου φημὶ μείζονα τὸν Σωφρονίσκου κατεργάσασθαι, τὴν Πλάτωνος αὐτῷ σοφίαν ἀνατιθείς, τὴν Ξενοφῶντος στρατηγίαν, τὴν Ἀντισθένους ἀνδρείαν, τὴν Ἐρετρικὴν φιλοσοφίαν, τὴν Μεγαρικήν, τὸν Κέβητα, τὸν Σιμμίαν, τὸν Φαίδωνα, μυρίους ἄλλους" καὶ οὔπω φημὶ τὰς γενομένας ἡμῖν ἐνθὲν ἀποικίας, τὸ Λύκειον, τὴν Στοάν, τὰς Ἀκαδημίας. Τίς νυν ἐσώθη διὰ τὴν Ἀλεξάνδρου νίκην; Τίς πόλις ἄμεινον ᾠκήθη; Τίς αὑτοῦ γέγονε βελτίων ἰδιώτης ἀνήρ; Πλουσιωτέρους μὲν γὰρ πολλοὺς ἂν εὕροις, σοφώτερον δὲ οὐδένα καὶ σωφρονέστερον οὐδὲ15 αὐτὸν αὑτοῦ, εἰ μὴ καὶ μᾶλλον ἀλαζόνα καὶ ὑπερόπτην. Ὅσοι δὲ σώζονται νῦν ἐκ φιλοσοφίας, διὰ τὸν Σωκράτη σώζονται. Καὶ τοῦτο οὐκ ἐγὼ μόνος, Ἀριστοτέλης δὲ πρότερον ἔοικεν ἐννοήσας εἰπεῖν, ὅτι μὴ μεῖον αὐτῷ προσήκει φρονεῖν ἐπὶ τῇ θεολογικῇ συγγραφῇ τοῦ καθελόντος τὴν Περσῶν δύναμιν, καί μοι δοκεῖ τοῦτο ἐκεῖνος ὀρθῶς ξυννοῆσαι" νικᾶν μὲν γὰρ ἀνδρείας ἐστὶ μάλιστα καὶ τῆς τύχης, κείσθω δέ, εἰ βούλει, καὶ τῆς ἐντρεχοῦς ταύτης φρονήσεως, ἀληθεῖς δὲ ὑπὲρ τοῦ θεοῦ δόξας ἀναλαβεῖν οὐκ ἀρετῆς μόνον τῆς τελείας ἔργον ἐστίν, ἀλλ’ ἐπιστήσειεν ἄν τις εἰκότως, πότερον χρὴ τὸν τοιοῦτον ἄνδρα ἢ θεὸν καλεῖν, εἰ γὰρ ὀρθῶς ἔχει τὸ λεγόμενον, ὅτι πέφυκεν ἕκαστον ὑπὸ τῶν οἰκείων γνωρίζεσθαι, τὴν θείαν οὐσίαν ὁ γνωρίσας νοῦς τίς16 ἂν εἰκότως νομίζοιτο;

(11) Ἀλλ’ ἐπειδὴ πάλιν ἐοίκαμεν εἰς τὸν θεωρηματικὸν ὁρμήσαντες βίον τούτῳ παραβάλλειν τὸν πρακτικόν, ἐξ ἀρχῆς παραιτησαμένου καὶ σοῦ τὴν σύγκρισιν, αὐτῶν ἐκείνων, ὧν ἐπεμνήσθης, Ἀρείου, Νικολάου, Θρασύλλου καὶ Μουσωνίου μνημονεύσω" τούτων γὰρ οὐχ ὅπως τις ἦν κύριος τῆς αὑτοῦ πόλεως, ἀλλ’ ὁ μὲν Ἄρειος, ὡς φασί, καὶ διδομένην αὐτῷ τὴν Αἴγυπτον ἐπιτροπεῦσαι παρῃτήσατο, Θράσυλλος δὲ Τιβερίῳ πικρῷ καὶ φύσει χαλεπῷ τυράννῳ ξυγγενόμενος, εἰ μὴ διὰ τῶν καταλειφθέντων ὑπ’ αὐτοῦ λόγων ἀπελογήσατο, δείξας ὅστις ἦν, ὤφειλεν ἂν εἰς τέλος αἰσχύνην ἀναπάλλακτον, οὕτως αὐτὸν οὐδὲν ὤνησεν ἡ πολιτεία, Νικόλαος δὲ πράξεων μὲν οὐ μεγάλων αὐτουργὸς γέγονε, γνώριμος δέ ἐστι μᾶλλον διὰ τοὺς ὑπὲρ αὐτῶν λόγους, καὶ Μουσώνιος ἐξ ὧν ἔπαθεν ἀνδρείως καὶ νὴ Δί’ ἤνεγκεν ἐγκρατῶς τὴν τῶν τυράννων ὠμότητα γέγονε γνώριμος, ἴσως οὐκ ἔλαττον εὐδαιμονῶν ἐκείνων τῶν τὰς μεγάλας ἐπιτροπευσάντων βασιλείας. Ἄρειος δὲ ὁ τὴν ἐπιτροπὴν τῆς Αἰγύπτου παραιτησάμενος ἑκὼν αὑτὸν ἀπεστέρει τοῦ κρατίστου τέλους εἰ τοῦτ’ ᾤετο κυριώτατον. Σὺ δὲ αὐτὸς ἡμῖν ἄπρακτος εἶ, μήτε στρατηγῶν μήτε δημηγορῶν μήτε ἔθνους ἢ πόλεως ἄρχων; Ἀλλ’ οὐκ ἂν φαίη νοῦν ἔχων ἀνήρ" ἔξεστι γάρ σοι φιλοσόφους ἀποφήναντι17, εἰ δὲ μὴ τρεῖς ἢ τέτταρας, μείζονα τὸν βίον εὐεργετῆσαι τῶν ἀνθρώπων πολλῶν ὁμοῦ βασιλέων. Οὐ μικρᾶς μερίδος ὁ φιλόσοφος προέστηκεν, οὐδέ, καθάπερ ἔφης, συμβουλῆς ἐστι μόνης τῆς ὑπὲρ τῶν κοινῶν ἐκεῖνος κύριος, οὐδὲ ἡ πρᾶξις εἰς λόγον αὖθις αὐτῷ περιίσταται, ἔργῳ δὲ βεβαιῶν τοὺς λόγους καὶ φαινόμενος τοιοῦτος ὁποίους βούλεται τοὺς ἄλλους εἶναι, πιθανώτερος ἂν εἴη καὶ πρὸς τὸ πράττειν ἀνυσιμώτερος τῶν ἐξ ἐπιτάγματος ἐπὶ τὰς καλὰς πράξεις παρορμώντων.

(12) Ἀλλ’ ἐπανιτέον εἰς ἀρχὴν καὶ συμπεραντέον τὴν ἐπιστολὴν μείζονα ἴσως οὖσαν τοῦ δέοντος. Ἔστι δὲ ἐν αὐτῇ τὸ κεφάλαιον, ὅτι μήτε τὸν πόνον φεύγων μήτε τὴν ἡδονὴν θηρεύων μηδὲ ἀπραγμοσύνης καὶ ῥᾳστώνης ἐρῶν τὸν ἐν τῇ πολιτείᾳ δυσχεραίνω βίον" ἀλλ’, ὅπερ ἔφην ἐξ ἀρχῆς, οὐδὲ παιδείαν ἐμαυτῷ συνειδὼς τοσαύτην οὔτε φύσεως ὑπεροχήν, καὶ προσέτι δεδιὼς μὴ φιλοσοφίαν, ἧς ἐρῶν οὐκ ἐφικόμην, εἰς τοὺς νῦν ἀνθρώπους οὐδὲ ἄλλως εὐδοκιμοῦσαν διαβάλλω, πάλαι τε ἔγραφον ἐκεῖνα καὶ νῦν τὰς παρ’ ὑμῶν ἐπιτιμήσεις ἀπελυσάμην εἰς δύναμιν.

(13) Διδοίη δὲ ὁ θεὸς τὴν ἀρίστην τύχην καὶ φρόνησιν ἀξίαν τῆς τύχης, ὡς ἐγὼ νῦν ἔκ τε τοῦ Κρείττονος τότε πλέον καὶ παρ’ ὑμῶν ἁπάσῃ μηχανῇ τῶν φιλοσοφούντων βοηθητέος εἶναί μοι δοκῶ, προτεταγμένος ὑμῶν καὶ προκινδυνεύων. Εἰ δέ τι μεῖζον ἀγαθὸν τῆς ἡμετέρας παρασκευῆς καὶ ἧς ὑπὲρ ἐμαυτοῦ γνώμης ἔχω τοῖς ἀνθρώποις δι’ ἡμῶν ὁ θεὸς παράσχοι, χαλεπαίνειν οὐ χρὴ πρὸς τοὺς ἐμοὺς λόγους" ἐγὼ γὰρ οὐδὲν ἐμαυτῷ συνειδὼς ἀγαθὸν πλὴν τοῦτο μόνον ὅτι μήτε οἴομαι τὰ μέγιστα ἔχειν ἔχων γε οὐδέν, ὡς ὁρᾷς αὐτός, εἰκότως <τε>18 βοῶ καὶ μαρτύρομαι μὴ μεγάλα παρ’ ἡμῶν ἀπαιτεῖν, ἀλλὰ τῷ θεῷ τὸ πᾶν ἐπιτρέπειν. Οὕτω γὰρ ἐγὼ τῶν τε ἐλλειμμάτων εἴην ἂν ἀνεύθυνος καί, γενομένων ἁπάντων δεξιῶν, εὐγνώμων ἂν καὶ μέτριος εἴην, οὐκ ἀλλοτρίοις ἐμαυτὸν ἔργοις ἐπιγράφων" τῷ θεῷ δέ, ὥσπερ οὖν δίκαιον, προσανατεθεικὼς ἅπαντα αὐτός τε εἴσομαι καὶ ὑμᾶς προτρέπω τὴν χάριν εἰδέναι.

1   Del. Прато–Форнаро.

2 τούτον Прато–Форнаро.

3   εὔξει Prato–Fornaro.

4   προέχοντας Prato–Fornaro.

5   Del. Рошфор, но ср. Прато–Форнаро о "оὗν плеонастике".

6 τὴν θέσιν] изд., μὴ V; {μὴ} θέσιν Прато–Форнаро.

7   Прато–Форнаро; ὥστε Рошфор, изд.

8 <ὥς> ὅσων Прато-Форнаро 'ex Plat. iure suppl. Klimek’.

9 <βασιλείας> Прато–Форнаро ср. Aristot.

10   <δεύτερον δὲ ὅτι …> Prato–Fornaro.

11   ὅ Прато-Форнаро.

12   Следуя тексту Аристотеля Росса; Рошфор: καὶ τὸ.

13   del. Rochefort.

14 добавить. Rochefort.

15   καὶ σωφρονέστερον οὐδὲ] οὐδὲ σωφρονέστερον Rochefort.

16 <θεῖός> τις Прато–Форнаро.

17 <πολλούς> Прато–Форнаро.

18 Ноября. Прато–Форнаро.

Письмо Аристотеля Александру

Представленный здесь текст, по сути, является исправленной версией текста, напечатанного Белявским и Плезией в их издании 1970 года. Я сохраняю их разделение на разделы. Их текст основан на двух позднесредневековых рукописях, "Айя Софья 4260" и "Фатих 5323", которые были выполнены одним и тем же переписчиком. В нем также учтены показания ранней современной рукописи Кепрюлю 1608 года. Книга "Белявский и Плезия" доступна в ряде библиотек для тех читателей, которые желают ознакомиться с их аппаратурой и введением к рукописям, которыми они пользовались. К сожалению, издание испорчено плохим набором текста, типографскими ошибками и пропусками (иногда даже целых предложений). По большей части эти ошибки были исправлены автоматически. Мой текст был сверен с текстом Миклоша Марота в его недавнем (но не общедоступном) издании всего "Эпистолярного романа", в котором представлена транскрипция Айи Софьи 4260 и Фатиха 5323 (Maróth 2006: 88-101). Как отмечает Марот, его текст Письма практически идентичен тексту Белявского и Плезии. Марот не содержит разделов или слоения. Для §§ 9-10 я обратился к "эклектичному" тексту, составленному Стерном (1968) 8-10.


Сигла (в честь Белявски и Плезии)

A: Айя Софья 2890

A1: Айя Софья 4260

A2: Айя Софья 2884

F: Fatih 5323

K: Köprülü 1608

V: Ватикан 408 (= Липперт 1891)

Би–Би-Си: Белявски и Плезия

M: Maróth

Аристотель написал это в ответ на письмо (Александра) и поздравил его с завоеванием Персии.


(1.1) Непрерывный характер ваших подвигов притупляет восхищение ими. Они стали чем-то старым, с чем человек знаком, а не чем-то новым, чем он восхищается. Но мы не перестаем разделять радость по поводу вашего успеха, потому что считаем, что счастье - это ваш удел, и потому что популярная поговорка о том, что "тот, кто хвалит вас, не лжет", справедлива в отношении вас. (1.2) До нас дошли новости, что после знаменитой битвы, в которой вы участвовали в Вавилоне, вашей победы над Дарием и его последователями, ужасов, с которыми вы столкнулись, и трудностей, которые вы перенесли во время войны, вы начали обращать свое внимание на другую область своих амбиций и устремлений. (1. 3) Еще до этого вы сочли необходимым дать себе время поразмыслить о том, как принести пользу городам и установить для них законы. Ибо это важный вопрос, который требует от вас размышлений и приносит вам известность и справедливую репутацию. (1. 4) Вы знаете, чего добился Ликург1, установив законы для своего города. Ваше превосходство над человеком, который принес пользу одному городу, будет соответствовать масштабу вашего королевства и количеству ваших городов, и вам будут принадлежать непреходящая слава и великолепие, потому что установление законов гарантирует процветание народа и постоянный порядок и спокойствие среди ваших подданных.

(2.1) Многие люди думают, что им нужен правитель, поддерживающий закон только во время войны, и что, как только война закончится и они обретут безопасность и мир в изобилии, они смогут обойтись без него. Что бы ни привело их к такому положению, они думают, что наслаждение благословениями легко достижимо для обычных людей и что мириться с трудностями трудно и выходит за рамки возможностей любого человека. (2.2) На мой взгляд, это неправильно. Для меня верно обратное. Когда на их долю выпадают трудности, люди начинают осознавать свои наилучшие интересы. Обретая безопасность, они склоняются ко злу и разврату и сбрасывают с себя оковы осторожности. (2.3) Разуму очень трудно сосуществовать с чувством удовлетворенности. Скорее, это часто отталкивает разум и заставляет нас пренебрегать им. Таким образом, люди больше всего нуждаются в законах, когда они оказываются в комфортном и миролюбивом положении. (2.4) Во время войны происходят события, и когда они происходят, люди проявляют осторожность и бдительность. Но в мирной ситуации происходит много событий, но люди невнимательны к своим делам. Именно тогда им нужны дисциплина и закон. (3.1) Но закон является законом, только если по нему действуют, а люди действуют в соответствии с законом, только если у них есть правитель, который навязывает им это. Он способен на это только в том случае, если его правление законно и всеобъемлюще, а не основано на раздорах и тирании. (3.2) Наслаждение спокойствием и комфортом доступно не каждому, как думают эти люди. Если бы это было так, отцам пришлось бы передавать свою собственность сыновьям с младенчества. Но точно так же, как нельзя допускать, чтобы собственность была доверена мальчикам, точно так же нельзя допускать, чтобы бизнес был доверен людям. Ибо характер людей напоминает характер мальчиков, поскольку обе группы нуждаются в надзирателях и правителях.

(3.3) По этому вопросу также можно извлечь урок из наблюдаемых нами примеров развития ситуаций и смены династий. Правительствам свойственно быть нестабильными и не оставаться в единой форме или в одном городе, точно так же, как мы наблюдали на примере изменений в Европе,2 Азии и других странах. (3.4) Ибо суверенитет над Азией когда-то принадлежал сирийцам и земле Сирии.3 Им на смену пришли мидяне, а им на смену пришли персы, и мы обнаруживаем, что так обстоит дело с остальными народами. Причина одна и та же в каждом конкретном случае и связана (как мы уже упоминали) с тем фактом, что жить среди благословений труднее, чем терпеть зло. (3.5) Таким образом, мы обнаруживаем, что те, кто приобретает политическую власть с помощью усилий и хлопот, а затем постепенно укрепляет ее, были научены быть проницательными в своих действиях и были вышколены своим опытом, и по большей части период (их правления) долог и ведет к счастью и счастливому концу. (3.6) Мы обнаруживаем, что те, кто вырос в комфорте, чьи дела принесли им все самое лучшее, и кто не был поражен невзгодами и не испытывал страха, оказываются в противоположном состоянии. (3.7) Точно так же мы видим, что города процветают и становятся великими благодаря трудам и усилиям, но движутся к разорению и погибели в результате роскоши и комфорта. (3.8) Ибо роскошь способствует праздности, и, более того, люди склонны к праздности и находят в ней удовольствие. Это связано с тем, что они ненавидят дисциплину и лучший образ жизни, убегая от неприятностей, и предпочитают досуг и безделье, стремясь к безработице. Таким образом, они разрушают свои жизни в своего рода игре до тех пор, пока превратности судьбы не выводят их из игры, обрекая на позор и страдания. (3.9) При праздности и пренебрежении дисциплиной не может быть выживания для членов королевской семьи, защиты того, что свято, и процветания для подданных.

(4.1) Власть повелевать, как мы вам уже объясняли, в первую очередь нуждается в установленном законе и правителе для его установления, чтобы заставить массы (вести) хорошую жизнь. На тех, кто порочен и низок по своей природе (он использует) страх, на тех, кто благороден по своей природе (он использует) стыд. (4.2) Но как закон может быть установлен повсеместно, кроме как универсальным правителем? Кто объединит людей в согласии и добром порядке, сделает закон победоносным и поддержит его, если только он не человек с большим авторитетом и видимой властью, который живет в большом городе и, таким образом, является защитой4 закона и узами согласия? (4.3) Такой человек, как этот, способен наладить хорошую жизнь в городах и изгнать из них всю скверну. Для этого человека важно быть превосходным и совершенным не только в одном мужестве или справедливости и только в (различных) видах добродетелей, но и в силе и ресурсах, чтобы у него была власть контролировать людей и навязывать им закон. (4.4) Ибо большая часть масс не подчиняется правосудию и не уступает ему. Пока на них не навеян страх, они склонны к праздности и пренебрежению законом. (4.5) Нет альтернативы главнокомандующему, который консолидирует свое командование над всем народом и особенно над Элладой5 и ее городами, поскольку они объединены и фактически составляют единый город. (4.6) В городах нет спокойствия, если только оно не является результатом здравомыслия их лидеров и правителей – то, что мы уже наблюдали в Лакедемоне и Афинах. В некоторых (городах) есть хорошие князья, в некоторых - законодатели, в других - честные лидеры. Вот почему эти города благородны, и их слава распространяется повсюду. (4.7) Аналогичным образом, там, где города охвачены беспорядком, коррупцией и дезорганизацией, это происходит из-за дурного влияния их лидеров и правителей, потому что они предпочитают обеспечивать себе преимущества вместо того, чтобы уделять внимание делам народа и устанавливать гражданские законы. Они тратят свои усилия, спеша получить сиюминутные удовольствия, в то время как пренебрегают правительством, которое оставляет неизгладимое влияние и память о себе на лице времени.

(4.8) Правитель должен относиться к своим подданным не как к собственности, а как к родственникам и братьям. Он не должен желать почестей, которые он получает от людей неохотно, но (почестей), которых он заслуживает благодаря своей благородной работе и превосходному управлению. (5.1) Правитель должен сочетать два дела, которые являются одними из самых серьезных по важности и величайшей ценности: быть дорогим народу и вызывать у него восхищение. (5.2) Все правители должны справляться с этим, но лишь немногие справляются, и большинство пользуется в народе противоположностью этих двух вещей - ненавистью и презрением к ним. Это происходит потому, что они хотят монополизировать выгоды и процветание и не хотят, чтобы кто-то другой делил их с ними. (5.3) Для людей такая ситуация является оскорблением. На них нисходит отвращение, и они охвачены яростью, ненавистью и плохим мнением о них. Вид их низости и позорной жадности заставляет (людей) презирать их. (5.4) Человек, взявший на себя политическое руководство, должен сочетать в себе эти две вещи, ибо истинное лидерство и сопутствующие ему качества приобретаются благодаря им, в результате чего народ будет подчиняться ему, а элита - ему. Если ему не хватает всего этого, люди презирают его, они ненавидят его и восстают против него.

(6.1) Я ожидаю, что результатом вашего правления станет счастье и что вы будете сочетать в себе эти две характеристики, <воспетые> греками6. Я говорю это вам не как человек, ложно приписывающий вам то, чего вы не заслуживаете. Действительно, я придерживаюсь мнения, что любой, кто употребляет слова подобного рода, скорее всего, делает это как упрек, чем как похвалу. (6.2) На самом деле я обнаружил, что ты обладаешь двумя благородными (качествами), одно из которых пришло из древности. И я надеюсь, что вы достигнете совершенства второго в соответствии с тем, что говорит о вас кто-то в вашей компании, кто вас любит и с кем вы советуетесь по поводу вашего правила. Все они, когда их спрашивают о вас, приводят примеры, свидетельствующие об успехе и совершенстве. (6.3) Но будьте осторожны, находясь среди греков, и не слушайте клеветнических замечаний от клеветника, который пытается очернить (греков) в ваших глазах. Делая это, он только пытается очернить вас, потому что (греки) составляют вашу поддержку и вашу защиту.7 (6.4) Не позволяйте себе злиться, если до вашего сведения дойдет, что кто-то из них пытается сравняться с вами в ваших подвигах или полон решимости сравняться с вами в силе и амбициях – до тех пор, пока вы не обнаружите явного противодействия. (6.5) Неразумно соперничать с народом, но это приемлемо в случае элиты, чьи идеалы, высокие устремления и благородная карьера склоняют их к этому. (6.6) Лучшее для них и для вас – продемонстрировать свое превосходство над ними и над людьми в целом, чтобы вы победили их в той области, где они соревнуются с вами – благородная добродетель8 и власть - и таким образом подчиниться вам и признать ваше превосходство. (6.7) Ваше положение таково, что вы должны превзойти всех по (приобретению) всех лучших качеств. Вы должны быть смущены перспективой продемонстрировать какой-либо недостаток с вашей стороны в вопросе, которого требует ваше положение, или опровергнуть оракул9, который был опубликован о вас ранее и который я вам объяснил. (6.8) Подводя итог, вам не подобает опасаться человека, который, по вашему мнению, противостоит вам, когда маловероятно, что он сделает это, пока вы не отдадите ему приказ, который сделает вас хозяином, а не правителем, и ненавистным тираном, а не королем. Но это не является атрибутом благородных и родовитых людей. (6.9) Тот, кто придерживается справедливости, не должен никого бояться. Они говорят, что праведники не боятся Бога или, скорее, что они не боятся Его, поскольку стремятся угодить Ему и выполнять его повеления.

(7.1) Вы должны достичь высшей степени справедливости, чтобы стать образцом для других. Ибо справедливость восхваляется и занимает почетное место как мудрыми людьми в целом, так и большинством невежд тоже. (7.2) Вы знаете, что когда лакедемоняне спросили совета у эгинетян, говоря: "Как нам следует действовать в случае, если мы совершили проступок?", они ответили: "Вы должны выполнять приказы своих лидеров, справедливые или несправедливые".10 (7.3) Этому соответствует аналогичное высказывание Пиндара,11 который говорит: "Во всех делах закон приводит к справедливости". Именно это устанавливает истину, и она пользуется той же властью, что и ее могущество’. (7.4) Некоторые люди говорят, что справедливость следует за князем. Это свидетельствует о недостатке интеллекта и образования с их стороны. (7.5) Я утверждаю, что это противоположно тому, что они говорят, и что именно князь следует справедливости, поскольку тот, кто действует справедливо, приходит таким образом к истине. Многие люди обладают властью принца, но являются отвратительными угнетателями, лишенными справедливости. Таким образом, справедливость не везде, где есть принц. (7.6) Справедливость - это истина, не допускающая отклонений. Она превыше всего, и правитель следует ей.

(7.7) Люди ошибаются относительно принцев на двух уровнях. Некоторые из них думают, что состояние всех людей должно быть равным и что среди них не должно быть ни принца, ни подданного. (7.8) Они не знают, что эта точка зрения упраздняет князя и справедливость вместе взятые, потому что среди людей нет справедливости, кроме как через князя. (7.9) А некоторые думают, что нет никакой проблемы, если принц полон ненависти и нарушает закон. Это явное извращение. (7.10) Ваш долг - убедиться, что ваше правление основано на справедливости, а не на ненависти, и что вы не склоняетесь к взглядам тех, кто проповедует вам подобные вещи или делает их привлекательными для вас.

(8.1) Такому человеку, как ты, нужно принимать разные обличья, потому что ты занимаешь положение не одного короля, а многих королей. Я сам знаю, что это в вашей естественной склонности – представлять себя в различных ипостасях - справедливости, великодушии, гибкости в политике, надежности. (8.2) Это то, что заставит людей восхищаться вами, особенно когда они рассмотрят результаты вашего правления и результаты ваших действий. Действительно, их надежды черпают силу в долговечности вашего правления и процветании регионов, которое принадлежит вам. (8.3) Более того, я знаю, что вы не так-то легко идете на поводу у клеветников и не любите лесть или вымогательство благосклонности обманом. (8.4) Эта ваша сторона - частичка удачи, которая приносит пользу людям, особенно высшим и умным. Вполне уместно, что вы получили по заслугам в результате сочетания в вас этих качеств. (8.5) Я верю, что вы любите честь, особенно от людей, обладающих властью и благородными добродетелями, и что вы приобретаете ее у них через уважение, а не страх. (8.6) Это вам гарантировано, если вы покажете людям, что предпочитаете того, кто уважает вас за справедливость, вежливость и политическую безопасность, тому, кто уважает вас лестью и добивается расположения обманом. (8.7) Это (репутация) закрепилось в сознании людей из-за того факта, что вы ненавидите и отталкиваете любого, кто приближается к вам с помощью лести. Вам следует овладеть превосходными качествами греков: отчасти это делается для того, чтобы показать пример того, кто добивается вашего расположения обманом и готов сеять смуту среди людей. У персов есть прекрасный закон на этот счет, и чему-то прекрасному стоит подражать. (8.8) Рассмотрение каждого вопроса, который передается вам, и проверка на предмет определения того, сколько в нем правды, а сколько лжи, - это то, что отвлекает вас от вынесения решения, но не кладет конец клевете. (8.9) Что положит этому конец, так это выставление в качестве примера любого, кого вы обнаружите с аппетитом к этому, и наложение на него наказания в виде серьезного штрафа. Это будет предупреждением для таких, как он, и сдерживающим фактором от совершения чего-либо подобного тому, в чем он был замешан.

(9.1)12 То, что я считаю полезным для вашего правления и фактором выживания и великолепия вашей памяти, – это изгнание персов с их родины или – если это не может быть вся их нация - большинства из них вместе с их главными лидерами и поселение их на землях Эллады и Европы.13 (9.2) Поступая так, вы поступаете справедливо по отношению к ним, потому что согласно закону Радаманта14 поступать с человеком так, как он поступает (с вами ). (9.3) Ибо персы изгнали многих греков с их родины и использовали их для заселения нескольких своих городов, как, например, милезийцев и эретрийцев15 и (народов) из других городов, названия которых дошли до нас. Вы должны поставить своей целью восстановление жителей этих городов, в частности. (9.4) Но главное в том, что изгнание (персов) из их страны принесет величайшую пользу вашему правлению, и урок из этого будет немедленным для любого, кто подумает об этом. (9.5) Привить хорошее поведение своему народу и вселять благоговейный трепет в сердца своих лидеров до тех пор, пока они не согласятся подчиняться вам, - это трудные задачи, которые будут выполняться только в течение длительного периода, столетие за столетием. Если они обнаружат какое-либо невнимание или представится возможность, они ухватятся за нее и найдут много людей, которые помогут им. (9.6) Вы были проинформированы о том, как персидский народ расправлялся с теми, кто побеждал его в разное время. В один момент победу одержали лидийцы, в другой - мидяне, затем в третий - вавилоняне. Весь этот (народ) набросился на них и отомстил им.16 (9.7) Чтобы обеспечить длительное хорошее поведение и безопасность от неприятностей и волнений, было бы благоразумно и осмотрительно удалить их всех или, по крайней мере, тех, кто превосходит их по силе и могуществу – и есть также то преимущество, что это принесет вам славу. (9.8) Ибо люди не перестанут спрашивать о них в будущем, говоря: ‘Откуда пришли эти люди? Кто поселил их на этой земле? Как и когда это произошло?’ Им скажут: "Когда-то они были аристократией Азии", и "Когда Александр был царем, он отомстил им за греков и переселил их в эту землю’. (9.9) Это обеспечит сохранение вашей памяти и вашего влияния в Азии. Вас будут помнить так же, как помнят Аттала за изгнание галлов со своей земли.17 (9.10) Даже если вы оставите после себя отличную репутацию, я хочу, чтобы вас помнили за ваше влияние на народ Персии особенно, а также на варварские народы18 в целом.

(10.1) Вы должны наложить печать на количество ваших работ и заметность ваших деяний, оказывая положительное влияние на процветание городов. Это означает сочетание двух вещей: условий процветания и справедливого образа жизни. Сочетание этих двух факторов обеспечивает благосостояние и порядок в городах. (10.2) Но если они разделены, то первое является причиной приятного и роскошного поведения среди разврата и бесстыдства, в то время как другое является причиной воздержания и хорошего поведения среди усилий и лишений. (10.3) Для любого, кто достигает величия царствования и грандиозности его власти, важно достичь этих двух качеств вместе, поскольку человек стремится к справедливости. (10.4) Я осознаю, что если человеку в целом суждено достичь состояния настоящего счастья и удачливости в течение периода существования этого мира, тогда наступят гармония и порядок, которые я описываю. (10.5) Благословен тот, кто увидит великолепие того дня, когда люди объединятся под единым правлением и одним королем, прекратят войны и резню и позаботятся о своем собственном процветании и процветании своих городов и стран. (10.6) Для них воцарятся безопасность и стабильность, так что они смогут разделить свои дни на части: одну для ухода за телом, другую для отдыха, третью для образования и для занятия тем возвышенным и благородным занятием, которым является философия, изучения предметов, которые понятны, и поиска тех, которые непонятны. (10.7) Я бы хотел дожить до того времени, когда смогу взглянуть на это, и если не на все, то хотя бы на часть. (10.8) Если, однако, у меня нет возможности сделать это из-за величия моего возраста и прошедшей части моей жизни, я молюсь, чтобы это случилось с моими друзьями и братьями. Если это не может быть для них, то для тех, кто похож на них и кто следует их примеру.

(11.1) Мне кажется, что для каждого добродетельного дела есть два действия или задачи: одно - приобретение этого дела, другое - его использование и наслаждение. (11.2) Первого ты уже достиг, поскольку в дополнение к тому, что досталось тебе от твоего отца, у тебя есть преимущество в виде большой армии, ты владеешь обширной территорией и тебе удалось приобрести широкую известность, как никому другому в наш век. (11.3) Что остается вам, так это вторая задача - надлежащее использование и организация ваших доходов. Я сам ожидаю, что вы преуспеете в этом из-за вашей любви к чести и вашего стремления к блеску и славе, а также из-за вашей давней решимости в этом отношении. (11.4) Я знаю, что ваша душа вдохновляет вас на экспедиции и другие мероприятия, к которым вы проявляете рвение и подготовку. Клянусь жизнью, пусть Бог дарует вам хорошую скорость и придаст вам сил, но будьте предупреждены о несчастьях, которые постигают этого человека из-за переменчивой судьбы и жизненных невзгод, и размышляйте над этим, пока вы сражаетесь за себя и свою страну. (12.1) Ты действительно стал царем над людьми своей расы, и тебе была дарована привилегия править ими. (12.2) Заботиться об общем благе и становиться лидером хороших и достойных похвалы людей, а не плохих и заслуживающих порицания, - это способ отличить и облагородить свое правление. (12.3) Хотя правление тирании может быть осуждено по разным причинам, больше всего оно заслуживает осуждения за то, что принижает авторитет правления и дискредитирует его. (12.4) Это потому, что тиран господствует над людьми как над рабами, а не как над свободными людьми; а править свободными людьми более почетно, чем править рабами. (12.5) Он находится в положении того, кто предпочитает ухаживать за животными, а не быть царем людей, хотя и верит, что достиг своей цели и завладел своей добычей. (12.6) Такова ситуация тирана в отношении его преступлений тирании. Ибо он требует положения и звания короля, но в итоге получает противоположное этому. (12.7) Нет ничего более далекого от царствования, чем тирания, поскольку тиран принимает облик господина, в то время как король принимает облик отца – и какая разница между ними! (12.8) Поэт Гомер затронул эту тему в своем стихотворении, сказав: ‘Зевс - отец большего и меньшего’. Он не сказал, что он их господин. (12.9) Но персидский царь имел обыкновение называть каждого из своих подданных рабом, начиная со своего собственного сына. (12.10) Это то, что снижает авторитет правления, потому что правление свободными19 и превосходящими себя людьми лучше, чем господство над рабами, даже если их много. (12.11) Это больше подходит всем мужчинам, особенно тем, у кого есть амбиции и влияние.

(13.1) Тогда поспешите оказать благородное влияние на закон и правительство! Ибо это вопросы, в которых не был заинтересован ни один из тех, кто осуществлял правление, за исключением нескольких благочестивых и божественных людей из числа тех, кто принадлежит к далекому прошлому. (13.2) Некоторые другие правители начали много прекрасных действий, но погибли, не завершив их, в то время как другие планировали крупные начинания, но не имели возможности их осуществить. (13.3) Большинство из них ограничивали себя из-за отсутствия видения краткосрочных выгод и доминирования любого рода. Их уважали, когда это было возможно, из страха, а не из привязанности; и уважение такого рода исчезает, ибо оно прекращается с падением правящей власти. (13.4) Уважение, основанное на благородном влиянии, является постоянным, не исчезает и не изнашивается. (13.5) Вам не подобает терять такое уважение, ибо в вашем прошлом нет никаких недостатков и ни в одном аспекте вашего правления. Скорее, все ваше правление и то, что вам открыто, великолепно и знаменательно. Поскольку вы находитесь в такой ситуации, вам следует полностью отдать себе за это должное. (13.6) Примените к себе два набора качеств, которые являются "узлами" империи: быть справедливым и доступным, но также жестким и внушающим благоговейный трепет. (13.7) Ибо правление работает только на основе этих двух противоположных стилей – это несомненно. Дело в том, что большинство людей – глупцов – повинуются принцу из страха, и у принца нет иного выбора, кроме как обращаться с ними сурово. Но знать подчиняется ему из стыда и привязанности. (13.8) Принцу необходимо развивать дружбу и фамильярность с ними, чтобы он мог укрепить свою власть над людьми, хотят они того или нет. (13.9) Он не должен следовать одним и тем же курсом с обеими группами, но действовать с каждой из них в своих собственных интересах. (14.1) Каждый человек хочет быть принцем, ибо это в природе людей в целом, но они не стремятся к этому через справедливость или естественный ход вещей. И все же, когда принц несправедлив, он не принц, а ненавистный тиран. (14.2) Вы вполне способны смягчить неприязнь народа к своему правителю, дав им почувствовать благожелательность вашего правительства и избавив их от ненависти и жестокости тех, кто был до вас. (14.3) Ибо, когда покупателям демонстрируют рабов, они спрашивают не об их богатстве или других вещах, а скорее о том, способны ли они на жестокость. (14.4) Свободные люди с большей вероятностью будут возмущены (такими качествами) принца и, следовательно, попытаются свергнуть его или восстать против него. (14.5) Когда вы покорили группу людей, откажитесь от оружия гнева вместе с оружием войны, ибо раньше они были врагами, а теперь превратились в движимое имущество, и очень важно, чтобы в их случае вы заменили гнев милосердием и сочувствием. (14.6) Король не должен проявлять злобу по отношению к высокородным, но должен даровать свои блага им и народу в целом, чтобы доказательством своего благородства и безграничного терпения он пристыдил любого, кто обвиняет его в противоположном поведении. (14.7) Вы должны знать, что свободные люди считают, что ущерб их статусу более серьезен, чем ущерб их собственности и личностям, поскольку они часто щедро отдают свою собственность и своих людей, предпочитая терпеть ущерб своей репутации из-за благородных добродетелей и авторитета. (14.8) Это то, чего нельзя найти в короле, и ему не подобает преследовать кого-либо подобным образом. Ибо в его случае это указывало бы на низость и отсутствие амбиций.

(15.1) Мужчина должен осознавать степень своего гнева. Он не должен быть ни сильным, ни слабым. Первое характерно для диких животных, второе - для молодежи. (15.2) Поэт Гомер снова объявил о своем осуждении поспешного гнева, вспыльчивости и ссор, сказав: "Один только адский огонь ничто и никогда не сможет утолить’. (15.3) Я сам утверждаю, что отсутствие сочувствия к своему народу у короля свидетельствует об отсутствии амбиций. Скорее, сочувствие и милосердие облагораживают короля и широко распространяют его славу. (15.4) Среди доказательств этого - письмо, пришедшее к вам от жителей Родоса20 с делегацией, прибывшей морем, чтобы объявить вам, что они заключат (соглашение о) повиновении вам на основании сообщения о вашем милосердии ко всем людям. (15.5) Эта тема будет полезна для вас во многих (аспектах) вашего правления. Часть урока об этом также содержится в правлении вашего отца. (15.6) Ибо многие люди ненавидели его и испытывали к нему отвращение. Когда он победил их в битве при Херонее,21 они обнаружили, что он подобен сострадательному отцу, доступен и внимателен к людям. (15.7) Итак, они отказались от плохого мнения, которого раньше придерживались о нем, и от своей враждебности по отношению к нему, и они начали одобрять его и хорошо отзываться о нем.

(16.1) Я узнаю в вас эту манеру поведения. Но я не уверен, что вы добьетесь успеха благодаря ей из-за того, что происходит со многими людьми в результате дурных советов. Ибо это факт, что многие дают советы, которые, когда они их дают, не подходят человеку, которому они даны, но подходят им самим, и которые не полезны в данном случае, но приносят особую пользу им самим. (16.2) Я сам хочу, чтобы вы последовали совету Гесиода, когда он говорит: "Творить добро в целом лучше, чем творить зло".22 (16.3) У вас есть способность побеждать зло с помощью добра, не прибегая ко злу. Это самая благородная из двух (видов) побед, потому что победа над злом - это суровая вещь, в то время как победа над добром - это добродетель. (16.4) Вы должны вспомнить историю о Лисандре и совет, который он получил от Этеоника, который сказал: ‘На вашем месте я бы убил этого человека’. Лисандр ответил: "Поскольку я не ты, я не убью его".23 (16.5) Поэтому важно, чтобы ты не обращал внимания на советы, которые дает советник, которые недостойны тебя, и чтобы тебя не беспокоили слова людей, которых поносят за их взгляды и их замыслы, которые искажают представленные тебе факты и настраивают тебя против людей. (16.6) (Делая) это, они сами действуют несправедливо и получают преимущества, в то же время обманывая вас в ваших отношениях (с ними), поскольку они зависят от вашей благосклонности в своих возможностях. (16.7) Я не разделяю их мнения о том, что вам выгодно. Это потому, что на вас не похоже подражать им в их низости и алчных замыслах. Это не одно и то же для вас и для них. То, что хорошо для них, не хорошо для вас. Точно так же все, что славно и благородно для них, не будет таким для вас. (16. 8) И все, что они получат в результате вашего дара и щедрости, будет для них выгодой, ибо, когда у человека ничего нет, все, что он получает, является для него выгодой.

(17.1) Вы уже способны оставить людям блестящий вклад, память о котором распространится в самые отдаленные уголки ваших земель, в то время как следы этого останутся на лице времени. Так что пользуйся возможностью в ее пору! (17.2) Ибо то, чем люди восхищаются, - это величие и грандиозность амбиций, то, что они любят, - это смирение и доступность. Объедините эти две вещи, и любовь и восхищение людей к вам объединятся. (17.3) Вы должны знать, что есть три вещи, с помощью которых человек добивается известности. Первый - это издавать законы, именно так Солон и Ликург приобрели славу. Второе - быть испытанным в войнах и сражениях, как помнили Фемистокла и Брасида.24 Третье - основывать города. (17.4) Ибо многие люди, основавшие города, приобрели славу, и их слава широко распространилась. Некоторые из древних приобрели славу благодаря одному из этих отличий в одной части мира. (17.5) Но вы одержали победу благодаря своему блестящему опыту участия в войнах более чем в одной стране. Поэтому вы должны стремиться сохранить два других отличия, уделяя внимание законам, основывая и улучшая города, чтобы эти три благородных качества объединились в вас. (17.6) Это возможно прямо сейчас. Бог (Он Всемогущ и Возвышен!) - ваш помощник и опора в этом.

(18.1) Вы не должны останавливать себя от обсуждения тем, которые принесут пользу людям, поскольку люди больше поддаются словам, чем насилию. И вы не должны считать, что это умаляет ваш авторитет. На самом деле, это преувеличивает ваше благородство, если вы приводите аргументы, когда вы в состоянии заставить. (18.2) Вы должны знать, что привязанность слабого считается лестью, в то время как привязанность сильного считается смирением и величием амбиций. Вы не должны останавливать себя от проявления привязанности к людям, чтобы они посвятили вам свою любовь, а вы заслужили их уважение. (18.3) Вы должны знать, что время разрушает все, размывает поступки, стирает труды и является смертью памяти. Единственное исключение - это любовь, запечатленная в сердцах людей, которая является наследием будущих поколений. (18.4) Стремитесь завоевать память, которая не умирает, оставляя в сердцах людей любовь, благодаря которой сохранится память о ваших подвигах и слава ваших начинаний. Приветствую вас!

[Конец трактата. Хвала Аллаху и Его молитвы его Пророку Мухаммеду и его Благородной и непорочной семье.]

1   Ясно из рукописи. Сравнение также встречается у Фемистия, Or. 15, 193 ‘Ликург … один город... Но тебе подвластно больше городов, чем людей в Спарте".

2   Рукописи предлагают что-то вроде ʾUrūqā (A2ʾUrūfā) вместо стандартного арабского ʾUrubbā (ʾUrubbāи т.д.), И это, по-видимому, показывает сирийскую форму, перенятую переводчиком – ср. Сирийский ʾWRWPA (Пейн Смит, том 1, стр. 94). Смотрите далее п. 13.

3 Ср. п. 16.

4   Лит. "назад" (ẓahr), слово, которое имеет множество переданы использования; ЛК. 6.3. СР. Б–п. образное представление в греческих комментарии: μητρόπολις (слово не найти у Аристотеля), ἕρμα τοῦ νόμου, τῆς φιλίας συνδεσμὸς. "Метрополис" вызвал "исследовательский интерес" Вейля (1985) 495-6.

5 аль-ладха, сирийская форма (ʾLDA; Пейн Смит, том 1, кол. 195) от изменяемой формы греческой основы Hellad-. См. Stern (1968) 4 и ниже, п. 13, а о взаимосвязи междуλλλάς и ἙΛλάδα см. Bar Bahlul, Lexicon Syriacum, vol. 1, col. 327 ed. Дюваль (1886) С.В. ‘Афины’. Афины, приведенные ниже, также отражают сирийскую форму. On B.–P.’s translation of ‘la Libye’ (‘nous avons décidé de traduire, en raison de sens, par Libye … après une certaine modification de la graphie arabe de ce mot’), see pp. 116–17.

6   Добавлено B.–P. из V.

7 ‘Поддержка’, букв. "оборудование", "снаряжение", "военные припасы"; и "спина" (ẓahr), о которой см. выше.

8 благородная добродетель] мурувва, "идеал мужественности, включающий все рыцарские добродетели, особенно мужественность, отвагу, галантность, великодушие, чувство чести" (Wehr), "мужественность, доблесть, умение вести себя прилично по отношению к человеку достойному се имени; гуманность, постоянство" (Kazimirski), "одним словом, добродетель; или, скорее, мужская добродетель или нравственная доброта" (пер.). Греческая калокагатия? Ср. множественное число в 14.7 "их репутация благородных добродетелей".

9 Со Б.–П.; лит. "гадание" (кахана).

10 Б.–П. интерпретируйте чтение рукописи A-ḥ-b-ṭ-i-n как ссылку на оракула Аполлона в Абае и постройте на этом воображаемый сценарий. Для обозначения эгинетана, который очень хорошо подходит к арабским буквам, см. Stern (1968) 22 n.1. "Лидеры": букв. "имамы" (aʾimma); но это слово не обязательно должно быть религиозным по смыслу: например, верблюд в начале поезда также является "имамом".

11   Хорошо сохранился в К.

12 Для получения информации о §§9.1–10.8 см. Stern (1968) 3-8.

13 Эллада: см. Выше п. 5. Европа: формы MSS здесь и в п. 3.3 снова отражают сирийский (выше п. 2). Европа относится, как отмечает Стерн, к "странам, соседствующим с Грецией, таким как Македония и Фракия".

14   A certain emendation for MSS r-ū-dh-s-ū-s, r-ū-m-ī-n-ū-s, dh-ū-m-n-ī-r-ū-s.

15 Первое название сохранено, второе разумно; но, как указывает Стерн, арабский язык использует эти этнические названия как топонимы, иллюстрирующие персидские города, населенные греками: так лит. "Милисан и Аратириян [исправление Б.П., ср. Рукопись A1, F: а–р-т-и-р-а-н] и другие города’. Стерн отмечает, что распространенный сирийский суффикс прилагательного (-ан) лежит в основе форм греческой этники.

16 Стерн "победил их"; но это, по-видимому, зависит от прочтения , а не от того, что мы имеем здесь; ср. 9. 8 "отомстил им за греков" (). Переводчик, возможно, неправильно понял греческий или сократил его, поскольку он, по-видимому, включает лидийцев в череду царств, правящих Ближним Востоком (Ассирия, Мидия, Персия, Греция / Македония), которые стали устоявшимся топосом в эллинистической и особенно более поздней литературе (Swain 1940).

17   Галлы: букв. ‘народ Франции’. В более раннем письме сборника слово ‘Франция’ относится к западным галлам (Гриньяски 1975: 94-95, текст в изд. 1967: 246 = стр. 21 изд. Марота), у которых римляне ищут убежища от Александра. Этот вопрос несколько сложен. Греки говорили о Келтоях или Галатаях в целом (ср. Страбон, География. 4. 1. 14 C 189), но три галльских племени наемников, приглашенных в Малую Азию в начале третьего века, обычно назывались галатаи (хотя их западное, кельтское происхождение никогда не забывается). Сирийский переводчик, стоящий за нашим арабским автором, предположительно нашел Галатая в обоих отрывках греческого Псалма.-Аристотель (т. е. имеются в виду галлы и галаты). Он явно знал, что жители Галлии к его времени стали франками, и поэтому использовал для них современный термин ("народ Франции"), довольно распространенный переводческий прием в переводах с греческого. Конечно, он ничего не знал ни об Аттале, ни о его местонахождении. Если бы он это сделал, он, вероятно, сохранил бы Галатию / галатийцев в прямых сирийских эквивалентах, знакомых из Библии и других источников (Payne Smith, vol. 1, col. 729). [ru] "Атталус" в РУКОПИСИ не совсем достоверно, но сочетание франки = галлы / галаты и различные формы переданного имени (Аталус, но также Ялус, Балус [th, b, y различаются только арабской вязью расставив точки]) делает это определенным. Текст отсылает, как увидел Гриньяски, к знаменитой победе Аттала I Пергамского над галатийскими племенами в 230-х годах до н.э., которая с тех пор идеализировалась изощренной пропагандой Атталидов как парадигматическая победа эллинов над варварами. Аттал, конечно, не изгнал галлов с их земли, но защитил свою собственную. Таким образом, совпадение не идеально (ср. Стерн 1968: 86-7, опираясь на более ранние публикации Гриньяски; и Б.–с. 127 на тот факт, что Аттал I Пергамский "не подходит для аннулирования эмигранта из Галуа, может быть, это противопоказано в связи с обстоятельствами", что частично верно); и я изменил переданное "их земля" на "его земля" (мин биладихим на мин биладихи) для "их", должно быть, является недопониманием со стороны переводчика или переписчика. Но в целом эта интерпретация, как заметил Гриньяски, намного лучше, чем создание с помощью B.–P (ср. Стерн) арабской формы для "Фригии" (, farīja, вместо обычного farījīyā) из формы, передаваемой во всех рукописях ("Francia", , firanja, представляющей очень похожую форму на сирийском), и выдумывание исторического инцидента в ранней истории Македонии, связанного с неизвестным Атталом и неизвестным инцидентом между македонцами и Фригийцы. Поскольку предполагается, что ссылка должна быть легко понятна Александру и читателям, Аттал I и его знаменитое отпор галлам - единственный кандидат. Что касается небрежности автора, опустившего образ Аристотеля (ум.322), см. стр. 120.

18 Букв. "чужеземцы народов".

19 Перевод Б.П. через одну МС; в тексте они сохраняют общее прочтение "братья".

20 Название (д-р-ш-н-д, д-в-р-д-м-а-н, р-в-д-б-а-р) не определено, несмотря на утверждение Б.–П., что "факт не вызывает сомнений" в том, что текст относится к встрече Александра с делегатами из Кирены (Diod. Sic. 17. 49. 2-3). Стерн предлагает Родос.

21 Название сохранилось хорошо.

22 комментаторы отмечают, что в настоящем тексте Гесиода не имеет параллели и выберите пункт "Одиссей" 22. 374 ὡς κακοεργεσίης εὐεργεσίη μέγ ἀμείνων. "Таким образом, мы должны предположить, что автор послания с помощью lapsus memoriae приписал этот стих Гесиоду" (Стерн).

23 Ср. у Павсания 9. 32. 8 другую историю спора между Лисандром и его товарищем по командованию Этеоником. Названия хорошо сохранились в рукописях (ср. К: л-у-с-н-д-р-у-с; А, А2: ʾ-у-у-у-н-и-к-с).

24 Б.–П. предлагает Периандра в качестве т-р-а-с-н-д-с или т-р-с-а-д-и-с (М.: т-р-с-а-д-и-с) рукописей и отмечает, что Аристотель называет его "воинственным" (Пол. 1315b28) и Николай Дамасский (FGrHist 90 F 58). Тилле в своем обзоре 1972 года последовал примеру Стерна (1968), предложив великого спартанского полководца Пелопоннесской войны Брасидаса (и таким образом, Афины и Спарта объединены, как у Солона и Ликурга). Поскольку начальную букву можно легко переделать, чтобы получилась б (ср. Комментарий Б.–П., стр. 158), это выглядит безопасным, и я читаю это в тексте. Cf. Weil (1985) 492.


Библиография

Алдерс, Г. Дж. Д. (1969) "ΝΟΜΟΣ ΕΜΨΥΧΟΣ", в П. Штайнмеце (ред.), Politeia und Res Publica (Палингенезия 4; Висбаден), 315-29

Акасой, А. и Фидора, А., [Данлоп, Д. М.] (2005) Арабская версия Никомаховой этики. С Введением и аннотированным переводом Д. М. Данлопа. Leiden

Amande, C. and Graffigna, P. (1999) Sinesio di Cirene, Sulla regalità. Palermo

Амато Э. и Рамелли И. (2006) "Наследие πρὸς βασιλέα ди Темистио", Byzantinische Zeitschrift 99: 1-67

Андерсон, А. Р. (1927) "Рога Александра", Труды Американской филологической ассоциации 58: 100-22

Асмис Э. (1991) "Поэтическая теория Филодема и О Добром короле по Гомеру", Классическая античность 10: 1-45

Asmus, J. R. (1895) Julian und Dion Chrysostomos. Tauberbischofsheim

Атанасиади, П. (1992) Джулиан. Интеллектуальная биография. Лондон

Бадави (Badawī), А. аль-Р. (1948-52) Мантик Аришу. 3 тома. Каир

(1968) La transmission de la philosophie grecque au monde arabe. Париж

(1978) Аристу ʿинда-ʿараб. Кувейт

(1980) Аль-хикма аль-халида. Бейрут

Бэгнолл Р. С., Камерон А., Шварц С. Р., Ворп К. А. (1987) Консулы Поздней Римской империи. Атланта, Джорджия.

Бахарал Д. (1994) "Каракалла и Александр Македонский: переоценка", Исследования латинской литературы и римской истории 7: 524-67

Банаджи, Дж. (2007a) Аграрные изменения в поздней античности: золото, рабочая сила и господство аристократии. 2-е изд. Оксфорд

Барнс, Т. Д. и Вандер Споэль, Дж. (1981) "Юлиан и Фемистий", Греческие, римские и византийские исследования 22: 187-9

Белл, П. Н. (2009) Три политических голоса эпохи Юстиниана. Агапет, Совет императору, Диалог по политологии, Павел Молчальник, Описание собора Святой Софии. Ливерпуль

Bernardi, J. (1983) Grégoire de Nazianze, Discours 4–5, Contre Julien. Sources Chrétiennes 309. Париж

Bidez, J. (1919) ‘Le philosophe Jamblique et son école’, Revue des études grecques 32: 29–40

(1929) La tradition manuscrite et les éditions des discours de l’empereur Julien. Гент и Париж

(1930) La vie de l’empereur Julien. Париж

Бидез Дж. и Кумонт Ф. (1922) Имп. Caesaris Flavii Claudii Iuliani epistulae leges poemata fragmenta varia. Париж

Bielawski, J. and Plezia, M. (1970) Lettre d’Aristote à Alexandre sur la politique envers les cités. Wrocław

Biesterfeld, H. H. (1973), Galens Traktat, Daß die Kräfte der Seele den Mischungen des Körpers Folgen‘ in arabischer Übersetzung. Abhandlungen für die Kunde des Morgenlandes, 40/4. Wiesbaden

Босворт, А. Б. (1988) От Арриана до Александра. Исследования по исторической интерпретации. Оксфорд

Bouchery, H. F. (1936a) ‘Contribution à l’étude de la chronologie des discours de Thémistius’, L’Antiquité classique 5: 191–208

(1936b) Фемистий в "Кратком рассказе" Либания. Гент

Bouffartigue, J. (2006) ‘La lettre de Julien à Thémistios: histoire d’une fausse manœuvre et d’un désaccord essentiel’, in Á. Гонсалес Гальвес и П.-Л. Малоссе (ред.), Меланж А. Ф. Норман (Париж) 113-38

Bouyges, M. (1924) ‘Notes sur les traductions arabes d’auteurs grecs’, Archives de Philosophie 2.3: 15–23

Бауэрсок, Г. У. (1978) Юлиан Отступник. Лондон

(1990) Эллинизм в поздней античности. Кембридж

Брэдбери, С. (1987) "Дата письма Юлиана к Фемистию", Греческие, римские и византийские исследования 28: 235-51

(2004) Избранные письма Либания эпохи Констанция и Юлиана. Ливерпуль

Brague, R. (1993) ‘Note sur la traduction arabe de la Politique, derechef, qu’elle n’existe pas’, in P. Aubenque (ed.), Aristote politique. Études sur la Politique d’Aristote (Paris), 423–33

(1999) Thémistius, Paraphrase de la Métaphysique d’Aristote (livre lambda). Париж

Бранкаччи, А. (1985) Философская риторика. Dione Crisostomo nella cultura antica e bizantina. Неаполь

Brandt, H. (2003) ‘Die Rede περὶ βασιλείας des Synesios von Kyrene – ein ungewönlicher Fürstenspiegel’, in F. Chausson and E. Wolff (eds.), Consuetudinis amor. Fragments d’histoire romaine (IIe–VIe siècles) offert à Jean-Pierre Callu (Rome) 57–70

Браух, Т. (1993a) "Префект Константинополя в 362 г. н.э.: Фемистий", Византия 63: 37-78

(1993b) "Фемистий и император Юлиан", Византия 63: 79-115

(2001) "Святоотеческое и византийское свидетельство городской префектуры Фемистия при Валенте", Византия 71: 325-38

Брок, С. (1970) "Плач философов по Александру сирийскому", Журнал семитских исследований 15: 205-18. Переиздание. в же, Исследованиях сирийского христианства. История, литература и богословие (Олдершот, 1992) VIII

Cahen, Cl. (1962) ‘A propos et autour d’ “Ein arabisches Handbuch der Handelswissenschaft”’, Oriens 15: 160–71

Каллатаи, Г. де (2006) Ихван ас-Сафаʾ. Братство идеалистов на окраине ортодоксального ислама. Оксфорд

Камерон А. (1965) "Заметки о Палладе", Классический Ежеквартальный 15: 215-29

Кэмерон А. и Лонг Дж. (1993) Варвары и политика при дворе Аркадия. Berkeley

Carlier, P. (1980) ‘Étude sur la prétendue lettre d’Aristote à Alexandre transmise par plusieurs manuscrits arabes (i)’, Ktèma 5: 277–88

Картер, Р. Э. (1958) "Риторическое использование святым Иоанном Златоустом сократического различия между царствованием и тиранией", Традиция 14: 367-71

Chastagnol, A. (1960) La Préfecture urbaine à Rome sous le bas-empire. Париж

Cheikho, L. (1920) ‘Risāla fī l-siyāsa li-Dāmistīyūs. Накалаха мин аль-луга ль-сурьяния Исхак б. Зурда, аль-Махрик 18: 881-9. Репр. in Anciens traités arabes (Beirut 1923) 1–11

Civiletti, M. (2002) Filostrato, Vite dei sofisti. Милан

Кук, М. (2000) Повелевание добром и запрещение зла в исламской мысли. Кембридж

Купер, Г. М. (2011) Гален, О декретировании смерти, с греческого на арабский. Критическое издание с переводом и комментариями Хунайна ибн Исхака, Китаб айям аль-бурнан. Фарнхэм и Берлингтон, штат Вирджиния,

Коркоран, С. (2000) Империя тетрархов. Имперские заявления и правительство н.э. 284-324. Откр. изд. Оксфорд

Cracco Ruggini, L. (1972) ‘Simboli di battaglia ideologica nel tardo ellenismo’, in Studi storici in onore di Ottorino Bertolini. vol. i (Pisa), 177–300

Croissant, J. (1930) ‘Un nouveau discours de Thémistius’, Serta Leodiensia 44: 7–30

Кроун П. (2004) Средневековая исламская политическая мысль. Эдинбург

Dagron, G. (1968) ‘L’empire romain d’Orient au ive siècle et les traditions politiques de l’Hellénisme. Le témoignage de Thémistios’, Travaux et Mémoires 3: 1–242

(1974) Naissance d’une capitale: Constantinople et ses institutions de 330 à 451. Париж

Дайбер Х. (1999) Библиография исламской философии. 2 тома. Leiden

(2007) Библиография исламской философии. Дополнение. Leiden

Дейли, Л. Дж. (1983) "Отказ Фемистия от магистратуры (Or. 34, c. xiii–xv)", Византия 53: 164-212

Desideri, P. (1978) Dione di Prusa. Un intellettuale greco nell’impero romano. Мессина и Флоренция

Диллон, Дж. М. и Поллейхтнер, У. (2009) Ямвлих Халкидский: Письма. Атланта

Dindorf, W. (1832) Themistii orationes ex codice Mediolanensi emendatae. Leipzig

Додж, Б. (1970) Фихрист. Обзор исламской культуры 10 веканашей эры. НЬЮ-ЙОРК

Дуфикар-Аэртс, Ф. (2010) Александр Магнус Арабикус. Обзор традиции Александра на протяжении семи веков: от псевдо-Каллисфена до С.Ури. Париж

Дауни Г. (1955) "Филантропия в религии и управлении государством в четвертом веке после Рождества Христова", История 4: 199-208

(1962) "Намеки на христианство в "Речах" Фемистия, Патристика 5: 480-88

Дрейк, Х. А. (1975) "Когда была поставлена награда Константини?", История 24: 345-56

(1976) Во славу Константина. Историческое исследование и новый перевод Трехлетних речей Евсевия. Berkeley

Дриджверс, J. W. (2011) "Религиозный конфликт в сирийском юлианском романе", в книге П. Брауна и Р. Л. Теста (ред.), Язычники и христиане в Римской империи: разрыв диалога (IV–VIVIвек Century AD............................................. (

Дюринг И. (1951) Хион Гераклейский. Роман в письмах. Göteborg

Дворник Ф. (1966) Раннехристианская и византийская политическая философия, истоки и предпосылки. 2 тома. Вашингтон

Элм, С. (2012) Сыны эллинизма, Отцы Церкви. Император Юлиан, Григорий Назианзийский и видение Рима. Berkeley

Эррингтон, Р. М. (2000) "Фемистий и его императоры", Хирон 30: 861-904

(2006) Римская имперская политика от Юлиана до Феодосия. Чапел - Хилл

Фестужьер, А.-Дж. и Нок, А. Д. (1945) Герметический корпус, том II. Париж

Филд, Л. Л. (1998) Свобода, Владычество и два меча. Об истоках западной политической теологии (180-398). Собор Парижской Богоматери

Ферстер Р. (1903-27) Либанийская опера. Leipzig

Фрейзер Ф. и Фройдефонд К. (1990) Plutarque, Oeuvres morales, tome v – 1re partie. La fortune des romains, La fortune ou la vertu d’Alexandre, La gloire des Athéniens. Париж

Gannagé, E. et al. (ред.) (2004) Греческое направление в исламской политической мысли. Mélanges de l’Université Saint-Joseph 57. Бейрут

Georr, Kh. (1948) Les Catégories d’Aristote dans leurs versions syro-arabes. Бейрут

Джани, С. (1993) Псевдо Архита, Нравственное воспитание (περὶ παιδεύσεως ἠθικῆς). Рим

Grignaschi, M. (1967) ‘Le roman épistolaire classique conservé dans la version arabe de Sâlim Abû-l-ʿAlâʾ,’ Le Muséon 80: 211–64

(1975) ‘La «Siyāsatu-l-ʿĀmmiyya» et l’influence iranienne sur la pensée politique islamique’, in J. Duchesne-Guillemin (ed.), Hommages et opera minora, vol. III. Monumentum H. S. Nyberg III (Leiden) 33–287

(1993) ‘La figure d’Alexandre chez les Arabes et sa genèse’, Arabic Sciences and Philosophy 3: 205–34

(1996) "Римский эпистолет греко-арабе: переписка между Аристотом и Александром", в книге М. Бриджеса и Дж. К. Бюргеля (ред.), Проблематика власти. Восточные и западные представления Александра Македонского (Берн), 109-23

Гульдентопс Г. (2001) ‘Фемистий’ καλλίπολις между мифом и реальностью’, в К. Демоен (ред.), Греческий город от античности до наших дней. Историческая Реальность, Идеологическое конструирование, Литературное представление (Лувен), 127-40

Гутас, Д. (2009) “О греко-арабских эпистолярных ”Романах" ", Ближневосточные литературы 12: 59-70

(2012) ‘Platon-Tradition arabe’, in R. Goulet (ed.), Dictionnaire des philosophes antiques vol. 5a (Paris), 845–63

Haake, M. (2003) ‘Warum und zu welchem Ende schreibt man Peri basileias? Überlegungen zum historischen Kontext einer literarischen Gattung im Hellenismus’, in K. Piepenbrink (ed.), Philosophie und Lebenswelt in der Antike (Darmstadt), 83–138

Hadot, P. (1972) ‘Fürstenspiegel’, Reallexikon für Antike und Christentum 8: 555–632

Хегг, Т. (2012) Искусство биографии в древности. Кембридж

Hagl, W. (1997) Arcadius Apis imperator. Synesios von Kyrene und sein Beitrag zum Herrscherideal der Spätantike. Stuttgart

Hahn, J. (2004), Gewalt und religiöser Konflikt. Studien zu den Auseinandersetzungen zwischen Christen, Heiden und Juden im Osten des Römischen Reiches (von Konstantin bis Theodosius II.). Klio Beiheft NS 8. Berlin

Haji-Athanasiou, M. (1985) ‘La traité de Némésius d’Émèse De natura hominis dans la tradition arabe’. Неопубликованная докторская диссертация, 3 тома. Париж

Гамильтон, Дж. Р. (1969) Plutarch, Alexander. Комментарий. Оксфорд

Хизер П. и Мэтьюз Дж. (1991) Готы в четвертом веке. Ливерпуль

Хизер П. и Монкур Д. (2001) Политика, философия и империя в четвертом веке. Избранные речи Фемистия. Ливерпуль

Хек, П. Л. (2002) Конструирование знаний в исламской цивилизации. Кудама б. Джафар и его Китаб аль-харадж ва-синат аль-китаба. Leiden.

Хияри (аль-Хияри), М. (1981) ас-Сияса мин китаб аль-харадж ва-синатат аль-китаба ли-Кудама б. Джафар аль-Катиб. Амман

(1983) ‘Qudāma b. Ğaʿfar’s Behandlung der Politik: das Kapitel As–siyāsa aus seinem Vademecum für Sekretäre Kitāb al-ḫarāğ wa-ṣināʿat al-kitāba’, Der Islam 60: 91–103

Holzberg, N. (1994) Die griechische Briefroman: Gattungstypologie und Textanalyse. Tübingen

Оноре, Т. (2002) Ульпиан, пионер защиты прав человека. 2-е изд. Оксфорд

Голод, Х. (1964) Доказательство. Elemente der byzantinischen Kaiseridee in den Arengen der Urkunden. Вена

(1965) Reich der neuen Mitte. Der christliche Geist der byzantinischen Kultur. Грац

Хантер, Д. Г. (1988) Сравнение короля и монаха/Против противников монашеской жизни. Два трактата Иоанна Златоуста. Лампетер

Jaeger, W. W. (1914) Nemesios von Emesa. Quellenforschungen zum Neuplatonismus und seinen Anfängen bei Poseidonios. Berlin

Kabiersch, J. (1960) Untersuchungen zum Begriff der Philanthropia bei dem Kaisar Julian. Wiesbaden

Kallis, A. (1978) Der Mensch im Kosmos. Das Weltbild Nemesios’ von Emesa. Münster

Keil, B. (1892) Die solonische Verfassung in Aristoteles Verfassungsgeschichte Athens. Berlin

Кеннеди, Г. А. (1983) Греческая риторика при христианских императорах. Принстон

Кремер, Дж. Л. (1993 [1986]) Гуманизм в возрождении ислама. Культурное возрождение в эпоху Буидов. Лейден. Отв. ред. с дополнением

Краус, с. (1937) "Китаб аль-ахлак ли-Джалинус" [Книга этики Галена], Булл. Фак. Университет искусств. Египет 5.1 (Арабский раздел): 1-51

Lacombrade, Ch. (1951a) Le Discours sur le Royauté de Synésios de Cyrène à l’empereur Arcadios. Париж

(1951b) Synésios de Cyrène, hellène et Chrétien. Париж

Lamoureux, J. and Aujoulat, N. (2004) Synésios de Cyrène, Tome IV, Opuscules i. Paris

(2008a) Synésios de Cyrène, Tome V, Opuscules II. Париж

(2008b) Synésios de Cyrène, Tome VI, Opuscules III. Париж

Ленски, Н. (2002) Крах империи. Валент и Римское государство в четвертом веке нашей эры. Berkeley

Леппин Х. и Портманн В. (1998) Фемистии. Staatsreden. Stuttgart

Либешуэц, Дж. Х. В. Г. (2005) Амвросий Миланский. Политические письма и речи. Ливерпуль

Липперт, Дж. (1891) Об эпистоле псевдоаристотелики περὶ βασιλείας commentatio. Halle

Lugaresi, L. (1993) Gregorio di Nazianzo, Contro Giuliano l’Apostata, Orazione IV. Флоренция

Лайонс, M. C. (1973) Арабский перевод Комментария Фемистияк "Аристотелю об Аниме" Аристотеля. Оксфорд

Macris, C. (2002) ‘Jamblique et la littérature pseudo-pythagoricienne’, in S. C. Mimouni (ed.), Apocryphité. Histoire d’un concept transversal aux religions du livre en hommage à Pierre Geoltrain (Turnhout), 77–129

Maisano, R. (1995) Discorsi di Temistio. Турин

Malosse, P.-L. (2003) Libanios, Discours. Tome IV, Discours lix. Париж

Мансалауи, М. (1974) "Псевдоаристотелевский Китаб сирр аль-асрар", Ориенс 23: 147-257

Marcone, A. (1984) ‘Un panegirico rovesciato. Pluralità di modelli e contaminazione letteraria nel Misopogon giulianeo’, Rev. Ét. 30 августа: 226-39

Маркус, Р. А. (1990) Конец Древнего христианства. Кембридж

Марот, М. (2005) ‘Переписка между Аристотелем и Александром Македонским. Анонимный греческий роман в письмах в арабском переводе’, Acta Ant. Повешен. 45: 231–315

(2006) Переписка между Аристотелем и Александром Македонским. Анонимный греческий роман в письмах в арабском переводе. Piliscsaba

Мэтьюз, Дж. Ф. (1967) "Благочестивый сторонник Феодосия I: Матернус Синегий и его семья", Журнал теологических исследований 18: 438-46

(1989) Римская империя Аммиана. Лондон

Моралес, Х. (2011) (ред.) Греческая художественная литература. Харитон: Каллироя, Лонг: Дафнис и Хлоя, Аноним: Письма Хиона. Лондон

Morani, M. (1981) La tradizione manoscritta del ‘De natura hominis’ di Nemesio. Милан

(1987) Nemesii Emeseni De natura hominis. Leipzig

Морган Т. (2007) Народная мораль в ранней Римской империи. Кембридж

Натали, С. (1995) "Икономия в эллинистической политической мысли", в книге А. Лакса и М. Шофилда (ред.), Справедливость и великодушие. Исследования по эллинистической социальной и политической философии (Кембридж), 95-128. Пер. С. Чабба

Nissen, H. (1892) ‘Die Staatschriften des Aristoteles’, Rheinisches Museum 47: 161–206

Никсон, К. Э. Н. и Роджерс, Б. С. (1994) Во славу более поздних римских императоров. Латинский панегирик. Berkeley

Норман, А. Ф. (1977) Либаний. Избранные произведения. Том II. Избранные речи. Лондон

(1992) Либаний. Автобиография и избранные письма. 2 тома. Кембридж, Массачусетс. и Лондон

О'Мира, Д. Дж. (1989) Возрожденный Пифагор. Математика и философия в поздней античности. Оксфорд

(1993) "Аспекты политической философии у Ямвлиха", в книге Х. Дж. Блюменталя и Э. Г. Кларка (ред.), Божественный Ямвлих. Философ и Человек богов (Бристоль), 65-72. Переиздание. в то же, Структура бытия и поиск добра: Очерки древнего и раннесредневекового платонизма (Олдершот 1998) XVIII

(2002) "Юстинианский диалог о политической науке и его неоплатонических источниках’, в К. Иеродиакону (ред.), Византийская философия и ее древние источники (Оксфорд), 49-62

(2003) Платонополис. Политическая философия Платона в поздней Античности. Оксфорд

(2005) "Неоплатоническая этика для должностных лиц высокого уровня: Письмо Сопатроса Гимерию", в книге А. Смита (ред.), Философ и общество поздней античности (Суонси), 91-100

(2008) ‘Spätantike und Byzanz: Neuplatonische Rezeption – Michael von Ephesos’, in C. Horn and A. Neschke-Hentschke (eds.), Politischer Aristotelismus. Die Rezeption der aristotelischen Politik von der Antike bis zum 19. Jahrhundert (Stuttgart), 42–52

O’Meara and J. Schamp (2006) Miroirs de prince de l’Empire romain au IVe siècle. Fribourg

Пейн Смит, Р. (1879-1901) Сирийский словарь. 2 тома. Оксфорд

Пенелла, Р. Дж. (1990) Греческие философы и софисты в четвертом веке нашей эры. Этюды Евнапия Сардийского. Лидс

(2000) Частные речи Фемистия. Berkeley

(2007) Человек и слово. Речи Гимерия. Berkeley

(2009) Риторические упражнения поздней античности. Перевод Хориция из предварительных переговоров и заявлений в Газе. Кембридж

Pernot, L. (1993) La rhétorique de l’éloge dans le monde gréco-romain. 2 тома. Париж

(1997) Éloges grecques de Rome. Париж

Pfister, F. (1956) ‘Alexander der Grosse in den Offenbarungen der Griechen, Juden, Muhammedaner und Christen,’ Deutsche Akademie der Wissenschaften. Schriften der Sektion für Altertumswissenschaft, 3 (Berlin) 1–55

Plessner, M. (1928) Der ΟΙΚΟΝΟΜΙΚΟΣ des Neupythagoreers ‘Bryson’ und sein Einfluß auf die islamische Wissenschaft. Heidelberg

Portmann, W. (1988) Geschichte in der spätantiken Panegyrik. Frankfurt

Prato, C. and A. Fornaro (1984) Giuliano imperatore: epistola a Temistio. Lecce

Рамелли, И. (2006) Il basileus come nomos empsychos tra diritto naturale e diritto divino. Spunti platonici del concetto e sviluppi di età imperiale e tardo-antica. Неаполь

Рапп, С. (1998) "Сравнение, парадигма и случай Моисея в панегириках и агиографии", в Уитби, Пропаганда власти, 277-98

Рирдон, Б. П. (2008) (ред.) Сборник древнегреческих романов. Беркли. Преподобный эдн

Reitzenstein, R. (1904) Poimandres. Studien zur griechisch-Ägyptischen und frühchristlichen Literatur. Leipzig

Ринальди Г. (1989) Библия генциум. Рим

Roberto, U. (1997) ‘βασιλεὺς φιλάνθρωπος: Temistio sulla politica gotica dell’imperatore Valente’, Annali dell’Istituto Italiano per gli studi storici 14: 137–203

Rochefort, G. (1963) L’empereur Julien, oeuvres complètes. Том II – Яповторяю вечеринкой. Discours de Julien empereur. Париж

Роджерс Б. С. (1986) "Божественный намек в Панегириках Латини", История 35: 69-104

Romilly, J. de (1971) La Loi dans la pensée grecque des origines à Aristote. Париж

Roques, D. (1987) Synésios de Cyrène et la Cyrénaïque du Bas-Empire. Париж

Розенмейер, П. А. (2001) Древние эпистолярные вымыслы. Буква в греческой литературе. Кембридж

Ростовцев М. (1941) Социальная и экономическая история эллинистического мира. 3 тома. Оксфорд

Рассел, Д. А. (1983) Греческая декламация. Кембридж

(1998) "Панегиристы и их учителя", в Уитби, Пропаганда власти, 17-50

Рассел, Д. А. и Уилсон, Н.Г. (1981) Ритор Менандра. Комментарий. Оксфорд

Rütten, T. (1992) Demokrit: lachender Philosoph und sanguinischer Melancholiker. Eine pseudohippokratische Geschichte. Leiden

Райан, У. Ф. и Шмитт, C. B. (1982) (ред.), Псевдо-Аристотель, Тайна тайн. Источники и влияния. Лондон

Sālim, M. S. (1970) Risālat Thāmistīyūs ilā Yūlīyān al-malik fī l-siyāsa wa-tadbīr al-mamlaka. [Письмо Фемистия королю Юлиану о правительстве и управлении королевством]. Каир

Самир, С. В. х. (1986) "Les versions arabes de Némésius deomsOms.", в книге М. Павана и У. Коццоли (ред.), Издание classica nelle lingue orientali (Рим) 99-151

Schenkl, H. (1919) ‘Beiträge zur Textgeschichte der Reden des Themistios’, Sitzungsberichte der Akademie der Wissenschenschaften in Wien, Ph.-hist. Кл. 192.1 (Вена), 1-89

Шенкл Х., Дауни Г. и Норман А. Ф. (1965-74), Themistii orationes quae supersunt. 3 тома. Leipzig

Schneider, H. (1966) Die 34. История фемистии (περὶ τῆς ἀρχῆς). Винтертур (дисс. Базель)

Scholze, H. (1911) De temporibus librorum Themistii. Дисс. Göttingen

Schulte, J. (2001) Speculum Regis. Studien zur Fürstenspiegel-Literatur in der griechisch-römischen Antike. Münster

Seeck, O. (1906) Die Briefe des Libanios zeitlich geordnet. Leipzig

Shahid, I. (1974) ‘Epistula De re publica gerenda, arabice servata’, in Schenkl et al. (1965–74) vol. III: 73-119

Шарплз, Р. В. и ван дер Эйк, П. Дж. (2008) Немезиус. О природе человека. Переведенные тексты для историков, том. 49. Ливерпуль

Simon, M. (1941) ‘Alexandre le Grand Juif et Chrétien’, Revue d’hist. et de philosophie religieuses 21: 177–91. Репр. in idem, Recherches d’histoire Judéo-Chrétienne (Paris 1962), 127–39

Скард, Э. (1936-1942) ‘Nemesiosstudien’, Известные символы 15/16: 23-34, 17: 9-25, 18: 31-45, 19: 46-56, 22: 40-8

Смит, У. Д. (1990) Гиппократ. Псевдоэпиграфные записи. Leiden

Сорабджи, Р. (2005) Философия комментаторов 200-600 гг. н.э.. Справочник. 3 тома. Итака

Staab, G. (2002) Pythagoras in der Spätanike. Studien zu De vita Pythagorica des Iamblichos von Chalkis. Мюнхен

Штадтер, П. А. (1980) Арриан Никомедийский. Чапел - Хилл

Штегеманн, В. (1934) "Фемистий 2", RE 5A, 2, cols. 1642–80

Стерн, С. М. (1964) "Арабские переводы псевдоаристотелевского трактата О Мундо", Музей 77: 187-204

(1965) "Третий арабский перевод псевдоаристотелевского трактата О Мундо", Музей 78: 381-93

(1968) Аристотель о мировом государстве. Оксфорд

Штерц, С. А. (1979) "Псевдо-Аристид, εἰς βασιλέα", Classic Quarterly 29: 172-97

Straub, J. (1939) Vom Herscherideal in der Spätantike. Stuttgart

Суэйн, Дж. У. (1940) "Теория четырех монархий". История оппозиции при Римской империи", КП 35: 1-21

Суэйн С. (2013) Экономика, семья и общество от Рима до ислама. Критическое издание, перевод на английский и исследование работы Брайсона по управлению имуществом. Кембридж

Szlezák, T. A. (1972) Pseudo-Archytas, Über die Kategorien. Берлин и Нью - Йорк

Takrītī (Tikrītī), N. (1978) (ed.) Ibn Abī l-Rabīʿ, Sulūk al-mālik fī tadbīr al-mamālik. Бейрут и Париж

(1980) аль-Фалсафа аль-Сиясия, передающий слова Ибн Абу ль-Рабиха. Бейрут. Переиздано в 1987 году как аль-Фалсафа аль-Исламийя и Ибн Абу ль-Рабих

Телфер, В. (1955) Кирилл Иерусалимский и Немезий Эмесский. Лондон

Теслефф, Х. (1961) Введение в пифагорейские писания эллинистического периода. Åbo

(1965) Пифагорейские тексты эллинистического периода. Åbo

Thillet, P. (1972) ‘Aristote conseiller politique d’Alexandre vainqueur des Perses?’, Revue des études grecques 85: 527–42

Тобин, Т. Х. (1985) Тимей Локрийский, О природе мира и Души. Чико, Калифорния.

Трапп, М. (1997) Максим Тирский. Философские речи. Оксфорд

Тредголд, У. Т. (1980) Природа библиотеки Фотия. Вашингтон, округ Колумбия

Ullmann, M. (2006) Wörterbuch zu den griechisch-arabischen Übersetzungen des 9. Jahrhunderts. Дополнительная полоса i: Α–. Wiesbaden

(2007) Wörterbuch zu den griechisch-arabischen Übersetzungen des 9. Jahrhunderts. Дополнительный диапазон II: Π–Ω. Wiesbaden

(2011) Die Nikomachische Ethik des Aristoteles in arabischer Übersetzung. Wortschatz. Wiesbaden

(2012) Die Nikomachische Ethik des Aristoteles in arabischer Übersetzung. Überlieferung, Textkritik, Grammatik. Wiesbaden

ван Бладель, К. (2004) "Иранские характеристики и фальсифицированные греческие атрибуции в арабском Сирр аль-асрар (Тайна секретов)", в Gannagé et al., Greek Strand, 151-72

(2007) "Сирийские источники ранних арабских повествований об Александре", в Х. П. Рэй и Д. Т. Поттс (ред.), Память как история. Наследие Александра в Азии (Нью-Дели), 54-75

Ван Дам, Р. (1996) "Правители Каппадокии в четвертом веке", в R. W. Mathisen (ред.), Поздняя античность и Византия = Средневековая просопография 17. 1: 7-93

Вандерспол, Дж. (1995) Фемистий и Императорский двор: ораторское искусство, гражданский долг и Пайдейя от Констанция до Феодосия. Энн - Арбор

(2011) “Были ли речи Элиуса Аристида ”Открыты заново" в 350-х годах н.э.?", в Т. Шмидте и П. Флери (ред.), Восприятие Второй софистики и ее время (Торонто), 193-8

van Thiel, H. (1974) Leben und Taten Alexanders von Makedonien. Der griechische Alexanderroman nach der Handschrift L. Darmstadt

Уолцер Р. (1985) Аль-Фараби об идеальном государстве. Abū Naṣr al-Fārābī’s Mabādiʾ ārāʾ ahl al-madīna al-fāḍila. Пересмотренный текст с введением, переводом и комментариями. Оксфорд

Уотт, Дж. (1995) "От Фемистия до аль-Фараби: платоническая философия и риторика Аристотеля на Востоке", Риторика 13: 17-41. Репр. в том же, Риторика и философия с греческого на сирийский (Farnham 2010) № XI.

(2004) "Сирийцы как посредники греческой политической мысли в исламе", в Gannagé et al., Greek Strand, 121-49. Репр. в том же, Риторика и философия с греческого на сирийский (Фарнхэм, 2010), № xiv.

Weil, R. (1960) Aristote et l’histoire. Essai sur la “Politique”. Париж

(1985) ‘Sur la “Lettre d’Aristote à Alexandre”’, in J. Wiesner (ed.), Aristoteles. Werk und Wirkung (Berlin) vol. i: 485-98

Уитби, М. (1998) (ред.) Пропаганда власти: роль панегирика в поздней античности. Leiden

Wilhelm, F. (1917–18) ‘Der Regentenspiegel des Sopatros’, Rheinisches Museum 72: 374–402

Уилкинсон К. (2009) "Паллада и эпоха Константина", Журнал римских исследований 99: 36-60.

Wintjes, J. (2005) Das Leben des Libanius. История. Жеребец. der Univ. Würzburg vol. II. Würzburg

Райт, У. К. (1913-23) Труды императора Юлиана. 3 тома. Лондон и Кембридж, Массачусетс.

Zonta, M. (1995) [‘Libro di Brisone su come si deve amministrare la casa’], in C. Natali (ed.), Aristotele, L’amministrazione della casa (Rome and Bari), 140–71

Зурайк, К. К. (1968) Утонченность характера. Перевод с арабского языка Ахмад ибн-Мухаммад Мискавейхс Tahdhīb Аль-Akhlāq. Бейрут

Указатель современных авторов

Amato, E. 23, 81 n., 88

Афанасиади, П. 87

Бидез, Дж. 22, 86

Белявский, Я. 108, 109, 116–17, 118, 120, 180, 197 н.

Шейхо, Л., 43 н., 132

Croissant, J. 34, 36–7

Дейли Л. 69, 72, 74, 75

Элм, С. 98–9

Эррингтон, М. 22–3, 33, 40, 77

Гриньяски, М. 113, 197 н.

Хизер, П. 73, 74, 82

Keil, B. 115–16, 118

Ленски, Н. 33, 77, 82

Майсано, Р. 66, 73

Марот, М. 109, 115

Монкур, Д. 73, 74, 82

Nissen, H. 115–16

О'Мира, Д. 13, 14

Пенелла, Р. 72–3, 84

Плезия, М., см. Белявский, Дж..

Рамелли И., см. Амато Э..

Ростовцев, М. 24–5

Sālim, S. 43 n., 44, 132

Schenkl, H. 75, 90

Schneider, H. 73

Шахид, И. 6 н., 43 н., 88, 132

Шарплз, Р. 48, 143

Скард, Э. 48

Стерн, С. 109, 113, 115, 120, 121, 180

Теслефф, Х. 15

ван дер Эйк, П., см. Шарплз, Р..

Вандерспол, Дж. 17, 23 н., 70

Weil, R. 120

Wilhelm, F. 18

Уилкинсон, К. 71

Общий указатель

Абд аль-Малик, Хишам ибн 110

справочная литература, общий характер /отношение к панегирику 1–5, 23–5, 92–4

религия и 94–6

тетрархия, влияние 4, 94

см. также Ps-Аристотель, Письмо Аристотеля к Александру; Ямвлих Халкидский; Исократ; Юлиан, Письмо к Фемистию; Сопатр Апамейский; Фемистий, Письмо к Юлиану

Aelius Aristides 3

Ps.-Элий Аристид, Царю 3, 4, 20, 24, 122

религия, отсутствие 94, 95

Александр Романс, см. Ps.-Каллисфен, Александр Романс

Александр Северус 39

Александр Македонский

как философ 111–12

"Двурогий" 114

легенда в сирийской литературе 113

монотеист в иудейской, христианской и исламской традициях 114

планы 119

смотри также Ps-Аристотель, Письмо Аристотеля Александру; Ps.-Каллисфен, Роман Александра

Амвросий, прощальные слова Феодосия и Валентиниана II 98

Ammianus Marcellinus 55, 75

Джулиан, оценка 86, 87, 99

Фемистий отсутствовал 5

Валент, оценка 77, 82

Arcadius 101–7

Пс.-Архит. 29, 35 н., 36, 119

Аристотель

Никомахова этика 14, 20

На душе 29

Политика 7, 13–14, 55, 60–1, 122

нет перевода на арабский 14, 44

Ps-Аристотель

De mundo, сирийская и арабская версии 112, 114

Экономика II 25

Экономика III 26

Тайна из тайн 113

Ps-Аристотель, Письмо Аристотеля Александру 4, 108–22

содержание 118–22

дата 7, 108, 110, 113, 115, 121–2

"Эпистолярный роман", часть 108

Греческие имена , сохранившиеся в арабской передаче 109

историческая обстановка 109

король должен издавать законы 118

король как универсальный правитель 119

"закон Радаманта" 119

не Аристотелем 115–18

религия, отсутствие 94

Версия на сирийском 113, 116

название 108, 118

передача и перевод на арабский 110–15

Аспасий Библосский 3

Афанасий, письмо Иовиану 81 н.

Аттал I Пергамский 120

Августин о панегирике 92

Barhebraeus 45, 88, 89

Василий Кесарийский 77, 99

Боэф Сидонский (философ-аристотелев) 62

см. также Фемистий, генерал

Братья чистоты 28

Брайсон, Управляющий имуществом 8, 15, 19, 20, 43

раздел "антропология" 26–30

источник Фемистия, Письмо к Юлиану 8, 15, 26–32, 39

Каллиник из Петры 3

Ps.-Каллисфен, Роман Александра 110

Версия на сирийском 113

Кассий Дион, речи "Агриппы" и "Мецената", 3, 35 н., 94

Хион Гераклейский 110

Цицерон 29

Клавдиан 118

Constantius

Demegoria Constantii 5, 64, 84

основывает библиотеку в Константинополе 90

филантропия (и диакризис) от 37, 81, 99

благочестие 99

заменяет должность проконсула в Константинополе префектурой 74

восстанавливает пособие по безработице в Константинополе 72

см. также Юлиан, полководец; Фемистий, полководец

Герметический корпус XVIII (логос базилики) 95–6

Деметрий Фалерский 1

ад-Димашки, Абу-л-Фаул Джафар б. Али, Книга советов о преимуществах коммерции 28

аль-Димашки, Абудутман, переводчик Письма 8, 42–3, 47–8, 88, 89, 107

Дион Прусийский (Дион Златоуст), Королевские речи 3, 20, 24, 35, 36, 40, 80, 119

Александр и 112, 122

послание для домашней аудитории 102

Экономика 19

смотри также Юлиан, полководец; Синезий

Диотоген, О царствовании, см. Неопифагорейскую литературу

Domitius Modestus 79 n., 84

Дисколий (?преторианский префект Востока) 16, 20

Экфант, О царствовании, см. неопифагорейскую литературу

"Эпистолярный роман" 110–15

смотри также Ps-Аристотель, Письмо Аристотеля Александру; Ибн аль-Надим, фихрист

Евсевий Кесарийский, В похвалу Константину 96–8

басилея только божественная 97

благочестие короля 97

Евсевий Миндский 20

Eutropius 101

al-Fārābī 14 n.

Гален 26, 29, 44, 46, 48–9

сунечейя (аль-иттишаль) 31

Галлы/галаты 120, 197 н.

Грациан 2, 36 н., 98

Григорий Назианзин

Джулиан и закон 36

Появление Джулиана 86

Немезий и Фемистий, родство с 50

Или. 4 (против Джулиана) 98–100

мини-панегирик Констанцию 37 н. э., 99

Или. 5 (против Джулиана) 98–9

послание Валенту о воцарении 98

Фемистий, Or. 7 разделяет темы 98–100

Или. 43 (о Базилике) 77

отражает официальную позицию относительно Юлиана и Прокопия 67

Валент как преследователь 77 н., 100

см. также Юлиана, полководца; Фемистия, полководца

Григорий Нисский 47

Геродиан 39

Hesychius 83

Гимерий (правитель), см. Сопатр Апамейский

Гимерий (оратор) о префекте Константинополя 84

Гиппократ, псевдо-переписка с Демокритом 110, 115

Honoratus 74, 84–5

Ямвлих Халкидский 62

Aristotle’s Politics и 7, 13–14

Сборник пифагорейских доктрин 15

письма с политическими рекомендациями 5, 7, 16–17, 20, 24, 38, 50, 88, 94

читатель неопифагорейской литературы 15, 29

Ибн Абу ль-Рабих, Поведение правителя в управлении царствами 44

Ибн аль-Надим, фихрист

о Салиме Абу л-Халахе ("Эпистолярном романе") 115

о Фемистии 43, 44–6, 88, 89

Ибн Сувар 42

Ибн Зурда, Хиса, переводчик/ редактор Письма 42, 89

Исократ

Эвагор 2, 15

Никокл или киприаны 2

Никоклу 2, 15, 21, 25, 33, 119

"общепринятые мнения" 21, 24, 41, 91

Иоанн Златоуст, Сравнение царя и монаха, использование Либания в 100

Юпитерианский 66, 67, 68, 75, 77

как законный император 75

Фемистий, Ор. 5 о религиозной терпимости 66, 87

Джулиан, генерал

Аристотель, использование 60–1

аутистический спектр, на 86–7

Цезарь в Галлии 55–6

ius edicendi 55 n.

компетентность , оспариваемая Григорием Назианзинским 99

Дион Златоуст, подражание 60

"эксперт" по королевству 40 н.э., 90

Геракл-спаситель, как 59

Гелиос, как 60

судит Фемистий по Аристотелю 62

король и закон 36, 59–60

Письмо к афинянам 60

миф, представление о цели 58–9

"обязан" почтить память Фемистия 64

Or. 1 (Констанцию), "панегирические условности", использованные в 93

Или. 3 Байдез = Или. 2 Хертлайн/Райт (Констанцию) 4, 59–60, 93

Или. 7 (К Кинику Ираклию) 59, 60, 62

Или. 8 Бидез = Или. 5 Хертлайн/Райт (Матери Богов) 58

филантропия, употребление термина 37

Платон, использование 59–60

студенческий менталитет 62года

Отношение Фемистия к императорским речам 63–8

Утраченный панегирик Фемистия, восхваляемый Либанием 76

см. также Фемистий, генерал; Фемистий, Письмо Юлиану

Юлиан, Письмо к Фемистию 6–7

Арий, Николай, Фрасилл, Мусоний как модели 55, 61

Констанций, осведомленный о 59–60, 61

дата 53–8, 63

"Я написал это некоторое время назад" 54–5

Геракл и Дионис как модели 55, 58–9

не религиозный 98

философы как адресаты 57

отвечает на утерянное письмо Фемистия 58

Сократ как образец 61, 70

Солон, Питтакус, Ликург как образцы 55, 56, 59

Авторитет Фемистия как философа поставлен под сомнение 61–2

Джулианский роман 45

закон

король как блюститель закона 35–8

король в роли номоса эмпучоса 35–6, 68

обязанность короля издавать законы 118

Письмо к Агриппе, характеристика закона в 38

Письмо Аристея 3

Либаний

семья Сопатера и 17

Ор. 18 (надгробная речь по Джулиану) 4, 99

Или. 30 (Для храмов) 103

Или. 59 (Констанцию и Констанс) 4

Фемистий как "вне общественных дел" 85

Панегирик Фемистия Юлиану, восхваляемый 76

см. также Иоанна Златоуста; Фемистия, полководца

Марцелл Пергамский 3

Maternus Cynegius

Феодосийское православие, представитель 64, 76

аль-Маварди о визирях 34

Максим Эфесский 62, 66–7, 80 н.

см. также Фемистий, генерал

Ритор Менандра

логос базилики 4, 23 н., 94

коронная речь 101

Музоний Руфус 15, 19

см. также Юлиан, Письмо к Фемистию

Немезий Эмесский 46, 50

О природе человека, арабский перевод 46–9

О природе человека, использование источников 48

ПисьмоФемистия к Юлиану, чтецу 6, 9, 47–50, 107

см. также Фемистий, Письмо Юлиану

Неопифагорейская литература 14–15

знакомство 15

Диотоген 3, 15, 95, 119

Экфант 3, 15

Стенидас 3, 15

Никагор Афинский 3

Onesicritus 111

Origen 28–9

Паллада 71

смотри также Фемистий, генерал, Ор. 34

Panegyrici Latini 4, 96

филантропия

часто встречается у христианских авторов 37

королевское качество 35–6

см. также Констанция; Юлиана, полководца; Синезия; Фемистия, полководца; Фемистия, Письмо Юлиану; Валента

Филон

in Nemesius 49

номос эмпатии, концепция 35, 119

патриархи, биографии 3

Филодемус, "О добром царе по Гомеру" 3

Филострат, "Жизни софистов" 2 п., 121

Платон 13, 14, 36, 46, 79

аналогия между состоянием и душой 31

Кронос в законах 30, 37, 59–60

Плиний Старший 29

Плутарх 117, 118

Ужин семи мудрецов 117

О гневе 31

О судьбе или добродетели Александра 111–12, 117

Пери душепиас 18

Политические принципы 3, 18, 19, 20,

"многочисленные примеры" 24

"ибо не каждый является Менемахом" 94

Ps.-Плутарх, Обучение мальчиков 19

Полибий о царях и тиранах 3

Порфир 42, 46, 50, 62

Priscus 67

Прокопий, родственник Юлиана 64, 67, 79, 87, 99–100

псевдоэпистолография 110–11

Пифагор 14

Кудама ибн Джафар, "Книга правления", 8, 29, 43–4, 50–2

Sālim Abū l-ʿAlāʾ 110, 112, 114

смотри также Ps-Аристотель, Письмо Аристотеля Александру; "Эпистолярный роман"; Ибн аль-Надим, фихрист

Сарапион Александрийский 3

Seneca, De clementia 3, 20

Сирр аль-асрар (Тайна из тайн), см. Ps.-Аристотель

Сопатер из Апамеи

? автор пролегоменов к речам Элиуса Аристида 18

семья из 7, 17

Письмо Гимерию 7, 13–21, 24, 50

содержание 18–20

дата 17

имя адресата 17

Spectatus 85

Стенидас, см. неопифагорейскую литературу

Суда, см. Фемистий, полководец

Синезий

Катастрофа i 106

Dio 102

Дионисий корпус, раздел 57

Египетские сказки 106

О мечтах 102

Императору О вступлении на престол 24, 36, 100–6

Аркадий в роли "медузной рыбки" 101

аудитории 102–3

классицизирующие и христианские элементы 103

характер императора влияет на других 102

филантропия в 103, 105

философская парресия 103

Философия = Синезий 104, 105

благочестие 104, 105

пточея как имперская характеристика 103, 105

Фемистий, полководец

Против Максима и Боэта 42, 62

Христианство, знание 80–1

король как "одушевленный закон" 36, 68, 119

Либаний, отношения с 76, 85–6

Или. 1 (Констанцию) О Благотворительности 35

Или. 2 (Констанцию) 57–8

Или. 3 (для Константинополя) 64, 72

Или. 4 (Констанцию) 63

Или. 5 (для Юпитера) 66, 67–8, 87

Юлиан в роли нового Эмпедокла 67

философы определяют королей как "одушевленный закон" 68

"вы возвращаете философию во дворец" 66

Или. 7 (Валенту) 64–7

одна из самых трудных речей Фемистия 64

Юлиан "самый философичный из королей" 64, 67, 99

"Вотум осуждения" Юлиана философии 66, 86, 87

отражает официальную пропаганду о Прокопии и Юлиане 99–100

отношение к инвективам Григория в адрес Юлиана 99

Valens’ philanthrōpia 65

Или. 8 (Валенту) 26

Валент , послушный Фемистию 78–80

Валент как философ 79–80

Финансовая осмотрительность Валенса 32–3

Или. 10 (Валенту), Валент предостерегал 65

Или. 11 (Валенту) 80–1

"Священные Писания ассирийцев" 80

Валент проявляет платонический логос в своей внешней политике 81

Или. 15 (к Феодосию) 82

Or. 17 (О его назначении в городскую префектуру) 69–70, 82

Или. 19 (к Феодосию) 36

Или. 21 (Экзаменатор или Философ) 69

Или. 23 (Софист) 74–5

Или. 31 (О его президентстве) 64

"хваленые скрижали" 70

Или. 34 (В ответ тем, кто придирался к Нему) 68, 70–6

"руководство" сената 72

Эпиграмма "Паллада" и 71, 83–4

философия как политическая стратегия 74, 78–83

Философия = Фемистий 66, 67, 69, 75, 79, 80, 82, 86, 91, 93, 104

Фотий, свидетельство о 83

префектура Константинополя 69

множество приглашений на 73

отказанный император, у которого "были какие угодно манеры, только не легкие" 73–8

при Юлиане 83–7

проконсулство Константинополя 57, 75

простазия в Константинополе 72, 75

Сенат Константинополя, избранный на 64

Суда, показания 68–9, 83

см. также Юлиан, полководец; Юлиан, Письмо к Фемистию; Иовиан; Феодосий; Валент

Фемистий, Письмо к Юлиану 6, 22–41

раздел "антропология" 8, 25–30

в качестве консультативной литературы 23–5

сходства с другими работами Фемистия 90–1

дата 88–9

экономика, ремесла, коммерция в 29–32, 48, 49

Юлиан как король или нет 43, 46, 89

король как закон, идея отсутствует 36

закон и подзаконные акты в 38–9

"менеджмент" (тадбир), сосредоточьтесь на 39–40

военные, консультации по 33–4

современные взгляды на 22–3

монарх, нужны 31–2, 39–40

не публичное выступление 22–3, 88

не религиозный 98

филантропия, срок отсутствует 31–2, 34, 36–7

философия, идея отсутствует 34, 40

физиологические/психологические процессы в 27–8

"качества, необходимые королю" 32–5

"качества царского визиря" 34–5

отношение к Письму к Фемистию 87–91

смотри также Брайсон, Управление имуществом; закон; Немезий Эмесский; филантропия; Феодосий

Фемистий, Письмо к Юлиану, арабская передача 8, 42–52

посвящение Джулиану 43

влияние на исламскую политическую мысль 44, 50–2, 107

рукописи 42–3

достоверность арабского перевода 48–9

Философские труды Фемистия хорошо известны исламскому миру 8

см. также аль-Димашки, Абудутман, переводчик Письма; Ибн Аби ль-Рабих, Поведение правителя в управлении королевствами; Ибн ан-Надим, фихрист; Ибн Зурда, Хиса, переводчик / редактор Письма; Немезиус из Эмесы; Кудама ибн Джафар, "Книга правления"

Феодосий 64, 70

предполагаемая связь с Антонинами 71

отношение к Валенту 75, 77–8, 82

Христианское православие и 64, 76, 77

"одушевленный закон, стоящий выше писаных законов" 36

Геракл перед Иолаем Фемистия 58

император-философ в изложении Фемистия 71, 74

предполагаемый адресат Письма 23, 88

Фемистий служил префектом в 68–72 годах

см. также Амвросия; Матерна Синегия; Фемистия, полководца

Валенс

приемлемость для феодосийского режима 75, 77–8, 82

управление недвижимостью, навыки в 26, 32–3

критиковали за восхваление Феодосия 82

диакриз 81

император, у которого "были какие угодно манеры, только не легкие" 69, 73–8

Греческий, неспособность понимать 65, 79, 80

филантропия 80

Отношение Фемистия к 7, 67, 78–83

Потерянная речь Фемистия о религиозной реформе 77–8, 87

используется Фемистием для саморекламы 78–81, 83

см. также Григория Богослова; Фемистий, полководец

Ксенофонт

Агесилай 2, 95, 105

Киропедия 2, 15, 36

Oeconomicus 26 Яхья ибн Ади 42