# Фредерик Дуглас: Наиболее полное собрание его письменных работ и речей

Фредерик Дуглас

Содержание

АВТОРСКИХ ПРАВ

Повесть

Героический раб (1852)

Содержание

ЧАСТЬ I.

ЧАСТЬ II.

ЧАСТЬ III.

ЧАСТЬ IV.

Автобиографии

Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба (1845)

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПИСЬМО ОТ УЭНДЕЛЛА ФИЛЛИПСА, ЭСКВАЙРА

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ПРИЛОЖЕНИЕ

Мое рабство и моя свобода (1855)

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Введение

ГЛАВА I. Детство

ГЛАВА II. Меня увезли из моего первого дома

ГЛАВА III. Происхождение

ГЛАВА IV. Общий обзор плантации рабов

ГЛАВА V. Постепенное посвящение в Тайны рабства

ГЛАВА VI. Обращение с рабами на плантации Ллойда

ГЛАВА VII. Жизнь в Большом Доме

ГЛАВА VIII. Глава ужасов

ГЛАВА IX. Личное обращение

ГЛАВА X. Жизнь в Балтиморе

ГЛАВА XI. “В духе Моего сна произошла перемена”

ГЛАВА XII. Религиозная природа пробудилась

ГЛАВА XIII. Превратности жизни раба

ГЛАВА XIV. Опыт в церкви Святого Михаила

ГЛАВА XV. Кови, Истребитель негров

ГЛАВА XVI. Еще одно проявление порока тирана

ГЛАВА XVII. Последняя порка

ГЛАВА XVIII. Новые отношения и обязанности

ГЛАВА XIX. Заговор сбежавших

ГЛАВА XX. Жизнь ученика

ГЛАВА XXI. Мой побег из рабства

ЖИЗНЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

ГЛАВА XXII. Обретенная свобода

ГЛАВА XXIII. Представлен аболиционистам

ГЛАВА XXIV. Двадцать один месяц в Великобритании

ГЛАВА XXV. Различные происшествия

ПРИЕМНАЯ РЕЧЬ.

Ответ доктора кэмпбелла

ПИСЬМО СВОЕМУ СТАРОМУ ХОЗЯИНУ. 11. Моему Старому хозяину Томасу Олду

ПРИРОДА РАБСТВА. Выдержка из лекции о рабстве в Рочестере,

БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ РАБСТВА. Отрывок из лекции о рабстве в Рочестере,

ЧТО ДЛЯ РАБА ЗНАЧИТ ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ?. Отрывок из речи на

ВНУТРЕННЯЯ РАБОТОРГОВЛЯ. Выдержка из речи в Рочестере, июль

ПАРТИЯ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ. Выдержка из речи, произнесенной перед А.А.С.

ДВИЖЕНИЕ ПРОТИВ РАБСТВА. Выдержки из лекции перед различными

КОНЦЕВЫЕ СНОСКИ.

Жизнь и времена Фредерика Дугласа (1881)

Содержание

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ОТ RT. HON. ДЖОН БРАЙТ, член парламента

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. ЖИЗНЬ РАБЫНИ.

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

ГЛАВА II. ПЕРЕЕЗД От БАБУШКИ.

ГЛАВА III. НЕПРИЯТНОСТИ ДЕТСТВА.

ГЛАВА IV. ОБЩИЙ ОБЗОР ПЛАНТАЦИИ РАБОВ.

ГЛАВА V. ХАРАКТЕР РАБОВЛАДЕЛЬЦА.

ГЛАВА VI. РАССУЖДЕНИЯ РЕБЕНКА.

ГЛАВА VII. РОСКОШЬ В БОЛЬШОМ ДОМЕ.

ГЛАВА VIII. ХАРАКТЕРИСТИКИ НАДЗИРАТЕЛЕЙ.

ГЛАВА IX. СМЕНА МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ.

ГЛАВА X. УЧИМСЯ ЧИТАТЬ.

ГЛАВА XI. ВОЗРАСТАНИЕ В ЗНАНИЯХ.

ГЛАВА XII. РЕЛИГИОЗНАЯ ПРИРОДА ПРОБУДИЛАСЬ.

ГЛАВА XIII. ПРЕВРАТНОСТИ ЖИЗНИ РАБА.

ГЛАВА XIV. ОПЫТ В СЕНТ-МАЙКЛС.

ГЛАВА XV. КОВИ, ИСТРЕБИТЕЛЬ НЕГРОВ.

ГЛАВА XVI. ЕЩЕ ОДНО ПРОЯВЛЕНИЕ ПОРОКА ТИРАНА.

ГЛАВА XVII. ПОСЛЕДНЯЯ ПОРКА.

ГЛАВА XVIII. НОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ОБЯЗАННОСТИ.

ГЛАВА XIX. ЗАГОВОР СБЕЖАВШИХ.

ГЛАВА XX. ЖИЗНЬ УЧЕНИКА.

ГЛАВА XXI. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА I. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА II. ЖИЗНЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА.

ГЛАВА III. ПРЕДСТАВЛЕН АБОЛИЦИОНИСТАМ.

ГЛАВА IV. ВОСПОМИНАНИЯ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ.

ГЛАВА V. СТО УСЛОВНОСТЕЙ.

ГЛАВА VI. ВПЕЧАТЛЕНИЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ.

ГЛАВА VII. ПОБЕДЫ И ИСПЫТАНИЯ.

ГЛАВА VIII. ДЖОН Браун И МИССИС СТОУ.

ГЛАВА IX. РАСТУЩИЕ ТРЕБОВАНИЯ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ.

[КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.]

ГЛАВА X. НАЧАЛО КОНЦА.

ГЛАВА XI. ОТДЕЛЕНИЕ И ВОЙНА.

ГЛАВА XII. НАДЕЖДА ДЛЯ НАЦИИ.

ГЛАВА XIII. ОГРОМНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ.

ГЛАВА XIV. ЖИЗНЬ И ОБУЧЕНИЕ.

ГЛАВА XV. “ВЗВЕШЕННЫЙ НА ВЕСАХ”.

ГЛАВА XVI. “ВРЕМЯ УРАВНОВЕШИВАЕТ ВСЕ”.

ГЛАВА XVII. ПРОИСШЕСТВИЯ И СОБЫТИЯ.

ГЛАВА XVIII. “ЧЕСТЬ, КОТОРОЙ ВОЗДАЕТСЯ ЧЕСТЬ”.

ГЛАВА XIX.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

ПРИЛОЖЕНИЯ.

ПРИЛОЖЕНИЕ А.

ПРИЛОЖЕНИЕ B.

ПРИЛОЖЕНИЕ C.

Эссе и выступления

Эссе и речи Дугласа

Содержание

ФАНАТИЗМ ОТМЕНЫ РАБСТВА В НЬЮ-ЙОРКЕ (1847)

ПИСЬМО ДУГЛАСУ ОЛДУ (1848)

ЧТО ДЛЯ РАБА ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ? (1852)

ОСВОБОЖДЕНИЕ ВЕСТ-ИНДИИ (1857)

РЕКОНСТРУКЦИЯ (1866)

ОБРАЩЕНИЕ К КОНГРЕССУ За БЕСПРИСТРАСТНОЕ ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО (1867)

РЕЧЬ В ПАМЯТЬ АВРААМА ЛИНКОЛЬНА (1876)

ДЖОН БРАУН: ВЫСТУПЛЕНИЕ На 14-Й ГОДОВЩИНЕ СТОРЕР-КОЛЛЕДЖА (1881)

Содержание

Введение.

АДРЕС.

ЦВЕТНАЯ ЛИНИЯ (1881)

МОЙ ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА (1881)

БУДУЩЕЕ ЦВЕТНОЙ РАСЫ (1886)

ПОЧЕМУ ЛИНЧУЮТ НЕГРА? (1895)

Биографии

Фредерик Дуглас: Оратор Джеймса Монро Грегори (1893)

Содержание

Введение.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ И РАННЯЯ ЖИЗНЬ. - ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА II. КАРЬЕРА АГИТАТОРА ПРОТИВ РАБСТВА. - ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В Великобританию.

ГЛАВА III. РЕДАКТОР “ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ”. - СВЯЗЬ С ДЖОНОМ БРАУНОМ.

ГЛАВА IV. ВТОРОЙ ВИЗИТ В АНГЛИЮ. - ВОЙНА ЗА ВОССТАНИЕ.

ГЛАВА V. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. - БАНК ВОЛЬНООТПУЩЕННИКОВ. - ОФИЦИАЛЬНАЯ КАРЬЕРА В ВАШИНГТОНЕ. - ВИЗИТ В ЕГО СТАРЫЙ ДОМ В МЭРИЛЕНДЕ.

ГЛАВА VI. БАНКЕТ В ЗНАК ПРИЗНАНИЯ ЕГО ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗАСЛУГ. ДУГЛАСЫ В ЕГО ЗАЛЕ.

ГЛАВА VII. ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ. - ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ И ПРИЕМ. - МИНИСТР-РЕЗИДЕНТ И ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОНСУЛ В ХАЙТИ.

ГЛАВА VIII. КАК ОРАТОР И ПИСАТЕЛЬ.

ГЛАВА IX. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО РЕЧЕЙ И ЛЕКЦИЙ.

ГЛАВА X. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЙ И ЛЕКЦИЙ - ПРОДОЛЖЕНИЕ.

ГЛАВА XI. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЙ И ЛЕКЦИЙ - В ЗАКЛЮЧЕНИИ.

ГЛАВА XII. ЧЛЕНЫ СЕМЬИ ДУГЛАС.

ГЛАВА XIII. ЕГО ДОМ. - ЛИЧНЫЕ ЧЕРТЫ И ХАРАКТЕРИСТИКИ.

ГЛАВА XIV. СМЕРТЬ ФРЕДЕРИКА ДУГЛАСА. - ЗАУПОКОЙНЫЕ СЛУЖБЫ В ВАШИНГТОНЕ, округ КОЛУМБИЯ

ГЛАВА XV. ПОХОРОНЫ В РОЧЕСТЕРЕ, Нью-Йорк

ГЛАВА XVI.

Фредерик Дуглас (1899) Чарльза Чеснатта

Содержание

Предисловие

Хронология

Я.

II.

III.

IV

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

Библиография

Фредерик Дуглас из Британской энциклопедии 1911 года

Каталог Delphi Classics

Содержание серии

Алфавитный список названий


Полное собрание сочинений

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС

(1818-1895)


Содержание

Повесть

Героический раб (1852)

Автобиографии

Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба (1845)

Мое рабство и моя свобода (1855)

Жизнь и времена Фредерика Дугласа (1881)

Эссе и выступления

Эссе и речи Дугласа

Биографии

Фредерик Дуглас: Оратор Джеймса Монро Грегори (1893)

Фредерик Дуглас (1899) Чарльза Чеснатта

Фредерик Дуглас из Британской энциклопедии 1911 года

Каталог Delphi Classics


(C) Delphi Classics 2019

Версия 1


Просмотрите нашу Основную серию


Ознакомьтесь с нашей Древней Классикой


Просмотрите наших Поэтов


Просмотрите наши электронные книги по искусству


Просмотрите нашу серию классической музыки


Полное собрание сочинений

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС


От Delphi Classics, 2019

Авторские права

Полное собрание сочинений Фредерика Дугласа


Впервые опубликовано в Соединенном Королевстве в 2019 году издательством Delphi Classics.

(C) Delphi Classics, 2019.

Все права защищены.  Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, сохранена в поисковой системе или передана в любой форме или любыми средствами без предварительного письменного разрешения издателя, а также иным образом распространена в любой форме, отличной от той, в которой она опубликована.

ISBN: 978 1 91348 702 7

Классика Delphi

является отпечатком

Издательство Delphi Publishing Ltd

Гастингс, Восточный Сассекс

Великобритания

Контакт: sales@delphiclassics.com


www.delphiclassics.com

Повесть


Вид на Чесапикский залив, Мэриленд — Фредерик Дуглас родился в рабстве на восточном берегу Чесапикского залива. Плантация находилась между Хиллсборо и Кордовой; местом его рождения, вероятно, была хижина его бабушки, к востоку от Тапперс-Корнер.


Вероятное место рождения Дугласа, между Тапперс-Корнер и Такахо


Фредерик Дуглас в молодости, ок.1840

Героический раб (1852)


ТРОГАТЕЛЬНЫЙ РАССКАЗ О ПРИКЛЮЧЕНИЯХ МЭДИСОН ВАШИНГТОН В ПОГОНЕ ЗА СВОБОДОЙ

"Героический раб", единственное художественное произведение Дугласа, в общих чертах основано на реальном инциденте, касающемся Мэдисон Вашингтон, порабощенной кухарки, которая возглавила восстание 19 рабов на корабле в ноябре 1841 года. Им удалось захватить контроль над кораблем на пути в Новый Орлеан и приказать направить его в Нассау на Багамах. В общей сложности 135 рабов получили там свободу, поскольку Великобритания отменила рабство в 1839 году. Это событие стало крупнейшим и наиболее успешным восстанием рабов в истории Соединенных Штатов.

Хотя в тексте нет упоминания о Харриет Бичер-Стоу, это можно рассматривать как попытку Дугласа оспорить "Хижину дяди Тома". Описание внешности Мэдисон Вашингтон полностью соответствует первоначальному описанию Тома, сделанному Стоу. Повествование Дугласа отвергает “простого” героя-раба Стоу, ставя на его место красноречивого чернокожего мужчину, который не боится сражаться и даже убивать за свою свободу.

Дугласс была вдохновлена на написание рассказа, когда Рочестерское женское общество борьбы с рабством попросило добавить рассказ в их коллекцию "Автографы за свободу". Повесть была опубликована в 1852 году издательством John P. Jewett and Company.


Первое издание


Титульный лист первого издания


Оригинальный фронтиспис

Содержание

ЧАСТЬ I.

ЧАСТЬ II.

ЧАСТЬ III.

ЧАСТЬ IV.


Как начинается повесть в первом издании

ЧАСТЬ I.


О! дитя скорби, почему ты плачешь?

Почему опускаешь свое печальное чело?

Почему твой взгляд так похож на отчаяние?

Какая глубокая, печальная печаль таится в нем?

Штат Вирджиния известен в американских анналах множеством своих государственных деятелей и героев. Некоторые называют ее матерью государственных деятелей. История не пощадила ни их имен, ни гербов их деяний. Ее высокое положение в этом отношении обеспечило ей завидное отличие среди государств-побратимов. Поскольку местом его рождения является Вирджиния, даже человек заурядной внешности из-за общего пристрастия к ее сыновьям легко поднимается до выдающегося положения. Люди, недостаточно выдающиеся, чтобы привлекать особое внимание в своих родных Штатах, подобно одному выдающемуся гражданину штата Нью-Йорк, вздыхали и сетовали на то, что родились не в Вирджинии. И все же не все великие люди Старого Доминиона благодаря месту своего рождения избежали незаслуженной безвестности. По какому—то странному пренебрежению, один из самых верных, мужественных и храбрых ее детей, тот, кто спустя годы, я думаю, будет повелевать пером гения, чтобы изложить свои заслуги, занимает сейчас в летописях этого великого старого Содружества не более высокое место, чем лошадь или бык. Пусть те объясняют это, кто может, но факт остается фактом: человек, который любил свободу так же, как Патрик Генри, — который заслуживал ее так же сильно, как Томас Джефферсон, — и который сражался за нее с такой же высокой доблестью, такой же сильной рукой и вопреки столь же серьезным препятствиям, как тот, кто вел все армии американских колоний в великой войне за свободу и независимость, живет теперь только в архивах своего родного штата.

Представление об этом великом персонаже - это все, что мы можем сейчас представить. Его можно увидеть лишь в нескольких мимолетных эпизодах, и они приносят лишь частичное удовлетворение. Подобно путеводной звезде в грозовую ночь, он виден сквозь разошедшиеся облака и завывающие бури; или, подобно серой вершине грозной скалы на опасном побережье, его можно увидеть при дрожащей вспышке сердитой молнии, и он снова исчезает, покрытый тайной.

С любопытством, искренностью, тревогой мы вглядываемся в темноту и желаем, чтобы даже ослепительная вспышка или свет северных небес показали нам его. Но увы! он все еще окутан тьмой, и мы возвращаемся из погони, как усталая и обескураженная мать (после утомительных и безуспешных поисков потерянного ребенка), которая возвращается отягощенная разочарованием и печалью. Говоря о знаках, прослеживаниях, возможностях и вероятностях, мы предстаем перед нашими читателями.

Весной 1835 года, субботним утром, услышав торжественный перезвон церковных колоколов в отдаленной деревне, путешественник с Севера, проезжавший через штат Вирджиния, остановил свою лошадь, чтобы напиться у сверкающего ручья на опушке темного соснового леса. Пока его усталый и измученный жаждой конь пил благодарную воду, всадник уловил звук человеческого голоса, очевидно, увлеченного серьезным разговором.

Проследив направление звука, он различил среди высоких сосен человека, чей голос привлек его внимание. - С кем он может говорить? - спросил я. подумал путешественник. “Кажется, он один”. Это обстоятельство очень заинтересовало его, и ему стало очень любопытно узнать, какие мысли и чувства, или, может быть, высокие устремления, руководили этими богатыми и мягкими акцентами. Привязав свою лошадь недалеко от ручья, он незаметно приблизился к одинокому собеседнику и, спрятавшись за огромным поваленным деревом, отчетливо услышал следующий монолог:

“Что же тогда для меня жизнь? она бесцельна и бесполезна, хуже, чем бесполезна. Эти птицы, устроившиеся вон на тех раскачивающихся ветвях в дружеском согласии, издающие свои веселые звуки в кажущемся поклонении восходящему солнцу, хотя и подвержены воздействию охотничьего ружья спортсмена, по-прежнему являются моими начальниками. Они живут свободными, хотя могут умереть рабами. Днем они летают, где им вздумается, а ночью уходят на покой в свободе. Но что такое свобода для меня или я для нее? Я раб, — рожденный рабом, презренный раб, — еще до того, как я стал частью этого дышащего мира, плеть была прикреплена к моей спине; оковы были выкованы для моих конечностей. Какая подлая тварь я. Эта проклятая ползучая змея, это жалкое пресмыкающееся, которое только что скользнуло в свой скользкий дом, свободнее и благополучнее меня. Он избежал моего удара и в безопасности. Но вот я здесь, мужчина, — да, мужчина! — с мыслями и желаниями, с силами и способностями, настолько превосходящими полет ангела над этой ненавистной рептилией, — и все же он выше меня и презирает признавать меня своим хозяином или останавливаться, чтобы принимать мои удары. Когда он увидел мою поднятую руку, он метнулся за пределы моей досягаемости и повернулся, чтобы дать мне бой. Я не осмеливаюсь на такое. Я не бегу и не сражаюсь, а подло стою, отвечая на каждый тяжелый удар жестокого хозяина жалобными воплями. Я закован в кандалы, но даже они более терпимы, чем сознание, раздражающее сознание трусости и нерешительности. Неужели я осмелюсь не убежать? Избавься от мысли, что я смею делать все, что может быть сделано другим. Когда тот молодой человек боролся с волнами за жизнь, а другие отступали, охваченные беспомощным ужасом, разве я не бросился в воду, забыв о жизни, чтобы спасти его? Разъяренного быка, от которого все остальные бежали, бледного от страха, разве я не остановил с помощью одних вил? Мог ли трус сделать это? Нет, — нет, — я ошибаюсь, - я не трус. Свобода У меня будет или я умру, пытаясь ее обрести. Я работаю, чтобы другие могли жить в праздности! Это раболепное подчинение наглости и проклятиям! Эта жизнь в постоянном страхе быть проданным и переданным другому человеку, как обычному животному, - это слишком для меня. Я больше не буду этого терпеть. То, что делали другие, сделаю и я. Эти надежные ноги или эти жилистые руки поставят меня среди свободных. Том сбежал; смогу и я. Полярная Звезда будет не менее добра ко мне, чем к нему. Я последую ей. Я, по крайней мере, пройду испытание. Мне нечего терять. Если меня поймают, я буду всего лишь рабом. Если меня застрелят, я потеряю только жизнь, которая является бременем и проклятием. Если я проясню ситуацию (что-то подсказывает мне, что я это сделаю), свобода, неотъемлемое право каждого человека по рождению, драгоценное и бесценное, будет моим. Мое решение твердо. Я буду свободен.

При этих словах путешественник осторожно и бесшумно поднял голову и увидел из своего укрытия ничего не подозревающего собеседника. Мэдисон (ибо так звали нашего героя) стоял прямо, на его выразительном лице играла довольная улыбка, подобная той, что играет на лице человека, который только что решил трудную проблему или победил злобного врага; ибо в этот момент он был свободен, по крайней мере, духом. Будущее ярко сияло перед ним, и его оковы лежали разорванными у его ног. Вид у него был торжествующий.

Мэдисон был мужественного телосложения. Высокий, симметричный, округлый и сильный. В его движениях, казалось, сочетались сила льва и львиная эластичность. Его разорванные рукава обнажали руки, похожие на отполированное железо. Его лицо было “черным, но миловидным”. Его глаза, светящиеся эмоциями, настороженно смотрели из-под бровей, темных и блестящих, как вороново крыло. Весь его облик свидетельствовал о геркулесовой силе, но в нем не было ничего дикого или отталкивающего. Ребенок мог бы играть у него на руках или танцевать у него на плечах. В нем была сила великана, но не сердце великана. Его широкий рот и нос говорили только о добродушии. Но в его голосе, этом безошибочном указателе души, хотя и полном и мелодичном, было что-то такое, что могло как ужасать, так и очаровывать. Он был именно тем человеком, которого вы выбрали бы, когда предстояло пережить трудности или столкнуться с опасностью, — умным и храбрым. У него была голова, чтобы задумывать, и рука, чтобы исполнять. Одним словом, он был из тех, кого искали как друга, но боялись как врага.

Когда наш путешественник посмотрел на него, он почти задрожал при мысли о его опасном вторжении. И все же он не мог покинуть это место. Он давно желал проникнуть в таинственные глубины мыслей и чувств раба. Поэтому он не был расположен упускать столь благоприятную возможность. Он решил услышать больше; поэтому он снова прислушался к этим мягким и печальным интонациям, которые, по его словам, произвели на него такое впечатление, которое невозможно стереть. Долго ждать не пришлось. Из того же буйного фонтана хлынул еще один поток, теперь горький, а теперь сладкий. Язвительные обличения жестокости и несправедливости рабства; трогательные рассказы о его собственных личных страданиях, перемешанные с молитвами к Богу угнетенных о помощи и избавлении, сопровождались описанием опасностей и трудностей побега и составляли основу его красноречивых высказываний; но его высокая решимость не покидала его, поскольку каждую речь он заканчивал решительным заявлением о своем намерении стать свободным. Казалось, само повторение этого придавало сияние его лицу. Надежда на свободу, казалось, на какое-то время подсластила горькую чашу рабства и сделала ее на какое-то время терпимой; ибо когда в самом вихре страданий, когда струны его сердца, казалось, натянулись до предела, возникла надежда и успокоила его встревоженный дух. Он порывисто восклицал: “Как я могу оставить ее? Бедняжка! что она сможет делать, когда меня не станет? О! о! это невозможно, что я могу оставить бедняжку Сьюзен!”

Наступила короткая пауза. Наш путешественник поднял голову и снова увидел убитого горем раба. Его взгляд был прикован к земле. Силач пошатнулся под тяжелым грузом. Придя в себя, он рассуждал вслух так: “Здесь все неопределенно. Возможно, завтрашнее солнце не взойдет до того, как я буду продан и разлучен с той, кого люблю. Что же тогда я мог для нее сделать? Я был бы в еще более безнадежном рабстве, а она нисколько не приблизилась бы к свободе, тогда как если бы я был свободен, — моими руками я владел бы, — я мог бы придумать средство спасти ее”.

Сказав это, Мэдисон окинул присутствующих испытующим взглядом, как будто мысль о том, что их могут подслушать, промелькнула у него в голове. Он больше ничего не сказал, но размеренными шагами пошел прочь и скрылся из виду нашего путешественника среди буйного леса.

Еще долго после того, как Мэдисон оторвался от земли, мистер Листвелл (наш путешественник) оставался в неподвижном молчании, размышляя над необыкновенными откровениями, которые он услышал. Он, казалось, был прикован к месту и стоял, наполовину надеясь, наполовину опасаясь возвращения проповедника-соболя в его уединенный храм. Речь Мэдисон зазвенела в глубинах его души и завибрировала во всем его теле. “Вот действительно человек, — думал он, - наделенный редкими способностями, - дитя Божье, — не виновный ни в каком преступлении, кроме цвета своей кожи, прячущийся от людей и изливающий свои мысли и чувства, свои надежды и решения одинокому лесу; для него в этих далеких церковных колоколах нет благодарной музыки. Он избегает церкви, алтаря и огромного собрания христианских верующих и уходит в мрачный лес, чтобы изливать в пустом воздухе жалобы и горести, которые религия его времени и его страны не могут ни утешить, ни облегчить. Доведенный почти до безумия сознанием совершенной над ним несправедливости, он прибегает сюда, чтобы дать выход своим сдерживаемым чувствам и обсудить с самим собой осуществимость планов, планов его собственного изобретения, для его собственного освобождения. С этого часа я аболиционист. Я увидел достаточно и услышал достаточно, и я отправляюсь к себе домой в Огайо, полный решимости искупить свое прошлое безразличие к этой несчастной расе, приложив все усилия, на которые я буду способен, для скорейшего освобождения каждого раба в стране ”.

ЧАСТЬ II.


“Безвкусный, болтливый и полный раскаяния день

Прокрался в лоно моря;

И теперь громко воющие волки будят нефритов,

Которые затягивают трагическую меланхоличную ночь;

Которые своими сонными, медленными и ослабевающими крыльями

Подрезают могилы мертвецов, и из их туманных челюстей

Веет зловонной заразой, тьма витает в воздухе”. Шекспир.

Через пять лет после вышеупомянутого странного происшествия, зимой 1840 года, мистер и миссис Листвелл сидели вместе у камина в своем собственном счастливом доме в штате Огайо. Все дети уже легли спать. На столе в центре ярко горела единственная лампа. Внутри было тихо и уютно, но ночь была холодной и темной; сильный ветер печально вздыхал и стонал вокруг дома и сарая, время от времени ударяя в дребезжащие окна оторвавшимся листом с больших дубов, окружавших их жилище. Это была ночь странных звуков и странных фантазий. За такой вечер в голове человека могла пронестись целая дикая пустошь мыслей. Тлеющие угли, впитавшие дух беспокойной ночи, породили разнообразные фантастические картины и оживили многие ушедшие сцены и старые впечатления. Счастливая пара, казалось, сидела в безмолвном восхищении, глядя на огонь. Внезапно эти размышления были прерваны тяжелым рычанием. Обычно такое происшествие едва ли вызвало бы хоть одно слово или вызвало бы хоть малейшее опасение. Но бывают определенные сезоны, когда малейший звук сотрясает все тонкие уголки разума; и таким сезоном был этот. Счастливая пара вскочила, как будто какая-то внезапная опасность обрушилась на них. Рычание исходило от их верного сторожевого пса.

“ Что это может значить? конечно, никто не может выйти на улицу в такую ночь, - сказала миссис Листвелл.

“Ветер обманул собаку, моя дорогая; он принял шум падающих веток, приносимых ветром, за звук шагов людей, приближающихся к дому. Сегодня ночью мне несколько раз казалось, что я слышу звук шагов. Однако я уверен, что это был всего лишь ветер. Друзья вряд ли вышли бы на улицу в такой час или такой ночью; а воры слишком ленивы и потакают своим слабостям, чтобы подвергать себя такому пронизывающему морозу; но если поблизости кто-нибудь есть, наш храбрый старый Монте, который начеку, не замедлит поднять тревогу ”.

Сказав это, они тихо отошли от окна, к которому подошли, чтобы узнать причину угрожающего рычания, и снова уселись у огня, словно не желая покидать медленно тлеющие угли, хотя час был поздний. Прошло всего несколько минут после того, как они вернулись на свои места, когда их трезвые размышления снова были нарушены. Теперь их верный пес рычал и яростно лаял, как будто на него напал приближающийся враг. Одновременно добрая пара встала и замерла в немом ожидании. Состязание снаружи казалось жестоким. Однако вскоре все закончилось — лай прекратился, потому что Монте с истинным собачьим чутьем быстро обнаружил, что к дому приближается друг, а не враг семьи, и вместо того, чтобы броситься отгонять предполагаемого нарушителя, теперь он был у двери, скуля и пританцовывая, чтобы впустить себя и своего новоиспеченного друга.

По этому движению мистер Листвелл понял, что все в порядке; он подошел, открыл дверь и увидел при свете, лившемся в темноту, высокого мужчину, медленно приближавшегося к дому с палкой в одной руке и небольшим свертком в другой. “Это путник, ” подумал он, “ который сбился с пути и идет узнать дорогу. Я рад, что мы не легли спать раньше, — весь вечер я чувствовал, что кто-то будет здесь сегодня вечером”.

Теперь мужчина остановился на небольшом расстоянии от двери и выглядел одинаково готовым к бегству или битве. - Входите, сэр, не пугайтесь, вы, наверное, заблудились.

Слегка поколебавшись, путешественник вошел внутрь, однако не без того, чтобы окинуть хозяина пристальным взглядом. “Нет, сэр, - сказал он, - я пришел просить вас о большем одолжении”.

Мгновенно мистер Листвелл воскликнул (когда воспоминание о сцене в лесу Виргинии нахлынуло на него): “О, сэр, я не знаю вашего имени, но я видел ваше лицо и слышал ваш голос раньше. Я рад тебя видеть. Я все знаю. Ты летишь за своей свободой, — садись, — садись, — изгони все страхи. Ты в безопасности под моей крышей”.

Это признание, столь неожиданное, несколько смутило благородного беглеца. Робость и подозрительность людей, бегущих из рабства, легко пробуждаются, и часто то, что направлено на то, чтобы развеять одно и успокоить другое, имеет прямо противоположный эффект. Так было и в этом случае. Быстро заметив, какое неприятное впечатление произвели его слова и поступок, мистер Листвелл принял более спокойный и пытливый вид, и в конце концов ему удалось развеять опасения, вызванные его очень естественным и великодушным приветствием.

Уверенный таким образом, незнакомец сказал: “Сэр, вы правильно догадались, я действительно беглец из рабства. Меня зовут Мэдисон, — Мэдисон Вашингтон, как называла меня моя мать. Я направляюсь в Канаду, где узнаю, что лица моего цвета кожи защищены всеми правами мужчин; и целью моего визита к вам было попросить привилегии дать отдых моим усталым конечностям на ночь в вашем сарае. Я намеревался продолжить свое путешествие до утра; но пронизывающий холод и непроглядная тьма вынудили меня искать убежища; и, увидев свет сквозь решетку вашего окна, я был воодушевлен прийти сюда, чтобы испросить названной привилегии. Вы окажете мне большую услугу, предоставив приют на ночь.

“ Воистину, сэр, у вас будет место для отдыха, но не в моем сарае, а в лучшей комнате моего дома. Считайте себя, если вам угодно, под кровом друга, ибо таковым я являюсь для вас и для всего вашего глубоко пострадавшего народа”.

Пока продолжалась эта вступительная беседа, добрая леди развела огонь и усердно готовила ужин; ибо она не меньше своего мужа сочувствовала горестям угнетенных и преследуемых людей на земле и всегда была рада возможности оказать им услугу. Быстро была приготовлена обильная трапеза, и голодный и измученный трудом раб был сердечно приглашен отведать ее. Он с благодарностью признал благосклонность своей великодушной благодетельницы, но, казалось, едва ли понимал, что может означать такое гостеприимство. Впервые в своей жизни он встретил столь гуманное и дружелюбное приветствие от людей, цвет кожи которых был непохож на его собственный; и все же он не мог сомневаться в милосердии своих новых друзей или в искренности оказанного столь щедрого приема; и поэтому он с огромной благодарностью занял свое место за столом с мистером и миссис Листвелл, которые, желая, чтобы он чувствовал себя как дома, сами выпили чашку чая, одновременно предложив Мэдисону лучшее, что мог позволить себе дом.

Ужин закончился, все сомнения и дурные предчувствия рассеялись, все трое уселись вокруг пылающего камина, и завязался разговор, который продолжался далеко за полночь.

“Теперь, - обратился Мэдисон к мистеру Листвеллу, - войдя, я был немного удивлен и встревожен тем, что вы сказали; пожалуйста, скажите мне, сэр, почему вам показалось, что вы видели мое лицо раньше, и тем, что вы знали, что я беглец из рабства; поскольку я уверен, что никогда раньше не был в этом районе, и я, конечно, пытался скрыть то, что я считал поведением беглого раба”.

Мистер Листвелл сразу же откровенно раскрыл секрет; описал место, где он впервые увидел его; повторил язык, который он (Мэдисон) использовал; упомянул о том эффекте, который произвели на него его манеры и речь; объявил о принятом им там решении стать аболиционистом; рассказал, как часто он говорил об этом обстоятельстве и о глубокой озабоченности, которую он с тех пор испытывал, желая узнать, что с ним стало; и выполнил ли он цель совершить побег, как он заявил в лесу.

“С того самого утра, - сказал мистер Листвелл, - я редко забывал о вас, и хотя теперь я не смел надеяться, что когда-нибудь увижу вас снова, я часто желал, чтобы так сложилась моя судьба; ибо с того часа ваше лицо словно отпечаталось в моей памяти”.

Мэдисон выглядел весьма изумленным и был поражен рассказом, который он выслушал. Придя в себя, он сказал: “Я хорошо помню то утро и ту горькую тоску, которая терзала мое сердце; я расскажу о причине этого. В предыдущую субботу я подвергся жестокому избиению плетью; меня привязали к ветке дерева, ноги мои были скованы вместе, а между лодыжек торчал тяжелый железный прут. Подвешенный таким образом, я получил по голой спине сорок ударов и продержался в этом мучительном положении три или четыре часа, а затем был отпущен, но только для того, чтобы мои мучения усилились; надсмотрщик промыл мою кровоточащую спину, порезанную коровьей шкурой, застарелым рассолом, отчасти для того, чтобы усилить мои страдания, а отчасти, как он сказал, для предотвращения воспаления. Мое преступление состояло в том, что накануне я задержался на мельнице дольше, чем считалось нужным, в чем, как я заверил моего хозяина и надсмотрщика, не было моей вины; но никакие оправдания не допускались. ‘Придержи язык, ты, наглый негодяй", - слышались все мои объяснения. Рабовладельцы настолько властны, когда их страсти возбуждены, что каждое слово раба истолковывают как дерзость. Я ничего не мог поделать, кроме как подчиниться этому мучительному испытанию. Все еще страдая от ран, а также от сознания того, что меня выпороли без всякой причины, я воспользовался отсутствием моего хозяина, который ушел в церковь, чтобы провести время в лесу и поразмышлять о своей несчастной участи. О, сэр, я хорошо это помню и никогда не смогу забыть.

- Но это было пять лет назад; где ты был с тех пор?

“Я попытаюсь вам рассказать”, - сказал Мэдисон. “Всего через четыре недели после того субботнего утра я собрал те немногие лохмотья одежды, которые у меня были, и отправился, как я и предполагал, на Север, за свободой. Я не должен останавливаться, чтобы описать свои чувства, когда сделал этот шаг. Это было похоже на прыжок в темноту. Мысль о том, что я оставлю свою бедную жену и двух маленьких детей, причиняла мне неописуемую боль; но, утешая себя мыслью, что, оказавшись на свободе, я, возможно, смогу придумать способы добиться свободы и для них, я собрался с духом и предпринял попытку. Я двинулся в путь, но неудача сопутствовала мне; ибо, как ни странно, после того, как я отсутствовал целую неделю, я все еще находился на территории моего хозяина; на третью ночь после отъезда наступил сезон облаков и дождя, совершенно не позволивший мне увидеть Полярную звезду, которой я доверял как своему путеводителю, не думая, что облака могут встать между нами.

Это обстоятельство оказалось роковым для моего проекта, ибо, потеряв свою звезду, я сбился с пути; поэтому, когда я предположил, что нахожусь далеко на Севере и почти обрел свободу, я обнаружил, что нахожусь в той самой точке, с которой начал. Это было суровое испытание, потому что я вернулся домой в большой нужде; у меня болели ноги, и, путешествуя в темноте, я ударился ногой о пенек, напоролся на гвоздь и раскололся. Я промок и замерз; за неделю были израсходованы все мои запасы; и когда я приземлился на плантации моего хозяина, когда мне предстояло заново выполнять всю свою работу, — голодный, усталый, хромой и сбитый с толку, — я почти проклял тот день, когда родился. В таком отчаянном положении я приблизился к жилым помещениям. Я сделал это украдкой, хотя в своем отчаянии меня почти не волновало, обнаружат меня или нет. Заглянув в щели в комнатах, я увидел своих товарищей-рабов, сидящих у теплого огня и весело проводящих время, как будто их сердца не знали печали. Хотя я завидовал их кажущемуся довольству, каким бы несчастным я ни был, я презирал трусливое согласие с их собственной деградацией, которое это подразумевало, и чувствовал своего рода гордость и величие за свою собственную отчаянную судьбу. Я не осмеливался войти в эти покои, ибо там, где рабство кажется удовлетворительным, на самом деле существует явное предательство свободы. Я направился к большому дому в надежде мельком увидеть мою бедную жену, которой, я знал, можно было бы доверить мои секреты даже на эшафоте. Как только я подошел к забору, отделявшему поле от сада, я увидел во дворе женщину, которую в темноте принял за свою жену; но при ближайшем рассмотрении понял, что это не она. Я собирался заговорить; если бы я это сделал, меня бы не было здесь этой ночью, потому что была бы поднята тревога, и охотники пустились бы по моему следу. Здесь были голод, холод, жажда, разочарование и досада, которым противостояла лишь смутная надежда на свободу. Я дрожу при мысли о том ужасном часе. Встретиться лицом к лицу с жерлом смертоносной пушки в теплой крови, не окаменевшим, - это, я думаю, небольшое достижение по сравнению с подобным конфликтом с изможденным голодом. Грызущий голод постепенно побеждает, пока все, что есть у человека, он не отдаст в обмен на одну-единственную корку хлеба. Слава Богу, я не был доведен до такой крайности.

К счастью для меня, перед роковым моментом полного отчаяния во дворе появилась моя добрая жена. Это была она; я узнал ее походку. Теперь все было хорошо. Я, однако, боялся заговорить, чтобы не напугать ее. И все же я заговорил; и, к моей великой радости, мой голос был известен. Нашу встречу легче представить, чем описать. На какое-то время голод, жажда, усталость и хромота были забыты. Но вскоре ей пришлось вернуться в дом. Поскольку она была домашней прислугой, ее отсутствие на кухне, если бы его обнаружили, могло вызвать подозрения. Наше расставание было похоже на сдирание плоти с моих костей; и все же со стороны нее было мудро уйти. Она ушла от меня с намерением встретиться со мной в полночь в том самом лесу, где ты видел меня в последний раз. Она хорошо знала это место, как один из моих курортов меланхолии, и без труда нашла его, хотя ночь была темная.

Поэтому я поспешил уйти и спрятался, чтобы дождаться прибытия моего доброго ангела. Лежа там, среди листьев, я испытывал сильное искушение снова вернуться в дом моего хозяина и сдаться; но, вспомнив о своем торжественном обещании в то памятное воскресное утро, я смог продержаться два долгих часа между десятью и полуночью. Я вполне могу назвать их долгими часами. Я перенес много лишений; я столкнулся со многими опасностями; но тревога тех двух часов была самой горькой из всех, что я когда-либо испытывал. Верная своему слову, моя жена пришла, нагруженная провизией, и мы сели на бревно в этот темный и тоскливый ночной час. Не могу сказать, что мы разговаривали; наши чувства были слишком велики для этого; и все же мы пришли к пониманию, что я должен сделать лес своим домом, потому что, если я сдамся, меня высекут и продадут; а если я отправлюсь на Север, я оставлю жену, которая мне вдвойне дорога. Поэтому мы обоюдно решили, что я должен оставаться поблизости. В мрачных болотах я прожил, сэр, пять долгих лет, а днем пещера служила мне домом. Я бродил по ночам с волком и медведем, подкрепленный обещанием, что моя добрая Сьюзен будет встречаться со мной в сосновом лесу по крайней мере раз в неделю. Уверяю вас, это обещание было выполнено в точности, к моему большому облегчению. Я отчасти был доволен своим образом жизни и решил провести там свои дни; но дикая местность, которая так долго укрывала меня, загорелась и отказалась больше быть моим убежищем.

“Я не буду тревожить ваши чувства, описывая потрясающую сцену этого ужасного пожара. Я не могу ни с чем сравнить это. Это было ужасно и неописуемо грандиозно. Весь мир, казалось, был объят пламенем, и мне показалось, что настал судный день, что пылающие недра земли вырвались наружу и что конец всего сущего близок. Медведи и волки, выжженные из своих таинственных укрытий в земле, и все дикие обитатели нехоженого леса, охваченные общим смятением, выбежали вперед, вопя, завывая, сбитые с толку дымом и пламенем. Казалось, сами небеса пролили огненный дождь сквозь высокие деревья; по чистой случайности я избежал всепожирающей стихии. Пробегая перед ним и время от времени останавливаясь, чтобы перевести дух, я оглядывался назад, чтобы увидеть его ужасные разрушения и упиться его диким великолепием. Это было ужасно, волнующе, торжественно, ни с чем не сравнимое зрелище. Подгоняемая порывистым ветром, безжалостная огненная буря пронеслась дальше, сверкая, скрипя, потрескивая, клубясь, ревя, затмевая в своем ужасном великолепии тысячу гроз одновременно. Он перепрыгивал с дерева на дерево, поглощая их своим зловещим сиянием и оставляя их без листьев, без конечностей, обугленными и безжизненными. Зрелище было ошеломляющим — не пощадили ничего: крупный рогатый скот, ручной и дикий, стада свиней и оленей, дикие звери всех названий и видов, огромные ночные птицы, летучие мыши и совы, которые удалились отдыхать в свои дома на высоких верхушках деревьев, погибли в той огненной буре. Длиннокрылый канюк и каркающий ворон смешивали свои унылые крики с криками бесчисленных мириадов маленьких птиц, которые поднимались в небо и терялись из виду в облаках дыма и пламени. О, я содрогаюсь, когда думаю об этом! Многие бедные скитальцы-беглецы, которые, как и я, искали среди диких зверей милосердия, в котором отказывают нашим собратьям-людям, в беспомощном ужасе видели, как их жилище и город-убежище навсегда превратились в пепелище. Именно этот грандиозный пожар привел меня сюда; я бежал одинаково и от огня, и от рабства”.

После небольшой паузы (поскольку и оратор, и слушатели были глубоко тронуты приведенным выше рассказом) мистер Листвелл, обращаясь к Мэдисону, сказал: “Если это не слишком утомит вас, расскажите нам что—нибудь о ваших путешествиях после этого катастрофического сожжения - нас глубоко интересует все, что может пролить свет на тяготы людей, бежавших из рабства; мы могли слышать, как вы говорили всю ночь; нет ли каких-либо происшествий, которые вы могли бы рассказать о ваших путешествиях сюда? или они таковы, что вам не нравится о них упоминать”.

“По большей части, сэр, мой курс был непрерывным; и, учитывая обстоятельства, временами даже приятным. Я мало страдал от недостатка пищи; но мне нет нужды рассказывать вам, как я ее добыл. Ваш моральный кодекс может отличаться от моего, поскольку у вас другие обычаи. Дело в том, сэр, что во время моего бегства я чувствовал, что общество лишило меня всех моих законных прав; что я находился на вражеской земле, которая покушалась и на мою жизнь, и на мою свободу. Они превратили меня в животное; сделали товаром мое тело и для всех целей моего бегства превратили день в ночь, — и, руководствуясь своими собственными потребностями и презирая их условности, я без колебаний брал хлеб там, где мог его достать ”.

“ И тут вы были правы, - сказал мистер Листвелл. - У меня самого когда-то были сомнения на этот счет, но разговор с Герритом Смитом (человеком, кстати, которого я хотел бы вам показать, поскольку он преданный друг вашей расы, и я знаю, что он с радостью принял бы вас) положил конец всем моим сомнениям на этот счет. Но не позволяйте мне перебивать вас.

“За все время моего путешествия мне едва удалось спастись“, - сказал Мэдисон.

- Давайте послушаем об этом, - сказал мистер Листвелл.

“Две недели назад, ” продолжал Мэдисон, - после того, как я ехал всю ночь, на рассвете я оказался в лесу, который показался мне почти бесконечным. Я посчитал небезопасным идти дальше и, как обычно, огляделся в поисках подходящего дерева, на котором можно было бы провести день. Мне понравилось дерево с густой верхушкой, и я нашел то, что мне по душе. Я вскарабкался наверх и, прячась, как мог, этим ремнем (вытащив один из кармана его старого пальто) привязал себя к суку и льстил себя надеждой, что в этот день я высплюсь как следует; но вскоре меня постигло разочарование. Едва я успел пристегнуться к своему естественному гамаку, как услышал голоса нескольких человек, по-видимому, приближавшихся к той части леса, где я находился. Честное слово, сэр, я боялся этих человеческих голосов больше, чем диких зверей. Я был в растерянности, не зная, что делать. Если бы я спустился, меня, вероятно, обнаружили бы люди; и если бы у них были собаки, я, несомненно, был бы "загнан на дерево". Это был тревожный момент, но трудности и опасности сопровождали мою жизнь и, возможно, придали мне определенную твердость характера, которая в какой-то степени приспособила меня к ним. В моем нынешнем затруднительном положении я решил занять свое место на вершине дерева и смириться с последствиями. Но здесь я должен вас разочаровать, потому что мужчины, все цветные, остановились по крайней мере в сотне ярдов от меня и начали со своими топорами, совершенно серьезно, атаковать деревья. Звук их смеющихся топоров был подобен выстрелу множества хорошо заряженных пистолетов. Мало-помалу с ужасным треском повалилось по меньшей мере с дюжину деревьев. Они прыгали по поваленным деревьям с видом победителя. Я не видел рядом с ними никакой собаки и чувствовал себя в относительной безопасности, хотя и не мог забыть о возможности того, что какой-нибудь урод или фантазия может поднести топор немного ближе к моему жилищу, чем это необходимо для моей безопасности.

“В тот день мне не спалось, и я мечтал о ночи. Вы можете себе представить, что мысль о том, что на меня нападут на дерево, была далеко не приятной, и это очень легко заставило меня быть настороже. День не обошелся без развлечений. Мужчины за работой казались веселой компанией; и они часто оглашали лес тем безудержным смехом, которым мы, как раса, отличаемся. Я просидел на дереве до заката и видел, как мужчины надевали куртки, собираясь уходить. Я заметил, что все поднялись с земли, кроме одного, которого я увидел сидящим на краю пня, со склоненной головой и глазами, по-видимому, устремленными в землю. Я заинтересовался им. Посидев в упомянутой мной позе десять или пятнадцать минут, он покинул пень, направился прямо к дереву, на котором я прятался, и остановился почти под тем же самым. Он постоял с минуту и, оглядевшись, нарочито благоговейно снял шляпу, по чему я понял, что это мужчина на закате жизни, слегка облысевший и совсем седой. Аккуратно положив шляпу, он опустился на колени и громко помолился, и это была самая пылкая, искренняя и торжественная молитва, которую, мне кажется, я когда-либо слышал. Благоговейно обратившись ко Всемогущему, как к премудрому, всеблагому и общему Отцу всего человечества, он попросил Бога о благодати, о силе, чтобы выдержать и вынести, как хороший солдат, все тяготы и испытания, встречающиеся на жизненном пути, и дать ему возможность жить так, чтобы это соответствовало Евангелию Христа. Теперь его душа излилась в смиренной мольбе об избавлении от рабства. ‘О ты, - сказал он, - слышащий крик ворона, сжалься надо мной, бедным! О, избавь меня! О, избавь меня! по милосердию, о Боже, избавь меня от цепей и многочисленных тягот рабства! С Тобою, о Отец, все возможно. Ты можешь встать и измерить землю. Ты узрел и разлучил народы, — вся сила в твоей руке, — ты сказал в древности: “Я увидел бедствие моего народа и пришел избавить его”, — О, взгляни на наши бедствия и смилуйся над нами". Но я не могу повторить его молитву и не могу дать вам представление о ее глубоком пафосе. Я уделял религии мало внимания и почти не верил в нее; и все же, когда старик молился, мне захотелось опуститься на колени рядом с ним и разделить свою сокрушенную жалобу с его.

“Он уже завоевал мое доверие, ведь как могло быть иначе? Я достаточно разбирался в религии, чтобы понимать, что человек, который молится тайно, гораздо более искренен, чем тот, кто любит молиться стоя на улице или в большом собрании. Когда он поднялся с колен, как еще один Захей, я спустился с дерева. Сначала он казался немного встревоженным, но я рассказал ему свою историю, и добрый человек заключил меня в объятия и заверил в своем сочувствии.

“ Теперь у меня почти закончилась провизия, и я подумал, что могу смело попросить его помочь мне пополнить мои запасы. Он сказал, что у него нет денег, но если бы они у него были, он бы охотно отдал их мне. Я сказал ему, что у меня есть один доллар; это были все деньги, которые у меня были в мире. Я отдал ему деньги и попросил купить немного крекеров и сыра и любезно принести мне остаток; что я останусь в этом месте или поблизости и приду к нему по его возвращении, если он свистнет. Его не было всего около часа. Тем временем по той или иной причине, я не знаю, по какой именно, (но, как вы увидите, очень мудро) я сменил место жительства. Когда он вернулся, я направился к нему навстречу, но мне показалось, что тень приближающейся опасности упала на мой дух и остановила мое продвижение. Через несколько минут, идя по пятам за стариком, я отчетливо увидел четырнадцать человекс чем-то вроде пистолетов в руках”.

“ О! старый негодяй! ” воскликнула миссис Листвелл. - Он предал вас, не так ли?

“Я думаю, что нет, - сказал Мэдисон. - Я не могу поверить, что виноват был старик. Вероятно, он зашел в магазин, попросил товары, за которыми я послал, и предъявил счет, который я ему дал; и для рабов в стране так необычно иметь деньги, что этот факт, несомненно, вызвал подозрения и послужил поводом для расследования. Я легко могу поверить, что правдивость характера старика вынудила его раскрыть факты; и таким образом эти кровожадные люди были наведены на мой след. Конечно, я не представился, но надежно укрылся в своем убежище. Если меня обнаружат и на меня нападут, я решил продать свою жизнь как можно дороже.

После молчаливых поисков в лесу некоторое время вся компания собралась вокруг старика; один обвинил его во лжи и назвал старым негодяем; сказал, что он вор; обвинил его в краже денег; сказал, что, если он немедленно не скажет, откуда они у него, они снимут рубашку с его старой спины и дадут ему тридцать девять ударов плетью.

“Я не крал деньги, - сказал старик, - их дали мне, как я уже говорил вам в магазине; и если человека, который дал их мне, здесь нет, это не моя вина".

‘Тише! ты, старый лживый негодяй, мы тебя за это поумнеем. Ты не покинешь этого места, пока не скажешь, откуда у тебя эти деньги.

Теперь они схватили его и начали раздевать, в то время как другие пошли за палками, чтобы избить его. В тот момент мне захотелось броситься к ним, но, учитывая, что старика выпороли бы еще сильнее за то, что он помог беглому рабу, и что, возможно, в рукопашной схватке его могли убить на месте, я не подчинился этому порыву. Они привязали его к дереву и начали избивать кнутом. У меня самого мурашки бежали по коже от каждого удара, и мне кажется, что я даже сейчас слышу жалобные крики старика. Они нанесли тридцать девять ударов плетью по его голой спине и собирались повторить этот номер, когда один из компании попросил своих товарищей прекратить. ‘Вы убьете проклятого старого негодяя! Ты уже вытянул из него доллар, даже если он его украл!’ ‘О да, ’ сказал другой, ‘ подведи его. Он больше никогда не солгет нам, я вам гарантирую! С этими словами один из компании развязал старика и велел ему заниматься своими делами.

Старик ушел, но компания оставалась еще целый час, прочесывая лес. Они ходили круг за кругом, огибая подлесок и озираясь по сторонам, как множество ищеек. Два или три раза они подходили на расстояние шести футов от того места, где я лежал. Говорю вам, я держал свою палку более крепко, чем тогда, когда шел к вам домой сегодня вечером. Я ожидал сразить хотя бы одного из них. Однако, к счастью, я ускользнул от их преследования, и они оставили меня одного в лесу.

“Теперь мой последний доллар закончился, и вы вполне можете предположить, что я почувствовал его потерю; но мысль о том, что я снова буду свободен и смогу продолжить свое путешествие, предотвратила депрессию, которую вызывает чувство нищеты; поэтому, взвалив свой маленький узелок на спину, я мельком увидел Большую Медведицу (которая всегда указывает путь к моей любимой звезде), и я снова пустился в путь. То, что я потерял в деньгах, я вернул в курятнике в ту же ночь, на что, к счастью, наткнулся”.

“ Но вы не ели пищу сырой? Как вы ее готовили? - спросила миссис Листвелл.

“ О нет, мадам, ” сказал мэдисон, поворачиваясь к своему маленькому узелку. — У меня были средства для приготовления пищи. Здесь он достал из своего узелка старомодный трут и, взяв обломок напильника, который принес с собой, чиркнул по нему тяжелым кремнем и высек сразу по меньшей мере дюжину искр. “Эта старая шкатулка у меня, - сказал он, - уже больше пяти лет. Это единственное имущество, спасенное от пожара на мрачном болоте. Оно сослужило мне хорошую службу. Это дало мне возможность поджарить множество цыплят!”

Казалось, миссис Листвелл испытала настоящее облегчение, узнав, что Мэдисон, по крайней мере, питалась приготовленной пищей. Женщины испытывают настоящий ужас перед употреблением сырой пищи. К этому времени мысли о том, что лучше всего сделать для переправки Мэдисона в Канаду, начали беспокоить мистера Листвелла, поскольку законы Огайо были очень строги в отношении любого, кто должен был помочь рабу бежать через этот штат или кто был уличен в пособничестве ему. Гражданин за то, что просто взял беглого раба в свою повозку, только что был лишен всего своего имущества и брошен без гроша в кармане на произвол судьбы. Несмотря на это, мистер Листвелл был полон решимости благополучно доставить Мэдисона в Канаду. “Не беспокойтесь, ” сказал он Мэдисону, - потому что, если это будет стоить моей ферме, я провожу вас в целости и сохранности из Штатов в страну свободы. Слава Богу, что есть такая земля так близко от нас! Ты проведешь завтрашний день с нами, а завтра вечером я отвезу тебя в своей карете на озеро. Сделай это, и ты в безопасности.

“ Благодарю вас! благодарю вас, - сказал беглец. - Я вверяю себя вашим заботам.

В первый раз за пять лет Мэдисон наслаждался роскошью отдохнуть на удобной кровати и в человеческом жилище. Взглянув на белые простыни, он сказал мистеру Листвеллу: “Что, сэр? вы же не хотите сказать, что я буду спать в этой постели?”

“О да, о да”.

После того, как мистер Листвелл вышел из комнаты, Мэдисон сказал, что он действительно колебался, стоит ли ему лечь на пол; потому что это было намного удобнее и привлекательнее любой кровати, к которой он привык.

Мы не будем касаться мыслей и чувств, надежд и страхов, планов и целей, которые крутились в голове Мэдисона в течение того дня, когда его прятали в доме мистера Листвелла. Читатель будет доволен, узнав, что не произошло ничего, что могло бы поставить под угрозу его свободу или вызвать тревогу. Много было мелких знаков внимания, оказанных ему в его тихом убежище. Вечером мистер Листвелл, угостив Мэдисона новым зимним костюмом и пополнив его истощенный кошелек пятью долларами серебром, вывел свой фургон, запряженный парой лошадей, хорошо укомплектованный буйволами, и молча отправился с ним в Кливленд. Они прибыли туда без помех, за несколько минут до восхода солнца на следующее утро. К счастью, пароход "Адмирал" стоял у причала и должен был отправиться в Канаду в девять часов. Здесь была преодолена последняя ожидаемая опасность. Опасались, что как раз в этот момент охотники на людей могут быть настороже и, возможно, наброситься на свою жертву. Мистер Листвелл встретился с капитаном судна; осторожно расспросил его о перевозке свободолюбивых пассажиров, прежде чем представить свою драгоценную подопечную. После этого Мэдисона провели на борт. С обычной щедростью этот истинный подданный королевы-освободительницы приветствовал Мэдисона и заверил его, что он будет благополучно высажен в Канаде бесплатно. Теперь Мэдисон чувствовал себя больше не товаром, а пассажиром, и, как любой другой пассажир, шел по своим делам, неся с собой то, что принадлежало ему, и ничего из того, что по праву принадлежало кому-либо другому.

Одетый в свой новый зимний костюм, уютный, с полным карманом серебра, в безопасности от преследователей, отплывающий в свободную страну, Мэдисон выразил все знаки искренней благодарности и попрощался со своим добрым благодетелем таким пожатием руки, которое говорило о сердце, полном честной мужественности, и душе, умеющей ценить доброту. Едва ли нужно говорить, что мистер Листвелл был глубоко тронут благодарностью и дружбой, которые он пробудил в такой благородной натуре, как беглец. В тот день он отправился к себе домой с радостью, которая не знала границ. Он сделал что-то, “чтобы вызволить испорченных из рук грабителя”, он дал хлеб голодным и одежду нагим; он подружился с человеком, к которому законы его страны запрещали всякую дружбу, — и пропорционально тому, что мешало его праведному поступку, было восхитительное удовлетворение, которое радовало его сердце. Вернувшись домой, он воскликнул: “Он в безопасности, — он в безопасности, — он в безопасности”, — и чашу его радости разделила его превосходная супруга. Следующее письмо было получено от Мэдисона через несколько дней.

“ВИНДЗОР, ЗАПАДНАЯ КАНАДА, 16 декабря 1840 года.

Мой дорогой Друг, — ибо ты действительно такой: —

Наконец-то Мэдисон выбрался из леса; я устраиваюсь поудобнее в гриве британского льва, защищенный его могучей лапой от когтей и клюва американского орла. Я СВОБОДЕН и дышу атмосферой, слишком чистой для рабов, охотников за рабами или рабовладельцев. Мое сердце полно. Такая же огромная благодарность вам, сэр, и вашей доброй леди, как гальке на берегах озера Эри; и да пребудет благословение Божье на вас обоих. Ваш глубоко благодарный друг никогда не забудет вас,

МЭДИСОН ВАШИНГТОН”.

ЧАСТЬ III.


— Его голова была рядом с его сердцем,

А это было далеко! Чайльд Гарольд.

Прямо на краю большой дороги, ведущей из Питерсберга, штат Виргиния, в Ричмонд, и всего примерно в пятнадцати милях от последнего места, стоит довольно древняя и знаменитая общественная таверна, пользовавшаяся дурной славой в свои лучшие дни, поскольку была великим курортом для большинства ведущих игроков, конных скачек, петушиных боев и работорговцев со всей округи. Это старое лежбище, средоточие всевозможных птиц, в основном приносящих дурные предзнаменования, как и все остальное, характерное для Виргинии, утратило большую часть своего былого значения и великолепия; тем не менее оно сохраняет некоторый видимость веселья и светской жизни, и его по-прежнему посещают даже респектабельные путешественники, которые не знакомы с его прошлой историей и нынешним состоянием. Его прекрасный старинный портик хорошо смотрится на расстоянии и придает зданию атмосферу величия. Однако при ближайшем рассмотрении эта претенциозность мало что доказывает. Дом большой, и стиль его внушителен, но время и расточительство, неизменно приводящие к своим результатам, наложили на него неизгладимые следы, и при обычном ходе событий вскоре он должен быть причислен к тем вещам, которые были. Мрачная мантия руин уже раскинулась, чтобы окутать его, и его останки даже сейчас напоминают человеческий череп, после того как плоть смешалась с землей. Старые шляпы и тряпки заполняют места в верхних окнах, когда-то занятые большими стеклопакетами, а молдинги вдоль кровли отвалились со своих мест, оставив дыры и щели в арендованной стене, в которых летучие мыши и ласточки вили свои гнезда. Платформа портика, выходящая на шоссе, шаткая, ее доски расшатались, а в некоторых местах и вовсе исчезли, оставив вместо себя эффективные ловушки для ночных бродяг. Деревянные столбы, которые когда-то поддерживали его, но теперь висят как обуза, все прогнили и дрожат от прикосновения. Часть конюшни, прекрасного старинного сооружения в свое время, давшего удобный приют сразу сотням благороднейших скакунов “Старого Доминиона", была снесена много лет назад и никогда не была и, вероятно, никогда не будет восстановлена. Двери сарая находятся в плачевном состоянии; они закроются, приложив немного человеческих сил, чтобы помочь своим изношенным петлям, но не иначе. Сторона большого здания, видимая с дороги, во многих местах сильно обесцвечена помоями, выливаемыми из верхних окон, что делает его неприглядным и оскорбительным в других отношениях. Три или четыре огромных пса, выглядящие такими же унылыми и мрачными, как и сам особняк, растянулись на порогах под портиком; и вдвое большее количество бездельников, некоторые из которых уже совсем созрели для рома, а другие, созревая, расположились, как часовые, перед домом. Эти последние в совершенстве владеют наукой скребкового знакомства. Они знают всех, и почти все знают их. Конечно, как следует из их названия, у них нет постоянной работы. Они (если использовать выразительную фразу) прихлебатели, или, что еще лучше, они те, кого моряки назвали бы держателями слабины, в общей кают-компании и ни на чьей вахте. Они, однако, освещают события дня так же хорошо, как газета, и продают свои знания почти так же дешево. Денег у них редко бывает, но капитал у них всегда самый надежный. Они прокладывают свой путь вместе со следующим путешественником, опираясь на сведения, полученные от предыдущего. Все великие имена Вирджинии они знают наизусть и часто видели их владельцев. История дома у них на устах, и они рассказывают истории, связанные с ним, наравне с гидами Драйбургского аббатства. Должно быть, он проницательный человек и хорошо владеет искусством уклонения, раз вырывается из рук этих парней, не поплатившись угощением.

Именно в этой старой таверне во время второго визита в штат Вирджиния в 1841 году мистер Листвелл, не знакомый со славой этого места, перед заходом солнца свернул в сторону, чтобы провести ночь. Подъехав к дому, он едва успел спешиться, как один из полудюжины посетителей бара встретил его и обратился к нему в чрезвычайно вежливой и любезной манере.

- Прекрасный вечер, сэр.

“ Очень красиво, ” сказал мистер Листвелл. - Полагаю, это таверна?

“ О да, сэр, да; хотя вам может показаться, что он выглядит несколько потрепанным, когда-то это был не хуже любого другого дома в Вирджинии. Я не сомневаюсь, что если вы проведете здесь ночь, то еще подумаете, что это хороший дом, потому что во всей стране нет более сговорчивого человека, чем хозяин.

Листвелл. “Самое большее, чего я хочу, - это хорошую кровать для себя и полные ясли для моей лошади. Если я получу это, я буду вполне удовлетворен”.

Бездельник. “Ну, я бы хотел услышать, как джентльмен говорит за свою лошадь; и только потому, что лошадь не может говорить за себя. Человек, который не заботится о своем животном и не смотрит на него, когда путешествует, во всяком случае, мне не очень нравится. Так вот, сэр, мне нравится лошадь, и я гарантирую, что о вашей лошади здесь позаботятся как следует. Эта старая конюшня, несмотря на то, что сейчас она выглядит такой убогой, когда-то приютила великого Затмения, когда он прибежал сюда вместе с Батчелором и Прыгающим Джемми. Это были быстрые лошади, но он победил их обоих.

Листвелл. - В самом деле.

Бездельник.- Что ж, я полагаю, вы проехали сегодня приличное расстояние, судя по виду вашей лошади?

Листвелл. - Всего сорок миль.

Бездельник. “ Ну! Будь я проклят, если это не очень хорошее "только". Мистер, это ваше животное - подпаленный кот, уверяю вас. Я никогда не видел такого существа, которое плохо ориентировалось бы в дороге. Значит, вы проехали около сорока миль?

Листвелл. - Да, да, и в довольно хорошем темпе.

Бездельник. “ Значит, вы несколько торопитесь, я не сомневаюсь? Думаю, я мог бы догадаться, если бы захотел, зачем ты едешь в Ричмонд? Это тоже не было бы большим предположением, потому что в округе ходят слухи, что завтра в Ричмонде состоится крупнейшая за долгое время распродажа негров, и я уверен, что ты отправишься туда и приложишь к этому руку.

Листвелл. - Значит, вы, должно быть, думаете, что на этом бизнесе можно заработать деньги?

Бездельник. “Что ж, клянусь честью, сэр, я сам никогда ничего не зарабатывал таким образом; но само собой разумеется, что это бизнес, приносящий деньги; потому что почти весь другой бизнес в Вирджинии брошен, чтобы заниматься этим. Ясно одно, я еще никогда не видел покупателя-негра, у которого было бы не так много денег, и он не был бы с ними так же свободен, как с водой. Я знал одного из них, который угощал до двадцати раз за ночь; и, с точки зрения науки, они люди назидательные и знают все о правительстве. Дело в том, сэр, что мне, сплавщикам, нравится слушать, как они говорят, на случай, если я, сплавщики, смогу чему-нибудь у них научиться.

Листвелл. - Как я могу называть ваше имя, сэр?

Бездельник. “ Ну, теперь меня зовут Уилкс. Меня знают все джентльмены, которые сюда приходят. Они все знают старину Уилкса.

Листвелл. “ Что ж, Уилкс, похоже, у вас здесь есть знакомые, и я вижу, вам очень нравятся лошади. Будьте так добры, замолвите сегодня за меня доброе слово перед конюхом, и вы ничего от этого не потеряете.

Бездельник. “Что ж, сэр, я вижу, вы мало разговариваете, но у вас есть представление о вещах. Очень мудро заручиться доброй волей тех, кто знаком с таверной, потому что человек, входя в дом, не знает, что может случиться и как сильно он может нуждаться в друге ”. Тут бездельник одарил мистера Листвелла многозначительной ухмылкой, выражавшей своего рода торжествующее удовольствие от того, что, как он предполагал, благодаря своему такту ему удалось возложить на себя обязательства перед столь изысканно выглядящим джентльменом. Удовольствие, однако, было взаимным, ибо во взгляде этого словоохотливого посетителя было что-то настолько вкрадчивое, что мистер Листвелл был очень рад отделаться от него и, чтобы сделать это более успешно, распорядился, чтобы ужин подали ему в отдельный кабинет, скрытый для глаз, но не для ушей. Эта комната находилась прямо над баром, и, поскольку штукатурка была снята, ничего, кроме сосновых досок и голых планок, не отделяло его от неприятной компании внизу, — он мог легко слышать, о чем говорилось в баре, и был весьма рад этому преимуществу, поскольку, как вы увидите, оно давало ему важные подсказки относительно манер и поведения, которые он должен был принимать во время своего пребывания в этой таверне.

Мистер Листвелл говорит, что не успел он зайти в свою комнату, как услышал, как внизу назойливый Уилкс разочарованно воскликнул: “Кто этот джентльмен?” Уилкс, очевидно, ожидал встретиться со своим другом в баре по возвращении и не сомневался, что тот поступит благородно. “Он пошел в свою комнату, - ответил хозяин, - и приказал принести ему ужин”.

Тут кто-то крикнул: “Кто он, Уилкс? Куда он направляется?”

“ Ну что ж, пусть меня повесят, если я знаю; но я готов поспорить с любым человеком на эту старую шляпу за пятидолларовую бумажку, что этот джентльмен так же набит деньгами, как собака блохами. Я не сомневаюсь, что он едет в Ричмонд покупать негров. Он не дурак, ручаюсь вам.

“ Ну, во всяком случае, он ведет себя чертовски странно, — сказал другой. Мне нравится смотреть, как мужчина, когда он приходит в таверну, заходит прямо в бар и показывает, что он мужчина среди мужчин. Никто не собирался его кусать.

“ Так вот, я нисколько не виню его за то, что он не пришел сюда. Этот человек знает свое дело и намерен бережно относиться к своим деньгам, - ответил Уилкс.

“ Уилкс, ты дурак. Ты говоришь это только потому, что надеешься вытянуть из него пару медяков.

“Ты меряешь мою кукурузу только на свои полбушеля, я не скажу, что ты злишься только потому, что у меня была возможность поговорить с ним первой”.

“ О Уилкс! тебя здесь знают. Ты похвалишь любого, кто даст тебе медяк; кроме того, я считаю, что тот парень, который поднимался по лестнице в своих длинных дощатых ботинках, ни за что на свете не похожий на перепуганную женщину, боящуюся смотреть в лицо честным мужчинам, - северянин, и подлый, как помойная вода.

- Итак, на что вы поставите? - спросил Уилкс.

Говоривший сказал: “Я не заключаю с вами пари, потому что вы можете поднять этого парня наверх и заставить сказать что угодно”.

- Что ж, - сказал Уилкс, - я готов поспорить с любым человеком в компании, что этот джентльмен - негр-покупатель. Он не говорил мне об этом прямо, но я думаю, что знаю о мужчинах достаточно, чтобы довольно точно догадаться, что они собой представляют.

Спор о том, кто такой мистер Листвелл, чем он занимается, куда направляется и т. Д., Некоторое время велся с большим оживлением и не раз грозил серьезным нарушением общественного порядка. У Уилкса были как друзья, так и оппоненты. После этих острых дебатов компания развлекалась тем, что пила виски и рассказывала истории. Последнее состояло из ссор, драк, столкновений, и дуэлей, действующими лицами в которых были известные люди этого района и завсегдатаи этого дома. Некоторые из этих историй были достаточно страшными, и рассказывались они к тому же со смаком, который свидетельствовал об удовольствии участников от ужасных сцен, которые они изображали. Было бы неуместно здесь давать читателю какое-либо представление о вульгарности и мрачной ненормативной лексике, которые, как “сладкий кусочек”, перекатывались под этими развращенными языками. Более жестокие существа, пожалуй, никогда не собирались вместе.

Испытывая отвращение и некоторую тревогу, мистер Листвелл, не привыкший к подобным развлечениям, наконец удалился, но не для того, чтобы уснуть. Он был слишком сильно потрясен услышанным, чтобы спокойно отдыхать, и те обрывки сна, которые ему удавались, прерывались далеко не приятными сновидениями. В одиннадцать часов в доме, казалось, собралось несколько сотен человек. Громкий и сбивчивый шум, ругань, щелканье кнутов и звон цепей подняли его с постели; на мгновение он отдал бы половину своей фермы в Огайо, чтобы оказаться дома. Этот шум продолжался волнообразным ходом почти до утра. Раздавался громкий смех, громкое пение, громкая ругань, и все же казалось, что посреди всего этого были рыдания и скорбь. мистер Листвелл сказал, что за ночь он услышал достаточно, чтобы убедиться, что покупатель мужчин и женщин имеет наилучшие шансы заслужить уважение. И поэтому он счел за лучшее не говорить ничего такого, что могло бы разрушить благоприятное мнение, сложившееся о нем в баре по крайней мере у одного из собравшихся там членов братства. Хотя он и не признавал себя покупателем рабов, он считал неразумным отрицать это. Он чувствовал, что вполне мог бы отказаться бросать такой перл перед партиями, которые, по его мнению, были хуже свиней. Раскрыть себя и поделиться знаниями о своем истинном характере и чувствах означало бы, по меньшей мере, сообщить информацию с уверенностью, что над ним и над ним самим надругались. Мистер Листвелл признается, что это рассуждение не вполне удовлетворило его совесть, поскольку, при всей его ненависти к рабству и при том, что он считал непосредственным долгом каждого человека выступать против него “без компромиссов и утаивания”, ему было трудно допустить возможность обстоятельств, при которых человек мог бы должным образом придержать язык по этому вопросу. Имея так же мало от духа мученика, как и Эразм, он, подобно последнему, пришел к выводу, что разумнее полагаться на милосердие Бога в отношении своей души, чем на гуманность работорговцев в отношении своего тела. Преобладал телесный страх, а не угрызения совести.

В таком настроении он встал рано утром, не выказав никакого удивления по поводу того, что услышал ночью. Его старый друг вскоре оказался рядом с ним, надоедая всевозможными вопросами. Однако все они были направлены на то, чтобы выяснить его характер, бизнес, место жительства, цели и пункт назначения. С самым безупречным видом добродушия и беззаботности мистер Листвелл уклонился от этих назойливых расспросов и перевел разговор на общие темы, оставив за рамками обсуждения себя и все, что его касалось. Отделавшись от их беспокойного общества, он направился к старому кегельбану, примыкавшему к дому и находившемуся, как и все остальное, в очень плохом состоянии.

Добравшись до переулка, мистер Листвелл впервые в жизни увидел банду рабов, направлявшихся на рынок. Поистине печальное зрелище. Здесь были сто тридцать человеческих существ, детей общего Творца, ни в чем не повинных— — мужчины и женщины, с сердцами, разумами и бессмертным духом, закованные в цепи и направлявшиеся на рынок в христианской стране, в стране, хвастающейся своей свободой, независимостью и высокой цивилизацией! Человечество, превращенное в товар и связанное железными узами, без оглядки на приличия или человечность! Всех размеров, возрастов и полов, матери, отцы, дочери, братья, сестры — все сбились в кучу, направляясь на рынок, чтобы быть проданными и навсегда разлученными с домом и друг от друга. И все для того, чтобы набить карманы людей, слишком ленивых, чтобы честно зарабатывать на жизнь, и которые наживают свое состояние, грабя беспомощных и торгуя душами и сухожилиями людей. Наблюдая за этой отвратительной и душераздирающей сценой, наш информатор сказал, что он почти усомнился в существовании Бога справедливости! И он стоял, удивляясь, что земля не разверзлась и не поглотила такое зло.

Посреди этих размышлений, обводя взглядом скованные ряды, он встретил взгляд того, чье лицо, как ему показалось, он видел раньше. Чтобы решиться, он двинулся к тому месту. Это была МЭДИСОН ВАШИНГТОН! Вот сцена для карандаша! Если бы мистер Листвелл столкнулся лицом к лицу с восставшим из мертвых, он не был бы более потрясен. Он был совершенно ошеломлен. Удар молнии не мог бы ошеломить его сильнее. Несколько мгновений он стоял неподвижно, словно окаменев; взяв себя в руки, он наконец воскликнул: “Мэдисон! это ты?”

Благородный беглец, удивленный не меньше его самого, весело ответил: “О да, сэр, они снова поймали меня”.

Не думая в данный момент о последствиях, мистер Листвелл подбежал к своему старому другу, положил руки ему на плечи и посмотрел в лицо! Потеряв дар речи, они стояли, уставившись друг на друга, как будто окончательно убедившись, что ошибки быть не могло, пока Мэдисон жестом не отослал своего друга прочь, выразив опасение, что смотрители обнаружат его там и заподозрят в манипуляциях с рабами.

“ Они скоро выйдут, чтобы присмотреть за нами. Ты можешь прийти, когда они пойдут завтракать, и я тебе все расскажу.

Довольный таким раскладом, мистер Листвелл вышел из переулка, но как раз вовремя, чтобы спастись, потому что, находясь у двери, он заметил троих мужчин, направлявшихся к переулку. Ему пришла в голову мысль дождаться их прибытия, как лучшего средства отвести подозрения от виновных.

Пока продолжалась сцена между мистером Листвеллом и его другом Мэдисоном, остальные рабы стояли немыми зрителями, не понимая, что все это могло означать. Уходя, он услышал, как человек, прикованный к Мэдисону, спросил: “Кто этот джентльмен?”

“Он мой друг. Я не могу сказать вам сейчас. Достаточно сказать, что он друг. Скоро вы услышите о нем больше, но запомните меня! что бы ни произошло между этим джентльменом и мной в вашем присутствии, я прошу вас ничего не говорить об этом. Мы все прикованы здесь друг к другу, у нас общая судьба, а этот джентльмен не менее ваш друг, чем мой.При этих словах, какими бы таинственными они ни были, несчастная компания проявила признаки удовлетворения и надежды. Похоже, что Мэдисон, благодаря той гипнотической силе, которая неизменно сопутствует гению, уже завоевал доверие банды и был среди них кем-то вроде главнокомандующего.

К этому времени прибыли хранители. Ужасное трио, хорошо приспособленное для своей демонической работы. Их растрепанные волосы спадали на лбы “злодейски низко”, а глаза, рты и носы были под стать. “Hallo! привет!” - прорычали они, входя. “Вы все здесь?”

- Все здесь, - сказал Мэдисон.

“Так, так, правильно! твое путешествие скоро закончится. Ты будешь в Ричмонде сегодня к одиннадцати, и тогда тебе не составит труда заняться этим делом.

“Послушай, девочка, о чем, черт возьми, ты плачешь?” - спросил один из них. “Я дам тебе повод поплакать, если ты не возражаешь”. Это было сказано девочке, на вид не старше двенадцати лет, которая горько плакала. Вероятно, она оставила после себя любящую мать, нежных сестер, братьев и друзей, и ее слезы были всего лишь естественным выражением ее горя и единственным утешением. Но торговцы человеческим мясом не уважают такое горе. Они рассматривают это как протест против их жестокой несправедливости и готовы наказать за это.

Эту загадку нелегко разгадать. Как он сюда попал? что я могу для него сделать? не могу ли я даже сейчас быть каким-то образом скомпрометирован в этом деле? эти мысли беспокоили мистера Листвелла и заставляли его с нетерпением ждать обещанной возможности поговорить с Мэдисоном.

Прозвенел звонок к завтраку, и смотрители и погонщики, поблескивая пистолетами и охотничьими ножами на поясах, поспешили внутрь, словно хотели занять лучшие места. Воспользовавшись предоставившимся шансом, мистер Листвелл поспешил обратно в боулинг. Подойдя к Мэдисону, он сказал: “А теперь расскажи мне все об этом деле. Ты меня знаешь?”

“О да, - сказал Мэдисон, “ я хорошо тебя знаю и никогда не забуду ни тебя, ни ту холодную и унылую ночь, когда ты дал мне приют. Я должен быть краток, ” продолжил он, “ потому что они скоро снова выйдут в свет. Итак, вот вкратце история. Добравшись до Канады и оправившись от волнения, вызванного моим побегом, сэр, мои мысли обратились к моей бедной жене, которая вполне заслужила мою любовь своей добродетельной верностью и бессмертной привязанностью ко мне. Я не мог вынести мысли о том, чтобы оставить ее в жестоких когтях рабства, не приложив усилий к ее спасению. Сначала я пытался раздобыть денег, чтобы купить ее, но о! процесс был слишком медленным. Я отчаялся довести дело до конца. Днем она была во всех моих мыслях, а ночью - в мечтах. Временами я почти слышал ее голос, говорящий: ‘О Мэдисон! Мэдисон! тогда ты оставишь меня здесь? ты можешь оставить меня здесь умирать? Нет! нет! ты придешь! ты придешь! Я был несчастен. У меня пропал аппетит. Я не мог ни работать, ни есть, ни спать, пока не решил рискнуть собственной свободой, чтобы добиться свободы своей жены! Но я должен быть краток. Шесть недель назад я добрался до дома моего старого хозяина. Я бродил по окрестностям почти неделю, выжидая удобного случая, и, наконец, отважился на отчаянную попытку добраться по лестнице до комнаты моей бедной жены. Я подошел к окну, но шум, с которым я поднял его, напугал мою жену, она закричала и упала в обморок. Я взял ее на руки и спускался по лестнице, когда собаки начали яростно лаять, и прежде чем я успел добраться до леса, белые люди проснулись. Прохладный ночной воздух вскоре привел мою жену в чувство, и она с готовностью узнала меня. Мы изо всех сил старались добраться до леса, но было уже слишком поздно — собаки гнались за нами так, словно хотели разорвать на куски. Теперь со мной все было кончено! Мой старый хозяин и двое его сыновей выбежали с заряженными ружьями, и не успели мы отойти на расстояние выстрела, как до наших ушей донеслось: "Стойте! остановитесь! или будете сбиты. Тем не менее мы бежали дальше. Видя, что мы не обращаем внимания на их призывы, они выстрелили, и моя бедная жена упала рядом со мной замертво, в то время как я получил лишь легкое телесное ранение. Теперь я пришел в отчаяние, стоял на своем и ждал их нападения через ее мертвое тело. Они бросились на меня с винтовками в руках. Я парировал их удары и сражался с ними, пока меня не сбили с ног и не одолели”.

“ О! возвращаться было безумием, - сказал мистер Листвелл.

“Сэр, я не мог быть свободен от мучительной мысли, что моя бедная жена все еще была рабыней. Когда она была в рабстве, мое тело, а не дух, были свободны. Меня отвели в дом, приковали к кольцу, перевязали мои раны. Меня продержали там три дня. Всех рабов на мили вокруг привели посмотреть на меня. Многие рабовладельцы пришли со своими рабами, используя меня как доказательство полноты их власти и невозможности того, чтобы рабы сбежали. Они дразнили меня, глумились надо мной и ругали так, что это пронзало меня до глубины души. Слава Богу, я смог подавить свой гнев и перенести все это с кажущимся спокойствием. После того, как мои раны почти зажили, меня отвели к дереву, раздели и нанесли шестьдесят ударов плетью по обнаженной спине. Через несколько дней меня продали работорговцу и отправили в эту банду на рынок Нового Орлеана”.

- Ты думаешь, твой хозяин продаст тебя мне?

“ О нет, сэр! Меня продали с условием, что я отправлюсь на юг. Их мотив - месть.

“ Тогда, в таком случае, ” сказал мистер Листвелл, - боюсь, я ничего не смогу для вас сделать. Доверьтесь Богу и переносите свою печальную участь с мужественной стойкостью, которая подобает мужчине. Увидимся в Ричмонде, но не узнай меня”. Сказав это, мистер Листвелл вручил Мэдисону десять долларов, сказал несколько слов другим рабам, получил от них сердечное “Да благословит вас Бог” и направился к дому.

Опасаясь возбудить подозрения слишком долгим опозданием, наш друг направился к завтраку с видом человека, отчасти осуждающего жадность тех, кто вбегает при звуке звонка. Чашка кофе - это все, на что он был способен. Его чувства были слишком горькими и взволнованными, а сердце слишком переполнено судьбой бедняжки Мэдисон (которую он любил и которой восхищался), чтобы наслаждаться своим завтраком; и хотя он сидел еще долго после того, как компания покинула стол, на самом деле он сделал немногое, кроме изменения положения ножа и вилки. Странность новой встречи с человеком, с которым он уже встречался несколько раз до этого, при необычных обстоятельствах, была хорошо рассчитана, чтобы натолкнуть на мысль, что сверхъестественная сила, бдительное провидение или неумолимый рок связали их судьбы воедино; и что никакие его усилия не могли выпутать его из таинственной паутины обстоятельств, которые опутали его.

Выйдя из-за стола, мистер Листвелл собрался с духом и твердой походкой направился в бар. Его тут же снова поприветствовал этот разговорчивый болтун, мистер Уилкс.

- Скорее всего, там, в переулке, шайка ниггеров, - сказал Уилкс.

- Да, они красивые ребята, одного из них я хотел бы приобрести, и за него я был бы готов отдать кругленькую сумму.

Повернувшись к одному из своих товарищей с победоносной улыбкой, Уилкс сказал: “Ага, Билл, ты это слышал? Я сказал вам, что знаю, что этот джентльмен хотел купить негров и предложил бы цену такую же высокую, как любой покупатель на рынке.

- Ну-ну, - сказал Листвелл, - не хвалите слишком громко, вы уже достаточно взрослые, чтобы знать, что цены растут, когда покупателей много.

— Это факт, - сказал Уилкс. - Я вижу, вы разбираетесь в деталях, и в старой Вирджинии нет человека, которому я бы предпочел помочь заключить выгодную сделку, чем вам, сэр.

Мистер Листвелл бросил Уилксу доллар (который тот ловко поймал), сказав: “Возьмите это за вашу добрую волю”. Уилкс с победной улыбкой поднес доллар к правому глазу и повернулся к угрюмому ворчуну в углу, который усомнился в щедрости человека, о котором ничего не знал.

Теперь мистер Листвелл чувствовал себя в компании так же хорошо, как и любой другой посетитель бара.

Мы не будем касаться спешки и суеты, жестоких выкриков работорговцев, подгонявших свою несчастную банду к Ричмонду; и нам нет необходимости описывать каждое применение плети к тем, кто колебался в пути. Мистер Листвелл с печальным сердцем следовал за поездом на большом расстоянии; и, добравшись до Ричмонда, оставил свою лошадь в гостинице и направился к пристани, в направлении которой, как он видел, везли караван с рабами. Он подоспел как раз вовремя, чтобы увидеть, как вся компания отправляется в Новый Орлеан. Ему пришла в голову мысль, что, смешавшись с толпой, он мог бы оказать своему другу Мэдисону последнюю услугу, и он зашел в хозяйственный магазин и купил три прочных напильника. Он взял их с собой и, стоя возле маленькой лодки, которая ждала, чтобы доставить компанию со свертками к борту брига, стоявшего в реке, ухитрился, когда Мэдисон проходил мимо него, сунуть папки в карман и сразу же нырнул обратно в толпу.

Теперь вся компания на борту, - прозвучал властный голос капитана, и мгновенно дюжина отважных матросов оказалась на снастях, спеша наверх, чтобы развернуть широкое полотнище нашего американского работорговца, построенного в Балтиморе. Матросы висели на канатах, как множество черных кошек, то на круглых верхушках, то на поперечных деревьях, то на реях; все было шумно и оживленно. Вскоре широкий передний марсель, королевский и верхний галантный паруса были распущены по ветру. Повернулся тяжелый брашпиль, лязгнула мачта - якоря были подняты, кливеры, гроты и марсели подняты по ветру, и длинный, низкий, черный работорговец с грузом человеческого мяса накренился и двинулся вперед, к морю.

Мистер Листвелл стоял на берегу и наблюдал за работорговцем, пока последнее пятнышко его верхних парусов не скрылось из виду и не возвестило о пределе возможностей человеческого зрения. “Прощайте! прощай! храбрый и верный человек! Дай Бог, чтобы более светлое небо улыбнулось твоему будущему, чем то, что до сих пор озаряло твой тернистый путь”.

Сказав это самому себе, наш друг, не теряя времени, завершил свои дела и направился домой, с радостью отряхивая со своих ног пыль Старой Виргинии.

ЧАСТЬ IV.


О, где же раб, столь ничтожный,

Обреченный на нечестивые цепи,

Который мог бы сначала разорвать

Свои оковы,

Медленно изнывал бы под ними? Мур.

— Не знаете ли вы, что

Те, кто хотел бы быть свободным, сами должны нанести удар. Чайльд Гарольд.

О том, какой мир непоследовательности, а также порочности свидетельствует плавное и скользящее словосочетание "АМЕРИКАНСКАЯ РАБОТОРГОВЛЯ"; и насколько странным и извращенным является то моральное чувство, которое ненавидит, проклинает и клеймит как пиратство и как заслуживающее смерти увод в плен мужчин, женщин и детей с африканского побережья; но которое не шокирует и не тревожит подобная торговля, осуществляемая с теми же мотивами и целями и характеризующаяся даже более отвратительными особенностями на побережье нашей ОБРАЗЦОВОЙ РЕСПУБЛИКИ. Мы проклинаем и вешаем негодяя, виновного в этом преступлении, на побережье Гвинеи, в то время как мы уважаем и аплодируем виновным участникам этого кровавого дела на просвещенных берегах Чесапика. Это несоответствие настолько вопиющее, что, казалось бы, ставит под сомнение доктрину о врожденном нравственном чувстве человечества.

Всего через два месяца после отплытия невольничьего брига "Вирджиния", который, как читатель видел, так гордо вышел в море со своим человеческим грузом для рынка Нового Орлеана, в кофейне "Марин" в Ричмонде мы случайно встретились с компанией морских птиц, когда произошел следующий разговор, проливающий некоторый свет на последующую историю не только Мэдисона Вашингтона, но и ста тридцати человеческих существ, с которыми мы в последний раз видели его прикованным.

“Послушай, товарищ по кораблю, у тебя была довольно плохая погода во время твоего последнего перехода в Орлеан?” - насмешливо спросил Джек Уильямс, завсегдатай "олд солт", подтянутого, плотного, мужественного на вид человека, который оказался первым помощником капитана упомянутого невольничьего брига.

- Нечестная игра, равно как и плохая погода, - ответил крепко сбитый человек, явно не склонный затрагивать тему, которая закончилась столь бесславно для капитана и офицеров американского работорговца.

“ Ну, между нами говоря, - сказал Уильямс, - все это дело на борту “Креола" было организовано жалко и позорно. Эти черные негодяи полностью взяли над вами верх; и, по моему мнению, вся катастрофа была результатом незнания истинного характера негров в целом. С полудюжиной решительных белых мужчин (я говорю это не хвастливо) я мог бы заковать негодяев в кандалы за десять минут, не потому, что я такой сильный, но я знаю, как с ними обращаться. Прислонившись спиной к вагончику, я сам мог бы выпороть дюжину из них; и если бы я был на борту, каждое чудовище морских глубин, каждый черный дьявол из них свернул бы себе шею с реевого рычага. Ты совершил ошибку в своей манере бороться с ними. Все, что нужно, когда имеешь дело с группой бунтующих негров, это показать, что ты их не боишься. Что касается меня, то я не оказал бы чести дюжине негров, наставив на одного из них ружье, — хороший крепкий кнут или конец жесткой веревки лучше всех ружей в Олд-Пойнте, чтобы подавить негритянское восстание. Ведь, сэр, наставить пистолет на негра - это лучший способ сказать ему, что вы его боитесь, и лучший способ спровоцировать его на нападение.

Эта речь произвела настоящую сенсацию среди команды, и часть из них выразила беспокойство по поводу ответа, который мог быть дан на нее. Наш первый помощник ответил: “Мистер Уильямс, все, что вы сейчас сказали, звучит очень хорошо здесь, на берегу, где, возможно, вы изучали характер негров. Я не претендую на то, что разбираюсь в предмете так же хорошо, как вы; но меня поражает, что вы применяете одно и то же правило в разных случаях. Довольно легко говорить о порке негров здесь, на суше, где у вас есть сочувствие сообщества и вся физическая сила правительства, государственного и национального, в вашем распоряжении; и где, если негр поднимет руку на белого человека, белое сообщество единодушно готово объединиться для его расстрела. Я говорю, что в таких обстоятельствах легко говорить о порке негров и о негритянской трусости; но, сэр, я отрицаю, что негр, естественно, трус или что ваша теория управления рабами выдержит испытание соленой водой. Надсмотрщику, презренному наемнику, может быть очень полезно воспользоваться страхами, которые уже существуют и которые его присутствие не способно внушить; расхаживать с кнутом в руке и рассуждать о робости и малодушии негров; ведь у них спокойное море и попутный ветер. Одно дело управлять компанией рабов на плантации в Виргинии, и совсем другое - подавлять восстание на пустынных волнах Атлантики, где каждый ветерок говорит о мужестве и свободе. Для негра трусость на берегу, возможно, означает мудрость; и у меня есть некоторые сомнения, что вам, мистер Уильямс, было бы очень удобно, будь вы рабом в Алжире, поднять руку против штыков целого правительства ”.

- Клянусь Богом, товарищ по кораблю, - сказал Уильямс, - ты подходишь слишком близко. Либо я очень низко пал в ваших глазах, либо ваши представления о негритянской храбрости слишком завышены. Сейчас я больше, чем когда-либо, жалею, что не оказался на борту этого злополучного судна. Я бы предоставил вам практическое доказательство истинности моей теории. Я не сомневаюсь, что в плавании есть какая-то разница. Но негр есть негр, на море или на суше; и он трус, ищите его где хотите; капля крови одного из них убьет сотню. Удар по носу или по голени укротит самого дикого чернявого, какого ты только сможешь мне привести. Я повторяю еще раз и буду стоять на своем: с полудюжиной хороших людей я мог бы заковать в кандалы всех девятнадцать человек и невредимыми доставить их в Новый Орлеан. Имейте в виду, я вас не виню, но я говорю, и каждый присутствующий здесь джентльмен подтвердит это, что где-то была ошибка, иначе эти ниггеры никогда бы так не отделались. Со своей стороны, мне стыдно за то, что идея о том, что корабль с рабами нельзя безопасно доставить из Ричмонда в Новый Орлеан, распространилась за границей. Я хотел бы, просто чтобы восстановить репутацию моряков из Вирджинии, взять на себя завтра погрузку их на корабль”.

Уильямс продолжал в том же духе, время от времени бросая умоляющий взгляд на собравшихся, ожидая аплодисментов за свое остроумие и сочувствия за презрение к мужеству негров. Однако он, очевидно, разбудил не того пассажира, потому что, помимо того, что его противник был прав, в его взгляде было что-то такое, что выдавало в нем человека, с которым шутки плохи.

“Что ж, сэр, — сказал крепкий помощник, - вы можете выбрать свой собственный метод отличиться; путь честолюбия в этом направлении вполне открыт для вас в Виргинии, и я не сомневаюсь, что вас высоко оценят и вознаградят за все ваши доблестные достижения на этом поприще; но что касается меня, то, хотя я и не называю себя гигантом, я решил никогда больше не ступать ногой на палубу невольничьего корабля ни в качестве офицера, ни в качестве простого матроса; с меня этого достаточно”.

“ В самом деле! в самом деле! - насмешливо воскликнул Уильямс.

- Да, действительно, - эхом отозвался помощник капитана, - но поймите меня правильно. Не та высокая ценность, которую я придаю своей жизни, заставляет меня говорить то, что я сказал; и все же я полон решимости никогда больше не подвергать свою жизнь опасности ради дела, которое моя совесть не одобряет. Я осмелюсь сказать здесьчто многие люди чувствуют, но не осмеливаются говорить, что вся эта работорговля - позор и скандал для Старой Вирджинии ”.

“ Держись! держись! товарищ по кораблю, — сказал Уильямс, - я не думал, что ты так скоро проявишь себя, - да будь я повешен, если ты не такой ярый аболиционист, как сам Гаррисон.

Помощник капитана поднялся со своего кресла, проявляя некоторое волнение. “ Что вы имеете в виду, сэр? - спросил он командным тоном. “Нет в живых того человека, который безнаказанно нанесет мне оскорбление”.

Эффект от этих слов был заметен, и компания сгрудилась вокруг. Уильямс извиняющимся тоном сказал: “Товарищ по кораблю! сдерживайся. Я не хотел тебя оскорбить. Мы все знаем, что Том Грант не трус, и то, что я сказал о том, что вы аболиционист, было просто так: вы могли расправиться с этими черными мятежниками и убийцами, но ваша совесть удержала вас ”.

“ И в этом вы тоже ошиблись, - сказал Грант. Я сделал все, что мог бы сделать любой человек, обладающий равной силой и присутствием духа. Дело в том, мистер Уильямс, что вы недооцениваете мужество и мастерство этих негров, и, кроме того, вы, похоже, вообще не были должным образом проинформированы о рассматриваемом деле.

“ Все, что я знаю об этом, - сказал Уильямс, - это то, что на девятый день после того, как вы отплыли из Ричмонда, дюжина или две негров, которые были у вас на борту, поднялись на палубу и отобрали у вас корабль; они отвели его в британский порт, где, между прочим, все до единого мохнатые головы сошли на берег и были свободны. Теперь я расцениваю это как дискредитирующее предприятие, требующее объяснений ”.

“В мире очень много порочащих вещей”, - сказал Грант. “ Если корабль идет ко дну при безветренном небе, то при первом же его появлении это позор как для моряков, так и для конопатчиков. Но когда мы узнаем, что из-за какого-то таинственного нарушения природы воды внизу расступились и поглотили корабль, мы теряем свое возмущение и отвращение, оплакивая катастрофу и благоговея перед Силой, которая управляет стихиями ”.

“ Совершенно верно, совершенно верно, ” сказал Уильямс. - Я был бы очень рад получить объяснение, которое избавило бы дело от его нынешних порочащих черт. Я хотел увидеть вас с тех пор, как вы вернулись домой, и узнать от вас полное изложение фактов по делу. Мне все это кажется необъяснимым. Я не могу понять, как дюжина или две невежественных негров, ни один из которых никогда раньше не был в море, и все они были плотно зажаты между палубами, смогли снять свои кандалы, выбежать из люка при свете дня, убить двух белых мужчин, одного капитана, а другого их хозяина, а затем привести корабль в британский порт, где каждый из них "негритят" был освобожден. Должно быть, где-то здесь была большая беспечность или трусость!”

Компания, которая большую часть этого обсуждения слушала молча, теперь пришла в сильное возбуждение. Один сказал: "Я согласен с Уильямсом"; а несколько сказали, что эта штука выглядит достаточно черной. После того, как временно утихли бурные восклицания, —

“ Я понимаю, ” сказал Грант, “ как вы относитесь к этому делу и как трудно мне будет оправдать команду нашего корабля в ваших глазах. Тем не менее, я изложу этот факт именно так, как он был под моим собственным наблюдением. Мистер Уильямс говорит о "невежественных неграх", и, как правило, они невежественны; но если бы он был на борту "Креола", как я, он счел бы возможным признать, что из этого общего правила есть исключения. Предводитель мятежа, о котором идет речь, был самым проницательным человеком, какого я когда-либо встречал в своей жизни, и был так же хорошо подготовлен для руководства опасным предприятием, как любой другой белый человек из десяти тысяч. Имя этого человека, как ни странно, (зловещего величия) было МЭДИСОН ВАШИНГТОН. За короткое время, проведенное им на борту, он завоевал доверие каждого офицера. Негры буквально боготворили его. Его манеры и осанка были таковы, что никто не мог заподозрить его в кровожадных намерениях. Единственное чувство, с которым мы относились к нему, было то, что он был сильным, доброжелательным негром. Он редко с кем-нибудь заговаривал, а если и заговаривал, то в высшей степени пристойно. Его слова были хорошо подобраны, а произношение не уступало произношению любого школьного учителя. Для нас было загадкой, откуда он почерпнул свои познания в языке; но поскольку ему мало что говорили, никто из нас не догадывался о степени его интеллекта и способностей, пока не стало слишком поздно. Кажется, он взял с собой на борт три напильника и, должно быть, в первую ночь отправился чинить свои кандалы; и, должно быть, он хорошо потрудился, потому что в день восстания он снял кандалы с восемнадцатичеловек,не считая себя.

Атака началась вечером, незадолго до наступления сумерек. Опасаясь шквала, я приказал второму помощнику отдать приказ всему экипажу выйти на палубу и поднять паруса. За несколько минут до этого я увидел голову Мэдисона над люком, он смотрел на белые гребни волн с подветренной стороны. Думаю, я никогда не видел его более добродушным. Я стоял примерно в середине корабля, по левому борту. Капитан расхаживал по шканцам по правому борту в компании с мистером Джеймсоном, владельцем большинства рабов на борту. Оба были вооружены. Я только что приказал матросам залечь наверху и хотел убедиться, что мои приказы выполняются, когда услышал выстрел из пистолета по правому борту; внезапно обернувшись, я увидел, что вся палуба, казалось, покрыта демонами из ямы. Все девятнадцать негров были на палубе, с разорванными оковами в руках, бросаясь врассыпную. Я быстро сунул руку в карман, чтобы вытащить складной нож, но прежде чем я успел его вытащить, меня без чувств швырнули на палубу. Когда я пришел в себя (что, я полагаю, произошло через несколько минут, поскольку было еще совсем светло), на палубе не было ни одного белого человека. Все матросы были наверху, на снастях, и не осмеливались спуститься. Капитан Кларк и мистер Джеймсон лежали, распростертые на шканцах, - оба при смерти, — в то время как сам Мэдисон стоял у штурвала невредимый.

Я был совершенно ослаблен потерей крови и еще не оправился от ошеломляющего удара, который свалил меня на палубу; но для меня было немного чересчур, даже в моем распростертом состоянии, видеть, что нашим добрым бригом командует черный убийца. Поэтому я крикнул матросам, чтобы они спустились и захватили корабль или погибли при попытке. Сообразуя действие со словом, я направился на корму. - Ах ты, кровожадный негодяй, - сказал я бесу, стоявшему у руля, и бросился на него, чтобы нанести удар, но он оттолкнул меня своей сильной черной рукой, как будто я был двенадцатилетним мальчиком. Я огляделся в поисках людей. Они все еще были на снастях. Ни один не спустился. Я снова направился к Мэдисону. Теперь этот негодяй велел мне отойти. ‘Сэр, ’ сказал он, ‘ ваша жизнь в моих руках. Я мог бы убить вас дюжину раз за эти последние полчаса и могу убить вас сейчас. Вы называете меня черным убийцей. Я не убийца. Бог мне свидетель, что СВОБОДА, а не злоба, является мотивом для работы этой ночью. Я сделал с теми мертвецами не больше, чем они сделали бы со мной при подобных обстоятельствах. Мы сражались за нашу свободу, и если в вас есть сердце настоящего мужчины, вы воздадите нам должное за этот поступок. Мы сделали то, за что вы хвалите своих отцов, и если мы убийцы, то такими же были и они.

У меня не было особого желания отвечать на эту дерзкую речь. Клянусь небом, она обезоружила меня. Парень вырос передо мной. Я забыл о его мрачности из-за достоинства его манер и красноречия его речи. Казалось, что души обоих великих мертвецов (чьи имена он носил) вошли в него. Обращаясь к матросам на снастях, он сказал: "Люди! битва окончена, ваш капитан мертв. Я полностью командую этим судном. Любое сопротивление моей власти будет напрасным. Мои люди завоевали свою свободу, не имея другого оружия, кроме своих собственных РАЗОРВАННЫХ ОКОВ. Нас девятнадцать. Мы не жаждем вашей крови, мы требуем только свободы, принадлежащей нам по праву. Не льстите себе надеждой, что я ничего не смыслю в карте или компасе. Я знаю и то, и другое. Сейчас мы всего в шестидесяти милях от Нассау. Спускайтесь и выполняйте свой долг. Высадите нас в Нассау, и ни один волос не упадет с ваших голов.

- Я крикнул: Стойте где стоите, ребята, — когда крепкий чернокожий парень бросился на меня с пикой и раскроил бы мне голову, если бы не вмешательство Мэдисона, который метнулся между мной и ударом. ‘Я знаю, что ты задумал", - сказал мне тот. ‘ Вы хотите завести этот бриг в невольничий порт, где вы хотели бы, чтобы нас всех повесили; но вы этого не добьетесь; прежде чем этот бриг коснется проклятого рабами берега, пока я на борту, я сам поднесу спичку к обойме и разнесу ее, и сам буду разнесен вместе с ней на тысячу осколков. За последние двадцать минут я дважды спас тебе жизнь, потому что, когда ты беспомощно лежал на палубе, мои люди собирались убить тебя. Я сдерживал их. И если вы сейчас (поскольку я ваш друг, а не враг) будете упорствовать в своем сопротивлении моей власти, я честно предупреждаю вас, ЧТО ВЫ УМРЕТЕ".

Сказав это мне, он бросил взгляд на снасти, где охваченные ужасом матросы цеплялись за них, как множество испуганных обезьян, и приказал им спускаться тоном, в котором не было призыва; ибо четверо мужчин стояли рядом с мушкетами в руках, готовые по первому слову команды пристрелить их.

Теперь я убедился, что о сопротивлении не может быть и речи; что моей лучшей стратегией было привести бриг в Нассау и заручиться помощью американского консула в этом порту. Я был уверен, что власти позволят нам задержать убийц и предать их суду.

“К этому времени предполагаемый шквал уже обрушился на нас. Ветер яростно выл, океан был белым от пены, которую из—за темноты мы могли видеть только по быстрым вспышкам молний, время от времени срывавшихся с разгневанного неба. Повсюду царили тревога и замешательство. Со стороны рабынь раздались отвратительные крики. Над ревущими валами прокатилась череда тяжелых раскатов грома, усиливая ужасающий грохот. Из-за сильной темноты и внезапной смены ветра мы оказались в морской впадине. Когда штормило по правому борту, тела капитана и мистера Джеймсона смыло за борт. Какое-то время у нас были более важные интересы, чем собственность рабов. Более свирепый порыв грома никогда не проносился над океаном. Наш бриг качался и скрипел так, словно вот-вот завертятся все болты и каждая пакля будет выдавлена из швов. К помпам! к помпам! Я закричал, но ни один моряк не разжал рук. К счастью, этот шквал вскоре прошел, иначе мы, должно быть, стали бы добычей акул.

“Во время всего шторма Мэдисон твердо стоял у руля, его острый взгляд был прикован к нактоузу. Он не был равнодушен к ужасному урагану, но встретил его с невозмутимостью старого моряка. Он был молчалив, но не взволнован. Первые слова, которые он произнес после того, как шторм немного утих, были характерны для этого человека. ‘Мистер помощник капитана, вы не можете писать кровавые законы рабства на этих беспокойных волнах. Океан, если не суша, свободен.’ Признаюсь, джентльмены, я чувствовал себя в присутствии превосходящего меня человека; человека, за которым, будь он белым человеком, я бы охотно и с радостью последовал в любом благородном предприятии. Разница в цвете кожи была единственным основанием для различий в действиях. Не то чтобы его принципы были неправильными абстрактно; ибо это принципы 1776 года. Но я не мог заставить себя признать их применимость к тому, кого считал ниже себя.

Но вернемся к моей истории. То, что произошло сейчас, скоро будет рассказано. Через два часа после того, как ужасная буря утихла, мы были на причале в Нассау. Я немедленно отправил двух наших людей к нашему консулу с изложением фактов и просьбой вмешаться в нашу ситуацию. Что он делал и куда он что-либо направлял, я не знаю; но по приказу властей на борт поднялась рота чернокожих солдат с целью, как они сказали, защиты собственности. Эти наглые негодяи, когда я обратился к ним с просьбой помочь мне удержать рабов на борту, ловко воспользовались их инструкциями только по защите собственности и заявили, что они не признают людей собственностью. Я сказал им, что по законам Виргинии и Соединенных Штатов рабы на борту являются такой же собственностью, как и бочки с мукой в трюме. При этих словах тупые болваны показали свои слоновые кости, в ужасе закатили белые глаза, как будто сама мысль о том, чтобы ставить людей на одну доску с товаром, была противна их человечности. Когда негры поняли эти инструкции, для нас стало невозможным держать их на борту. Они намеренно собрали свой багаж у нас на глазах и, несмотря на наши протесты, прошли по сходням, образовали процессию на пристани, попрощались со всеми на борту и, издавая самые дикие крики ликования, двинулись маршем под оглушительные возгласы множества сочувствующих зрителей под торжествующим предводительством своего героического вождя и освободителя МЭДИСОНА ВАШИНГТОНА”.

Автобиографии


Дом собраний Джонсонов, где Дуглас и его жена жили в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс


Анна Мюррей-Дуглас, жена Дугласа 44 года, ок. 1860

Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба (1845)


Эти мемуары и трактат об отмене смертной казни были написаны Дугласом во время его пребывания в Линне, штат Массачусетс. Обычно это считается самым известным из ряда рассказов, написанных бывшими рабами в тот же период. Этот текст с фактическими подробностями описывает события его жизни и считается одним из самых влиятельных литературных произведений, подпитывавших аболиционистское движение начала девятнадцатого века. Книга состоит из одиннадцати глав, повествующих о жизни автора в рабстве и его стремлении стать свободным человеком. В нем представлены два вступления известных белых аболиционистов: предисловие Уильяма Ллойда Гаррисона и письмо Уэнделла Филлипса, в которых приводятся доводы в пользу правдивости рассказа и грамотности его автора.

Книга вышла в мае 1845 года, и за четыре месяца было продано пять тысяч экземпляров. К 1860 году было продано почти 30 000 экземпляров. После публикации Дуглас покинул Линн, штат Массачусетс, и на два года отплыл в Англию и Ирландию, опасаясь быть пойманным своим владельцем. Находясь за границей, он приобрел сторонников, которые заплатили 710,96 доллара, чтобы выкупить его освобождение у законного владельца.

Одной из наиболее важных причин, по которой Дуглас опубликовал мемуары, было желание компенсировать унизительную манеру, в которой многие белые люди относились к нему. Когда он выступал публично, его белые единомышленники-аболиционисты установили ограничения на то, что он мог сказать с трибуны. В частности, они не хотели, чтобы он анализировал текущие проблемы рабства или формировал будущее чернокожих. Однако после того, как Повествование о жизни Фредерика Дугласа было опубликовано, ему была предоставлена свобода начать более амбициозную работу над этим вопросом, вместо того чтобы произносить те же речи. Дуглас добился значительного доверия со стороны тех, кто ранее не верил истории о его прошлом. Пока он был в Ирландии, дублинское издание было опубликовано печатником-аболиционистом Ричардом Д. Уэббом с большим успехом. Его новообретенная свобода на платформе в конечном итоге привела его к выпуску черной газеты вопреки советам своих “собратьев”-аболиционистов. Таким образом, публикация этой книги открыла несколько дверей не только для амбициозной работы Дуглас, но и для движения против рабства в целом.


Титульный лист первого издания

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ

ПИСЬМО ОТ УЭНДЕЛЛА ФИЛЛИПСА, ЭСКВАЙРА

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.

ГЛАВА I

ГЛАВА II

ГЛАВА III

ГЛАВА IV

ГЛАВА V

ГЛАВА VI

ГЛАВА VII

ГЛАВА VIII

ГЛАВА IX

ГЛАВА X

ГЛАВА XI

ПРИЛОЖЕНИЕ


Оригинальный фронтиспис


Уильям Ллойд Гаррисон (1805-1879), видный американский аболиционист, журналист, суфражистка и социальный реформатор. Он наиболее известен своей широко читаемой аболиционистской газетой ‘Освободитель’, которую он основал вместе с Исааком Кнаппом в 1831 году. Гаррисон написал предисловие к первой автобиографии Дугласа.

ПРЕДИСЛОВИЕ


Ян в месяце августа 1841, я принял участие в анти-Конвенция о рабстве в Нантакете, на котором было мое счастье познакомиться с Фредерик Дуглас, писатель из следующего повествования. Он был незнаком почти со всеми членами этого сообщества; но, недавно совершив побег из южной тюрьмы неволи и чувствуя, что его возбуждает любопытство узнать о принципах и мерах аболиционистов, - о которых он слышал несколько туманное описание, когда был рабом, — он был вынужден присутствовать по упомянутому случаю, хотя в то время проживал в Нью—Бедфорде.

Счастливый, в высшей степени счастливый случай! — счастливый для миллионов его закованных в кандалы собратьев, все еще жаждущих освобождения от своего ужасного рабства! — к счастью для дела освобождения негров и всеобщей свободы! — к счастью для страны, на которой он родился, для спасения и благословения которой он уже так много сделал! — к счастью для большого круга друзей и знакомых, чью симпатию и привязанность он прочно завоевал благодаря многочисленным перенесенным им страданиям, своим добродетельным чертам характера, своей неизменной памяти о тех, кто связан узами, как о связанном с ними! — счастье для множества людей в различных частях нашей республики, чьи умы он просветил на тему рабства, и которые были растроганы до слез его пафосом или вызваны к добродетельному негодованию его волнующим красноречием против поработителей людей! — счастье для него самого, поскольку это сразу привело его на поприще общественной полезности, “дало миру уверенность ЧЕЛОВЕКА”, пробудило дремлющую энергию его души и посвятило его великому делу сломления жезла угнетателя и освобождения угнетенных!

Я никогда не забуду его первую речь на съезде — необычайные эмоции, которые она вызвала в моем собственном сознании, — сильное впечатление, которое она произвела на переполненную аудиторию, застигнутую врасплох, — аплодисменты, которые последовали от начала до конца его удачного выступления. Я думаю, что никогда еще я не ненавидел рабство так сильно, как в тот момент; конечно, мое представление об огромном оскорблении, которое оно наносит богоподобной природе его жертв, стало гораздо более ясным, чем когда-либо. Там стоял человек, по физическим пропорциям и росту властный и точный, по интеллекту богато одаренный, по природному красноречию вундеркинд, по душе явно “созданный лишь немного ниже ангелов" — и все же раб, да, беглый раб, - дрожащий за свою безопасность, едва осмеливающийся поверить, что на американской земле можно найти хоть одного белого человека, который поддержал бы его во что бы то ни стало, из любви к Богу и человечеству! Способный к высоким достижениям как интеллектуальное и моральное существо, не нуждающийся ни в чем, кроме сравнительно небольшого уровня культивации, чтобы стать украшением общества и благословением для своей расы, — по закону страны, по воле народа, по условиям кодекса о рабстве, он был всего лишь частью собственности, вьючным животным, личным движимым имуществом, тем не менее!

Любимый друг из Нью-Бедфорда уговорил мистера Дугласа выступить на съезде: он вышел на трибуну с нерешительностью и смущением, неизбежными для чувствительного ума в таком необычном положении. Извинившись за свое невежество и напомнив аудитории, что рабство было плохой школой для человеческого интеллекта и сердца, он перешел к изложению некоторых фактов из своей собственной истории рабства, и в ходе своей речи высказал множество благородных мыслей и волнующих размышлений. Как только он занял свое место, преисполненный надежды и восхищения, я встал и заявил, что Патрик Генри, прославленный революционер, никогда не произносил более красноречивой речи в защиту свободы, чем та, которую мы только что выслушали из уст этого преследуемого беглеца. Так я верил в то время — таково мое убеждение и сейчас. Я напомнил собравшимся об опасности, которая окружала этого самоосвобожденного молодого человека на Севере, даже в Массачусетсе, на земле Отцов-пилигримов, среди потомков революционных отцов; и я обратился к ним с призывом, позволят ли они когда—нибудь вернуть его в рабство, независимо от того, закон это или нет, конституция или не конституция вовсе. Ответ был единодушным и громоподобным— “НЕТ!” “Будете ли вы помогать и защищать его как брата-человека — жителя штата олд-Бей?” “ДА!” - закричала вся толпа с такой поразительной энергией, что безжалостные тираны к югу от Мейсона и Диксона, возможно, почти услышали этот мощный взрыв чувств и распознали в нем залог непобедимой решимости со стороны тех, кто ее высказал, никогда не предавать странствующего, но спрятать отверженного и твердо нести ответственность за последствия.

В моем сознании сразу же запечатлелась мысль, что, если бы мистера Дугласа можно было убедить посвятить свое время и таланты продвижению антирабовладельческого предприятия, ему был бы придан мощный импульс и в то же время нанесен сокрушительный удар по предрассудкам северян относительно цвета кожи. Поэтому я попытался вселить в него надежду и мужество, чтобы он мог осмелиться заняться столь необычным и ответственным для человека в его ситуации занятием; и в этом мне помогли сердечные друзья, особенно покойный генеральный агент Массачусетского общества борьбы с рабством, мистер Джон А. Коллинз, чье суждение в данном случае полностью совпало с моим собственным. Сначала он никак не мог подбодрить; с неподдельной застенчивостью он выразил свое убеждение, что не годится для выполнения столь важной задачи; намеченный путь был совершенно нехоженым; он искренне опасался, что принесет больше вреда, чем пользы. Однако после долгих раздумий он согласился провести судебный процесс; и с тех пор он выступал в качестве лектора либо под эгидой Американского, либо Массачусетского общества борьбы с рабством. В трудах он был наиболее богат; и его успех в борьбе с предрассудками, в привлечении прозелитов, в возбуждении общественного сознания намного превзошел самые оптимистичные ожидания, которые были высказаны в начале его блестящей карьеры. Он вел себя с мягкостью и кротостью, но в то же время с истинно мужественным характером. Как публичный оратор, он отличается пафосом, остроумием, сравнением, имитацией, силой рассуждений и беглостью языка. В нем есть тот союз ума и сердца, который необходим для просветления умов и завоевания сердец других. Пусть его сила будет такой же, как и в его дни! Пусть он продолжает “возрастать в благодати и в познании Бога”, чтобы быть все более полезным в деле истекающего кровью человечества, будь то дома или за границей!

Безусловно, весьма примечательным фактом является то, что одним из наиболее эффективных защитников рабовладельческого населения, выступающим сейчас перед общественностью, является беглый раб в лице Фредерика Дугласа; и что свободное цветное население Соединенных Штатов столь же умело представлено одним из них в лице Чарльза Ленокса Ремонда, чьи красноречивые призывы вызвали высочайшие аплодисменты множества людей по обе стороны Атлантики. Пусть клеветники цветной расы презирают себя за свою низость и нелиберальность духа и впредь перестанут говорить о естественной неполноценности тех, кому не требуется ничего, кроме времени и возможностей, чтобы достичь высшей точки человеческого совершенства.

Можно, пожалуй, справедливо усомниться в том, могла ли бы какая-либо другая часть населения земли вынести лишения, страдания и ужасы рабства, не деградировав в масштабах человечества еще больше, чем рабы африканского происхождения. Не было сделано ничего, что могло бы искалечить их интеллект, затемнить их разум, унизить их моральную природу, стереть все следы их родства с человечеством; и все же как чудесно они выдерживали могучий груз самого ужасного рабства, под которым они стонали веками! Чтобы проиллюстрировать воздействие рабства на белого человека, — показать, что в таких условиях он не обладает выносливостью, превосходящей выносливость его чернокожего брата, — Дэниел О'Коннелл, выдающийся сторонник всеобщей эмансипации и самый могущественный защитник поверженной, но не покоренной Ирландии, рассказывает следующий анекдот в речи, произнесенной им в Зале примирения в Дублине перед Лояльной Национальной ассоциацией отмены рабства 31 марта 1845 года. “Неважно, - сказал мистер О'Коннелл, “ под каким благовидным термином это может скрываться, рабство по-прежнему отвратительно. У него есть естественная, неизбежная тенденция к ожесточению всех благородных качеств человека. Американский моряк, выброшенный на берег Африки, где его держали в рабстве в течение трех лет, по истечении этого срока был признан невменяемым и отупевшим — он потерял всякую способность рассуждать; и, забыв свой родной язык, мог только произносить какую-то дикую тарабарщину между арабским и английским, которую никто не мог понять, и которую даже он сам испытывал трудности с произношением. Вот и все о гуманизирующем влиянии Отечественного института!” Признавая, что это был экстраординарный случай умственной деградации, это, по крайней мере, доказывает, что белый раб может опуститься так же низко по шкале человечности, как и черный.

Мистер Дуглас совершенно правильно предпочел написать свое собственное Повествование в своем собственном стиле и в меру своих способностей, а не нанимать кого-то другого. Следовательно, это полностью его собственное творение; и, учитывая, какой долгой и мрачной была карьера, которую ему пришлось пройти в качестве раба, — как мало у него было возможностей улучшить свой ум с тех пор, как он разорвал свои железные оковы, - это, по моему мнению, в высшей степени похвально для его головы и сердца. Тот, кто может прочитать это без слез на глазах, вздымающейся груди, сокрушенного духа, — не будучи преисполненным невыразимого отвращения к рабству и всем его пособникам, и воодушевленный решимостью добиваться немедленного свержения этой отвратительной системы, — не трепеща за судьбу этой страны в руках праведного Бога, который всегда на стороне угнетенных, и чья рука не укорочена, чтобы не спасти, — должен иметь твердое сердце и быть готовым сыграть роль торговца людьми “в рабы и души людей. Я уверен, что это по сути верно во всех своих утверждениях; что ничто не было выдвинуто по злому умыслу, ничего преувеличенного, ничего почерпнутого из воображения; что это не соответствует реальности, а не преувеличивает ни одного факта в отношении рабства как такового. Опыт Фредерика Дугласав качестве раба не был особенным; его участь не была особенно тяжелой; его случай можно рассматривать как очень наглядный пример обращения с рабами в Мэриленде, в этом штате признается, что их лучше кормят и с ними обращаются менее жестоко, чем в Джорджии, Алабаме или Луизиане. Многие пострадали несравненно больше, в то время как очень немногие на плантациях пострадали меньше, чем он сам. И все же насколько плачевным было его положение! каким ужасным наказаниям подверглась его личность! какие еще более шокирующие безобразия были совершены в его сознании! при всех его благородных способностях и возвышенных устремлениях, как по-звериному обращались с ним даже те, кто утверждал, что у них тот же разум, что и во Христе Иисусе! каким ужасным обязательствам он постоянно подвергался! как он был лишен дружеского совета и помощи даже в самых тяжелых обстоятельствах! какой тяжелой была полночь горя, которая окутала мраком последний луч надежды и наполнила будущее ужасом и мраком! какая жажда свободы овладела его грудью, и как увеличивались его страдания по мере того, как он становился размышляющим и разумным, — таким образом демонстрируя, что счастливый раб - это вымирающий человек! как он думал, рассуждал, чувствовал под кнутом погонщика, с цепями на руках и ногах! с какими опасностями он столкнулся в своих попытках избежать своей ужасной участи! и каким знаменательным было бы его избавление и сохранение среди нации, полной безжалостных врагов!

Это повествование содержит множество трогательных инцидентов, множество отрывков, отличающихся большим красноречием и силой; но я думаю, что самым захватывающим из них является описание, которое Дуглас дает о своих чувствах, когда он стоял, размышляя в одиночестве о своей судьбе и шансах однажды стать свободным человеком, на берегу Чесапикского залива — наблюдая за удаляющимися судами, когда они летели на своих белых крыльях по ветру, и восхваляя их как одушевленные живым духом свободы. Кто может прочесть этот отрывок и остаться нечувствительным к его пафосу и возвышенности? В нем заключена целая александрийская библиотека мыслей, чувств и сентиментальностей — все, что можно, все, что нужно призвать в форме увещевания, мольбы, порицания против этого преступления из преступлений, делающего человека собственностью его собратьев! О, как проклята эта система, которая погребает богоподобный разум человека, искажает божественный образ, низводит тех, кто при сотворении мира был увенчан славой и почестями, до уровня четвероногих зверей и возвышает торговца человеческой плотью выше всего, что называется Богом! Почему его существование должно быть продлено на один час? Разве это не зло, только зло, и то постоянно? Что означает его присутствие, как не отсутствие всякого страха Божьего, всякого уважения к человеку со стороны народа Соединенных Штатов? Да ускорят небеса его вечное низвержение!

Многие люди настолько глубоко не осведомлены о природе рабства, что они упрямо не верят, когда читают или слушают какие-либо описания жестокостей, которые ежедневно совершаются над его жертвами. Они не отрицают, что рабами владеют как собственностью; но этот ужасный факт, по-видимому, не внушает им ни малейшего представления о несправедливости, подверженности произволу или дикому варварству. Расскажите им о жестоких бичеваниях, об увечьях и клеймении, о сценах осквернения и крови, об изгнании всего света и знания, и они притворятся, что сильно возмущены такими огромными преувеличениями, такими массовыми искажениями, такой отвратительной клеветой на характер южных плантаторов! Как будто все эти ужасные безобразия не были естественными результатами рабства! Как будто было менее жестоко низводить человека до состояния вещи, чем подвергать его суровому бичеванию или лишать необходимой пищи и одежды! Как будто кнуты, цепи, шурупы, весла, ищейки, надсмотрщики, погонщики, патрули - все это не было необходимым для усмирения рабов и защиты их безжалостных угнетателей! Как будто, когда институт брака отменен, наложничество, прелюбодеяние и кровосмешение не обязательно должны иметь место; когда все права человечества уничтожены, остается любой барьер для защиты жертвы от ярости разрушителя; когда принимается абсолютная власть над жизнью и свободой, она не будет использоваться с разрушительной силой! Скептиков такого рода в обществе предостаточно. В некоторых редких случаях их недоверие проистекает из недостатка рефлексии; но, как правило, это указывает на ненависть к свету, желание защитить рабство от посягательств его врагов, презрение к цветной расе, будь то рабыни или свободные. Такие люди попытаются дискредитировать шокирующие истории о жестокости рабовладельцев, которые изложены в этом правдивом Повествовании; но они будут трудиться напрасно. Мистер Дуглас откровенно раскрыл место своего рождения, имена тех, кто претендовал на владение его телом и душой, а также имена тех, кто совершил преступления, в которых он обвиняет их. Следовательно, его утверждения могут быть легко опровергнуты, если они не соответствуют действительности.

В ходе своего повествования он рассказывает о двух примерах убийственной жестокости: в одном из них плантатор намеренно застрелил раба, принадлежащего соседней плантации, который непреднамеренно забрался в его владения в поисках рыбы; а в другом надсмотрщик вышиб мозги рабу, который бежал к ручью, спасаясь от кровавого бичевания. Мистер Дуглас заявляет, что ни в одном из этих случаев не было предпринято никаких действий в порядке законного ареста или судебного расследования. “Балтимор Америкэн" от 17 марта 1845 года описывает аналогичный случай зверства, совершенного с такой же безнаказанностью, следующим образом: "Расстрел раба. — Мы узнаем, основываясь на письме из округа Чарльз, штат Мэриленд, полученном джентльменом из этого города, что молодой человек по имени Мэтьюз, племянник генерала Мэтьюза, отец которого, как полагают, занимает должность в Вашингтоне, убил одного из рабов на ферме своего отца, застрелив его. В письме говорится, что за ферму был оставлен молодой Мэтьюз; что он отдал приказ слуге, которому не подчинились, когда он направился в дом, достал пистолет и, вернувшись, застрелил слугу. Далее в письме говорится, что он немедленно бежал в резиденцию своего отца, где до сих пор остается невредимым”. — Никогда не следует забывать, что ни один рабовладелец или надсмотрщик не может быть осужден за любое надругательство над личностью раба, каким бы дьявольским оно ни было, на основании показаний цветных свидетелей, как связанных, так и свободных. Согласно кодексу о рабстве, они признаны настолько же некомпетентными свидетельствовать против белого человека, как если бы они действительно были частью этого грубого создания. Следовательно, фактически нет никакой правовой защиты, какой бы она ни была в форме, для рабовладельческого населения; и любая жестокость может быть применена к ним безнаказанно. Возможно ли человеческому разуму представить себе более ужасное состояние общества?

Влияние религиозной профессии на поведение южных мастеров ярко описано в следующем Повествовании и показано каким угодно, только не благотворным. По характеру данного случая это должно быть в высшей степени пагубно. Показания мистера Дугласапо этому вопросу подтверждаются множеством свидетелей, правдивость которых безупречна. “Исповедание рабовладельцем христианства - явный обман. Он преступник высшей категории. Он похититель людей. Не имеет значения, что вы кладете на другую чашу весов”.

Читатель! ты на стороне похитителей людей из сочувствия и целеустремленности или на стороне их униженных жертв? Если с первым, то вы враг Бога и человека. Если со вторым, что вы готовы сделать и на что отважитесь ради них? Будьте верны, будьте бдительны, будьте неутомимы в своих усилиях сбросить всякое ярмо и позволить угнетенным выйти на свободу. Будь что будет — чего бы это ни стоило — начертите на знамени, которое вы разворачиваете на ветру, свой религиозный и политический девиз— “НИКАКИХ КОМПРОМИССОВ С РАБСТВОМ! НИКАКОГО СОЮЗА С РАБОВЛАДЕЛЬЦАМИ!”

У. М. ЛЛОЙД ГАРРИСОН, БОСТОН,

1 1845 года.

ПИСЬМО ОТ УЭНДЕЛЛА ФИЛЛИПСА, ЭСКВАЙРА

БОСТОН, 22 апреля 1845 года.


MY DУХО FRIEND.

Вы помните старую басню “Человек и лев”, где лев жаловался, что его не следовало так искажать, “когда львы писали историю”.

Я рад, что пришло время, когда “львы пишут историю”. У нас было достаточно времени, чтобы понять характер рабства по невольным свидетельствам хозяев. Действительно, можно было бы быть в достаточной степени удовлетворенным тем, какими, очевидно, должны быть в целом результаты такого отношения, не стремясь далее выяснять, соблюдались ли они в каждом конкретном случае. В самом деле, те, кто пялится на полкило кукурузы в неделю и любит считать удары плетью по спине раба, редко являются тем "материалом”, из которого можно сделать реформаторов и аболиционистов. Я помню, что в 1838 году многие ждали результатов вест-индского эксперимента, прежде чем вступить в наши ряды. Эти ”результаты" пришли давно; но, увы! немногие из этого числа пришли с ними в качестве новообращенных. Мужчина должен быть склонен судить об эмансипации по другим критериям, а не по тому, увеличила ли она производство сахара, — и ненавидеть рабство по другим причинам, кроме того, что из-за него мужчины умирают от голода, а женщины подвергаются порке, — прежде чем он будет готов заложить первый камень в своей жизни против рабства.

Я был рад узнать из вашей истории, как рано самые забытые из Божьих детей осознают свои права и совершаемую над ними несправедливость. Опыт - проницательный учитель; и задолго до того, как вы освоили свой A B C или узнали, куда направляются “белые паруса” Чесапика, вы, как я вижу, начали оценивать жалость раба не по его голоду и нужде, не по его плетям и тяжелому труду, а по жестокой и губительной смерти, которая нависает над его душой.

В связи с этим есть одно обстоятельство, которое придает вашим воспоминаниям особую ценность и делает ваше раннее озарение еще более замечательным. Вы родом из той части страны, где, как нам говорят, рабство проявляется во всех своих самых прекрасных чертах. Давайте тогда послушаем, что это такое в лучшем виде — взглянем на его светлую сторону, если таковая у него есть; и тогда воображение может призвать ее силы добавить темные линии к картине, когда она отправится на юг, в ту (для цветного человека) Долину Смертной Тени, где протекает Миссисипи.

Опять же, мы знаем вас давно и можем полностью положиться на вашу правдивость, прямоту и искренность. Каждый, кто слышал ваши выступления, чувствовал и, я уверен, почувствует каждый, кто прочтет вашу книгу, что вы убедили их в том, что вы даете им прекрасный образец всей правды. Никакого одностороннего портрета, никаких массовых жалоб, но совершается строгое правосудие всякий раз, когда индивидуальная доброта на мгновение нейтрализует смертоносную систему, с которой она странным образом была связана. Вы тоже пробыли с нами несколько лет и можете справедливо сравнить сумерки прав, которыми ваша раса наслаждается на Севере, с тем “полуднем ночи”, при котором они трудятся к югу от линии Мейсона и Диксона. Скажите нам, в конце концов, хуже ли положение полусвободного цветного человека из Массачусетса, чем изнеженного раба с рисовых болот!

Читая вашу жизнь, никто не сможет сказать, что мы несправедливо выбрали некоторые редкие образцы жестокости. Мы знаем, что горькие капли, которые даже вы осушили из чаши, не являются случайными осложнениями, не индивидуальными болезнями, но такими, которые всегда и обязательно должны присутствовать в судьбе каждого раба. Это важнейшие компоненты системы, а не случайные результаты.

В конце концов, я буду читать вашу книгу с трепетом за вас. Несколько лет назад, когда вы начали называть мне свое настоящее имя и место рождения, вы, возможно, помните, что я остановил вас и предпочел оставаться в неведении обо всем. За исключением расплывчатого описания, так я и продолжал, пока на днях вы не прочитали мне свои мемуары. В то время я едва знал, благодарить вас или нет за то, что вы их увидели, когда подумал, что в Массачусетсе честным людям все еще опасно называть их имена! Они говорят, что отцы церкви в 1776 году подписали Декларацию независимости с уздечкой на шее. Вы тоже публикуете свою декларацию свободы, когда вас окружает опасность. На всех обширных землях, которые осеняет Конституция Соединенных Штатов, нет ни единого уголка, каким бы узким или пустынным он ни был, где беглый раб мог бы укрыться и сказать: “Я в безопасности”. Весь арсенал Законов Севера не защитит вас. Я могу смело сказать, что на вашем месте я бы бросил рукопись в огонь.

Вы, возможно, можете рассказать свою историю в безопасности, поскольку вы вызываете любовь у стольких теплых сердец благодаря редким дарам и еще более редкой преданности их служению другим. Но это произойдет только благодаря вашим трудам и бесстрашным усилиям тех, кто, попирая законы и Конституцию страны своими ногами, полон решимости “укрыть отверженных” и что их дома станут, вопреки закону, убежищем для угнетенных, если когда-нибудь самый скромный сможет выйти на наши улицы и в безопасности свидетельствовать о жестокостях, жертвой которых он стал.

И все же грустно думать, что все эти очень трепещущие сердца, которые приветствуют вашу историю и служат вам наилучшей защитой при ее рассказе, бьются вопреки "закону, установленному в подобных случаях”. Продолжайте, мой дорогой друг, пока вы и те, кто, как и вы, были спасены, словно огнем, из темной тюрьмы, не воплотите эти бесплатные, незаконные зерновые в законы; и Новая Англия, вырвавшись из запятнанного кровью Союза, не прославится тем, что станет домом прибежища для угнетенных, - пока мы больше не будем просто “прятать отверженного” или ставить себе в заслугу стоять сложа руки, пока за ним охотятся среди нас; но, заново освящаяпочву Пилигримов как убежище для угнетенных, провозгласим наше приветствие рабу звучит так громко, что его звуки долетят до каждой хижины в Каролине и заставят раба с разбитым сердцем подпрыгнуть при мысли о старом Массачусетсе.

Да ускорит этот день Господь!

До сих пор, и когда-нибудь,

ваш покорный слуга,

Уэнделл Филлипс

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.


FРЕДЕРИК Д.ОУГЛАС БЫЛ рожден в рабстве как Фредерик Огастес Вашингтон Бейли недалеко от Истона в округе Талбот, штат Мэриленд. Он не был уверен в точном годе своего рождения, но знал, что это был 1817 или 1818 год. Маленьким мальчиком его отправили в Балтимор работать домашним слугой, где он научился читать и писать с помощью жены своего хозяина. В 1838 году он сбежал из рабства и уехал в Нью-Йорк, где женился на Анне Мюррей, свободной цветной женщине, с которой познакомился в Балтиморе. Вскоре после этого он сменил имя на Фредерик Дуглас. В 1841 году он выступил на съезде Массачусетского общества борьбы с рабством в Нантакете и произвел на собравшихся такое сильное впечатление, что они немедленно наняли его в качестве агента. Он был таким впечатляющим оратором, что многие люди сомневались, был ли он когда-либо рабом, поэтому он написал Повествование о жизни Фредерика Дугласа. Во время Гражданской войны он помогал вербовать цветных мужчин в 54-й и 55-й Массачусетские полки и последовательно выступал за освобождение рабов. После войны он активно занимался обеспечением и защитой прав свободных людей. В последние годы своей жизни, в разное время, он был секретарем Комиссии Санто-Доминго, маршалом и регистратором деяний округа Колумбия, а также послом Соединенных Штатов на Гаити. Другими его автобиографическими работами являются "Мое рабство и моя свобода" и "Жизнь и времена Фредерика Дугласа", опубликованные в 1855 и 1881 годах соответственно. Он умер в 1895 году.

ГЛАВА I


Я WAS BORNв Такахо, недалеко от Хиллсборо, и примерно в двенадцати милях от Истона, в округе Талбот, штат Мэриленд. У меня нет точных сведений о своем возрасте, поскольку я никогда не видел ни одной подлинной записи, содержащей его. Безусловно, большая часть рабов знает о своем возрасте так же мало, как лошади знают о своем, и большинство хозяев, насколько мне известно, желают, чтобы их рабы оставались в таком неведении. Я не помню, чтобы когда-либо встречал раба, который мог бы сказать о своем дне рождения. Они редко приближаются к нему ближе, чем время посадки, сбора урожая, сбора вишни, весны или осени. Недостаток информации о себе был источником несчастья для меня даже в детстве. Белые дети могли определять свой возраст. Я не мог понять, почему я должен быть лишен такой же привилегии. Мне не разрешалось расспрашивать моего хозяина об этом. Он считал все подобные расспросы со стороны рабыни неуместными и дерзкими, а также свидетельством беспокойного духа. По ближайшей оценке, которую я могу дать, мне сейчас от двадцати семи до двадцати восьми лет. Я пришел к этому, услышав, как мой учитель сказал, что где-то в 1835 году мне было около семнадцати лет.

Мою мать звали Харриет Бейли. Она была дочерью Айзека и Бетси Бейли, оба цветные, причем довольно смуглые. У моей матери был более темный цвет лица, чем у моих бабушки или дедушки.

Мой отец был белым человеком. Таковым его признавали все, что я когда-либо слышал о моем происхождении. Шепотом поговаривали также, что моим учителем был мой отец; но о правильности этого мнения я ничего не знаю; от меня утаили способ узнать это. Мы с мамой расстались, когда я был еще младенцем — еще до того, как я узнал в ней свою мать. В той части Мэриленда, из которой я сбежал, распространен обычай разлучать детей с матерями в очень раннем возрасте. Часто, прежде чем ребенку исполняется двенадцать месяцев, у него забирают мать и нанимают на какую-нибудь ферму, расположенную на значительном расстоянии отсюда, а ребенка отдают на попечение пожилой женщины, слишком старой для полевых работ. Для чего делается это разделение, я не знаю, разве что для того, чтобы помешать развитию привязанности ребенка к своей матери и притупить и уничтожить естественную привязанность матери к ребенку. Это неизбежный результат.

Я никогда не видел свою мать, чтобы знать ее как таковую, больше четырех или пяти раз в своей жизни; и каждый из этих раз был очень коротким и приходился на ночь. Ее нанял некий мистер Стюарт, который жил примерно в двенадцати милях от моего дома. Она приезжала ко мне ночью, преодолевая все расстояние пешком, после выполнения своей дневной работы. Она была работницей на поле, а порка - это наказание за то, что раб не был в поле на рассвете, если только у раба не было специального разрешения от своего хозяина на обратное — разрешения, которое они редко получают, и которое дает ему гордое название "добрый хозяин". Я не помню, чтобы когда-нибудь видел свою мать при свете дня. Она была со мной ночью. Она ложилась рядом со мной и укладывала меня спать, но задолго до того, как я просыпался, она уходила. Между нами никогда не было очень слабого общения. Смерть вскоре положила конец тому немногому, что у нас могло быть, пока она была жива, а вместе с ней и ее лишениям и страданиям. Она умерла, когда мне было около семи лет, на одной из ферм моего хозяина, недалеко от Лис Милл. Мне не разрешили присутствовать ни во время ее болезни, ни при ее смерти, ни на похоронах. Она ушла задолго до того, как я что-либо узнал об этом. Никогда не наслаждавшийся в сколько-нибудь значительной степени ее успокаивающим присутствием, ее нежной и бдительной заботой, я воспринял известие о ее смерти почти с теми же чувствами, которые, вероятно, испытал бы при смерти незнакомого человека.

Внезапно отозванная таким образом, она оставила меня без малейшего намека на то, кто был моим отцом. Слухи о том, что моим хозяином был мой отец, могут быть правдой, а могут и не быть; и, истинно это или ложно, это не имеет большого значения для моей цели, в то время как факт остается фактом, во всей его вопиющей гнусности, что рабовладельцы постановили и законом установили, что дети рабынь должны во всех случаях следовать положению своих матерей; и это делается слишком явно, чтобы потакать их собственным похотям и сделать удовлетворение их порочных желаний выгодным, а также приятным; ибо благодаря этому хитрому соглашению рабовладелец, в немалых случаях, поддерживает его рабы - двойное отношение хозяина и отца.

Я знаю о таких случаях; и стоит отметить, что такие рабы неизменно испытывают большие трудности и им приходится с большим трудом справляться, чем другим. Во-первых, они постоянно оскорбляют свою хозяйку. Она всегда склонна придираться к ним; они редко могут сделать что-нибудь, чтобы доставить ей удовольствие; она никогда не испытывает большего удовольствия, чем когда видит их под плетью, особенно когда подозревает своего мужа в том, что он оказывает своим детям-мулаткам услуги, которые он скрывает от своих черных рабынь. Хозяин часто вынужден продавать этот класс своих рабов из уважения к чувствам своей белой жены; и каким бы жестоким ни показался кому-либо поступок мужчины, продающего своих собственных детей торговцам человеческой плотью, часто это диктат гуманности для него; ибо, если он этого не сделает, он должен не только сам выпороть их, но и стоять в стороне и смотреть, как один белый сын связывает своего брата, цвет лица которого всего на несколько оттенков темнее, чем у него, и хлещет окровавленной плетью по его обнаженной спине; и если он произнесет хоть одно слово, то это будет диктат гуманности. в случае неодобрения это списывается на его родительскую пристрастность и только усугубляет ситуацию, как для него самого, так и для раба, которого он защищал бы.

Каждый год приносит с собой множество рабов этого класса. Несомненно, зная об этом факте, один великий государственный деятель юга предсказал падение рабства в силу неизбежных законов народонаселения. Сбудется когда-нибудь это пророчество или нет, тем не менее ясно, что на юге появляется совершенно иной класс людей, которых сейчас держат в рабстве, по сравнению с теми, кого изначально привезли в эту страну из Африки; и если их увеличение не принесет никакой другой пользы, это лишит силы аргумент о том, что Бог проклял Хама, и, следовательно, американское рабство является правильным. Если только прямые потомки Хэма будут порабощены в соответствии с Писанием, то несомненно, что рабство на юге вскоре должно стать небиблейским; ибо ежегодно в мир приходят тысячи людей, которые, как и я, обязаны своим существованием белым отцам, и эти отцы чаще всего являются их собственными хозяевами.

У меня было два учителя. Моего первого учителя звали Энтони. Я не помню его имени. Обычно его звали капитан Энтони — титул, который, я полагаю, он приобрел, плавая на судне по Чесапикскому заливу. Он не считался богатым рабовладельцем. Он владел двумя или тремя фермами и примерно тридцатью рабами. Его фермы и рабы находились под присмотром надсмотрщика. Надсмотрщика звали Пламмер. Мистер Пламмер был жалким пьяницей, сквернословом и свирепым чудовищем. Он всегда ходил вооруженный коровьей шкурой и тяжелой дубинкой. Я знал, что он так ужасно рубил женщинам головы, что даже хозяин пришел бы в ярость от его жестокости и пригрозил бы выпороть его, если бы он не обращал на это внимания. Хозяин, однако, не был гуманным рабовладельцем. Требовалось чрезвычайное варварство со стороны надсмотрщика, чтобы повлиять на него. Он был жестоким человеком, закаленным долгой рабовладельческой жизнью. Временами казалось, что ему доставляет огромное удовольствие пороть рабыню. Я часто просыпался на рассвете от душераздирающих воплей моей собственной тети, которую он обычно привязывал к балке и хлестал по ее обнаженной спине, пока она буквально не покрывалась кровью. Никакие слова, никакие слезы, никакие молитвы его окровавленной жертвы, казалось, не могли заставить его железное сердце отказаться от своей кровавой цели. Чем громче она кричала, тем сильнее он хлестал; и там, где кровь текла быстрее всего, там он хлестал дольше всего. Он хлестал ее, чтобы заставить кричать, и хлестал, чтобы заставить замолчать; и только когда усталость одолевала его, он прекращал размахивать запекшейся от крови коровьей шкурой. Я помню, как впервые стал свидетелем этой ужасной выставки. Я был совсем ребенком, но хорошо это помню. Я никогда этого не забуду, пока что-либо помню. Это было первое из длинной череды подобных безобразий, свидетелем и участником которых мне было суждено стать. Это поразило меня со страшной силой. Это были окровавленные ворота, вход в ад рабства, через который я собирался пройти. Это было самое ужасное зрелище. Я хотел бы передать на бумаге те чувства, с которыми я созерцал это.

Это произошло очень скоро после того, как я переехал жить к своему старому учителю, и при следующих обстоятельствах. Однажды вечером тетя Эстер ушла — куда и по какому делу, я не знаю, — и случайно отсутствовала, когда мой хозяин пожелал ее присутствия. Он приказал ей не выходить из дома по вечерам и предупредил, что она никогда не должна позволять ему застать ее в компании молодого человека, который обращал внимание на ее принадлежность к полковнику Ллойду. Молодого человека звали Нед Робертс, обычно его называли Нед Ллойд. Почему мастер был так осторожен с ней, можно только догадываться. Она была женщиной благородных форм и изящных пропорций, имевшей очень мало равных и еще меньше превосходящих по внешности среди цветных или белых женщин нашего района.

Тетя Эстер не только не подчинилась его приказу, выйдя из дома, но и была застигнута в компании Неда Ллойда; это обстоятельство, как я выяснил из того, что он сказал, когда порол ее, было главным преступлением. Если бы он сам был человеком чистой морали, можно было бы подумать, что он заинтересован в защите невиновности моей тети; но те, кто его знал, не заподозрят его ни в какой подобной добродетели. Прежде чем начать пороть тетю Эстер, он отвел ее на кухню и раздел от шеи до пояса, оставив шею, плечи и спину полностью обнаженными. Затем он велел ей скрестить руки, назвав ее при этом чертовкой. Скрестив ей руки, он связал их прочной веревкой и подвел ее к табурету под большим крюком в балке, вставленным специально для этой цели. Он заставил ее взобраться на табурет и привязал руки к крюку. Теперь она стояла прямо перед его адской целью. Ее руки были вытянуты вверх во всю длину, так что она стояла на кончиках пальцев ног. Затем он сказал ей: “Теперь, ты, чертова сука, я научу тебя не подчиняться моим приказам!” и, закатав рукава, он начал ложиться на тяжелую коровью шкуру, и вскоре теплая красная кровь (под ее душераздирающие крики и ужасные ругательства с его стороны) закапала на пол. Я был так напуган этим зрелищем, что спрятался в чулане и не осмеливался выходить еще долгое время после того, как кровавая сделка завершилась. Я ожидал, что следующей будет моя очередь. Все это было для меня внове. Я никогда раньше не видела ничего подобного. Я всегда жила со своей бабушкой на окраине плантации, куда ее отправили растить детей молодых женщин. Поэтому до сих пор я был в стороне от кровавых сцен, которые часто происходили на плантации.

ГЛАВА II


Моя СЕМЬЯ МАСТЕРА состояла из двух сыновей, Эндрю и Ричарда; одной дочери, Лукреции, и ее мужа, капитана Томаса Олда. Они жили в одном доме, на домашней плантации полковника Эдварда Ллойда. Мой хозяин был клерком и суперинтендантом полковника Ллойда. Он был тем, кого можно было бы назвать надсмотрщиком над надсмотрщиками. Я провел два детских года на этой плантации в семье моего старого хозяина. Именно здесь я стал свидетелем кровавой операции, описанной в первой главе; и поскольку я получил свои первые впечатления о рабстве на этой плантации, я дам некоторое описание этого рабства в том виде, в каком оно там существовало. Плантация находится примерно в двенадцати милях к северу от Истона, в округе Талбот, на границе с рекой Майлз. Основными продуктами, выращиваемыми на ней, были табак, кукуруза и пшеница. Они выращивались в большом изобилии, так что благодаря продуктам этой и других принадлежащих ему ферм он мог почти постоянно содержать на службе большой шлюп, перевозивший их на рынок в Балтиморе. Этот шлюп был назван "Салли Ллойд" в честь одной из дочерей полковника. Зять моего хозяина, капитан Олд, был капитаном судна; в остальном на нем работали собственные рабы полковника. Их звали Питер, Айзек, Рич и Джейк. Другие рабы очень высоко ценили их и смотрели на них как на привилегированных обитателей плантации, поскольку в глазах рабов увидеть Балтимор было делом немалым.

Полковник Ллойд держал от трехсот до четырехсот рабов на своей домашней плантации и владел еще большим количеством на соседних фермах, принадлежащих ему. Ближайшие к домашней плантации фермы назывались "Уай Таун" и "Нью Дизайн". ”Уай Таун" находился под надзором человека по имени Ноа Уиллис. "Нью Дизайн" находился под надзором мистера Таунсенда. Надзиратели этих и всех остальных ферм, которых насчитывалось более двадцати, получали советы и указания от управляющих домашней плантацией. Это было отличное деловое место. Здесь находилось правительство для целых двадцати ферм. Все споры между надсмотрщиками разрешались здесь. Если раб был уличен в каком-либо серьезном проступке, становился неуправляемым или проявлял решимость сбежать, его немедленно приводили сюда, жестоко пороли, сажали на борт шлюпа, отвозили в Балтимор и продавали Остину Вулфолку или какому-либо другому работорговцу в назидание оставшимся рабам.

Здесь же рабы со всех других ферм получали ежемесячную порцию еды и ежегодную одежду. Мужчины и женщины-рабы получали в качестве ежемесячного рациона восемь фунтов свинины или ее эквивалента в виде рыбы и один бушель кукурузной муки. Их годовая одежда состояла из двух грубых льняных рубашек, одной пары полотняных брюк, похожих на рубашки, одной куртки, одной пары зимних брюк из грубой негритянской ткани, одной пары чулок и одной пары башмаков; все это стоило не более семи долларов. Пособие на детей-рабов выдавалось их матерям или старухам, ухаживавшим за ними. Детям, неспособным работать в поле, не выдавали ни обуви, ни чулок, ни курток, ни брюк; их одежда состояла из двух грубых льняных рубашек в год. Когда это их не устраивало, они ходили голыми до следующего выходного дня. Детей от семи до десяти лет обоего пола, почти голых, можно было увидеть в любое время года.

Рабам не было предоставлено кроватей, если не считать одного грубого одеяла, а их не было ни у кого, кроме мужчин и женщин. Это, однако, не считается очень большим лишением. Они сталкиваются с меньшими трудностями из—за отсутствия кроватей, чем из—за нехватки времени на сон; ибо, когда их дневная работа в поле закончена, большинству из них приходится стирать, чинить и готовить еду, и у них мало или вообще нет обычных удобств для выполнения любого из этих действий, очень много часов сна уходит на подготовку к предстоящему полевому дню; и когда это сделано, старые и молодые, мужчины и женщины, женатые и незамужние ложатся бок о бок на одну общую кровать - холодный, сырой пол, - каждый укрывается своими жалкими одеялами; и здесь они спят до тех пор, пока их не вызовет на поле сигнал погонщика. При звуке этого все должны встать и отправиться на поле боя. Не должно быть никаких остановок; каждый должен быть на своем посту; и горе тем, кто не услышит этим утром призыва на поле; ибо если их не разбудит чувство слуха, то разбудит чувство осязания: ни возраст, ни пол не пользуются благосклонностью. Мистер Суров, надсмотрщик, обычно стоял у дверей квартала, вооруженный большой палкой из орехового дерева и тяжелой коровьей шкурой, готовый выпороть любого, кто был настолько несчастлив, что не услышал, или по какой-либо другой причине не был готов отправиться в поле в назначенное время. звук рога.

Мистером Суровым назвали по праву: он был жестоким человеком. Я видел, как он хлестал женщину, отчего у нее в течение получаса текла кровь; и это тоже посреди ее плачущих детей, умоляющих освободить их мать. Казалось, ему доставляло удовольствие демонстрировать свое дьявольское варварство. Вдобавок к жестокости, он был нечестивцем. У обычного человека от его слов кровь стыла в жилах, а волосы становились дыбом. Едва ли у него вырвалось хоть одно предложение, которое не начиналось или не заканчивалось каким-нибудь ужасным ругательством. Поле было местом, где можно было засвидетельствовать его жестокость и ненормативную лексику. Его присутствие сделало это место одновременно полем крови и богохульства. С восхода до захода солнца он проклинал, бесновался, рубил полевых рабов самым ужасным образом. Его карьера была короткой. Он умер очень скоро после того, как я отправился к полковнику Ллойду; и он умер так же, как жил, издавая предсмертные стоны, горькие проклятия и ужасные ругательства. Его смерть была расценена рабами как результат милосердного провидения.

Место мистера Сурового занял мистер Хопкинс. Он был совсем другим человеком. Он был менее жесток, менее сквернословил и производил меньше шума, чем мистер Суровый. В его поведении не было никаких экстраординарных проявлений жестокости. Он бил плетьми, но, казалось, не получал от этого удовольствия. Рабы называли его хорошим надсмотрщиком.

Домашняя плантация полковника Ллойда имела вид загородной деревни. Здесь выполнялись все механические операции на всех фермах. Шитье и починка обуви, кузнечное дело, изготовление телег, бондарное дело, ткачество и измельчение зерна - всем этим занимались рабы на домашней плантации. Все это место носило деловой характер, совсем не похожий на соседние фермы. Количество домов также давало ему преимущество перед соседними фермами. Рабы называли это место Большой Домашней Фермой. Немногие привилегии ценились рабами с внешних ферм выше, чем быть избранными для выполнения поручений на ферме Большого Дома. В их сознании это ассоциировалось с величием. Представитель не мог бы гордиться своим избранием на место в Американском Конгрессе больше, чем раб на одной из приусадебных ферм своим избранием выполнять поручения на ферме Грейт-Хаус. Они считали это свидетельством большого доверия, оказанного им надсмотрщиками; и именно по этой причине, а также из-за постоянного желания убраться с поля подальше от кнута погонщика, они считали это высокой привилегией, ради которой стоило жить. Его называли самым умным и надежным парнем, которому эта честь оказывалась чаще всего. Претенденты на этот пост стремились угодить своим надзирателям так же усердно, как соискатели должностей в политических партиях стремятся угодить народу и обмануть его. В рабах полковника Ллойда можно увидеть те же черты характера, что и в рабах политических партий.

Рабы, отобранные для отправки на Ферму Большого Дома за ежемесячным пособием для себя и своих товарищей-рабов, были полны особого энтузиазма. Во время своего пути они заставляли густые старые леса на многие мили вокруг наполняться их дикими песнями, раскрывающими одновременно высшую радость и глубочайшую печаль. Они сочиняли и пели на ходу, не обращая внимания ни на время, ни на мелодию. Мысль, которая приходила в голову, проявлялась — если не в слове, то в звуке; — и так же часто в одном, как и в другом. Иногда они исполняли самое патетическое чувство самым восторженным тоном, а самое восторженное чувство - самым патетическим тоном. Во все свои песни им удавалось вплести что-то от Великой Домашней Фермы. Особенно они делали это, уходя из дома. Затем они с ликованием распевали следующие слова: —

- Я уезжаю на ферму “Грейт Хаус"!

О, да! О, да! O!”

Это они пели хором под слова, которые многим показались бы бессмысленным жаргоном, но которые, тем не менее, были полны смысла для них самих. Иногда я думал, что простое слушание этих песен произвело бы большее впечатление на некоторые умы ужасным характером рабства, чем чтение целых томов философии на эту тему.

Когда я был рабом, я не понимал глубокого смысла этих грубых и явно бессвязных песен. Я сам был внутри круга, так что я не видел и не слышал того, что могли видеть и слышать те, кто снаружи. Они рассказывали историю горя, которая тогда была совершенно за пределами моего слабого понимания; их голоса были громкими, долгими и глубокими; они дышали молитвой и жалобой душ, охваченных самой горькой тоской. Каждый звук был свидетельством против рабства и молитвой к Богу об освобождении от цепей. Эти дикие звуки всегда угнетали мой дух и наполняли невыразимой печалью. Я часто ловил себя на том, что плачу, слушая их. Само повторение этих песен даже сейчас огорчает меня; и пока я пишу эти строки, выражение чувств уже скользнуло по моей щеке. С этими песнями я связываю свое первое проблеск представления о бесчеловечном характере рабства. Я никогда не смогу избавиться от этого представления. Эти песни до сих пор преследуют меня, усиливая мою ненависть к рабству и разжигая мое сочувствие к моим братьям в узах. Если кто-то желает ощутить губительные последствия рабства, пусть отправится на плантацию полковника Ллойда и в день пособия уединится в густом сосновом лесу, и там пусть он в тишине проанализирует звуки, которые будут проникать в глубины его души, - и если он не будет впечатлен таким образом, то только потому, что “в его упрямом сердце нет плоти”.

С тех пор как я приехал на север, я часто бывал крайне удивлен, встречая людей, которые могли говорить о пении среди рабов как о свидетельстве своего довольства и счастья. Большей ошибки и представить себе невозможно. Рабы больше всего поют, когда они наиболее несчастны. Песни раба отражают печаль его сердца; и они приносят ему облегчение, как больное сердце приносит облегчение своим слезам. По крайней мере, таков мой опыт. Я часто пел, чтобы заглушить свою печаль, но редко, чтобы выразить свое счастье. Плакать от радости и петь от радости было для меня в равной степени необычным, когда я находился в пасти рабства. Пение человека, выброшенного на пустынный остров, может быть столь же уместно рассмотрено как свидетельство довольства и счастья, как и пение раба; песни того и другого вызваны одними и теми же эмоциями.

ГЛАВА III


КОЛОНЕЛ Л.ЛОЙД ДЕРЖАЛ большой и прекрасно ухоженный сад, который давал почти постоянную работу четырем мужчинам, не считая главного садовника (мистера Мак-Дармонда). Этот сад, вероятно, был самой большой достопримечательностью этого места. В летние месяцы люди приезжали издалека — из Балтимора, Истона и Аннаполиса - чтобы увидеть его. Он изобиловал фруктами почти всех сортов, от выносливых северных яблок до нежных южных апельсинов. Этот сад был не последним источником неприятностей на плантации. Его превосходные плоды были настоящим искушением для толп голодных мальчишек, а также для рабов постарше, принадлежавших полковнику, и лишь немногие из них обладали добродетелью или пороком, чтобы устоять перед ними. Летом не проходило и дня, чтобы какой-нибудь раб не получил плети за кражу фруктов. Полковнику приходилось прибегать ко всевозможным уловкам, чтобы не пускать своих рабов в сад. Последним и наиболее успешным из них было то, что он просмолил свой забор со всех сторон; после чего, если раба ловили с каким-либо количеством смолы на лице, это считалось достаточным доказательством того, что он либо был в саду, либо пытался проникнуть внутрь. В любом случае главный садовник жестоко выпорол его. Этот план сработал хорошо; рабы стали бояться смолы не меньше, чем плети. Казалось, они осознали невозможность прикоснуться к смоле, не осквернившись.

Полковник также содержал великолепный экипаж для верховой езды. Его конюшня и каретный сарай напоминали некоторые из наших крупных городских ливрейных заведений. Его лошади были прекраснейшей формы и благороднейших кровей. В его каретном сарае стояли три великолепные кареты, три или четыре двуколки, не считая дирборнов и бричек самого модного фасона.

Это заведение находилось на попечении двух рабов — старого Барни и молодого Барни - отца и сына. Обслуживание этого заведения было их единственной работой. Но это было отнюдь не легкое занятие, ибо ни в чем полковник Ллойд не был так разборчив, как в обращении со своими лошадьми. Малейшее невнимание к ним было непростительным, и те, под чье попечение они были переданы, подвергались самому суровому наказанию; никакое оправдание не могло защитить их, если бы полковник только заподозрил недостаток внимания к своим лошадям — предположение, которому он часто позволял, и которое, конечно, делало службу старого и молодого Барни очень тяжелой. Они никогда не знали, когда были в безопасности от наказания. Их часто пороли, когда они меньше всего этого заслуживали, и они избегали порки, когда больше всего этого заслуживали. Все зависело от внешнего вида лошадей и от состояния самого полковника Ллойда, когда ему привели его лошадей для использования. Если лошадь двигалась недостаточно быстро или держала голову недостаточно высоко, это было по какой-то вине ее смотрителей. Было больно стоять у дверей конюшни и выслушивать различные жалобы на смотрителей, когда лошадь выводили для использования. “Этой лошади не уделялось должного внимания. Его недостаточно растирали и чистили, или его не кормили должным образом; его корм был слишком влажным или слишком сухим; он получил его слишком рано или слишком поздно; ему было слишком жарко или слишком холодно; у него было слишком много сена и недостаточно зерна; или у него было слишком много зерна и недостаточно сена; вместо того, чтобы старый Барни позаботился о лошади, он совершенно неправильно оставил ее своему сыну ”. На все эти жалобы, какими бы несправедливыми они ни были, раб не должен отвечать ни слова. Полковник Ллойд не мог допустить никаких противоречий со стороны раба. Когда он говорил, раб должен был стоять, слушать и дрожать; и так оно и было в буквальном смысле. Я видел, как полковник Ллойд заставил старого Барни, мужчину в возрасте от пятидесяти до шестидесяти лет, обнажить свою лысую голову, опуститься на колени на холодную, влажную землю и получил за это на свои обнаженные, измученные тяжелым трудом плечи более тридцати ударов плетью. У полковника Ллойда было три сына — Эдвард, Мюррей и Дэниел — и три зятя: мистер Уиндер, мистер Николсон и мистер Лондес. Все они жили на ферме Грейт-Хаус и могли позволить себе роскошь пороть слуг, когда им заблагорассудится, начиная со старого Барни и кончая Уильямом Уилксом, кучером. Я видел, как Уиндер заставлял одного из домашних слуг отходить от него на достаточное расстояние, чтобы его можно было коснуться концом кнута, и при каждом ударе поднимал у него на спине огромные бугры.

Описать богатство полковника Ллойда было бы почти равносильно описанию богатства Иова. Он держал от десяти до пятнадцати слуг по дому. Говорили, что у него была тысяча рабов, и я думаю, что эта оценка вполне соответствует действительности. У полковника Ллойда их было так много, что он не узнал их, когда увидел; и не все рабы с внешних ферм знали его. О нем рассказывают, что однажды, проезжая по дороге, он встретил цветного мужчину и обратился к нему в обычной манере общения с цветными людьми на общественных дорогах юга: “Ну, мальчик, кому ты принадлежишь?” “К полковнику Ллойду”, - ответил раб. “Ну, полковник хорошо к вам относится?” “Нет, сэр”, - последовал готовый ответ. “Что, он слишком много с вами работает?” “Да, сэр”. “Ну, разве он не дает вам достаточно еды?” “Да, сэр, мне он дает достаточно и так.”

Полковник, выяснив, где находится раб, поехал дальше; мужчина тоже продолжал заниматься своими делами, не подозревая, что разговаривал со своим хозяином. Он думал, говорил и больше ничего не слышал об этом деле до тех пор, пока не прошло две или три недели. Затем надсмотрщик сообщил бедняге, что за то, что он придрался к своему хозяину, его теперь продадут торговцу из Джорджии. На него немедленно надели цепи и наручники; и таким образом, без малейшего предупреждения он был вырван и навсегда разлучен со своей семьей и друзьями рукой, более безжалостной, чем смерть. Это наказание за то, что вы говорите правду, за то, что говорите простую правду в ответ на ряд простых вопросов.

Отчасти вследствие таких фактов рабы, когда их спрашивают об их положении и характере их хозяев, почти повсеместно говорят, что они довольны и что их хозяева добры. Известно, что рабовладельцы засылали шпионов среди своих рабов, чтобы выяснить их взгляды и чувства относительно своего положения. Частота этого повлекла за собой утверждение среди рабов максимы о том, что тихий язык делает мудрую голову. Они скорее скрывают правду, чем принимают на себя последствия ее высказывания, и тем самым доказывают, что являются частью человеческой семьи. Если им есть что сказать о своих хозяевах, то, как правило, это в пользу их хозяев, особенно когда они разговаривают с подследственным человеком. Меня, когда я был рабом, часто спрашивали, был ли у меня добрый хозяин, и я не помню, чтобы когда-либо давал отрицательный ответ; и я, следуя этим курсом, не считал себя произносящим абсолютную ложь; ибо я всегда измерял доброту моего хозяина стандартом доброты, установленным среди окружающих нас рабовладельцев. Более того, рабы похожи на других людей и впитывают предрассудки, вполне обычные для других. Они считают свое собственное лучше, чем мнение других. Многие, находясь под влиянием этого предрассудка, думают, что их собственные хозяева лучше хозяев других рабов; и это тоже происходит в некоторых случаях, когда верно как раз обратное. Действительно, нередко рабы даже ссорятся между собой из-за относительной доброты своих хозяев, каждый из которых утверждает, что его собственная доброта превосходит доброту других. В то же время они взаимно ненавидят своих хозяев, если смотреть на них по отдельности. Так было на нашей плантации. Когда рабы полковника Ллойда встречались с рабами Джейкоба Джепсона, они редко расставались без ссоры из-за своих хозяев; рабы полковника Ллойда утверждали, что он самый богатый, а рабы мистера Джепсона - что он самый умный и выдающийся человек. Рабы полковника Ллойда хвастались бы его способностью покупать и продавать Джейкоба Джепсона. Рабы мистера Джепсона хвастались бы его способностью пороть полковника Ллойда. Эти ссоры почти всегда заканчивались дракой между сторонами, и предполагалось, что те, кто бил кнутом, добились спорного момента. Казалось, они думали, что величие их хозяев можно перенести на них самих. Считалось достаточно плохим быть рабом; но быть рабыней бедняка считалось поистине позором!

ГЛАВА IV


MR. HOPKINS ПРОБЫЛ в должности надзирателя недолго. Почему его карьера была такой короткой, я не знаю, но предположим, что ему не хватало необходимой строгости, чтобы соответствовать характеру полковника Ллойда. Мистера Хопкинса сменил мистер Остин Гор, человек, в выдающейся степени обладающий всеми теми чертами характера, которые необходимы для того, что называется первоклассным надзирателем. Мистер Гор служил полковнику Ллойду в качестве надсмотрщика на одной из приусадебных ферм и показал себя достойным высокого поста надсмотрщика на домашней ферме.

Мистер Гор был гордым, амбициозным и настойчивым. Он был хитрым, жестоким и упрямым. Он был как раз тем человеком, который подходил для такого места, и это было как раз то место, которое подходило для такого человека. Оно давало простор для полного проявления всех его способностей, и он, казалось, чувствовал себя здесь как дома. Он был одним из тех, кто мог довести малейший взгляд, слово или жест раба до дерзости и обращался с ним соответствующим образом. Ответа ему быть не должно; рабу, доказывающему, что он был несправедливо обвинен, не разрешалось никаких объяснений. мистер Гор действовал в полном соответствии с максимой, установленной рабовладельцами: “Лучше, чтобы дюжина рабов пострадала под плетью, чем чтобы надсмотрщик был осужден в присутствии рабов за то, что он был виноват”. Каким бы невинным ни был раб — это ничего не давало ему, когда мистер Гор обвинял его в каком-либо проступке. Быть обвиненным означало быть осужденным, а быть осужденным означало быть наказанным; одно всегда следует за другим с непреложной уверенностью. Избежать наказания означало избежать обвинения; и лишь немногим рабам посчастливилось сделать ни то, ни другое под надзором мистера Гора. Он был достаточно горд, чтобы требовать от раба самого унизительного почтения, и достаточно раболепен, чтобы самому припасть к ногам хозяина. Он был достаточно честолюбив, чтобы довольствоваться только высшим рангом надсмотрщиков, и достаточно настойчив, чтобы достичь вершины своих амбиций. Он был достаточно жесток, чтобы назначить самое суровое наказание, достаточно искусен, чтобы опуститься до самого низкого обмана, и достаточно упрям, чтобы быть нечувствительным к голосу упрекающей совести. Из всех надсмотрщиков рабы больше всего боялись его. Его присутствие причиняло боль; в его глазах мелькало замешательство; и редко можно было услышать его резкий, визгливый голос, не вызвав ужаса и трепета в их рядах.

Мистер Гор был серьезным человеком и, хотя был молод, не позволял себе шуток, не говорил смешных слов, редко улыбался. Его слова полностью соответствовали его внешности, а его внешность полностью соответствовала его словам. Надсмотрщики иногда позволяют себе остроумное словцо даже по отношению к рабам; не так с мистером Гором. Он говорил только для того, чтобы приказать, и приказывал только для того, чтобы ему повиновались; он был скуп на слова и щедро обращался со своим кнутом, никогда не используя первое там, где второе могло бы послужить ответом. Когда он бил плетью, казалось, что он делал это из чувства долга и не боялся последствий. Он ничего не делал неохотно, каким бы неприятным это ни было; всегда был на своем посту, никогда не противоречил. Он никогда не обещал, но выполнял. Одним словом, он был человеком самой непреклонной твердости и каменного хладнокровия.

С его диким варварством могло сравниться только непревзойденное хладнокровие, с которым он совершал самые грубые и изуверские поступки по отношению к подчиненным ему рабам. мистер Гор однажды взялся выпороть одного из рабов полковника Ллойда по имени Демби. Он нанес Демби всего несколько ударов, когда, чтобы избавиться от бичевания, тот побежал и нырнул в ручей, и стоял там по самые плечи, отказываясь вылезать. мистер Гор сказал ему, что сделает ему три захода и что, если он не выйдет по третьему зову, он пристрелит его. Был сделан первый звонок. Демби не ответил, но стоял на своем. Второй и третий звонки были сделаны с тем же результатом. Затем мистер Гор, ни с кем не посоветовавшись, даже не окликнув Демби, поднял свой мушкет к лицу, смертельно прицелившись в стоящую жертву, и в одно мгновение бедного Демби больше не было. Его искалеченное тело скрылось из виду, и кровь и мозги запеклись в воде там, где он стоял.

Дрожь ужаса пронзила каждую душу на плантации, за исключением мистера Гора. Он один казался спокойным и собранным. Полковник Ллойд и мой старый учитель спросили его, почему он прибегнул к этому экстраординарному средству. Насколько я помню, он ответил, что Демби стал неуправляемым. Он подавал опасный пример другим рабам, который, если бы ему позволили пройти без какой-либо подобной демонстрации с его стороны, в конечном итоге привел бы к полному ниспровержению всех правил и порядка на плантации. Он утверждал, что если один раб откажется исправляться и спасется бегством, другие рабы вскоре последуют этому примеру; результатом чего станет свобода рабов и порабощение белых. Защита мистера Гора была удовлетворительной. Он продолжал работать надсмотрщиком на домашней плантации. Слава о нем как о надсмотрщике распространилась за границу. Его ужасное преступление даже не было передано на судебное расследование. Это было совершено в присутствии рабов, и они, конечно, не могли ни возбудить иск, ни свидетельствовать против него; и, таким образом, виновный в совершении одного из самых кровавых и подлых убийств остается незамеченным правосудием и не подвергается цензуре сообщества, в котором он живет. Мистер Гор жил в Сент-Майклсе, округ Талбот, Мэриленд, когда я уезжал оттуда; и если он все еще жив, то, весьма вероятно, живет там и сейчас; и если это так, то он сейчас, как и тогда, пользуется таким же высоким уважением, как если бы его виновная душа не была запятнана его братом. кровь.

Я говорю это сознательно, что убийство раба или любого цветного человека в округе Талбот, штат Мэриленд, не рассматривается как преступление ни судами, ни обществом. Мистер Томас Ланман из церкви Святого Михаила убил двух рабов, одного из которых он убил топором, вышибив ему мозги. Он часто хвастался совершением этого ужасного и кровавого деяния. Я слышал, как он делал это со смехом, говоря, среди прочего, что он был единственным благодетелем своей страны в компании, и что когда другие сделают то же, что сделал он, мы будем избавлены от “чертовых ниггеров”.

Жена мистера Джайлза Хикса, жившая недалеко от того места, где я жил раньше, убила двоюродную сестру моей жены, молодую девушку в возрасте от пятнадцати до шестнадцати лет, изувечив ее самым ужасным образом, сломав палкой нос и грудную кость, так что бедняжка скончалась через несколько часов. Она была немедленно похоронена, но пробыла в своей безвременной могиле всего несколько часов, прежде чем ее поднял и осмотрел коронер, который решил, что смерть наступила в результате жестокого избиения. Преступление, за которое эта девушка была таким образом убита, заключалось в следующем: В ту ночь ей поручили присматривать за ребенком миссис Хикс, и ночью она заснула, и ребенок заплакал. Она, потерявшая покой на несколько предыдущих ночей, не слышала плача. Они оба были в комнате с миссис Хикс. Миссис Хикс Хикс, обнаружив, что девушка медленно двигается, вскочил с кровати, схватил дубовую палку, стоявшую у камина, и сломал ею девушке нос и грудную кость, оборвав таким образом ее жизнь. Я не скажу, что это ужаснейшее убийство не произвело сенсации в обществе. Оно действительно произвело сенсацию, но не настолько, чтобы привлечь убийцу к ответственности. Был выдан ордер на ее арест, но он так и не был вручен. Таким образом, она избежала не только наказания, но даже боли от предъявления обвинения в суде за свое ужасное преступление.

Пока я описываю кровавые дела, имевшие место во время моего пребывания на плантации полковника Ллойда, я кратко расскажу о другом, произошедшем примерно в то же время, что и убийство Демби мистером Гором.

Рабы полковника Ллойда имели обыкновение проводить часть своих ночей и воскресений за ловлей устриц и таким образом восполняли недостаток своего скудного довольствия. Старик, принадлежащий полковнику Ллойду, занимаясь таким делом, случайно вышел за пределы "Полковника Ллойда" и оказался на территории мистера Била Бондли. Такое вторжение оскорбило мистера Бондли, и он, взяв свой мушкет, спустился к берегу и выпустил его смертоносное содержимое в бедного старика.

Мистер Бондли пришел навестить полковника Ллойда на следующий день, то ли для того, чтобы заплатить ему за его собственность, то ли чтобы оправдаться в том, что он натворил, я не знаю. Во всяком случае, вся эта дьявольская сделка вскоре была замята. Об этом вообще было очень мало сказано и ничего не сделано. Даже среди маленьких белых мальчиков была распространена поговорка, что убить “ниггера” стоило полцента, а похоронить - полцента.

ГЛАВА V


Вы к моей собственной терапии, когда я жил на плантации полковника Ллойда, он был очень похож на другого раба дети. Я был недостаточно взрослым, чтобы работать в поле, а поскольку делать было нечего, кроме полевых работ, у меня было много свободного времени. Самое большее, что мне нужно было делать, - это загонять коров по вечерам, не пускать птицу в сад, содержать в чистоте передний двор и выполнять поручения дочери моего старого хозяина, миссис Лукреция Олд. Большую часть своего свободного времени я проводил, помогая мастеру Дэниелу Ллойду находить его птиц после того, как он их подстрелил. Моя связь с мастером Дэниелом принесла мне некоторое преимущество. Он очень привязался ко мне и был в некотором роде моим защитником. Он не позволял старшим мальчикам навязываться мне и делился со мной своими пирожными.

Мой старый хозяин редко порол меня, и я мало страдал от чего-либо, кроме голода и холода. Я много страдал от голода, но гораздо больше от холода. Самым жарким летом и самой холодной зимой меня держали почти голым — без обуви, без чулок, без куртки, без брюк, на мне не было ничего, кроме грубой полотняной рубашки, доходившей только до колен. У меня не было кровати. Должно быть, я умер от холода, но в те самые холодные ночи я обычно крал мешок, который использовался для перевозки зерна на мельницу. Я бы заползал в этот мешок и спал там на холодном, сыром глиняном полу, засунув голову внутрь и высунув ноги наружу. Мои ноги так потрескались от мороза, что перо, которым я пишу, могло бы застрять в порезах.

Нам не всегда выдавали пособие. Нашей пищей была грубая кукурузная мука в отварном виде. Это называлось кашицей. Его клали в большой деревянный поднос или корыто и ставили на землю. Затем звали детей, и, как множество поросят, они подходили и поедали кашу: одни устричными раковинами, другие кусочками гальки, некоторые голыми руками, и ни у кого не было ложек. Тот, кто ел быстрее всех, получал больше всех; тот, кто был сильнее всех, занимал лучшее место; и лишь немногие оставляли кормушку довольными.

Мне было, наверное, от семи до восьми лет, когда я покинул плантацию полковника Ллойда. Я покинул ее с радостью. Я никогда не забуду восторга, с которым я воспринял известие о том, что мой старый хозяин (Энтони) решил отпустить меня в Балтимор, чтобы я жил с мистером Хью Олдом, братом зятя моего старого хозяина, капитана Томаса Олда. Я получил эту информацию примерно за три дня до своего отъезда. Это были три самых счастливых дня в моей жизни. Большую часть этих трех дней я провел в ручье, смывая налет с плантации и готовясь к отъезду.

Гордость за внешний вид, о которой можно было бы сказать, принадлежала не мне. Я потратила время на стирку не столько потому, что мне этого хотелось, сколько потому, что миссис Лукреция сказала мне, что я должна убрать всю омертвевшую кожу со своих ступней и коленей, прежде чем смогу поехать в Балтимор, потому что люди в Балтиморе были очень чистоплотными и посмеялись бы надо мной, если бы я выглядела грязной. Кроме того, она собиралась подарить мне пару брюк, которые я не должен был надевать, пока не смахну с себя всю грязь. Мысль о том, что у меня будут брюки, была действительно великолепной! Это был почти достаточный мотив не только для того, чтобы заставить меня избавиться от того, что свиноводы назвали бы чесоткой, но и от самой кожи. Я взялся за это всерьез, впервые работая с надеждой на вознаграждение.

В моем случае все узы, которые обычно привязывают детей к их домам, были разорваны. Я не нашел серьезного испытания в своем отъезде. Мой дом был лишен очарования; он не был для меня домом; расставаясь с ним, я не мог чувствовать, что оставляю что-то, чем я мог бы наслаждаться, оставаясь здесь. Моя мать умерла, бабушка жила далеко, так что я редко ее видел. У меня были две сестры и один брат, которые жили со мной в одном доме; но ранняя разлука с матерью почти стерла факт наших отношений из нашей памяти. Я искал дом в другом месте и был уверен, что не найду ни одного, который понравился бы мне меньше, чем тот, который я покидал. Однако, если бы я обнаружил в своем новом доме трудности, голод, побои и наготу, у меня было бы утешение в том, что я не избежал бы ни одного из них, оставшись здесь. Поскольку я уже не раз пробовал их в доме моего старого хозяина и терпел их там, я вполне естественно сделал вывод о своей способности переносить их и в других местах, особенно в Балтиморе; ибо у меня было что-то вроде чувства к Балтимору, которое выражено в пословице: “быть повешенным в Англии предпочтительнее, чем умереть естественной смертью в Ирландии”. У меня было сильнейшее желание увидеть Балтимор. Кузен Том, хотя и не владел свободно речью, внушил мне это желание своим красноречивым описанием этого места. Я никогда не мог указать ни на что в Большом Доме, каким бы красивым или могущественным оно ни было, но он видел в Балтиморе нечто, намного превосходящее как по красоте, так и по силе тот объект, на который я ему указал. Даже сам Большой Дом, со всеми его картинами, намного уступал многим зданиям в Балтиморе. Мое желание было настолько сильным, что я думал, что его удовлетворение полностью компенсировало бы любую потерю комфорта, которую я должен был бы пережить в результате обмена. Я уехал без сожаления и с самыми большими надеждами на будущее счастье.

Субботним утром мы отплыли из Майлз-Ривер в Балтимор. Я помню только день недели, потому что в то время я ничего не знал ни о днях месяца, ни о месяцах года. Подняв паруса, я прошел на корму и, как я надеялся, бросил последний взгляд на плантацию полковника Ллойда. Затем я устроился на носу шлюпа и провел там остаток дня, глядя вперед, интересуясь тем, что находилось вдалеке, а не тем, что находилось поблизости или позади.

Во второй половине того же дня мы достигли Аннаполиса, столицы штата. Мы остановились всего на несколько минут, так что у меня не было времени сойти на берег. Это был первый крупный город, который я когда—либо видел, и хотя он показался бы маленьким по сравнению с некоторыми из наших фабричных поселков Новой Англии, я подумал, что это замечательное место из-за своих размеров - более внушительное, чем даже ферма Грейт-Хаус!

Мы прибыли в Балтимор рано утром в воскресенье, причалив к причалу Смита, недалеко от причала Боули. У нас на борту шлюпа было большое стадо овец; и после того, как я помог перегнать их на бойню мистера Кертиса на Лауден-Слейтерс-Хилл, я был доставлен Ричом, одним из рабочих на борту шлюпа, в мой новый дом на Аллисиана-стрит, недалеко от верфи мистера Гарднера, на Феллс-Пойнт.

Мистер и миссис Олд оба были дома и встретили меня у двери со своим маленьким сыном Томасом, заботиться о котором мне было поручено. И тут я увидел то, чего никогда раньше не видел; это было белое лицо, сияющее самыми добрыми эмоциями; это было лицо моей новой хозяйки, Софии Олд. Хотел бы я описать восторг, вспыхнувший в моей душе, когда я увидел это. Для меня это было новое и непривычное зрелище, осветившее мой путь светом счастья. Маленькому Томасу сказали, что вот и его Фредди, а мне велели позаботиться о маленьком Томасе; и таким образом я приступил к обязанностям в моем новом доме с самыми радужными перспективами впереди.

Я рассматриваю свой отъезд с плантации полковника Ллойда как одно из самых интересных событий в моей жизни. Возможно и даже вполне вероятно, что, если бы не простое обстоятельство переезда с той плантации в Балтимор, я бы сегодня, вместо того чтобы сидеть здесь, за своим столом, наслаждаться свободой и домашним счастьем, писать этот Рассказ, был закован в мучительные цепи рабства. Переезд в Балтимор заложил фундамент и открыл ворота для всего моего последующего процветания. Я всегда рассматривал это как первое ясное проявление того доброго провидения, которое с тех пор сопровождало меня и отметило мою жизнь столькими милостями. Я считал свой выбор несколько примечательным. Было несколько детей-рабов, которых, возможно, отправили с плантации в Балтимор. Там были те, кто помоложе, те, кто постарше, и те, кто того же возраста. Я был выбран из них всех, и это был первый, последний и единственный выбор.

Меня можно счесть суеверным и даже эгоистичным, поскольку я рассматриваю это событие как особое вмешательство божественного Провидения в мою пользу. Но я был бы неверен самым ранним чувствам своей души, если бы подавил это мнение. Я предпочитаю быть верным себе, даже рискуя навлечь на себя насмешки других, чем быть фальшивым и навлекать на себя собственное отвращение. С самых ранних моих воспоминаний я связываю глубокую убежденность в том, что рабство не всегда сможет удерживать меня в своих грязных объятиях; и в самые мрачные часы моей рабской карьеры это живое слово веры и дух надежды не покидали меня, а оставались, подобно ангелам-попечителям, чтобы подбадривать меня во мраке. Этот добрый дух был от Бога, и я приношу ему благодарность и хвалу.

ГЛАВА VI


МГ новая хозяйка оказалась она появилась, когда я впервые встретил ее у дверей, — женщиной с добрейшим и тонкие чувства. До меня у нее никогда не было под контролем рабыни, и до замужества она зарабатывала на жизнь своим собственным трудом. По профессии она была ткачихой; и благодаря постоянному прилежанию к своему делу она была в значительной степени защищена от пагубных и бесчеловечных последствий рабства. Я был крайне поражен ее добротой. Я едва знал, как вести себя с ней. Она была совершенно не похожа ни на одну другую белую женщину, которую я когда-либо видел. Я не мог подойти к ней так, как привык подходить к другим белым дамам. Все мои ранние наставления были неуместны. Приседающее подобострастие, обычно столь приемлемое качество в рабыне, не отвечало, когда проявлялось по отношению к ней. Это не принесло ей благосклонности; казалось, ее это встревожило. Она не сочла дерзким или невежливым со стороны рабыни смотреть ей в лицо. Самый подлый раб чувствовал себя совершенно непринужденно в ее присутствии, и никто не уходил, не почувствовав себя лучше, увидев ее. Ее лицо было соткано из небесных улыбок, а голос - из спокойной музыки.

Но, увы! этому доброму сердцу недолго оставалось таким. Смертельный яд безответственной власти был уже в ее руках и вскоре начал свою адскую работу. Этот веселый взгляд под влиянием рабства вскоре покраснел от ярости; этот голос, исполненный сладостного согласия, сменился резким и ужасающим диссонансом; и это ангельское лицо уступило место лицу демона.

Очень скоро после этого я переехала жить к мистеру и миссис Раньше она очень любезно начала учить меня буквам A, B, C. После того, как я выучил это, она помогла мне научиться писать слова из трех или четырех букв. Как раз на этом этапе моего продвижения мистер Олд узнал, что происходит, и сразу же запретил миссис Старушка начала инструктировать меня дальше, сказав ей, среди прочего, что учить рабыню читать незаконно, а также небезопасно. Далее, используя его собственные слова, он сказал: “Если вы уступите ниггеру дюйм, он получит локоть. Негр не должен знать ничего, кроме как повиноваться своему хозяину — делать то, что ему говорят. Учеба испортила бы самого лучшего ниггера в мире. ”Теперь, “ сказал он, - если ты научишь этого негра (говоря обо мне) читать, его невозможно будет удержать. Это навсегда сделает его непригодным к рабству. Он сразу же стал бы неуправляемым и не представлял никакой ценности для своего хозяина. Что касается его самого, то это могло принести ему не пользу, а большой вред. Это сделало бы его недовольным и несчастным ”. Эти слова запали глубоко в мое сердце, пробудили чувства, которые дремали внутри, и вызвали к жизни совершенно новый ход мыслей. Это было новое и особенное откровение, объясняющее темные и таинственные вещи, с которыми мое юношеское понимание боролось, но тщетно. Теперь я понял, что представляло для меня наибольшую трудность, а именно способность белого человека порабощать черного человека. Это было великое достижение, и я высоко ценил его. С этого момента я понял путь от рабства к свободе. Это было именно то, чего я хотел, и я получил это в тот момент, когда меньше всего этого ожидал. В то время как я был опечален мыслью о потере помощи моей доброй госпожи, я был рад бесценным наставлениям, которые по чистой случайности я получил от моего учителя. Хотя я сознавал, как трудно учиться без учителя, я отправился в путь с большой надеждой и твердой целью, чего бы мне это ни стоило, научиться читать. Очень решительная манера, с которой он говорил и старался внушить своей жене пагубные последствия того, что давал мне наставления, убедила меня в том, что он глубоко осознавал истины, которые изрекал. Это дало мне наилучшую уверенность в том, что я могу с полной уверенностью рассчитывать на результаты, которые, по его словам, последуют от обучения меня чтению. То, чего он больше всего боялся, чего я больше всего желал. То, что он больше всего любил, а я больше всего ненавидела. То, что для него было большим злом, которого следовало тщательно избегать, было для меня большим благом, которого следовало усердно искать; и довод, который он так горячо приводил против моего обучения чтению, только вдохновил меня на желание и решимость учиться. Научившись читать, я почти в такой же степени обязан ожесточенному противодействию моего учителя, как и доброй помощи моей госпожи. Я признаю пользу и того, и другого.

Я прожил в Балтиморе совсем недолго, прежде чем заметил заметную разницу в обращении с рабами по сравнению с тем, что я наблюдал в сельской местности. Городской раб - почти свободный человек по сравнению с рабом на плантации. Его гораздо лучше кормят и одевают, и он пользуется привилегиями, совершенно неизвестными рабу на плантации. Есть остатки порядочности, чувство стыда, которое многое делает для обуздания и сдерживания тех вспышек чудовищной жестокости, которые так часто разыгрываются на плантации. Он отчаявшийся рабовладелец, который шокирует человечность своих соседей-не рабовладельцев криками своего растерзанного раба. Мало кто готов навлечь на себя позор, связанный с репутацией жестокого хозяина; и, прежде всего, они не были бы известны тем, что не давали рабу достаточно еды. Каждый городской рабовладелец стремится, чтобы о нем знали, что он хорошо кормит своих рабов; и это их заслуга - сказать, что большинство из них действительно дают своим рабам достаточно еды. Однако есть несколько болезненных исключений из этого правила. Прямо напротив нас, на Филпот-стрит, жил мистер Томас Гамильтон. У него были две рабыни. Их звали Генриетта и Мэри. Генриетте было около двадцати двух лет, Мэри - около четырнадцати; и из всех искалеченных и истощенных созданий, которые я когда-либо видел, эти двое были самыми изможденными. Его сердце, должно быть, было тверже камня, если он мог смотреть на это равнодушно. Голова, шея и плечи Мэри были буквально разрублены на куски. Я часто ощупывал ее голову и находил, что она почти вся покрыта гноящимися язвами, нанесенными плетью ее жестокой хозяйки. Я не знаю, порол ли ее хозяин когда-нибудь, но я был очевидцем жестокости миссис Гамильтон. Раньше я бывал в доме мистера Гамильтона почти каждый день. Миссис Гамильтон обычно сидела в большом кресле посреди комнаты, рядом с ней всегда лежала тяжелая коровья шкура, и не проходило и часа в течение дня, чтобы она не была отмечена кровью одного из этих рабов. Девушки редко проходили мимо нее без того, чтобы она не сказала: “Двигайся быстрее, черная цыганка!”, одновременно нанося им удары коровьей шкурой по голове или плечам, часто до крови. Затем она говорила: “Получай, черный цыган!” и продолжала: “Если ты не будешь двигаться быстрее, я тебя перееду!” Вдобавок к жестоким побоям, которым подвергались эти рабы, их держали почти полуголодными. Они редко знали, что такое полноценный обед. Я видел, как Мэри боролась со свиньями за потроха, выброшенные на улицу. Мэри так часто пинали и резали на куски, что ее чаще называли “заклеванной”, чем по имени.

ГЛАВА VII


Я LIVED В семье мастера Хью около семи лет. За это время мне удалось научиться читать и писать. Добиваясь этого, я был вынужден прибегать к различным уловкам. У меня не было постоянного учителя. Моя госпожа, которая любезно начала наставлять меня, в соответствии с советом и указаниями своего мужа не только прекратила наставлять, но и настроилась против того, чтобы меня наставлял кто-либо другой. Однако следует отдать должное моей любовнице за то, что она не сразу приняла этот курс лечения. Поначалу ей не хватало порочности, необходимой для того, чтобы запереть меня в темноте разума. По крайней мере, ей было необходимо пройти некоторую подготовку в применении безответственной власти, чтобы научиться обращаться со мной как с животным.

Моя хозяйка была, как я уже говорил, доброй и мягкосердечной женщиной; и в простоте душевной, когда я впервые переехал к ней жить, она начала относиться ко мне так, как, по ее мнению, один человек должен относиться к другому. Приступая к исполнению обязанностей рабовладельца, она, казалось, не понимала, что я сохранял к ней отношение простого движимого имущества и что с ее стороны обращаться со мной как с человеком было не только неправильно, но и опасно. Рабство оказалось для нее таким же пагубным, как и для меня. Когда я попал туда, она была набожной, теплой и мягкосердечной женщиной. Не было печали или страдания, по поводу которых у нее не было бы слез. У нее был хлеб для голодных, одежда для нагих и утешение для каждого скорбящего, который оказывался в пределах ее досягаемости. Рабство вскоре доказало свою способность лишать ее этих божественных качеств. Под его влиянием нежное сердце окаменело, а агнчий нрав уступил место тигриной свирепости. Первым шагом на пути ее падения было то, что она перестала наставлять меня. Теперь она начала следовать наставлениям своего мужа. В конце концов, она стала еще более яростной в своем сопротивлении, чем сам ее муж. Она не была удовлетворена тем, что просто сделала так хорошо, как он приказал; казалось, она стремилась сделать лучше. Казалось, ничто так не злило ее, как видеть меня с газетой. Казалось, она думала, что именно здесь кроется опасность. Она бросалась на меня с лицом, искаженным яростью, и выхватывала у меня газету таким образом, что это полностью раскрывало ее опасения. Она была способной женщиной, и небольшой опыт вскоре, к ее удовлетворению, показал, что образование и рабство несовместимы друг с другом.

С этого времени за мной стали пристально наблюдать. Если бы я находился в отдельной комнате сколько-нибудь продолжительное время, меня наверняка заподозрили бы в том, что у меня есть книга, и сразу же вызвали бы рассказать о себе. Все это, однако, было слишком поздно. Первый шаг был сделан. Уча меня алфавиту, хозяйка дала мне дюйм, и никакие предосторожности не могли помешать мне взять эл.

План, который я принял и который принес мне наибольший успех, заключался в том, чтобы подружиться со всеми маленькими белыми мальчиками, которых я встречал на улице. Многих из них, кого я мог, я превратил в учителей. С их любезной помощью, полученной в разное время и в разных местах, мне, наконец, удалось научиться читать. Когда меня отправляли с поручениями, я всегда брал с собой книгу, и, быстро выполнив одну часть своего поручения, я находил время, чтобы получить урок до своего возвращения. Я также имел обыкновение носить с собой хлеб, которого всегда было в доме в достаточном количестве и которому я всегда был рад, потому что в этом отношении я был гораздо обеспечен, чем многие бедные белые дети по соседству. Этим хлебом я обычно угощал голодных маленьких сорванцов, которые, в свою очередь, давали мне этот более ценный хлеб знаний. Я испытываю сильное искушение назвать имена двух или трех из этих маленьких мальчиков в знак благодарности и привязанности, которые я к ним испытываю; но благоразумие запрещает; не то чтобы это повредило бы мне, но могло бы смутить их; ибо учить рабов читать в этой христианской стране - почти непростительное преступление. Достаточно сказать об этих милых малышах, что они жили на Филпот-стрит, совсем рядом с верфью Дургина и Бейли. Я часто обсуждал с ними вопрос рабства. Иногда я говорил им, что хотел бы быть таким же свободным, как они, когда станут мужчинами. “Ты будешь свободен, как только тебе исполнится двадцать один год, но я рабыня на всю жизнь! Разве я не имею такого же права быть свободным, как и ты?” Эти слова обычно беспокоили их; они выражали мне живейшее сочувствие и утешали меня надеждой, что произойдет нечто такое, благодаря чему я смогу освободиться.

Мне было тогда около двенадцати лет, и мысль о том, что я буду пожизненным рабом, начала тяжело давить на мое сердце. Примерно в это же время мне в руки попала книга под названием “Колумбийский оратор”. Я читал эту книгу при каждой возможности. Среди множества других интересных материалов я нашел в нем диалог между хозяином и его рабом. Раб был представлен как убегавший от своего хозяина три раза. Диалог представлял собой беседу, которая состоялась между ними, когда раб был захвачен в третий раз. В этом диалоге весь аргумент в пользу рабства был выдвинут хозяином, и от всего этого раб избавился. Раба заставили сказать несколько очень умных и впечатляющих вещей в ответ своему хозяину — вещей, которые возымели желаемый, хотя и неожиданный эффект; поскольку результатом разговора стало добровольное освобождение раба со стороны хозяина.

В той же книге я познакомился с одной из мощных речей Шеридана, произнесенных в защиту католической эмансипации. Для меня это были избранные документы. Я перечитывал их снова и снова с неослабевающим интересом. Они дали язык интересным мыслям о моей собственной душе, которые часто вспыхивали у меня в голове и замирали за неимением слов. Мораль, которую я извлек из диалога, заключалась в силе правды над совестью даже рабовладельца. То, что я получил от Шеридана, было смелым осуждением рабства и мощной защитой прав человека. Чтение этих документов позволило мне высказать свои мысли и согласиться с аргументами, выдвинутыми в поддержку рабства; но хотя они избавили меня от одной трудности, они навлекли на меня другую, еще более болезненную, чем та, от которой я был избавлен. Чем больше я читал, тем больше проникался отвращением к своим поработителям. Я не мог рассматривать их иначе, как банду удачливых грабителей, которые покинули свои дома, отправились в Африку, похитили нас из наших домов и в чужой стране обратили в рабство. Я ненавидел их как самых подлых и порочных людей. Когда я читал и размышлял над этой темой, вот! то самое недовольство, которое, как предсказывал мастер Хью, последует за моим обучением чтению, уже пришло, чтобы терзать и жалить мою душу невыразимой тоской. Корчась под ним, я временами чувствовал, что обучение чтению было скорее проклятием, чем благословением. Это дало мне представление о моем плачевном состоянии, от которого не было лекарства. Это открыло мне глаза на ужасную яму, но на отсутствие лестницы, по которой можно было бы выбраться. В моменты агонии я завидовал своим товарищам-рабам за их глупость. Я часто желал себе зверя. Я предпочел бы состояние самой подлой рептилии своему собственному. Что угодно, не важно что, лишь бы избавиться от мыслей! Именно эти постоянные мысли о моем состоянии мучили меня. От этого не было избавления. Это давило на меня каждым предметом в пределах видимости или слуха, живым или неодушевленным. Серебряная труба свободы пробудила мою душу к вечному бодрствованию. Свобода теперь появилась, чтобы больше не исчезать навсегда. Она была слышна в каждом звуке и видна в каждой вещи. Она всегда присутствовала, чтобы мучить меня ощущением моего жалкого положения. Я ничего не видел, не видя этого, я ничего не слышал, не слыша этого, и ничего не чувствовал, не чувствуя этого. Оно смотрело с каждой звезды, улыбалось при каждом штиле, дышало при каждом ветре и двигалось при каждом шторме.

Я часто ловил себя на том, что сожалею о своем существовании и желаю себе смерти; и если бы не надежда стать свободным, я не сомневаюсь, что покончил бы с собой или сделал что-то, за что меня следовало убить. Находясь в таком состоянии духа, я с нетерпением ждал, когда кто-нибудь заговорит о рабстве. Я был готов слушать. Время от времени я мог услышать что-нибудь об аболиционистах. Прошло некоторое время, прежде чем я понял, что означает это слово. Оно всегда использовалось в таких связях, что делало его интересным для меня. Если раб убегал и ему удавалось освободиться, или если раб убивал своего хозяина, поджигал сарай или делал что-то очень неправильное по мнению рабовладельца, об этом говорили как о плоде отмены рабства. Очень часто слыша это слово в этой связи, я приступил к изучению его значения. Словарь практически не помог мне. Я обнаружил, что это был “акт отмены”; но тогда я не знал, что именно должно быть отменено. Здесь я был озадачен. Я не осмеливался никого спрашивать о его значении, так как был удовлетворен тем, что это было нечто такое, о чем они хотели, чтобы я знал очень мало. После терпеливого ожидания я получил одну из наших городских газет, содержащую отчет о количестве петиций с севера, молящихся об отмене рабства в округе Колумбия и о работорговле между штатами. С этого времени я понял слова отмена рабства и аболиционист, и всегда приближался, когда произносили это слово, ожидая услышать что-то важное для себя и товарищей по рабству. Постепенно на меня снизошел свет. Однажды я спустился на пристань мистера Уотерса и, увидев двух ирландцев, разгружавших каменную баржу, без приглашения подошел и помог им. Когда мы закончили, один из них подошел ко мне и спросил, не рабыня ли я. Я ответила, что рабыня. Он спросил: “Ты пожизненная рабыня?” Я ответила, что рабыня. Добрый ирландец, казалось, был глубоко тронут этим заявлением. Он сказал другому, что жаль, что такой прекрасный малыш, как я, должен быть пожизненным рабом. Он сказал, что ему стыдно удерживать меня. Они оба посоветовали мне бежать на север; что я найду там друзей и буду свободен. Я делал вид, что меня не интересует то, что они говорили, и обращался с ними так, как будто не понимал их, потому что боялся, что они могут оказаться предателями. Известно, что белые люди поощряли рабов к побегу, а затем, чтобы получить награду, ловили их и возвращали хозяевам. Я боялся, что эти, казалось бы, хорошие люди могут так меня использовать; но я тем не менее помнил их совет и с того момента решил сбежать. Я с нетерпением ждал того времени, когда мне будет безопасно сбежать. Я был слишком молод, чтобы думать об этом немедленно; кроме того, я хотел научиться писать, поскольку у меня мог быть случай написать свой собственный пропуск. Я утешал себя надеждой, что однажды мне представится удобный случай. Тем временем я научусь писать.

Идея о том, как я мог бы научиться писать, пришла мне в голову, когда я побывал на верфи Дургина и Бейли и часто видел, как корабельные плотники, обтесав и подготовив к использованию кусок дерева, пишут на нем название той части корабля, для которой он предназначался. Когда кусок древесины предназначался для левого борта, он был помечен таким образом — “L.” Когда кусок предназначался для правого борта, он был помечен таким образом— “S.” Кусок, предназначенный для левого борта вперед, был помечен таким образом — “L. F.” Когда кусок предназначался для правого борта вперед, он был помечен таким образом — “S. F.” Для левого борта сзади, он был помечен таким образом — “L. A.” Для правого борта сзади, он был помечен таким образом — “S. A.” Вскоре я узнал названия этих букв и для чего они предназначались. когда его кладут на бревно на верфи. Я сразу же начал копировать их и за короткое время смог составить названия из четырех букв. После этого, когда я встречался с любым мальчиком, который, как я знал, умел писать, я говорил ему, что умею писать так же хорошо, как и он. Следующим словом было: “Я тебе не верю. Дай-ка я посмотрю, как ты попробуешь”. Затем я составлял буквы, которые мне посчастливилось выучить, и просил его повторить это. Таким образом, я получил немало уроков письма, которые, вполне возможно, я никогда не получил бы никаким другим способом. В то время моей тетрадью были дощатый забор, кирпичная стена и тротуар; моей ручкой и чернилами был кусок мела. С их помощью я в основном научился писать. Затем я начал и продолжал копировать курсив из книги Вебстера по правописанию, пока не смог сделать их все, не заглядывая в книгу. К этому времени мой маленький Мастер Томас пошел в школу, научился писать и переписал несколько тетрадей. Их принесли домой и показали некоторым нашим ближайшим соседям, а затем отложили в сторону. Моя хозяйка обычно ходила на классное собрание в молитвенный дом на Уилк-стрит каждый понедельник днем и оставляла меня присматривать за домом. Оставшись таким образом, я обычно проводил время за писаниной на полях, оставшихся в тетради мастера Томаса, переписывая то, что он написал. Я продолжал делать это до тех пор, пока не научился писать почерком, очень похожим на почерк мастера Томаса. Таким образом, после долгих, утомительных усилий в течение многих лет мне наконец удалось научиться писать.

ГЛАВА VIII


ЯN A ОЧЕНЬ короткое время после того, как я переехал жить в Балтимор, умер младший сын моего старого хозяина Ричард; а примерно через три года и шесть месяцев после его смерти умер мой старый хозяин, капитан Энтони, оставив только своего сына Эндрю и дочь Лукрецию в наследство от него. Он умер во время поездки навестить свою дочь в Хиллсборо. Оказавшись столь неожиданно отрезанным, он не оставил завещания относительно распоряжения своим имуществом. Поэтому было необходимо провести оценку имущества, чтобы его можно было разделить поровну между миссис Лукрецией и мастером Эндрю. За мной немедленно послали, чтобы оценить вместе с другим имуществом. Здесь мои чувства снова переросли в отвращение к рабству. Теперь у меня было новое представление о своем униженном положении. До этого я стал если не бесчувственным к своей участи, то, по крайней мере, отчасти таким. Я покинул Балтимор с молодым сердцем, переполненным печалью, и душой, полной дурных предчувствий. Я плыл вместе с капитаном Роу на шхуне "Дикая кошка" и после примерно двадцатичетырехчасового плавания оказался недалеко от места своего рождения. К тому времени я отсутствовал там почти, если не совсем, пять лет. Однако я очень хорошо помнил это место. Мне было всего около пяти лет, когда я покинул его и отправился жить к своему старому хозяину на плантацию полковника Ллойда; так что сейчас мне было от десяти до одиннадцати лет.

При оценке нас всех оценивали вместе. Мужчины и женщины, старые и молодые, женатые и холостые, были оценены вместе с лошадьми, овцами и свиньями. Там были лошади и мужчины, крупный рогатый скот и женщины, свиньи и дети, все они занимали одинаковое положение на шкале бытия и все были подвергнуты одному и тому же узкому обследованию. Седовласый возраст и бойкая молодежь, горничные и матроны, должны были подвергнуться такому же неделикатному осмотру. В этот момент я яснее, чем когда-либо, увидел жестокие последствия рабства как для раба, так и для рабовладельца.

После оценки произошло разделение. У меня нет слов, чтобы выразить сильное волнение и глубокую тревогу, которые мы, бедные рабы, испытывали в то время. Теперь решалась наша судьба на всю жизнь. у нас было не больше права голоса в этом решении, чем у тех скотов, к которым мы принадлежали. Одного слова белых людей было достаточно - вопреки всем нашим желаниям, молитвам и уговорам — чтобы навсегда разлучить самых дорогих друзей, самую дорогую родню и самые крепкие узы, известные человеческим существам. В дополнение к боли разлуки, был ужасный страх попасть в руки мастера Эндрю. Всем нам он был известен как самый жестокий негодяй — обыкновенный пьяница, который своим безрассудным поведением и беспутным расточительством уже растратил значительную часть имущества своего отца. Мы все чувствовали, что с таким же успехом можем быть немедленно проданы торговцам из Джорджии, как и попасть в его руки; ибо мы знали, что это было бы нашим неизбежным условием — условием, к которому мы все относились с величайшим ужасом.

Я переживал больше, чем большинство моих товарищей по рабству. Я знал, что значит, когда с тобой обращаются по-доброму; они ничего подобного не знали. Они почти ничего не видели в мире. На самом деле они были мужчинами и женщинами скорби и изведали горе. Их спины были знакомы с кровавыми ударами плети, так что они стали черствыми; мои были еще нежными; потому что в Балтиморе меня мало кто порол, и мало кто из рабов мог похвастаться более добрыми хозяином и госпожой, чем я; и мысль о том, чтобы перейти из их рук в руки мастера Эндрю — человека, который всего за несколько дней до этого, чтобы показать мне свой кровавый нрав, схватил моего младшего брата за горло, повалил его на землю и наступил каблуком сапога ему на голову, пока кровь не хлынула у него из носа и ушей, — была хорошо рассчитана. заставь меня беспокоиться о своей судьбе. После того, как он совершил это дикое надругательство над моим братом, он повернулся ко мне и сказал, что именно так он намеревался сослужить мне службу на днях, имея в виду, я полагаю, когда я попаду в его распоряжение.

Благодаря милостивому Провидению, я попала на долю миссис Лукреции и была немедленно отправлена обратно в Балтимор, чтобы снова жить в семье мастера Хью. Их радость по поводу моего возвращения была равна их печали по поводу моего отъезда. Для меня это был радостный день. Я избежал чего похуже львиной пасти. Я отсутствовал в Балтиморе с целью оценки и разделения всего около месяца, а казалось, что прошло шесть.

Очень скоро после моего возвращения в Балтимор умерла моя любовница Лукреция, оставив своего мужа и единственного ребенка, Аманду; а через очень короткое время после ее смерти умер мастер Эндрю. Теперь все имущество моего старого хозяина, включая рабов, находилось в руках незнакомцев, незнакомцев, которые не имели никакого отношения к его накоплению. Ни один раб не остался свободным. Все оставались рабами, от самых юных до самых старых. Если что-то в моем опыте больше, чем что-либо другое, укрепило мою убежденность в адском характере рабства и наполнило меня невыразимым отвращением к рабовладельцам, так это их низкая неблагодарность к моей бедной старой бабушке. Она верно служила моему старому хозяину от юности до старости. Она была источником всего его богатства; она заселила его плантацию рабами; она стала прабабушкой у него на службе. Она качала его в младенчестве, ухаживала за ним в детстве, служила ему всю жизнь, а когда он умер, вытерла с его ледяного лба холодный предсмертный пот и навсегда закрыла ему глаза. Тем не менее она осталась рабыней — рабыней на всю жизнь, — рабыней в руках незнакомцев; и в их руках она видела своих детей, внуков и правнуков, разделенных, как стадо овец, не довольствуясь небольшой привилегией в виде единого слова относительно их или ее собственной судьбы. И, в довершение кульминации их низкой неблагодарности и дьявольского варварства, моя бабушка, которая была теперь очень стара, пережив моего старого хозяина и всех его детей, повидав начало и конец каждого из них, и ее нынешние хозяева, обнаружившие, что она не представляет особой ценности, ее тело уже измучено болями старости, и полная беспомощность быстро овладевает ее некогда активными конечностями, они отвезли ее в лес, построили ей маленькую хижину, соорудили небольшой глинобитный камин, а затем предоставили ей привилегию жить там в совершенном одиночестве; таким образом, фактически обрекая ее на смерть! Если моя бедная старая бабушка сейчас жива, она живет для того, чтобы страдать в полном одиночестве; она живет для того, чтобы помнить и оплакивать потерю детей, потерю внуков и потерю правнуков. Они, выражаясь языком поэта—раба Уиттиера, -

“Пропал, пропал, продан и пропал"

На рисовое болото, сырое и одинокое,

Где непрестанно взмахивает рабский кнут,

Там, где жалит зловонное насекомое,

Там, где бродит демон лихорадки

Отравить падающей росой,

Где ослепляют нездоровые солнечные лучи

Сквозь горячий и туманный воздух: —

Пропал, пропал, продан и пропал

На рисовое болото, сырое и одинокое,

Из Виргинских холмов и вод —

Горе мне, мои украденные дочери!”

Очаг опустошен. Дети, дети без сознания, которые когда-то пели и танцевали в ее присутствии, ушли. Она нащупывает свой путь во тьме веков, чтобы напиться воды. Вместо голосов своих детей она слышит днем стоны голубки, а ночью крики отвратительной совы. Все погружено во мрак. Могила у двери. И теперь, когда отягощенная болью старости, когда голова склоняется к ногам, когда встречаются начало и конец человеческого существования, и беспомощное младенчество и болезненная старость сливаются воедино - в это время, в это самое необходимое время, время проявления той нежности и привязанности, которые дети могут проявлять только к умирающему родителю, — моя бедная старая бабушка, преданная мать двенадцати детей, осталась совсем одна в той маленькой хижине, перед несколькими тлеющими угольками. Она стоит — она сидит — она шатается — она падает — она стонет — она умирает - и рядом нет никого из ее детей или внуков, кто мог бы вытереть с ее морщинистого лба холодный пот смерти или положить под землю ее упавшие останки. Разве праведный Бог не накажет за все это?

Примерно через два года после смерти миссис Лукреция, мастер Томас женился на своей второй жене. Ее звали Ровена Гамильтон. Она была старшей дочерью мистера Уильяма Гамильтона. Учитель сейчас жил в Сент-Майклсе. Вскоре после его женитьбы между ним и мастером Хью произошло недоразумение; и, чтобы наказать своего брата, он забрал меня у него, чтобы жить с ним в больнице Святого Михаила. Здесь я пережил еще одно самое болезненное расставание. Это, однако, было не так сурово, как то, чего я опасался при разделе имущества, ибо за это время в мастере Хью и его некогда доброй и любящей жене произошли большие перемены. Влияние бренди на него и рабства на нее произвело катастрофическую перемену в характерах обоих; так что, что касается их, я думал, что мало что потеряю от этой перемены. Но я был привязан не к ним. Именно к этим маленьким мальчикам из Балтимора я испытывал самую сильную привязанность. Я получил от них много хороших уроков и продолжаю их получать, и мысль о том, чтобы покинуть их, была действительно болезненной. Я тоже уезжал, без надежды на то, что мне когда-нибудь позволят вернуться. Мастер Томас сказал, что никогда больше не позволит мне вернуться. Барьер между ним и братом он считал непреодолимым.

Тогда мне пришлось пожалеть, что я, по крайней мере, не предпринял попытки осуществить свое решение сбежать, ибо шансы на успех в городе в десять раз выше, чем в деревне.

Я отплыл из Балтимора в собор Святого Михаила на шлюпе "Аманда", капитан Эдвард Додсон. Во время своего путешествия я обращал особое внимание на направление, в котором двигались пароходы, направлявшиеся в Филадельфию. Я обнаружил, что вместо того, чтобы спускаться вниз, достигнув Норт-Пойнта, они направились вверх по заливу в северо-восточном направлении. Я счел это знание чрезвычайно важным. Моя решимость сбежать снова возродилась. Я решил ждать только до тех пор, пока не представится благоприятная возможность. Когда она представилась, я был полон решимости уехать.

ГЛАВА IX


Я уже сейчас достиг период моей жизни, когда я могу дать нужные. Я покинул Балтимор и переехал жить к мастеру Томасу Олду в Сент-Майклс в марте 1832 года. Прошло уже более семи лет с тех пор, как я жил с ним в семье моего старого хозяина, на плантации полковника Ллойда. Теперь мы, конечно, были почти чужими друг другу. Он был для меня новым хозяином, а я для него новым рабом. Я ничего не знал о его характере; он в равной степени ничего не знал о моем. Однако за очень короткое время мы полностью познакомились друг с другом. Я был знаком с его женой не меньше, чем с ним самим. Они хорошо подходили друг другу, будучи одинаково подлыми и жестокими. Теперь я впервые за более чем семь лет почувствовал мучительные уколы голода — нечто такое, чего я не испытывал раньше с тех пор, как покинул плантацию полковника Ллойда. Мне тогда было достаточно тяжело, когда я не мог оглянуться назад ни на один период, в который я наслаждался бы достатком. Это было в десять раз тяжелее после жизни в семье мастера Хью, где у меня всегда было вдоволь еды, причем самой вкусной. Я уже говорил, что мастер Томас был подлым человеком. Он был таким. Не давать рабу достаточно еды считается наиболее обостренным проявлением подлости даже среди рабовладельцев. Правило таково: какой бы грубой ни была пища, только пусть ее будет достаточно. Такова теория; и в той части Мэриленда, откуда я приехал, это общепринятая практика, хотя есть много исключений. Мастер Томас не давал нам в достаточном количестве ни грубой, ни изысканной пищи. На кухне нас было четверо рабынь — моя сестра Элиза, моя тетя Присцилла, Хенни и я; и нам разрешалось меньше половины бушеля кукурузной муки в неделю и очень мало всего остального в виде мяса или овощей. Нам этого было недостаточно, чтобы прокормиться. Поэтому мы были доведены до ужасной необходимости жить за счет наших соседей. Мы делали это, попрошайничая и воруя, в зависимости от того, что оказывалось под рукой в трудную минуту, и одно считалось таким же законным, как и другое. Великое множество раз мы, бедные создания, были на грани гибели от голода, когда еда в изобилии лежала, разлагаясь, в надежном коптильне, и наша благочестивая хозяйка знала об этом факте; и все же эта хозяйка и ее муж каждое утро преклоняли колени и молились, чтобы Бог благословил их корзинами и запасами!

Какими бы плохими ни были все рабовладельцы, мы редко встречаем человека, лишенного всех элементов характера, вызывающих уважение. Мой хозяин был одним из таких редких людей. Я не знаю ни одного благородного поступка, когда-либо совершенного им. Главной чертой его характера была подлость; и если в его натуре и был какой-то другой элемент, то он был подвержен этому. Он был подлым; и, как большинству других подлых людей, ему не хватало умения скрывать свою подлость. Капитан Олд не был рожден рабовладельцем. Он был бедным человеком, владел всего лишь заливным судном. Он стал владельцем всех своих рабов благодаря женитьбе; а из всех людей приемные рабовладельцы - худшие. Он был жесток, но труслив. Он командовал без твердости. В исполнении своих правил он был временами жестким, а временами небрежным. Временами он говорил со своими рабами с твердостью Наполеона и яростью демона; в другое время его вполне можно было принять за сбившегося с пути исследователя. Он ничего не делал сам. Он мог бы сойти за льва, если бы не его уши. Во всех благородных поступках, которые он предпринимал, его собственная подлость проявлялась наиболее ярко. Его манеры, слова и поступки были манерами, словами и действиями прирожденных рабовладельцев, и, будучи напускными, были достаточно неуклюжими. Он даже не был хорошим подражателем. Он обладал склонностью к обману, но хотел власти. Не имея внутри себя никаких ресурсов, он был вынужден быть переписчиком многих книг, и, будучи таковым, он всегда был жертвой непоследовательности; и, как следствие, он был объектом презрения, и к нему относились как к таковому даже его рабы. Роскошь иметь собственных рабов, которые прислуживали бы ему, была чем-то новым и неподготовленным. Он был рабовладельцем, не имевшим возможности содержать рабов. Он обнаружил, что не способен управлять своими рабами ни силой, ни страхом, ни обманом. Мы редко называли его “хозяином”; обычно мы называли его “капитан Олд" и вряд ли были расположены называть его по титулу вообще. Я не сомневаюсь, что наше поведение во многом было связано с тем, что он казался неловким и, как следствие, раздражительным. Отсутствие у нас почтения к нему, должно быть, сильно озадачивало его. Он хотел, чтобы мы называли его хозяином, но ему не хватало твердости, необходимой, чтобы приказать нам делать это. Его жена часто настаивала, чтобы мы называли его так, но безрезультатно. В августе 1832 года мой учитель посетил методистское лагерное собрание, проводившееся в Бэй-Сайде, округ Талбот, и там познал религию. Я тешил себя слабой надеждой, что его обращение приведет его к освобождению своих рабов, и что, если он этого не сделает, это, во всяком случае, сделает его более добрым и гуманным. Я был разочарован в обоих этих отношениях. Это не заставило его ни быть гуманным по отношению к своим рабам, ни освобождать их. Если это и оказало какое-то влияние на его характер, то сделало его еще более жестоким и ненавистным во всех его проявлениях; ибо я считаю, что после своего обращения он стал гораздо худшим человеком, чем раньше. До своего обращения он полагался на собственную порочность, которая защищала и поддерживала его в его диком варварстве; но после своего обращения он нашел религиозное одобрение и поддержку своей рабовладельческой жестокости. Он изо всех сил претендовал на благочестие. Его дом был домом молитвы. Он молился утром, днем и ночью. Он очень скоро отличился среди своих братьев и вскоре стал классным руководителем и увещевателем. Его активность в пробуждениях была велика, и он показал себя инструментом в руках церкви в обращении многих душ. Его дом был домом проповедников. Раньше они получали огромное удовольствие, приходя туда, чтобы приютиться; потому что, пока он морил нас голодом, он набивал их. У нас там бывало по три или четыре проповедника одновременно. Имена тех, кто приходил чаще всего, пока я там жил, были мистер Сторксъ, мистер Эвери, мистер Хамфри и мистер Хики. Я также видел мистера Джорджа Кукмана в нашем доме. Мы, рабы, любили мистера Кукмана. Мы верили, что он хороший человек. Мы думали, что он сыграл важную роль в том, чтобы заставить мистера Сэмюэля Харрисона, очень богатого рабовладельца, освободить своих рабов; и каким-то образом сложилось впечатление, что он трудился над освобождением всех рабов. Когда он бывал в нашем доме, нас обязательно звали на молитву. Когда там были другие, нас иногда звали, а иногда нет. Мистер Кукман уделял нам больше внимания, чем любой из других служителей. Он не мог появиться среди нас, не выдав своей симпатии к нам, и, какими бы глупыми мы ни были, у нас хватило проницательности увидеть это.

Когда я жил со своим хозяином в церкви Святого Михаила, там был белый молодой человек, некий мистер Уилсон, который предложил открыть субботнюю школу для обучения тех рабов, которые могли бы захотеть научиться читать Новый Завет. Мы встречались всего три раза, когда мистер Уэст и мистер Фэрбенкс, оба классные руководители, вместе со многими другими набросились на нас с палками и другими метательными предметами, прогнали нас и запретили встречаться снова. Так закончилась наша маленькая субботняя школа в благочестивом городке Сент-Майкл.

Я сказал, что мой учитель нашел религиозное оправдание своей жестокости. В качестве примера я приведу один из многих фактов, подтверждающих обвинение. Я видел, как он связывал хромую молодую женщину и хлестал ее тяжелой коровьей шкурой по обнаженным плечам, отчего капала теплая красная кровь; и в оправдание кровавого поступка он цитировал этот отрывок из Священного Писания: “Тот, кто знает волю своего господина и не исполняет ее, будет избит множеством ударов”.

Хозяин держал бы эту израненную молодую женщину связанной в этой ужасной ситуации четыре или пять часов кряду. Я знал, что он связывал ее рано утром и порол перед завтраком; оставлял ее, шел в свой магазин, возвращался к обеду и снова порол, порезав ее в тех местах, которые уже были ободраны его жестокой плетью. Секрет жестокости хозяина по отношению к “Хенни” кроется в том факте, что она была почти беспомощна. Будучи совсем ребенком, она упала в огонь и ужасно обожглась. Ее руки были так обожжены, что она так и не научилась ими пользоваться. Она могла делать очень мало, но нести тяжелую ношу. Ей предстояло составить счет расходов, а поскольку он был подлым человеком, она постоянно оскорбляла его. Казалось, он хотел избавиться от бедной девушки. Однажды он подарил ее своей сестре, но, поскольку подарок был скудным, она не была расположена оставлять его у себя. Наконец, мой великодушный хозяин, выражаясь его собственными словами, “пустил ее по течению, чтобы она сама о себе позаботилась”. Вот недавно обращенный мужчина, держащийся за мать и в то же время оставляющий ее беспомощного ребенка умирать с голоду! Мастер Томас был одним из многих благочестивых рабовладельцев, которые держат рабов с исключительно благотворительной целью - заботиться о них.

У нас с моим учителем было довольно много разногласий. Он счел меня неподходящим для своей цели. Моя городская жизнь, по его словам, оказала на меня очень пагубное влияние. Это почти погубило меня для всех хороших целей и приспособило ко всему плохому. Одной из моих величайших ошибок было то, что я позволил его лошади убежать на ферму его тестя, которая находилась примерно в пяти милях от Сент-Майкла. Тогда мне пришлось бы отправиться за ней. Моя причина такого рода беспечности заключалась в том, что я всегда мог раздобыть что-нибудь поесть, когда приходил туда. Мастер Уильям Гамильтон, тесть моего хозяина, всегда давал своим рабам достаточно еды. Я никогда не уходил оттуда голодным, независимо от того, насколько велика была потребность в моем скорейшем возвращении. В конце концов мастер Томас сказал, что больше этого не вынесет. Я прожил с ним девять месяцев, и за это время он несколько раз жестоко выпорол меня, и все безрезультатно. Он решил выставить меня, как он сказал, на разорение; и с этой целью он отдал меня на один год человеку по имени Эдвард Кови. Мистер Кови был бедным человеком, арендатором фермы. Он арендовал дом, на котором жил, а также руки, которыми он его обрабатывал. Мистер Кови приобрел очень высокую репутацию за то, что ломал молодых рабов, и эта репутация имела для него огромную ценность. Это позволило ему возделывать свою ферму с гораздо меньшими затратами для себя, чем он мог бы это сделать без такой репутации. Некоторые рабовладельцы считали небольшой потерей позволить мистеру Кови подержать их рабов один год ради обучения, которому они были подвергнуты, без какой-либо другой компенсации. Благодаря такой репутации он мог с большой легкостью нанять молодую прислугу. В дополнение к природным достоинствам мистера Кови, он был профессором религии — благочестивой душой - членом методистской церкви и руководителем класса. Все это добавляло веса его репутации “истребителя негров”. Я был в курсе всех фактов, поскольку был ознакомлен с ними молодым человеком, который жил там. Тем не менее я с радостью согласился на перемену, так как был уверен, что получу достаточно еды, что для голодного человека не имеет ни малейшего значения.

ГЛАВА X


Я уже покинуло мастера Томаса дома, и пошли жить с г-н Кови, 1-го января 1833. Теперь я впервые в жизни был рабочим на поле. На своей новой работе я чувствовал себя еще более неуклюжим, чем деревенский парень в большом городе. Я был в своем новом доме всего за неделю до того, как мистер Кови очень жестоко выпорол меня, порезав спину, отчего потекла кровь и на моей плоти образовались рубцы размером с мой мизинец. Подробности этого дела таковы: мистер Кови отправил меня очень рано утром в один из наших самых холодных дней в январе месяце в лес за охапкой дров. Он дал мне упряжку необъезженных быков. Он сказал мне, который из них был ручной, а который - необъезженный. Затем он обвязал конец большой веревки вокруг рогов быка, которого держал в руке, и дал мне другой ее конец, сказав, что, если быки начнут убегать, я должен держаться за веревку. Я никогда раньше не управлял волами и, конечно, был очень неуклюж. Мне, однако, удалось без особого труда добраться до опушки леса; но я успел натащить в лес всего несколько удочек, когда волы испугались и понеслись во весь опор, самым ужасным образом наталкивая повозку на деревья и пни. Я каждое мгновение ожидал, что мои мозги разлетятся о деревья. Пробежав таким образом значительное расстояние, они, наконец, опрокинули повозку, с большой силой ударив ее о дерево, и бросились в густую чащу. Как я избежал смерти, я не знаю. И вот я был совершенно один в густом лесу, в незнакомом мне месте. Моя повозка была опрокинута и разбита вдребезги, мои волы запутались в молодых деревьях, и некому было мне помочь. После долгих усилий мне удалось выровнять свою повозку, распрячь волов и снова впрячь их в повозку. Теперь я направился со своей упряжкой к тому месту, где накануне рубил дрова, и довольно тяжело нагрузил свою телегу, думая таким образом приручить своих волов. Затем я продолжил свой путь домой. К этому времени я потратил половину дня. Я благополучно выбрался из леса и теперь чувствовал себя вне опасности. Я остановил своих волов, чтобы открыть ворота в лес; и как только я это сделал, прежде чем я успел ухватиться за свою воловью веревку, волы снова тронулись с места, ворвались в ворота, зажав их между колесом и кузовом телеги, разорвав ее на куски и едва не раздавив меня о столб ворот. Таким образом, дважды за один короткий день я по чистой случайности избежал смерти. Вернувшись, я рассказал мистеру Кови, что произошло и как это произошло. Он приказал мне немедленно возвращаться в лес. Я так и сделал, и он последовал за мной. Как только я въехал в лес, он подошел и сказал мне остановить мою повозку и что он научит меня тратить время впустую и ломать ворота. Затем он подошел к большому смолистому дереву, срубил своим топором три большие ветки и, аккуратно обрезав их своим перочинным ножом, приказал мне раздеться. Я ничего ему не ответил, но остался стоять в одежде. Он повторил свой приказ. Я по-прежнему ничего ему не ответил и не двинулся с места, чтобы раздеться. После этого он бросился на меня с яростью тигра, сорвал с меня одежду и хлестал меня до тех пор, пока не износили свои хлысты, нанося мне такие жестокие раны, что следы оставались видимыми еще долгое время. Это избиение было первым из ряда точно таких же и за аналогичные правонарушения.

Я прожил с мистером Кови один год. В течение первых шести месяцев того года не проходило и недели, чтобы он не порол меня. У меня редко болела спина. Моя неловкость почти всегда служила ему оправданием для того, чтобы выпороть меня. Мы работали на пределе сил. Задолго до рассвета мы встали, наши лошади были накормлены, и с первыми лучами солнца мы отправились в поле с нашими мотыгами и пахотными бригадами. Мистер Кови давал нам достаточно еды, но времени на это было мало. Часто мы ели меньше пяти минут. Мы часто были в поле с первых проблесков рассвета до тех пор, пока его последний слабый луч не покидал нас; и во время заготовки корма полночь часто заставала нас в поле за перевязкой травинок.

Кови часто бывал с нами. Раньше он терпел это так. Большую часть дня он проводил в постели. Затем вечером он выходил свежим, готовый подстегнуть нас своими словами, примером и часто кнутом. Мистер Кови был одним из немногих рабовладельцев, которые умели работать руками и действительно работали. Он был трудолюбивым человеком. Он сам знал, на что способен мужчина или мальчик. Его было не обмануть. Его работа продолжалась как в его отсутствие, так и в его присутствии; и он обладал способностью заставлять нас чувствовать, что он всегда присутствует рядом с нами. Он сделал это, удивив нас. Он редко подходил к месту, где мы работали открыто, если мог делать это тайно. Он всегда стремился застать нас врасплох. Такова была его хитрость, что мы привыкли называть его между собой “змеей”. Когда мы работали на кукурузном поле, он иногда ползал на четвереньках, чтобы его не заметили, и вдруг вырастал почти посреди нас и кричал: “Ха, ха! Давай, давай! Вперед, вперед! Таков был его способ нападения, и останавливаться ни на минуту не было безопасно. Он появлялся, как вор в ночи. Нам казалось, что он всегда рядом. Он был под каждым деревом, за каждым пнем, в каждом кусте и у каждого окна на плантации. Иногда он садился на лошадь, как будто направлялся в церковь Святого Михаила, на расстояние семи миль, и через полчаса вы видели его свернувшимся калачиком в углу деревянной изгороди, наблюдающим за каждым движением рабов. Для этой цели он оставил бы свою лошадь привязанной в лесу. Опять же, иногда он подходил к нам и отдавал приказания, как будто собирался отправиться в долгое путешествие, поворачивался к нам спиной и делал вид, что идет в дом собираться; и, не пройдя и половины пути, он резко сворачивал и заползал в угол забора или за какое-нибудь дерево и оттуда наблюдал за нами до захода солнца.

Г-н Кови Форте входили в его силах, чтобы обмануть. Его жизнь была посвящена планированию и совершению грубейших обманов. Все, чем он обладал в форме образования или религии, он приспособил к своей склонности к обману. Казалось, он считал себя способным обмануть Всевышнего. Он совершал короткую молитву утром и долгую молитву вечером; и, как это ни странно, мало кто из людей временами казался более набожным, чем он. Исполнение его семейных обрядов всегда начиналось с пения; и, поскольку он сам был очень плохим певцом, обязанность петь гимн обычно ложилась на меня. Он читал свой гимн и кивал мне, чтобы я начинал. Иногда я так и делал, иногда нет. Мое несоблюдение почти всегда приводило к большому замешательству. Чтобы показать, что он независим от меня, он начинал и, пошатываясь, исполнял свой гимн в самой диссонирующей манере. В таком состоянии духа он молился более чем обычно. Бедняга! таков был его нрав и успех в обмане, что я искренне верю, что иногда он обманывал себя, свято веря, что он был искренним поклонником всевышнего Бога; и это тоже в то время, когда он, можно сказать, был виновен в том, что принудил свою рабыню совершить грех прелюбодеяния. Факты по делу таковы: мистер Кови был бедным человеком; он только начинал жизнь; он смог купить только одну рабыню; и, каким бы шокирующим ни был этот факт, он купил ее, как он сказал, для заводчика. Эту женщину звали Кэролайн. Мистер Кови купил ее у мистера Томаса Лоу, примерно в шести милях от Сент-Майкла. Это была крупная, крепко сложенная женщина лет двадцати. Она уже родила одного ребенка, что доказывало, что она именно та, кого он хотел. Купив ее, он нанял женатого мужчину мистера Сэмюэля Харрисона, чтобы тот прожил с ним один год; и с ним он проводил вместе каждую ночь! Результатом было то, что в конце года несчастная женщина родила близнецов. Таким результатом мистер Кови, казалось, был очень доволен, как мужчиной, так и несчастной женщиной. Такова была его радость и радость его жены, что ничто из того, что они могли сделать для Кэролайн во время ее родов, не было ни слишком хорошим, ни слишком тяжелым, чтобы что-то сделать. Дети считались немалым дополнением к его богатству.

Если в какой-то период моей жизни меня чаще, чем в другой, заставляли пить самую горькую муть рабства, то это было в течение первых шести месяцев моего пребывания у мистера Кови. Мы работали в любую погоду. Никогда не было слишком жарко или слишком холодно; никогда не было дождя, порывов ветра, града или снега, слишком тяжелых для нас, чтобы работать в поле. Работа, работа, работа были едва ли более привычным занятием, чем ночь. Самые длинные дни были для него слишком короткими, а самые короткие ночи - слишком длинными. Я был несколько неуправляем, когда впервые попал туда, но несколько месяцев такой дисциплины приручили меня. Мистеру Кови удалось сломить меня. Я был сломлен телом, душой и духом. Моя природная эластичность была подавлена, мой интеллект ослабел, склонность к чтению исчезла, веселый огонек, который еще теплился в моих глазах, угас; темная ночь рабства сомкнулась надо мной; и вот человек превратился в животное!

Воскресенье было моим единственным свободным временем. Я провел его в каком-то зверином оцепенении, между сном и бодрствованием, под каким-то большим деревом. Временами я поднимался, вспышка энергетической свободы пронзала мою душу, сопровождаемая слабым лучом надежды, который вспыхивал на мгновение, а затем исчезал. Я снова опустился на землю, оплакивая свое жалкое состояние. Иногда меня подталкивали к тому, чтобы лишить жизни себя и Кови, но мне мешало сочетание надежды и страха. Мои страдания на этой плантации кажутся теперь скорее сном, чем суровой реальностью.

Наш дом стоял в нескольких метрах от Чесапикского залива, широкая гладь которого всегда белела от парусов со всех уголков обитаемого земного шара. Эти прекрасные сосуды, облаченные в чистейшую белизну, столь восхитительную для глаз свободных людей, были для меня множеством окутанных призраков, которые пугали и мучили меня мыслями о моем жалком положении. Я часто в глубокой тишине летнего субботнего дня стоял в полном одиночестве на высоких берегах этого благородного залива и с опечаленным сердцем и полными слез глазами следил за бесчисленным количеством парусов, удаляющихся к могучему океану. Их вид всегда сильно воздействовал на меня. Мои мысли вынудили бы меня высказаться; и там, без слушателей, кроме Всемогущего, я бы излил жалобу своей души в своей грубой манере, обратившись апострофом к движущемуся множеству кораблей:

“Ты сорван со своего якоря и свободен; я крепок в своих цепях и являюсь рабом! Вы весело двигаетесь перед легким штормом, а я печально перед кровавым кнутом! Вы - быстрокрылые ангелы свободы, которые летают по всему миру; я закован в железные оковы! О, если бы я был свободен! О, если бы я был на одной из твоих доблестных палуб и под твоим покровительственным крылом! Увы! между мной и тобой катятся мутные воды. Продолжай, продолжай. О, если бы я тоже мог идти! Если бы я мог плавать! Если бы я мог летать! О, зачем я родился человеком, из которого можно сделать животное! Радостный корабль ушел; он скрывается в туманной дали. Я остался в самом горячем аду бесконечного рабства. О Боже, спаси меня! Боже, избавь меня! Позволь мне быть свободным! Есть ли Бог? Почему я рабыня? Я убегу. Я этого не вынесу. Если меня поймают или я освобожусь, я попробую. Я с таким же успехом мог умереть от лихорадки. Я могу потерять только одну жизнь. Я с таким же успехом мог погибнуть на бегу, как умереть стоя. Только подумай об этом; сто миль прямо на север, и я свободен! Попробуй? Да! С Божьей помощью я это сделаю. Не может быть, чтобы я жил и умер рабом. Я брошусь в воду. Эта самая бухта еще вынесет меня на свободу. Пароходы взяли курс на северо-восток от Норт-Пойнта. Я сделаю то же самое; и когда я доберусь до устья залива, я поверну свое каноэ по течению и пойду прямо через Делавэр в Пенсильванию. Когда я доберусь туда, у меня не потребуется пропуск; я смогу путешествовать без помех. Пусть только представится первая возможность, и будь что будет, я отправляюсь. Тем временем я постараюсь выдержать это ярмо. Я не единственный раб в мире. Почему я должен беспокоиться? Я могу вынести столько же, сколько любой из них. Кроме того, я всего лишь мальчик, а все мальчики связаны с кем-то. Может быть, мои страдания в рабстве только увеличат мое счастье, когда я освобожусь. Грядет лучший день”.

Так я привык думать и так я привык говорить сам с собой, в один момент доведенный почти до безумия, а в следующий примиряясь со своей жалкой участью.

Я уже упоминал, что в течение первых шести месяцев моего пребывания у мистера Кови мое состояние было намного хуже, чем в последние шесть. Обстоятельства, приведшие к изменению отношения мистера Кови ко мне, составляют эпоху в моей скромной истории. Вы видели, как человека сделали рабом; вы увидите, как раб стал человеком. В один из самых жарких дней августа 1833 года Билл Смит, Уильям Хьюз, раб по имени Эли и я были заняты обмахиванием пшеницы. Хьюз убирал рассыпанную пшеницу перед веялкой. Эли поворачивался, Смит кормил, а я нес пшеницу к веялке. Работа была простой и требовала скорее силы, чем интеллекта; и все же человеку, совершенно непривычному к такой работе, она давалась очень тяжело. Около трех часов того дня я потерял сознание; силы покинули меня; меня охватила сильная головная боль, сопровождавшаяся сильным головокружением; я дрожал всеми членами. Поняв, что меня ждет, я собрался с духом, чувствуя, что останавливать работу не стоит. Я стоял так долго, как только мог, и ковылял к бункеру с зерном. Когда я больше не мог стоять, я упал и почувствовал, что меня словно придавило огромной тяжестью. Вентилятор, конечно, остановился; у каждого была своя работа, и никто не мог выполнять работу другого и в то же время продолжать свою.

Мистер Кови был в доме, примерно в ста ярдах от беговой площадки, где мы обмахивались веерами. Услышав, что вентилятор остановился, он немедленно вышел и подошел к тому месту, где мы были. Он поспешно поинтересовался, в чем дело. Билл ответил, что я заболел, и некому принести пшеницу в вентилятор. К этому времени я уже заполз под столб, которым был огорожен двор, надеясь укрыться от солнца. Затем он спросил, где я нахожусь. Ему сказал один из рабочих. Он подошел к месту происшествия и, посмотрев на меня некоторое время, спросил, в чем дело. Я рассказал ему все, как мог, потому что у меня едва хватало сил говорить. Затем он сильно пнул меня в бок и велел встать. Я попытался это сделать, но в попытке отступил. Он дал мне еще один пинок и снова велел подняться. Я снова попытался, и мне удалось подняться на ноги; но, наклонившись, чтобы взять бадью, из которой я кормил вентилятор, я снова пошатнулся и упал. Находясь внизу в такой ситуации, мистер Кови взял дощечку из орехового дерева, которой Хьюз отбивал полбушеля мерки, и сильно ударил ею меня по голове, оставив большую рану, из которой обильно потекла кровь; и этим снова велел мне встать. Я не предпринял никаких усилий, чтобы подчиниться, решив позволить ему сделать худшее. Вскоре после этого удара моей голове стало лучше. Теперь мистер Кови предоставил меня моей судьбе. В этот момент я впервые решил пойти к своему учителю, подать жалобу и попросить его защиты. Чтобы сделать это, я должен был в тот день пройти семь миль; и это, при сложившихся обстоятельствах, было поистине суровым испытанием. Я был чрезвычайно слаб; это было вызвано как пинками, которые я получал, так и тяжелым приступом болезни, которому я подвергся. Я, однако, воспользовался своим шансом, в то время как Кови смотрел в противоположном направлении, и направился к церкви Святого Михаила. Мне удалось пройти значительное расстояние по пути в лес, когда Кови обнаружил меня и крикнул мне вслед, чтобы я возвращался, угрожая, что он сделает, если я не приду. Я проигнорировал и его призывы, и его угрозы и направился к лесу так быстро, как позволяло мое слабое состояние; и, думая, что он может догнать меня, если я буду держаться дороги, я пошел через лес, держась достаточно далеко от дороги, чтобы меня не заметили, и достаточно близко, чтобы не сбиться с пути. Я не успел уйти далеко, как мои слабые силы снова покинули меня. Я не мог идти дальше. Я упал и довольно долго лежал. Кровь все еще сочилась из раны у меня на голове. Какое-то время я думал, что истеку кровью до смерти; и теперь думаю, что так и должно было быть, но кровь так запачкала мои волосы, что рана затянулась. Пролежав так около трех четвертей часа, я снова собрался с духом и двинулся в путь через болота и заросли шиповника, босиком и с непокрытой головой, иногда обдирая ноги почти на каждом шагу; и после путешествия примерно в семь миль, на которое ушло около пяти часов, я прибыл в магазин мастера. Затем я представил внешний вид, достаточный, чтобы подействовать на любого, кроме железного сердца. От макушки до пят я был весь в крови. Мои волосы были запачканы пылью и кровью, рубашка задубела от крови. Наверное, я выглядел как человек, который сбежал из логова диких зверей и едва спасся от них. В таком состоянии я предстал перед своим учителем, смиренно умоляя его использовать свою власть для моей защиты. Я рассказал ему все обстоятельства так хорошо, как только мог, и, казалось, пока я говорил, это иногда действовало на него. Затем он расхаживал по комнате и пытался оправдать Кови, говоря, что, по его мнению, я это заслужил. Он спросил меня, чего я хочу. Я сказал ему, чтобы он позволил мне найти новый дом; что так же верно, как то, что я снова буду жить с мистером Кови, я буду жить с ним, но умру вместе с ним; что Кови наверняка убьет меня; он был на верном пути к этому. Мастер Томас высмеял саму мысль о том, что существует какая-либо опасность того, что мистер Кови убьет меня, и сказал, что он знал мистера Кови; что он хороший человек и что он и подумать не мог о том, чтобы забрать меня у него; что, если он сделает это, он потеряет все годовое жалованье; что я принадлежу мистеру Кови в течение одного года и что я должен вернуться к нему, что бы ни случилось; и что я не должен больше беспокоить его какими-либо историями, или что он сам доберется до меня. Пригрозив мне таким образом, он дал мне очень большую дозу соли, сказав, что я могу остаться в больнице Святого Михаила на ночь (было уже довольно поздно), но что рано утром я должен вернуться к мистеру Кови; и что если я этого не сделаю, он схватит меня, что означало, что он выпорет меня. Я оставался там всю ночь, а утром (в субботу утром), согласно его приказу, отправился к Кови, усталый телом и сломленный духом. В тот вечер я не получил ни ужина, ни завтрака в то утро. Я добрался до дома Кови около девяти часов, и как раз в тот момент, когда я перелезал через забор, отделявший поля миссис Кемп от наших, оттуда выбежал Кови со своей коровьей шкурой, чтобы задать мне еще одну взбучку. Прежде чем он смог добраться до меня, мне удалось добраться до кукурузного поля; и поскольку кукуруза была очень высокой, это дало мне возможность спрятаться. Он казался очень сердитым и долго искал меня. Мое поведение было совершенно необъяснимым. В конце концов он отказался от погони, решив, я полагаю, что мне нужно зайти домой перекусить; он больше не стал утруждать себя поисками меня. Я провел тот день в основном в лесу, имея перед собой альтернативу— пойти домой и быть выпоротым до смерти или остаться в лесу и умереть с голоду. В ту ночь я столкнулся с Сэнди Дженкинс, рабыней, с которой был немного знаком. У Сэнди была свободная жена, которая жила примерно в четырех милях от дома мистера Кови; и была суббота, и он направлялся к ней. Я рассказал ему о своих обстоятельствах, и он очень любезно пригласил меня поехать с ним домой. Я поехал с ним домой, обсудил все это дело и получил его совет относительно того, каким путем мне лучше всего следовать. Я нашел в Сэнди старого советника. Он сказал мне с большой торжественностью, что я должен вернуться к Кови; но прежде чем я уйду, я должен пойти с ним в другую часть леса, где есть определенный корень, который, если я возьму немного с собой, всегда держа его на правом боку, сделает невозможным для мистера Кови или любого другого белого человека выпороть меня. Он сказал, что носил его много лет; и с тех пор, как он это сделал, он ни разу не получил удара и никогда не ожидал этого, пока носил его. Сначала я отверг идею, что простое ношение корня в кармане окажет такой эффект, как он сказал, и не был расположен принимать его; но Сэнди настаивал на необходимости с большой серьезностью, сказав мне, что это не принесет вреда, если не принесет пользы. Чтобы доставить ему удовольствие, я наконец сорвал корень и, согласно его указаниям, носил его на правом боку. Это было воскресным утром. Я немедленно направился домой; и, войдя в ворота двора, увидел мистера Кови, направлявшегося на собрание. Он разговаривал со мной очень ласково, велел мне пригнать свиней со стояния неподалеку и направился к церкви. Так вот, это странное поведение мистера Кови действительно заставило меня задуматься, что в корне, который дала мне Сэнди, что-то было; и если бы это было в любой другой день, кроме воскресенья, я не смог бы объяснить это поведение ничем иным, кроме влияния этого корня; а так я был наполовину склонен думать, что корень - нечто большее, чем я сначала принял за это. Все шло хорошо до утра понедельника. Сегодня утром сила корня прошел полное тестирование. Задолго до рассвета меня позвали натереть, приготовить карри и покормить лошадей. Я повиновался и был рад повиноваться. Но пока я был занят этим, пока сбрасывал с чердака несколько травинок, мистер Кови вошел в конюшню с длинной веревкой; и как раз в тот момент, когда я наполовину выбрался с чердака, он схватил меня за ноги и собирался связать. Как только я понял, что он задумал, я внезапно прыгнул, и в этот момент он схватил меня за ноги, и я растянулся на полу конюшни. Мистер Кови, казалось, теперь думал, что поймал меня и могу делать все, что ему заблагорассудится; но в этот момент — откуда взялся дух, я не знаю — я решил драться; и, сообразуя свои действия с решением, я крепко схватил Кови за горло; и, сделав это, я поднялся. Он держался за меня, а я за него. Мое сопротивление было настолько неожиданным, что Кови, казалось, был застигнут врасплох. Он дрожал как осиновый лист. Это придало мне уверенности, и я держал его неловко, отчего там, где я касался его кончиками пальцев, текла кровь. Вскоре мистер Кови позвал Хьюза на помощь. Подошел Хьюз и, пока Кови держал меня, попытался перевязать мне правую руку. Пока он это делал, я воспользовался своим шансом и нанес ему сильный удар ногой под ребра. Этот удар вызвал отвращение у Хьюза, так что он оставил меня в руках мистера Кови. Этот удар ослабил не только Хьюза, но и Кови. Когда он увидел Хьюза, согнувшегося от боли, его мужество дрогнуло. Он спросил меня, намерен ли я продолжать свое сопротивление. Я сказал ему, что да, во что бы то ни стало; что он использовал меня как скотину в течение шести месяцев и что я полон решимости, чтобы меня больше так не использовали. С этими словами он попытался подтащить меня к палке, которая лежала прямо за дверью конюшни. Он хотел сбить меня с ног. Но как раз в тот момент, когда он наклонился за палкой, я схватил его обеими руками за воротник и внезапным рывком повалил на землю. К этому времени подошел Билл. Кови обратился к нему за помощью. Билл хотел знать, что он может сделать. Кови сказал: “Держи его, держи его!” Билл сказал, что его хозяин нанял его для работы, а не для того, чтобы помогать меня пороть; поэтому он оставил нас с Кови вести нашу собственную битву. Мы занимались этим почти два часа. Наконец Кови отпустил меня, пыхтя и отдуваясь с огромной скоростью, сказав, что если бы я не сопротивлялся, он не отхлестал бы меня и вполовину так сильно. Правда заключалась в том, что он вообще не бил меня плетью. Я считал, что ему достался самый худший конец сделки, потому что он не пролил из меня кровь, а я пролил ее из него. Все последующие шесть месяцев, которые я провел с мистером Кови, он ни разу не тронул меня пальцем в гневе. Иногда он говорил, что не хочет больше связываться со мной. “Нет, - подумал я, - тебе это не нужно, потому что ты выйдешь из положения хуже, чем раньше”.

Эта битва с мистером Кови стала поворотным моментом в моей карьере рабыни. Это вновь разожгло несколько угасающих угольков свободы и возродило во мне чувство собственной мужественности. Это напомнило мне об ушедшей уверенности в себе и снова вдохновило меня на решимость быть свободным. Удовлетворение, доставленное триумфом, было полной компенсацией за все остальное, что могло последовать, даже за саму смерть. Только тот может понять глубокое удовлетворение, которое я испытал, кто сам силой отразил кровавую руку рабства. Я чувствовал себя так, как никогда раньше. Это было славное воскрешение из могилы рабства на небеса свободы. Мой давно подавленный дух воспрянул, трусость ушла, ее место занял дерзкий вызов; и теперь я решил, что, как бы долго я ни оставался рабом по форме, навсегда миновал тот день, когда я мог быть рабом на самом деле. Я без колебаний дал понять, что белый человек, который рассчитывал преуспеть в порке, должен преуспеть и в том, чтобы убить меня.

С этого времени меня больше никогда, можно сказать, не били по-настоящему, хотя четыре года спустя я оставался рабом. У меня было несколько драк, но меня ни разу не выпороли.

Меня долгое время удивляло, почему мистер Кови немедленно не приказал констеблю отвести меня к столбу для порки и там регулярно пороть за то, что я поднял руку на белого человека, защищая себя. И единственное объяснение, которое я могу сейчас придумать, не совсем удовлетворяет меня; но такое, какое оно есть, я его приведу. Мистер Кови пользовался самой безграничной репутацией первоклассного надсмотрщика и истребителя негров. Для него это имело большое значение. На карту была поставлена моя репутация; и если бы он отправил меня — мальчика лет шестнадцати — на публичную порку, его репутация была бы потеряна; поэтому, чтобы спасти свою репутацию, он оставил меня безнаказанным.

Срок моей фактической службы мистеру Эдварду Кови закончился на Рождество 1833 года. Дни между Рождеством и Новым годом считаются выходными; и, соответственно, от нас не требовалось выполнять никакой работы, кроме как кормить скот и ухаживать за ним. Это время мы считали своим собственным, по милости наших хозяев, и поэтому использовали или злоупотребляли им почти по своему усмотрению. Тем из нас, у кого семьи были на расстоянии, обычно разрешалось провести все шесть дней в их обществе. Однако это время было потрачено по-разному. Степенные, трезвые, думающие и трудолюбивые из нас занимались изготовлением кукурузных веников, циновок, хомутов и корзин; а другой класс из нас проводил время в охоте на опоссумов, зайцев и енотов. Но гораздо большая часть была занята такими видами спорта и увеселений, как игра в мяч, борьба, бег трусцой, игра на скрипке, танцы и распитие виски; и этот последний способ времяпрепровождения был, безусловно, наиболее приятен для чувств наших хозяев. Раб, который работал во время праздников, считался нашими хозяевами едва ли заслуживающим их. Его считали тем, кто отверг благосклонность своего хозяина. Считалось позором не напиться на Рождество; и его считали действительно ленивым, который в течение года не обеспечил себя необходимыми средствами, чтобы достать виски в количестве, достаточном для того, чтобы продержаться до Рождества.

Из того, что я знаю о влиянии этих праздников на раба, я считаю их одним из наиболее эффективных средств в руках рабовладельца для подавления духа восстания. Если бы рабовладельцы сразу отказались от этой практики, я не сомневаюсь, что это немедленно привело бы к восстанию среди рабов. Эти праздники служат проводниками, или предохранительными клапанами, уносящими мятежный дух порабощенного человечества. Если бы не они, раб был бы доведен до самого дикого отчаяния; и горе рабовладельцу в тот день, когда он осмелится убрать или воспрепятствовать работе этих проводников! Я предупреждаю его, что в таком случае среди них появится дух, которого следует опасаться больше, чем самого ужасного землетрясения.

Праздники являются неотъемлемой частью грубого мошенничества, неправильности и бесчеловечности рабства. Считается, что это обычай, установленный благодаря благожелательности рабовладельцев; но я берусь утверждать, что это результат эгоизма и одно из самых грубых мошенничеств, совершенных по отношению к униженному рабу. Они дают рабам это время не потому, что не хотели бы получать свою работу во время ее продолжения, а потому, что знают, что было бы небезопасно лишать их ее. Это видно из того факта, что рабовладельцам нравится, чтобы их рабы проводили эти дни именно таким образом, чтобы они были так же рады их окончанию, как и началу. Их цель, по-видимому, состоит в том, чтобы внушить своим рабам отвращение к свободе, погрузив их в самые низкие глубины распутства. Например, рабовладельцам не только нравится видеть, как раб пьет по собственной воле, но и будут придумывать различные планы, чтобы напоить его. Один из планов состоит в том, чтобы заключать пари на своих рабов, кто сможет выпить больше виски, не пьянея; и таким образом им удается заставить целые толпы напиваться до изнеможения. Таким образом, когда раб просит добродетельной свободы, хитрый рабовладелец, зная о его невежестве, обманывает его дозой порочного распутства, искусно прикрываемого именем свободы. Большинство из нас привыкло запивать его, и результат был именно таким, как можно было бы предположить; многих из нас заставили думать, что выбирать между свободой и рабством практически не приходится. Мы чувствовали, и вполне обоснованно, что должны быть почти такими же рабами человека, как и рома. Итак, когда каникулы закончились, мы, пошатываясь, выбрались из грязи, в которой барахтались, глубоко вздохнули и отправились в поле, чувствуя, в целом, некоторую радость от того, что наш учитель обманом заставил нас поверить в свободу, обратно в объятия рабства.

Я уже говорил, что такой способ обращения является частью всей системы мошенничества и бесчеловечности рабства. Это так. Принятый здесь способ вызвать у раба отвращение к свободе, позволяя ему видеть только злоупотребление ею, применяется и в других вещах. Например, раб любит патоку; он крадет немного. Его хозяин во многих случаях отправляется в город и покупает большое количество патоки; он возвращается, берет свой хлыст и приказывает рабу есть патоку до тех пор, пока бедняге не становится дурно при одном упоминании о ней. Тот же режим иногда применяется, чтобы заставить рабов воздерживаться от просьбы о большем количестве еды, чем им обычно положено. Раб исчерпывает свое пособие и просит еще. Его хозяин разгневан на него, но, не желая отпускать его без еды, дает ему больше, чем необходимо, и заставляет его съесть это в течение определенного времени. Затем, если он жалуется, что не может это съесть, говорят, что он не удовлетворен ни сыто, ни натощак, и его выпороли за то, что ему трудно угодить! У меня есть множество подобных иллюстраций того же принципа, взятых из моих собственных наблюдений, но я считаю, что приведенных мною примеров достаточно. Практика очень распространенная.

Первого января 1834 года я оставил мистера Кови и переехал жить к мистеру Уильяму Фриленду, который жил примерно в трех милях от Сент-Майкла. Вскоре я обнаружил, что мистер Фриленд сильно отличается от мистера Кови. Хотя он и не был богат, он был тем, кого можно было бы назвать образованным джентльменом с Юга. Мистер Кови, как я уже показал, был хорошо обученным угонщиком негров и работорговцем. Первый (хотя он и был рабовладельцем), казалось, обладал некоторым уважением к чести, некоторым благоговением перед справедливостью и некоторым уважением к человечеству. Последний казался совершенно нечувствительным ко всем подобным чувствам. У мистера Фриленда было много недостатков, свойственных рабовладельцам, таких как чрезмерная страстность и раздражительность; но я должен отдать ему справедливость и сказать, что он был чрезвычайно свободен от тех унизительных пороков, к которым мистер Кови постоянно был пристрастен. Тот был открытым и откровенным, и мы всегда знали, где его найти. Другой был самым искусным обманщиком, и понять его могли только те, кто был достаточно искусен, чтобы распознать его хитроумно придуманные уловки. Еще одним преимуществом, которое я приобрел в моем новом хозяине, было то, что он не претендовал на религию и не исповедовал ее; и это, на мой взгляд, было действительно большим преимуществом. Я утверждаю самым решительным образом, что религия юга — это простое прикрытие самых ужасных преступлений, оправдание самого ужасающего варварства, освящение самого отвратительного мошенничества и мрачное убежище, под которым находят самую сильную защиту самые темные, подлые, грубые и адские деяния рабовладельцев. Если бы я снова был закован в цепи рабства, то после этого порабощения я счел бы быть рабом религиозного учителя величайшим бедствием, которое могло бы со мной случиться. Ибо из всех рабовладельцев, с которыми я когда-либо встречался, религиозные рабовладельцы наихудшие. Я всегда считал их самыми подлыми и низменными, самыми жестокими и трусливыми из всех остальных. Моим несчастливым жребием было не только принадлежать религиозному рабовладельцу, но и жить в сообществе таких верующих. Совсем рядом с мистером Фрилендом жил преподобный Дэниел Уиден, и в том же районе жил преподобный Ригби Хопкинс. Это были члены и служители Реформатской методистской церкви. Мистеру Уидену принадлежала, среди прочих, женщина-рабыня, чье имя я забыл. Спина этой женщины в течение нескольких недель была буквально ободрана плетью этого безжалостного, религиозного негодяя. Раньше он нанимал рабочих. Его максимой было: "Веди себя хорошо или плохо", но долг хозяина - время от времени пороть раба, чтобы напомнить ему о власти его хозяина. Такова была его теория и такова его практика.

Мистер Хопкинс был еще хуже мистера Уидена. Его главной гордостью было умение управлять рабами. Особенностью его правления было то, что рабов пороли до того, как они этого заслуживали. Ему всегда удавалось приказывать пороть одного или нескольких своих рабов каждое утро понедельника. Он сделал это, чтобы потревожить их страхи и вселить ужас в тех, кому удалось спастись. Его план состоял в том, чтобы пороть за самые мелкие проступки, чтобы предотвратить совершение крупных. Мистер Хопкинс всегда мог найти какой-нибудь предлог для порки раба. Было бы удивительно человеку, непривычному к рабовладельческой жизни, увидеть, с какой удивительной легкостью рабовладелец может находить вещи, из которых можно извлечь повод выпороть раба. Простой взгляд, слово или движение — ошибка, несчастный случай или недостаток власти - все это то, за что раба могут выпороть в любое время. Выглядит ли раб недовольным? Говорят, в нем сидит дьявол, и его нужно изгнать. Громко ли он разговаривает, когда к нему обращается его хозяин? Тогда он становится высокомерным, и его следует опустить на пуговицу пониже. Не забывает ли он снять шляпу при приближении белого человека? Тогда ему недостает почтения, и его следует выпороть за это. Осмеливается ли он когда-нибудь оправдывать свое поведение, когда его за это порицают? Тогда он виновен в дерзости — одном из величайших преступлений, в которых может быть повинен раб. Осмеливается ли он когда-нибудь предлагать иной способ ведения дел, отличный от того, на который указал его хозяин? Он действительно самонадеян и становится выше самого себя, и для него не годится ничего, кроме порки. Ломает ли он во время вспашки плуг или, рыхля, мотыгу? Это из-за его беспечности, и за это раба всегда должны выпороть. мистер Хопкинс всегда мог найти что-нибудь в этом роде, чтобы оправдать применение плети, и он редко упускал такие возможности. Во всем графстве не было человека, с которым рабы, получившие возможность обзавестись собственным домом, не предпочли бы жить, чем с этим преподобным мистером Хопкинсом. И все же нигде в округе не было человека, который исповедовал бы религию более высокого уровня или был более активен в пробуждениях, более внимателен к классу, любовным застольям, молитвенным и проповедническим собраниям или более предан своей семье, который молился бы раньше, позже, громче и дольше, чем этот самый преподобный надсмотрщик за рабами Ригби Хопкинс.

Но вернемся к мистеру Фриленду и к моему опыту работы у него. Он, как и мистер Кови, давал нам достаточно еды; но, в отличие от мистера Кови, он также давал нам достаточно времени, чтобы принять пищу. Он усердно трудил нас, но всегда между восходом и заходом солнца. Он требовал много работы, но дал нам хорошие инструменты для работы. Его ферма была большой, но у него было достаточно рабочих рук, чтобы работать на ней, и с легкостью, по сравнению со многими его соседями. Обращение со мной, пока я работал у него, было божественным по сравнению с тем, что я испытал в руках мистера Эдварда Кови.

Мистер Фриленд сам был владельцем всего двух рабов. Их звали Генри Харрис и Джон Харрис. Остальных рабочих он нанял сам. В их число входили я, Сэнди Дженкинс* и Хэнди Колдуэлл.

* Это тот же самый человек, который дал мне корни, чтобы предотвратить мою

быть выпоротым мистером Кови. Он был “умной душой”. Мы использовали

часто говорить о бое с Кови, и так же часто

когда мы это делали, он заявлял о моем успехе как о результате

корни, которые он дал мне. Это суеверие очень распространено

среди самых невежественных рабов. Раб редко умирает, но это

его смерть приписывают мошенничеству.

Генри и Джон были довольно умными людьми, и вскоре после того, как я побывал там, мне удалось пробудить в них сильное желание научиться читать. Это желание вскоре возникло и у других. Они очень скоро раздобыли несколько старых учебников правописания, и ничего не оставалось, как сказать, что я должен вести субботнюю школу. Я согласился сделать это и соответственно посвятил свои воскресенья обучению этих моих любимых товарищей по рабству чтению. Ни один из них не знал своих букв, когда я пришел туда. Некоторые рабы с соседних ферм узнали, что происходит, и также воспользовались этой небольшой возможностью научиться читать. Все пришедшие понимали, что это должно быть как можно меньше выставлено напоказ. Было необходимо, чтобы наши религиозные наставники в соборе Святого Михаила не знали о том факте, что вместо того, чтобы проводить субботу в борьбе, боксе и распитии виски, мы пытались научиться читать волю Божью; ибо им гораздо приятнее было видеть нас занятыми этими унизительными видами спорта, чем видеть, как мы ведем себя как интеллектуальные, нравственные и ответственные существа. Моя кровь закипает , когда я думаю о том , каким кровавым образом господа Дж . Райт Фэрбенкс и Гаррисон Уэст, оба классные руководители, вместе со многими другими набросились на нас с палками и камнями и разгромили нашу добродетельную маленькую субботнюю школу в Сент-Майклз - и все они называли себя христианами! смиренные последователи Господа Иисуса Христа! Но я снова отвлекаюсь.

Я проводил субботнюю школу в доме свободного цветного человека, чье имя я считаю неосторожным упоминать; ибо, если оно станет известно, это может сильно смутить его, хотя преступление, связанное с содержанием школы, было совершено десять лет назад. Когда-то у меня было более сорока учеников, причем подходящих, страстно желавших учиться. Они были всех возрастов, хотя в основном мужчины и женщины. Я вспоминаю те воскресенья с неописуемым удовольствием. Это были великие дни для моей души. Работа по обучению моих дорогих собратьев-рабов была самым приятным занятием, которым я когда-либо был благословлен. Мы любили друг друга, и расстаться с ними в конце субботы было поистине суровым испытанием. Когда я думаю о том, что эти драгоценные души сегодня заперты в тюрьме рабства, мои чувства переполняют меня, и я почти готов спросить: “Правит ли вселенной праведный Бог? и для чего он держит громы в своей правой руке, если не для того, чтобы поразить притеснителя и избавить обесчещенных от руки разорителя?” Эти дорогие души пришли в Субботнюю школу не потому, что это было популярно, и я учил их не потому, что заниматься таким образом было достойно уважения. Каждое мгновение, проведенное ими в этой школе, они могли быть схвачены и получить тридцать девять ударов плетью. Они пришли, потому что хотели учиться. Их жестокие хозяева морили голодом их умы. Они были заперты в ментальной тьме. Я учил их, потому что для моей души было радостью делать что-то, что выглядело как улучшение состояния моей расы. Я продолжал заниматься в школе почти весь год, который прожил у мистера Фриленда; и, помимо субботней школы, зимой я посвящал три вечера в неделю домашнему обучению рабов. И я имею счастье знать, что несколько из тех, кто пришел в Субботнюю школу, научились читать; и, по крайней мере, один из них теперь свободен благодаря моей воле.

Год прошел гладко. Он казался лишь наполовину длиннее, чем год, который ему предшествовал. Я прошел его, не получив ни единого удара. Я отдам мистеру Фриленду должное за то, что он был лучшим мастером, который у меня когда-либо был, пока я не стал сам себе мастером. За легкость, с которой я провел этот год, я был, однако, в некоторой степени обязан обществу моих товарищей по рабству. Они были благородными душами; у них были не только любящие сердца, но и отважные. Мы были связаны друг с другом. Я любил их любовью, более сильной, чем что-либо, что я испытывал с тех пор. Иногда говорят, что мы, рабы, не любим друг друга и не доверяем друг другу. В ответ на это утверждение я могу сказать, что я никогда никого не любил и никому не доверял больше, чем моим товарищам по рабству, и особенно тем, с кем я жил у мистера Фриленда. Я верю, что мы умерли бы друг за друга. Мы никогда не брались за что-либо, имеющее значение, без взаимной консультации. Мы никогда не переезжали порознь. Мы были единым целым; и в такой же степени благодаря нашим характерам и склонностям, как и из-за взаимных тягот, которым мы неизбежно подвергались из-за нашего рабского положения.

В конце 1834 года мистер Фриленд снова нанял меня у моего хозяина на 1835 год. Но к этому времени я начал хотеть жить на свободной земле, а также с Фрилендом; и поэтому меня больше не устраивало жить с ним или любым другим рабовладельцем. С началом года я начал готовиться к последней битве, которая так или иначе должна была решить мою судьбу. Моя тенденция была направлена вверх. Я быстро приближался к зрелости, и год за годом проходил, а я все еще был рабом. Эти мысли разбудили меня — я должен что-то сделать. Поэтому я решил, что 1835 год не должен пройти без того, чтобы я не стал свидетелем попытки с моей стороны обеспечить себе свободу. Но я не был готов руководствоваться только этим решением. Мои товарищи по рабству были мне дороги. Мне очень хотелось, чтобы они приняли участие вместе со мной в этом, моем животворящем стремлении. Поэтому я, хотя и с большой осторожностью, рано начал выяснять их взгляды и чувства относительно своего положения и вселять в их умы мысли о свободе. Я посвятил себя разработке путей и средств для нашего побега, а тем временем старался при каждом подходящем случае произвести на них впечатление грубым обманом и бесчеловечностью рабства. Сначала я подошел к Генри, затем к Джону, затем к остальным. Я нашел во всех них теплые сердца и благородный дух. Они были готовы услышать и действовать, когда должен был быть предложен осуществимый план. Это было то, чего я хотел. Я говорил с ними о нашем недостатке мужественности, если мы подчинимся нашему порабощению без хотя бы одного благородного усилия стать свободными. Мы часто встречались, часто советовались, делились своими надеждами и страхами, рассказывали о трудностях, реальных и воображаемых, с которыми нам придется столкнуться. Временами мы были почти готовы сдаться и попытаться довольствоваться своей жалкой участью; в другие моменты мы были тверды и непреклонны в нашей решимости уйти. Всякий раз, когда мы предлагали какой—либо план, он сокращался - шансы были ужасающими. Наш путь был усеян величайшими препятствиями; и если нам удавалось довести его до конца, наше право быть свободными все еще оставалось под вопросом — мы все еще могли вернуться в рабство. Мы не видели ни одного места по эту сторону океана, где мы могли бы быть свободны. Мы ничего не знали о Канаде. Наши знания о севере не простирались дальше Нью—Йорка; и отправиться туда и вечно подвергаться ужасной ответственности возвращения в рабство - с уверенностью, что с нами будут обращаться в десять раз хуже, чем раньше, — мысль была поистине ужасной, и преодолеть ее было нелегко. Иногда дело обстояло так: у каждых ворот, через которые нам предстояло пройти, мы видели сторожа, на каждом пароме — охранника, на каждом мосту — часового, а в каждом лесу - патруль. Мы были окружены со всех сторон. Здесь были трудности, реальные или воображаемые — нужно было искать добро и избегать зла. С одной стороны, существовало рабство, суровая реальность, устрашающе взиравшая на нас, — его одежды уже были обагрены кровью миллионов, и даже сейчас оно с жадностью пожирало нашу собственную плоть. С другой стороны, далеко-далеко, под мерцающим светом полярной звезды, за каким—нибудь скалистым холмом или покрытой снегом горой, стояла сомнительная свобода — наполовину замороженная - манящая нас прийти и разделить ее гостеприимство. Иногда этого самого по себе было достаточно, чтобы ошеломить нас; но когда мы позволяли себе осмотреть дорогу, то часто приходили в ужас. По обе стороны мы видели мрачную смерть, принимающую самые ужасные формы. Теперь это был голод, заставлявший нас есть собственное мясо; теперь мы боролись с волнами и тонули; теперь нас настигли и разорвали на куски клыки ужасной ищейки. Нас жалили скорпионы, преследовали дикие звери, кусали змеи, и, наконец, после того, как мы почти достигли желанного места, — переплыв реки, встретившись с дикими зверями, переночевав в лесу, испытав голод и наготу, — нас настигли наши преследователи, и, оказывая сопротивление, мы были застрелены на месте! Я говорю, что эта картина иногда приводила нас в ужас и заставляла

“лучше перенеси те беды, которые у нас были,

Чем лететь к другим, о которых мы не знали”.

Придя к твердому решению сбежать, мы сделали больше, чем Патрик Генри, когда он решился на свободу или смерть. Для нас это была самое большее сомнительная свобода и почти верная смерть, если мы потерпим неудачу. Что касается меня, то я предпочел бы смерть безнадежному рабству.

Сэнди, одна из нас, отказалась от этой идеи, но все равно подбадривала нас. В то время наша компания состояла из Генри Харриса, Джона Харриса, Генри Бейли, Чарльза Робертса и меня. Генри Бейли был моим дядей и принадлежал моему хозяину. Чарльз женился на моей тете: он принадлежал тестю моего хозяина, мистеру Уильяму Гамильтону.

План, к которому мы в конце концов пришли, состоял в том, чтобы взять большое каноэ, принадлежащее мистеру Гамильтону, и субботним вечером, накануне пасхальных каникул, плыть прямо вверх по Чесапикскому заливу. По прибытии в устье залива, на расстоянии семидесяти или восьмидесяти миль от того места, где мы жили, нашей целью было пустить наше каноэ по течению и следовать указаниям полярной звезды, пока мы не выйдем за пределы Мэриленда. Причина, по которой мы выбрали водный путь, заключалась в том, что нас меньше могли заподозрить в бегстве; мы надеялись, что нас будут считать рыбаками; в то время как, если бы мы выбрали сухопутный путь, нас бы останавливали почти во всех видах. Любой, у кого было белое лицо и кто был так настроен, мог остановить нас и подвергнуть допросу.

За неделю до нашего предполагаемого старта я написал несколько защит, по одной для каждого из нас. Насколько я помню, они заключались в следующих словах, а именно: —

“Настоящим удостоверяю, что я, нижеподписавшийся, передал на предъявителя мой

слуга, полная свобода поехать в Балтимор и провести пасхальные каникулы.

Написано моей собственной рукой и проч., 1835.

“УИЛЬЯМ ГАМИЛЬТОН,

- Недалеко от Сент-Майкла, в округе Талбот, штат Мэриленд.

Мы направлялись не в Балтимор; но, поднимаясь вверх по заливу, мы направлялись в сторону Балтимора, и эти ограждения были предназначены только для того, чтобы защитить нас, пока мы находимся в заливе.

По мере приближения времени нашего отъезда наше беспокойство становилось все сильнее. Для нас это действительно был вопрос жизни и смерти. Сила нашей решимости вот-вот должна была подвергнуться полному испытанию. В то время я был очень активен, объясняя каждую трудность, устраняя каждое сомнение, рассеивая каждый страх и вдохновляя всех твердостью, необходимой для успеха в нашем предприятии; уверяя их, что половина была достигнута в тот момент, когда мы сделали ход; мы говорили достаточно долго; теперь мы были готовы двигаться; если не сейчас, то никогда не будем готовы; и если мы не намеревались двигаться сейчас, нам следовало также сложить руки, сесть и признать, что мы годимся только на роль рабов. Этого никто из нас не был готов признать. Каждый человек был тверд; и на нашей последней встрече мы еще раз самым торжественным образом поклялись друг другу, что в назначенное время мы непременно отправимся на поиски свободы. Это было в середине недели, в конце которой мы должны были уехать. Мы разошлись, как обычно, по своим рабочим местам, но с сильно взволнованными сердцами от мыслей о нашем поистине опасном предприятии. Мы старались, насколько это было возможно, скрывать свои чувства, и я думаю, нам это очень хорошо удалось.

После мучительного ожидания наступило субботнее утро, ночь, которая должна была стать свидетелем нашего отъезда. Я приветствовала его с радостью, хотя оно могло принести и печаль. Пятничная ночь выдалась для меня бессонной. Я, вероятно, волновался больше остальных, потому что, по общему согласию, был во главе всего этого дела. Ответственность за успех или неудачу тяжким грузом лежала на мне. Слава одного и смятение другого были в равной степени моими. Первые два часа того утра были такими, каких я никогда раньше не испытывал и, надеюсь, никогда больше не испытаю. Ранним утром мы, как обычно, отправились на поле. Мы разбрасывали навоз; и вдруг, пока мы занимались этим, меня охватило неописуемое чувство, в полноте которого я повернулся к Сэнди, который был рядом, и сказал: “Нас предали!” “Что ж, ” сказал он, “ эта мысль в этот момент посетила меня”. Больше мы ничего не сказали. Я никогда ни в чем не был так уверен.

Как обычно, протрубили в рог, и мы отправились с поля домой завтракать. Я пошел туда больше для проформы, чем из-за того, что мне ничего не хотелось есть в то утро. Как только я подошел к дому, выглянув из-за калитки, я увидел четырех белых мужчин с двумя цветными. Белые люди были верхом, а цветные шли позади, как привязанные. Я наблюдал за ними несколько мгновений, пока они не подошли к нашим воротам. Здесь они остановились и привязали цветных к столбу ворот. Я еще не был уверен, в чем дело. Через несколько минут с быстротой, свидетельствовавшей о большом волнении, прискакал мистер Гамильтон. Он подошел к двери и осведомился, дома ли мастер Уильям. Ему сказали, что он в сарае. Мистер Гамильтон, не спешиваясь, подъехал к сараю с необычайной скоростью. Через несколько минут он и мистер Фриленд вернулись в дом. К этому времени подъехали трое констеблей, которые в большой спешке спешились, привязали своих лошадей и встретили мастера Уильяма и мистера Гамильтона, возвращавшихся из сарая; и, немного поговорив, все направились к кухонной двери. На кухне не было никого, кроме меня и Джона. Генри и Сэнди были наверху, в сарае. Мистер Фриленд просунул голову в дверь и позвал меня по имени, сказав, что в дверях какие-то джентльмены, которые желают меня видеть. Я подошел к двери и спросил, чего они хотят. Они сразу же схватили меня и, не доставив мне никакого удовольствия, связали, крепко сцепив мои руки вместе. Я настаивал на том, чтобы узнать, в чем дело. Наконец они сказали, что узнали, что я попал в “передрягу”, и что я должен быть допрошен в присутствии моего хозяина; и если их информация окажется ложной, я не пострадаю.

Через несколько мгновений им удалось связать Джона. Затем они повернулись к Генри, который к этому времени вернулся, и приказали ему скрестить руки. “Я не буду!” - сказал Генри твердым тоном, свидетельствующим о его готовности отвечать за последствия своего отказа. “А вы не будете?” - сказал Том Грэхем, констебль. “ Нет, я не буду! ” сказал Генри еще более решительным тоном. С этими словами двое констеблей вытащили свои сверкающие пистолеты и поклялись их Создателем, что заставят его скрестить руки на груди или убьют. Каждый взвел курок своего пистолета и, держа пальцы на спусковом крючке, подошел к Генри, сказав при этом, что, если он не скрестит руки, они разнесут его проклятое сердце. “ Стреляй в меня, стреляй! ” сказал Генри. “ Ты можешь убить меня только один раз. Стреляй, стреляй — и будь проклят! Я не хочу быть связанным!Это он сказал тоном громкого вызова и в то же время быстрым, как молния, движением одним ударом выбил пистолеты из рук каждого констебля. Когда он сделал это, все руки набросились на него, и, побив некоторое время, они, наконец, одолели его и связали.

Во время потасовки мне удалось, сам не знаю как, достать свой пропуск и, никем не обнаруженный, бросить его в огонь. Теперь мы все были связаны; и как раз в тот момент, когда мы должны были отправляться в Истонскую тюрьму, Бетси Фриленд, мать Уильяма Фриленда, подошла к двери с полными руками печенья и разделила их между Генри и Джоном. Затем она произнесла речь следующего содержания: “Обращаясь ко мне, она сказала: "Ты дьявол! Ты желтый дьявол! это ты вбил Генри и Джону в головы мысль сбежать. Если бы не ты, длинноногий дьявол-мулат! Ни Генри, ни Джону никогда бы такое в голову не пришло. Я ничего не ответил, и меня немедленно поспешили в сторону церкви Святого Михаила. Всего за мгновение до потасовки с Генри мистер Гамильтон предположил, что уместно поискать защиту, которую, как он понял, Фредерик написал для себя и остальных. Но как раз в тот момент, когда он собирался привести свое предложение в исполнение, потребовалась его помощь, чтобы связать Генри; и возбуждение, сопровождавшее потасовку, заставило их либо забыть, либо посчитать небезопасным при данных обстоятельствах проводить обыск. Таким образом, нас еще не обвинили в намерении сбежать.

Когда мы проехали примерно половину пути до Сент-Майкла, пока констебли, охранявшие нас, смотрели вперед, Генри спросил меня, что ему делать со своим пропуском. Я сказал ему съесть это с печеньем и ничего не иметь; и мы пустили слово по кругу: “Ничем не владеть;” и “Ничем не владеть!” - сказали мы все. Наша уверенность друг в друге была непоколебимой. Мы были полны решимости добиться успеха или потерпеть неудачу вместе, после того как беда постигла нас так же сильно, как и раньше. Теперь мы были готовы ко всему. В то утро нас должны были протащить пятнадцать миль за лошадьми, а затем поместить в истонскую тюрьму. Когда мы добрались до церкви Святого Михаила, нас подвергли своего рода экзамену. Мы все отрицали, что когда-либо намеревались сбежать. Мы сделали это скорее для того, чтобы собрать улики против нас, чем в надежде избежать продажи; ибо, как я уже сказал, мы были готовы к этому. Дело в том, что нас мало заботило, куда мы идем, поэтому мы пошли вместе. Больше всего нас беспокоила разлука. Этого мы боялись больше всего по эту сторону смерти. Мы обнаружили, что уликами против нас были показания одного человека; наш хозяин не сказал, кто это был; но мы пришли к единодушному решению между собой относительно того, кто был их информатором. Нас отправили в тюрьму в Истоне. Когда мы добрались туда, нас передали шерифу, мистеру Джозефу Грэму, и он поместил нас в тюрьму. Генри, Джон и я были помещены вместе в одну комнату, Чарльз и Генри Бейли - в другую. Они разделили нас, чтобы помешать концерту.

Мы пробыли в тюрьме едва ли двадцать минут, когда толпа работорговцев и агентов работорговцев ворвалась в тюрьму, чтобы посмотреть на нас и убедиться, не выставлены ли мы на продажу. Такого набора существ я никогда раньше не видел! Я чувствовал себя окруженным таким количеством демонов из perdition. Банда пиратов никогда еще не была так похожа на своего отца, дьявола. Они смеялись и ухмылялись, глядя на нас, говоря: “А, мои мальчики! мы вас поймали, не так ли?” И, поиздевавшись над нами различными способами, они один за другим приступали к осмотру нас, намереваясь установить нашу ценность. Они нагло спрашивали нас, не хотели бы мы видеть их своими хозяевами. Мы бы ничего им не ответили и предоставили бы им самим выяснять, насколько это возможно. Тогда они проклинали бы нас, говоря, что могли бы изгнать из нас дьявола за очень короткое время, если бы мы только были в их руках.

Находясь в тюрьме, мы оказались в гораздо более комфортабельных помещениях, чем ожидали, когда попали туда. Еды у нас было немного, да и то не очень вкусной; но у нас была хорошая чистая комната, из окон которой мы могли видеть, что происходит на улице, что было намного лучше, чем если бы нас поместили в одну из темных, сырых камер. В целом, мы очень хорошо ладили, что касалось тюрьмы и ее смотрителя. Сразу после окончания каникул, вопреки всем нашим ожиданиям, мистер Гамильтон и мистер Фриленд приехали в Истон, забрали Чарльза, двух Генри и Джона из тюрьмы и отвезли их домой, оставив меня одну. Я рассматривал это расставание как окончательное. Оно причинило мне больше боли, чем что-либо еще во всей сделке. Я был готов к чему угодно, только не к расставанию. Я предположил, что они посовещались и решили, что, поскольку я был главной причиной намерения остальных сбежать, трудно заставить невинных страдать вместе с виноватыми; и что поэтому они решили забрать остальных домой, а меня продать, в назидание остальным, кто остался. Надо отдать должное благородному Генри, он, казалось, покидал тюрьму почти с такой же неохотой, как и покидал дом, чтобы попасть в тюрьму. Но мы знали, что нас, по всей вероятности, разлучили бы, если бы нас продали; и поскольку он был в их руках, он решил мирно вернуться домой.

Теперь я был предоставлен своей судьбе. Я был совсем один в стенах каменной тюрьмы. Но прошло несколько дней, и я был полон надежды. Я ожидал, что буду в безопасности в стране свободы; но теперь я был покрыт мраком, погружен в крайнее отчаяние. Я думал, что возможность свободы исчезла. Меня продержали таким образом около недели, в конце которой капитан Олд, мой хозяин, к моему удивлению, забрал меня с намерением отправить со своим знакомым джентльменом в Алабаму. Но по той или иной причине он не отправил меня в Алабаму, а решил отправить обратно в Балтимор, чтобы я снова жила с его братом Хью и училась ремеслу.

Таким образом, после трехлетнего и месячного отсутствия мне снова разрешили вернуться в мой старый дом в Балтиморе. Мой учитель отослал меня, потому что в обществе существовало очень большое предубеждение против меня, и он боялся, что я могу быть убит.

Через несколько недель после того, как я уехал в Балтимор, мастер Хью нанял меня к мистеру Уильяму Гарднеру, крупному судостроителю на Феллс-Пойнт. Меня отправили туда, чтобы я научился скрываться. Это, однако, оказалось очень неблагоприятным местом для достижения этой цели. Той весной мистер Гарднер был занят постройкой двух больших военных бригов, якобы для мексиканского правительства. Суда должны были быть спущены на воду в июле того же года, и в случае неудачи мистер Гарднер должен был потерять значительную сумму; так что, когда я вошел, все спешили. Времени на то, чтобы что-либо узнать, не было. Каждый человек должен был делать то, что он умел делать. При поступлении на верфь мистер Гарднер приказал мне делать все, что прикажут плотники. Это делало меня на побегушках у примерно семидесяти пяти человек. Я должен был относиться ко всем им как к хозяевам. Их слово должно было быть для меня законом. Моя ситуация была самой тяжелой. Временами мне требовалась дюжина пар рук. В течение одной минуты меня называли дюжиной способов. Три или четыре голоса звучали у меня в ушах одновременно. Это было: “Фред., иди помоги мне перекинуть сюда это бревно”. — “Фред., иди отнеси вон то бревно”. — “Фред., принеси сюда этот валик”. — “Фред., сходи за свежей банкой воды”.— “Фред., иди помоги отпилить конец этого бревна”.— “Фред., иди быстро и принеси лом”. — “Фред., продержись до конца этого падения”. — “Фред., сходи в кузницу и купи новый удар.” — “Ура — Фред! сбегай и принеси мне холодную стамеску”. — "Послушай, Фред, помоги мне и разведи огонь со скоростью молнии вон в той паровой камере”. — “Привет, ниггер! давай, поверни этот точильный камень”. — “Давай, давай! шевелись, шевелись! и поднеси это бревно вперед”. — "Слушай, чернявый, разрази тебя гром, почему бы тебе не подогреть немного смолы?” — “Привет! аллу! аллу! (Три голоса одновременно.) “Иди сюда! — Иди туда! — Стой, где стоишь! Будь ты проклят, если ты пошевелишься, я вышибу тебе мозги!”

Это была моя школа в течение восьми месяцев; и я мог бы оставаться там дольше, если бы не ужасная драка, в которой я участвовал с четырьмя белыми учениками, в результате которой мне чуть не выбили левый глаз и я был ужасно искалечен в других отношениях. Факты в этом деле были таковы: еще совсем недавно, после того как я побывал там, белые и черные корабельные плотники работали бок о бок, и никто, казалось, не видел в этом ничего неприличного. Все рабочие, казалось, были очень довольны. Многие черные плотники были свободными людьми. Дела, казалось, шли очень хорошо. Внезапно белые плотники прекратили работу и заявили, что не будут работать со свободными цветными рабочими. Их причина этого, как утверждалось, заключалась в том, что если поощрять свободных цветных плотников, то они вскоре возьмут это ремесло в свои руки, и бедные белые люди будут выброшены с работы. Поэтому они сочли своим долгом немедленно положить этому конец. И, воспользовавшись необходимостью мистера Гарднера, они прекратили работу, поклявшись, что больше не будут работать, если он не уволит своих черных плотников. Теперь, хотя это не распространялось на меня по форме, на самом деле это дошло до меня. Мои товарищи-подмастерья очень скоро начали чувствовать, что работать со мной унизительно для них. Они начали важничать и говорить о “ниггерах”, захвативших страну, говоря, что мы все должны быть убиты; и, поощряемые подмастерьями, они начали делать мое положение настолько тяжелым, насколько могли, издеваясь надо мной, а иногда и нанося удары. Я, конечно, сдержал клятву, данную после драки с мистером Кови, и снова нанес ответный удар, невзирая на последствия; и хотя я удерживал их от объединения, мне это очень хорошо удавалось; потому что я мог выпороть их всех, взяв по отдельности. Однако, в конце концов, они объединились и напали на меня, вооруженные палками, камнями и тяжелыми пиками. Один шел впереди с половиной кирпича. По одному с каждой стороны от меня и по одному позади меня. Пока я ухаживал за теми, кто был впереди и по бокам, тот, что сзади, подбежал с пикой в руке и нанес мне сильный удар по голове. Это ошеломило меня. Я упал, и с этими словами они все набросились на меня и принялись избивать кулаками. Я позволил им полежать некоторое время, набираясь сил. В одно мгновение я резко дернулся и поднялся на четвереньки. Как только я это сделал, один из них нанес мне мощный удар тяжелым ботинком в левый глаз. Мое глазное яблоко, казалось, лопнуло. Когда они увидели, что мой глаз закрыт и сильно распух, они оставили меня. С этими словами я схватил ручной штырь и некоторое время преследовал их. Но тут вмешались плотники, и я подумал, что с таким же успехом могу отказаться от этого. Выстоять против стольких было невозможно. Все это происходило на глазах не менее пятидесяти белых корабельных плотников, и ни один не произнес ни единого дружеского слова; но некоторые кричали: “Убейте проклятого негра! Убейте его! убейте его! Он ударил белого человека”. Я обнаружил, что мой единственный шанс на жизнь был в бегстве. Мне удалось уйти без дополнительного удара, да и то с трудом, потому что ударить белого человека — значит казнить по закону Линчевания, - и таков был закон на верфи мистера Гарднера; да и на верфи мистера Гарднера других почти нет.

Я сразу же отправился домой и рассказал историю своих прегрешений мастеру Хью; и я счастлив сказать о нем, что, каким бы нерелигиозным он ни был, его поведение было божественным по сравнению с поведением его брата Томаса при аналогичных обстоятельствах. Он внимательно выслушал мой рассказ об обстоятельствах, приведших к этому дикому безобразию, и привел множество доказательств своего сильного негодования по этому поводу. Сердце моей некогда чрезмерно доброй хозяйки снова наполнилось жалостью. Мой опухший глаз и залитое кровью лицо растрогали ее до слез. Она села на стул рядом со мной, смыла кровь с моего лица и с материнской нежностью перевязала мне голову, прикрыв раненый глаз нежирным куском свежей говядины. Это было почти компенсацией за мои страдания - еще раз стать свидетелем проявления доброты со стороны моей некогда любящей старой хозяйки. Мастер Хью был очень разгневан. Он выразил свои чувства, изливая проклятия на головы тех, кто совершил это деяние. Как только у меня немного прошли синяки, он взял меня с собой к эсквайру Уотсону на Бонд-стрит, чтобы посмотреть, что можно сделать с этим делом. Мистер Уотсон поинтересовался, кто видел совершенное нападение. Мастер Хью сказал ему, что это было совершено на верфи мистера Гарднера в полдень, где работала большая компания мужчин. “Что касается этого, ” сказал он, “ то дело было сделано, и не было никаких вопросов относительно того, кто это сделал”. Его ответ был таков: он ничего не мог сделать в этом деле, если только какой-нибудь белый человек не выйдет вперед и не даст показания. Он не мог выдать ордер на основании моих слов. Если бы я был убит в присутствии тысячи цветных людей, их показаний вместе взятых было бы недостаточно для ареста одного из убийц. Мастер Хью, на этот раз, был вынужден сказать, что такое положение вещей было слишком плохим. Конечно, было невозможно заставить какого-либо белого человека добровольно свидетельствовать в мою пользу и против белых молодых людей. Даже те, кто, возможно, сочувствовал мне, не были готовы сделать это. Для этого требовалась неизвестная им степень мужества, ибо как раз в то время малейшее проявление человечности по отношению к цветному человеку осуждалось как аболиционизм, и это название налагало на его носителя ужасную ответственность. Лозунгами кровожадных людей в том регионе и в те дни были: “К черту аболиционистов!” и “К черту ниггеров!” Ничего не было сделано, и, вероятно, ничего бы не было сделано, если бы меня убили. Таково было и остается положение вещей в христианском городе Балтимор.

Мастер Хью, обнаружив, что он не может добиться возмещения ущерба, отказался позволить мне снова вернуться к мистеру Гарднеру. Он сам ухаживал за мной, и его жена перевязывала мою рану, пока я снова не поправился. Затем он отвел меня на верфь, где он был мастером по найму у мистера Уолтера Прайса. Там меня сразу же приступили к ошкуриванию, и очень скоро я научился искусству пользоваться своим молотком и утюгами. В течение года с того момента, как я ушел от мистера Гарднера, я смог добиться самой высокой зарплаты, которую получали самые опытные калькуляторы. Теперь я был кое-чем важен для своего хозяина. Я приносил ему от шести до семи долларов в неделю. Иногда я приносил ему девять долларов в неделю: моя зарплата составляла полтора доллара в день. После того, как я научился скрываться, я сам искал работу, заключал собственные контракты и собирал заработанные деньги. Мой путь стал намного более гладким, чем раньше; мое состояние теперь было намного более комфортным. Когда я не мог заставить себя что-либо делать, я ничего не делал. В это свободное время те старые представления о свободе снова овладевали мной. Когда я работал у мистера Гарднера, меня держали в таком постоянном водовороте возбуждения, что я почти не мог думать ни о чем, кроме своей жизни; и, думая о своей жизни, я почти забыл о своей свободе. Я наблюдал это в своем опыте рабства: всякий раз, когда мое состояние улучшалось, вместо того, чтобы увеличивать мою удовлетворенность, это только усиливало мое желание быть свободным и заставляло меня думать о планах обретения свободы. Я обнаружил, что для того, чтобы сделать довольного раба, необходимо сделать его бездумным. Необходимо затемнить его моральное и ментальное зрение и, насколько это возможно, уничтожить силу разума. Он должен быть способен не замечать никаких несоответствий в рабстве; его нужно заставить почувствовать, что рабство - это правильно; и он может прийти к этому только тогда, когда перестанет быть человеком.

Теперь я получал, как уже говорил, один доллар пятьдесят центов в день. Я заключил контракт на это; я заработал это; это было выплачено мне; это было по праву моей собственностью; и все же, возвращаясь субботним вечером, я был вынужден отдавать каждый цент из этих денег мастеру Хью. И почему? Не потому, что он это заслужил, — не потому, что он приложил к этому руку, — не потому, что я был ему этим обязан, - и не потому, что у него была ни малейшая тень права на это; но исключительно потому, что у него была власть заставить меня отказаться от этого. Право пирата с мрачным лицом в открытом море точно такое же.

ГЛАВА XI


Я сейчас пришел к тому, что часть моей жизни, во время которого я планировал, и, наконец, удалось сделать, мой побег из рабства. Но прежде чем рассказать о каких-либо особых обстоятельствах, я считаю уместным сообщить о своем намерении не излагать все факты, связанные со сделкой. Причины, по которым я придерживаюсь этого курса, могут быть поняты из следующего: во-первых, если бы я подробно изложил все факты, то не только возможно, но и вполне вероятно, что другие из-за этого оказались бы втянуты в самые неприятные затруднения. Во-вторых, такое заявление, несомненно, вызвало бы большую бдительность со стороны рабовладельцев, чем существовало среди них до сих пор; что, конечно, стало бы средством охраны двери, через которую какой-нибудь дорогой брат-раб мог бы избежать своих мучительных цепей. Я глубоко сожалею о необходимости, которая вынуждает меня скрывать все важное, связанное с моим опытом рабства. Это доставило бы мне поистине огромное удовольствие, а также существенно повысило бы интерес к моему повествованию, если бы я мог удовлетворить любопытство, которое, как я знаю, существует в умах многих, точным изложением всех фактов, относящихся к моему самому удачному спасению. Но я должен лишить себя этого удовольствия, а любопытных - удовлетворения, которое доставило бы такое заявление. Я позволил бы себе пострадать от величайших обвинений, которые могли бы выдвинуть злонамеренные люди, вместо того, чтобы оправдать себя, и тем самым подвергся бы риску перекрыть малейший путь, с помощью которого брат-раб мог бы освободиться от цепей и оков рабства.

Я никогда не одобрял публичную манеру, в которой некоторые из наших западных друзей организовали то, что они называют подземной железной дорогой, но, я думаю, что по их открытым заявлениям, это было подчеркнуто как наземная железная дорога. Я уважаю этих добрых мужчин и женщин за их благородную отвагу и приветствую их за то, что они добровольно подвергли себя кровавым преследованиям, открыто признав свое участие в побеге рабов. Я, однако, вижу очень мало хорошего в результате такого поведения как для них самих, так и для убегающих рабов; в то время как, с другой стороны, я вижу и чувствую уверенность, что эти открытые заявления являются положительным злом для оставшихся рабов, которые стремятся сбежать. Они ничего не делают для просвещения раба, в то время как они многое делают для просвещения хозяина. Они побуждают его к большей бдительности и усиливают его способность захватывать своего раба. Мы кое-чем обязаны рабам к югу от границы, а также тем, кто находится к северу от нее; и, помогая последним на их пути к свободе, мы должны быть осторожны и не делать ничего, что могло бы помешать первым сбежать из рабства. Я бы держал безжалостного рабовладельца в глубоком неведении о средствах бегства, используемых рабом. Я бы оставил его воображать себя окруженным мириадами невидимых мучителей, всегда готовых вырвать из его адских объятий свою дрожащую жертву. Пусть ему предоставят самому нащупывать дорогу в темноте; пусть тьма, соизмеримая с его преступлением, нависнет над ним; и пусть он чувствует, что на каждом шагу, который он делает в погоне за беглым рабом, он подвергается ужасному риску того, что его горячие мозги будут вышиблены невидимой силой. Не будем оказывать тирану никакой помощи; не будем пользоваться светом, по которому он может проследить следы нашего беглого брата. Но довольно об этом. Теперь я перейду к изложению тех фактов, связанных с моим побегом, за которые я один несу ответственность и за которые никто не может пострадать, кроме меня самого.

В начале 1838 года я стал совершенно неугомонным. Я не видел причин, по которым я должен в конце каждой недели пересыпать награду за свой труд в кошелек моего хозяина. Когда я приносил ему свое недельное жалованье, он, пересчитав деньги, смотрел мне в лицо с яростью разбойника и спрашивал: “Это все?” Он был доволен только последним центом. Однако, когда я зарабатывал ему шесть долларов, он иногда давал мне шесть центов, чтобы подбодрить меня. Это имело противоположный эффект. Я рассматривал это как своего рода признание моего права на все. Тот факт, что он отдавал мне какую-то часть моей зарплаты, был, на мой взгляд, доказательством того, что он считал, что я имею право на все это. Я всегда чувствовал себя хуже из-за того, что получал какую-либо вещь, потому что боялся, что, дав мне несколько центов, он успокоит свою совесть и почувствует себя довольно благородным грабителем. Мое недовольство росло во мне. Я постоянно искал способы побега; и, не найдя прямых средств, я решил попытаться использовать свое время с целью раздобыть денег, на которые можно было бы совершить побег. Весной 1838 года, когда мастер Томас приехал в Балтимор, чтобы закупить свои весенние товары, у меня появилась возможность, и я обратился к нему с просьбой разрешить мне нанять меня на время. Он без колебаний отклонил мою просьбу и сказал мне, что это еще одна уловка, с помощью которой можно сбежать. Он сказал мне, что я никуда не могу пойти, но что он может меня достать; и что, в случае моего побега, он должен приложить все усилия, чтобы поймать меня. Он увещевал меня довольствоваться собой и быть послушной. Он сказал мне, что если я хочу быть счастливой, я не должна строить планов на будущее. Он сказал, что, если я буду вести себя должным образом, он позаботится обо мне. Более того, он посоветовал мне не думать о будущем и научил меня полагаться исключительно на него в плане счастья. Казалось, он полностью осознал настоятельную необходимость отбросить мою интеллектуальную природу, чтобы довольствоваться рабством. Но вопреки ему и даже вопреки самому себе я продолжал думать о несправедливости моего порабощения и способах побега.

Примерно через два месяца после этого я обратился к мастеру Хью за привилегией нанять меня на работу. Он не был знаком с тем фактом, что я обращался к мастеру Томасу и получил отказ. Он тоже сначала, казалось, был склонен отказаться; но, после некоторого размышления, он предоставил мне эту привилегию и предложил следующие условия: мне было предоставлено все мое время, я заключал все контракты с теми, на кого я работал, и сам находил работу; и, в обмен на эту свободу, я должен был платить ему три доллара в конце каждой недели; я получал инструменты для раскатки, а также питание и одежду. Мое содержание составляло два с половиной доллара в неделю. Это, с учетом износа одежды и инструментов для раскатки, составляло мои обычные расходы примерно шесть долларов в неделю. Эту сумму я был вынужден восполнить или отказаться от привилегии нанимать свое время. В дождь или в солнечную погоду, с работой или без работы, в конце каждой недели деньги должны поступать, или я должен отказаться от своей привилегии. Это соглашение, как будет воспринято, было явно в пользу моего хозяина. Это избавляло его от необходимости заботиться обо мне. Его деньги были надежны. Он получал все преимущества рабовладения без его недостатков; в то время как я терпел все пороки раба и испытывал все заботы и беспокойства свободного человека. Я нашел это трудной сделкой. Но, как бы тяжело это ни было, я думал, что это лучше, чем старый способ жить. Это был шаг к свободе, когда мне позволили нести ответственность свободного человека, и я был полон решимости держаться за это. Я посвятил себя работе по зарабатыванию денег. Я был готов работать как днем, так и ночью, и благодаря самой неутомимой настойчивости и трудолюбию зарабатывал достаточно, чтобы покрывать свои расходы, и каждую неделю откладывал немного денег. Так продолжалось с мая по август. Затем мастер Хью отказался разрешить мне продлить мое рабочее время. Основанием для его отказа послужило то, что однажды субботним вечером я не заплатил ему за свое недельное время. Причиной этого отказа стало мое посещение лагерного собрания примерно в десяти милях от Балтимора. В течение недели я договорился с несколькими юными друзьями отправиться из Балтимора в лагерь рано вечером в субботу; и, поскольку меня задержал мой работодатель, я не смог добраться до дома мастера Хью, не разочаровав компанию. Я знал, что мастер Хью в тот вечер не особенно нуждался в деньгах. Поэтому я решил пойти на лагерное собрание и по возвращении заплатить ему три доллара. Я задержался на лагерном собрании на один день дольше, чем намеревался, когда уходил. Но как только я вернулся, я попросил его отдать ему то, что он считал своим долгом. Я застал его очень разгневанным; он едва мог сдержать свой гнев. Он сказал, что ему очень хочется хорошенько меня выпороть. Он хотел знать, как я посмел уехать из города, не спросив его разрешения. Я сказал ему, что нанял свое время и, хотя заплатил ему ту цену, которую он запросил за это, я не знал, что обязан спрашивать его, когда и куда мне следует пойти. Этот ответ встревожил его; и, поразмыслив несколько мгновений, он повернулся ко мне и сказал, что я больше не должен тратить свое время; что следующее, о чем он узнает, это то, что я сбегу. По той же просьбе он велел мне немедленно принести свои инструменты и одежду домой. Я так и сделал; но вместо того, чтобы искать работу, как я привык делать раньше, нанимая свое время, я провел целую неделю, не выполнив ни единого штриха работы. Я сделал это в отместку. В субботу вечером он, как обычно, зашел ко мне за моим недельным жалованьем. Я сказал ему, что у меня нет жалованья; я не работал на этой неделе. Тут мы были на грани драки. Он бредил и клялся в своей решимости схватить меня. Я не позволил себе ни единого слова; но был полон решимости, если он обрушит на меня всю тяжесть своей руки, нанести удар за удар. Он не ударил меня, но сказал, что в будущем найдет мне постоянную работу. Я обдумывал этот вопрос в течение следующего дня, воскресенья, и, наконец, решил назначить третье сентября как день, когда я сделаю вторую попытку добиться своей свободы. Теперь у меня было три недели, чтобы подготовиться к своему путешествию. Рано утром в понедельник, прежде чем мастер Хью успел найти для меня какое-либо занятие, я вышел и нанялся к мистеру Батлеру на его верфи возле подъемного моста, в так называемом Городском квартале, что избавило его от необходимости искать работу для меня. В конце недели я принес ему от восьми до девяти долларов. Он казался очень довольным и спросил, почему я не сделал то же самое неделей раньше. Он мало знал о моих планах. Моей целью в постоянной работе было устранить любые подозрения, которые у него могли возникнуть относительно моего намерения сбежать; и в этом я превосходно преуспел. Я полагаю, он думал, что я никогда не был так доволен своим состоянием, как в то самое время, когда планировал свой побег. Прошла вторая неделя, и я снова отнес ему все свое жалованье; и он был так доволен, что дал мне двадцать пять центов (довольно большая сумма для рабовладельца, чтобы дать рабу) и велел мне с толком распорядиться ею. Я сказал ему, что так и сделаю.

Внешне все шло действительно очень гладко, но внутри были проблемы. Я не могу описать свои чувства, когда приближалось время моего предполагаемого старта. В Балтиморе у меня было несколько добросердечных друзей — друзей, которых я любил почти так же, как свою жизнь, — и мысль о разлуке с ними навсегда была невыразимо болезненной. Я считаю, что тысячи людей, которые сейчас остаются в рабстве, сбежали бы из него, если бы не крепкие узы привязанности, которые связывают их с друзьями. Мысль о расставании с моими друзьями была, безусловно, самой болезненной мыслью, с которой мне приходилось бороться. Любовь к ним была моим слабым местом и поколебала мое решение больше, чем все остальное. Помимо боли от разлуки, страх и предчувствие неудачи превзошли то, что я испытал при своей первой попытке. Ужасающее поражение, которое я тогда потерпел, вернулось, чтобы мучить меня. Я был уверен, что, если я потерплю неудачу в этой попытке, мое дело станет безнадежным — это навсегда определит мою судьбу раба. Я не мог надеяться отделаться ничем меньшим, чем самым суровым наказанием и лишением возможности сбежать. Не требовалось очень живого воображения, чтобы изобразить самые ужасные сцены, через которые мне пришлось бы пройти в случае неудачи. Несчастье рабства и блаженство свободы постоянно были передо мной. Для меня это было вопросом жизни и смерти. Но я оставался непреклонным, и, согласно моему решению, третьего сентября 1838 года я сбросил свои цепи, и мне удалось добраться до Нью-Йорка без малейших помех какого бы то ни было рода. Как я это сделал, какие средства я избрал, в каком направлении я путешествовал и каким способом передвижения, я должен оставить невыясненным по причинам, упомянутым ранее.

Меня часто спрашивали, что я почувствовал, когда оказался в свободном состоянии. Я никогда не мог ответить на этот вопрос с каким-либо удовлетворением для себя. Это был момент наивысшего волнения, которое я когда-либо испытывал. Полагаю, я чувствовал себя так, как, по-видимому, чувствует себя невооруженный моряк, когда дружественный военный корабль спасает его от преследования пирата. В письме к дорогому другу сразу после моего приезда в Нью-Йорк я написал, что чувствую себя как человек, сбежавший из логова голодных львов. Это душевное состояние, однако, очень скоро прошло; и мной снова овладело чувство крайней незащищенности и одиночества. Меня все еще могли забрать обратно и подвергнуть всем пыткам рабства. Этого самого по себе было достаточно, чтобы умерить пыл моего энтузиазма. Но одиночество одолело меня. Там я был среди тысяч людей, и все же совершенно чужой; без дома и без друзей, среди тысяч моих собственных братьев — детей общего Отца, и все же я не осмеливался рассказать никому из них о своем печальном положении. Я боялся заговаривать с кем бы то ни было, опасаясь заговорить не с тем человеком и тем самым попасть в руки жадных до денег похитителей, в чьи обязанности входило подстерегать запыхавшегося беглеца, как свирепые лесные звери подстерегают свою добычу. Девиз, который я взял на вооружение, когда уходил из рабства, был таким: “Не доверяй никому!” Я видел в каждом белом человеке врага, и почти в каждом цветном человеке причину для недоверия. Это была очень болезненная ситуация, и, чтобы понять ее, человек должен был пережить это на собственном опыте или представить себя в подобных обстоятельствах. Пусть он будет беглым рабом в чужой стране — земле, отданной под охоту рабовладельцев, — жители которой являются узаконенными похитителями людей, — где он каждое мгновение подвергается ужасной ответственности быть схваченным своими собратьями, как отвратительный крокодил хватает свою добычу! — Я говорю, пусть он поставит себя в мое положение — без дома или друзей — без денег или кредита — нуждающийся в крове, и некому его дать — нуждающийся в хлебе, и нет денег, чтобы купить его, — и в то же время пусть он почувствует, что его преследуют безжалостные охотники за мужчинами, и в полной темноте относительно того, что делать, куда идти или где остаться, - совершенно беспомощный как в отношении средств защиты, так и в отношении способов побега, — среди изобилия, но страдающий от ужасных мук голода, — среди домов, но не имеющий дома , — среди собратьев—людей, но чувствующий себя так, словно находится среди диких зверей, чья жадность проглотить дрожащего и полуголодного беглеца сравнима только с той, с которой чудовища глубин проглатывают беспомощную рыбу, которой они питаются, - я говорю, пусть он окажется в этой самой тяжелой ситуации, - в ситуации, в которой оказался я, — тогда, и не раньше, он в полной мере оценит трудности и узнает, как посочувствовать измученному тяжелым трудом и покрытому шрамами от кнута беглому рабу.

Слава Богу, я пробыл в этой бедственной ситуации совсем недолго. Я был избавлен от этого благодаря гуманной руке мистера Дэвида Раглса, чью бдительность, доброту и настойчивость я никогда не забуду. Я рад возможности выразить, насколько позволяют слова, любовь и благодарность, которые я испытываю к нему. Мистер Рагглз сейчас страдает слепотой и сам нуждается в тех же добрых услугах, которые он когда-то так смело оказывал другим. Я пробыл в Нью-Йорке всего несколько дней, когда мистер Рагглз разыскал меня и очень любезно отвез в свой пансион на углу Черч-стрит и Леспенар-стрит. Мистер Рагглз был тогда очень увлечен достопамятным делом Дарга, а также оказал помощь ряду других беглых рабов, разрабатывая пути и средства для их успешного побега; и, хотя за ним наблюдали и окружали почти со всех сторон, он, казалось, был более чем достойным противником для своих врагов.

Очень скоро после того, как я пошел к мистеру Рагглсу, он пожелал узнать от меня, куда я хочу поехать, поскольку считал, что мне небезопасно оставаться в Нью-Йорке. Я сказал ему, что я калкер и хотел бы уехать туда, где мог бы найти работу. Я подумывал о том, чтобы уехать в Канаду, но он отказался от этого и высказался в пользу моей поездки в Нью-Бедфорд, полагая, что я смогу найти там работу по своему ремеслу. В это время появилась Анна, * моя предполагаемая жена; ибо я написал ей сразу по прибытии в Нью-Йорк (несмотря на мое бездомное и беспомощное состояние), сообщив ей об успешном побеге и пожелав, чтобы она немедленно прилетела. Через несколько дней после ее приезда мистер Рагглз вызвал преподобного Дж. У. К. Пеннингтона, который в присутствии мистера Рагглза, миссис Майклз и двух или трех других совершил церемонию бракосочетания и вручил нам свидетельство, точной копией которого является следующее:

“Это может подтвердить, что я соединилась священным браком с Фредериком

Джонсон* * и Анна Мюррей, как муж и жена, в присутствии мистера Дэвида

Рагглз и миссис Майклз.

“ДЖЕЙМС У. К. ПЕННИНГТОН

“Нью-Йорк, 15 сентября 1838 г.”

*Она была свободна.

* * Я сменил свое имя с Фредерика Бейли на

Джонсон.

Получив это свидетельство и пятидолларовую банкноту от мистера Рагглса, я взвалил на плечи одну часть нашего багажа, а Анна взяла другую, и мы немедленно отправились на пароходе "Джон У. Ричмонд" в Ньюпорт, направляясь в Нью-Бедфорд. Мистер Рагглс дал мне письмо к некоему мистеру Шоу в Ньюпорт и сказал мне, на случай, если мои деньги не доставят меня в Нью-Бедфорд, остановиться в Ньюпорте и получить дальнейшую помощь; но по прибытии в Ньюпорт мы так стремились попасть в безопасное место, что Несмотря на то, что у нас не было необходимых денег для оплаты проезда, мы решили занять места в дилижансе и пообещали заплатить, когда доберемся до Нью-Бедфорда. К этому нас подтолкнули два превосходных джентльмена, жители Нью-Бедфорда, чьи имена, как я впоследствии выяснил, были Джозеф Рикетсон и Уильям К. Тейбер. Казалось, они сразу поняли наше положение и так заверили нас в своем дружелюбии, что мы чувствовали себя в их присутствии совершенно непринужденно.

Было действительно приятно встретиться с такими друзьями в такое время. По прибытии в Нью-Бедфорд нас направили в дом мистера Натана Джонсона, который нас любезно принял и гостеприимно обеспечил. И мистер, и миссис Джонсон проявили глубокий и живой интерес к нашему благополучию. Они доказали, что вполне достойны названия аболиционистов. Когда водитель дилижанса обнаружил, что мы не в состоянии оплатить проезд, он забрал наш багаж в качестве обеспечения долга. Мне стоило только упомянуть об этом мистеру Джонсону, и он немедленно выдал деньги.

Теперь мы начали чувствовать некоторую степень безопасности и готовиться к обязанностям, связанным со свободной жизнью. На следующее утро после нашего прибытия в Нью-Бедфорд, за завтраком, возник вопрос о том, каким именем меня следует называть. Имя, данное мне матерью, было “Фредерик Огастес Вашингтон Бейли”. Я, однако, отказался от двух вторых имен задолго до того, как уехал из Мэриленда, так что меня обычно знали под именем “Фредерик Бейли”. Я начал с Балтимора, нося фамилию “Стэнли”. Когда я добрался до Нью-Йорка, я снова сменил свое имя на “Фредерик Джонсон" и думал, что это будет последнее изменение. Но когда я добрался до Нью-Бедфорда, я снова счел необходимым сменить имя. Причина этой необходимости заключалась в том, что в Нью-Бедфорде было так много Джонсонов, что различить их было уже довольно трудно. Я предоставил мистеру Джонсону привилегию выбрать мне имя, но сказал ему, что он не должен забирать у меня имя “Фредерик”. Я должен держаться за это, чтобы сохранить ощущение своей идентичности. Мистер Джонсон как раз читал “Владычицу озера” и сразу же предложил, чтобы меня звали Дуглас. С того времени и по сей день меня называли “Фредерик Дуглас”; и поскольку я более широко известен под этим именем, чем под любым другим, я буду продолжать использовать его как свое собственное.

Я был весьма разочарован общим состоянием дел в Нью-Бедфорде. Впечатление, которое у меня сложилось о характере и положении людей на севере, я обнаружил в высшей степени ошибочным. Находясь в рабстве, я очень странно предположил, что на севере мало удобств и почти нет роскоши по сравнению с тем, чем наслаждались рабовладельцы юга. Вероятно, я пришел к такому выводу из того факта, что у северян не было рабов. Я предположил, что они были примерно на одном уровне с нерабовладельческим населением юга. Я знал, что они были чрезвычайно бедны, и я привык рассматривать их бедность как необходимое следствие того, что они не были рабовладельцами. Я каким-то образом усвоил мнение, что в отсутствие рабов не может быть никакого богатства и очень мало утонченности. И, приехав на север, я ожидал встретиться с грубым, бескультурным населением, живущим в самой спартанской простоте, ничего не знающим о непринужденности, роскоши, помпезности и величии южных рабовладельцев. Исходя из моих предположений, любой, кто знаком с внешним видом Нью-Бедфорда, может очень легко сделать вывод, насколько отчетливо я, должно быть, осознал свою ошибку.

Во второй половине того дня, когда я добрался до Нью-Бедфорда, я посетил пристани, чтобы посмотреть на судоходство. Здесь я обнаружил, что окружен неопровержимыми доказательствами богатства. Стоя у причалов и плывя по течению, я видел множество кораблей самой лучшей модели, в наилучшем порядке и самых больших размеров. Справа и слева я был окружен гранитными складами самых больших размеров, до отказа набитыми предметами первой необходимости и удобствами для жизни. Вдобавок ко всему, казалось, что почти все были заняты работой, но совершенно бесшумно, по сравнению с тем, к чему я привык в Балтиморе. Не было слышно громких песен тех, кто был занят погрузкой и разгрузкой судов. Я не слышал глубоких ругательств или ужасных проклятий в адрес рабочего. Я не видел, как людей били плетьми; но, казалось, все шло гладко. Каждый человек, казалось, понимал свою работу и выполнял ее с трезвой, но жизнерадостной серьезностью, которая свидетельствовала о глубоком интересе, который он испытывал к тому, что делал, а также о чувстве собственного достоинства как человека. Мне это показалось чрезвычайно странным. С пристани я прогулялся по городу, с удивлением и восхищением разглядывая великолепные церкви, красивые дома и прекрасно ухоженные сады, демонстрирующие богатство, комфорт, вкус и утонченность, каких я никогда не видел ни в одной части рабовладельческого Мэриленда.

Каждая вещь выглядела чистой, новой и красивой. Я почти не видел полуразрушенных домов с нищими обитателями; никаких полуголых детей и босоногих женщин, каких я привык видеть в Хиллсборо, Истоне, Сент-Майклсе и Балтиморе. Люди выглядели более способными, сильными, здоровыми и счастливыми, чем жители Мэриленда. В кои-то веки я обрадовался виду невероятного богатства, не опечалившись при виде крайней нищеты. Но самым удивительным и самым интересным для меня было положение цветных людей, очень многие из которых, как и я, бежали туда в качестве убежища от охотников на людей. Я обнаружил многих, кто не пробыл и семи лет без цепей, живущих в более красивых домах и, очевидно, наслаждающихся большими удобствами жизни, чем средний показатель рабовладельцев в Мэриленде. Я осмелюсь утверждать, что мой друг мистер Натан Джонсон (о котором я могу сказать с благодарностью в сердце: “Я был голоден, и он дал мне мяса; я хотел пить, и он напоил меня; я был чужаком, и он приютил меня”) жил в более опрятном доме; обедал за лучшим столом; брал, оплачивал и читал больше газет; лучше понимал моральный, религиозный и политический характер нации, чем девять десятых рабовладельцев в округе Талбот, штат Мэриленд. И все же мистер Джонсон был рабочим человеком. Его руки огрубели от тяжелого труда, и не только его, но и миссис Джонсон. Я обнаружил, что цветные люди гораздо более энергичны, чем я предполагал. Я обнаружил среди них решимость защищать друг друга от кровожадного похитителя любой ценой. Вскоре после моего прибытия мне рассказали об обстоятельстве, которое продемонстрировало их дух. Цветной мужчина и беглый раб были в недружелюбных отношениях. Было слышно, как первый угрожал второму сообщить своему хозяину о его местонахождении. Сразу же было созвано собрание среди цветных людей под стереотипным названием “Важное дело!” Предатель был приглашен на него. Люди пришли в назначенный час и организовали собрание, назначив президентом очень религиозного пожилого джентльмена, который, я полагаю, произнес молитву, после чего обратился к собранию следующим образом: “Друзья, он у нас здесь, и я бы порекомендовал вам, молодые люди, просто вывести его за дверь и убить!” С этими словами некоторые из них бросились на него, но их перехватили более робкие, чем они сами, и предатель избежал их мести, и с тех пор его не видели в Нью-Бедфорде. Я полагаю, что подобных угроз больше не было, а если бы и были в дальнейшем, я не сомневаюсь, что следствием была бы смерть.

На третий день после моего прибытия я занялся укладкой шлюпа с грузом нефти. Для меня это была новая, грязная и тяжелая работа, но я взялся за нее с радостным сердцем и готовностью. Теперь я был сам себе хозяин. Это был счастливый момент, восторг от которого могут понять только те, кто был рабом. Это была первая работа, награда за которую должна была принадлежать исключительно мне. Не было мастера Хью, готового в тот момент, когда я заработаю деньги, отнять их у меня. В тот день я работал с удовольствием, которого никогда раньше не испытывал. Я работал на себя и свою молодую жену. Для меня это было отправной точкой нового существования. Когда я закончил с этой работой, я стал искать работу калькулятора; но среди белых калькуляторов была такова сила предубеждения против цвета кожи, что они отказались работать со мной, и, конечно, я не смог найти работу. *

* Мне сказали, что цветные люди теперь могут устроиться на работу в

колкинг в Нью—Бедфорде - результат усилий по борьбе с рабством.

Обнаружив, что мое ремесло не приносит немедленной пользы, я сбросил свои одеяния для раскалывания и приготовился выполнять любую работу, которую только мог поручить. Мистер Джонсон любезно предоставил мне своего деревянного коня и пилу, и очень скоро я нашел себе массу работы. Не было слишком тяжелой работы — не было и слишком грязной. Я был готов пилить дрова, сгребать уголь, таскать дрова, подметать дымоход или ворочать бочки с маслом — всем этим я занимался почти три года в Нью-Бедфорде, прежде чем стал известен миру, выступающему против рабства.

Примерно через четыре месяца после того, как я уехал в Нью-Бедфорд, ко мне подошел молодой человек и спросил, не хочу ли я взять “Освободителя”. Я сказал ему, что да; но, только совершив побег из рабства, я заметил, что тогда не мог заплатить за это. Однако в конце концов я стал подписчиком на это. Пришла газета, и я читал ее из недели в неделю с такими чувствами, которые было бы совершенно бесполезно пытаться описать. Газета стала моей пищей и моим напитком. Моя душа была охвачена пламенем. Его сочувствие к моим братьям в узах — его язвительные обличения рабовладельцев — его правдивые разоблачения рабства — и его мощные нападки на сторонников этого института — вызвали в моей душе трепет радости, какой я никогда раньше не испытывал!

Я недолго был читателем “Освободителя”, прежде чем получил довольно правильное представление о принципах, мерах и духе антирабовладельческой реформы. Я твердо взялся за дело. Я мало что мог сделать; но то, что я мог, я делал с радостным сердцем и никогда не чувствовал себя счастливее, чем на митинге против рабства. Мне редко было что сказать на собраниях, потому что то, что я хотел сказать, было сказано намного лучше другими. Но, присутствуя на съезде против рабства в Нантакете 11 августа 1841 года, я почувствовал сильное желание выступить, и в то же время мистер Уильям К. Коффин, джентльмен, который слышал мое выступление на собрании цветных в Нью-Бедфорде, настоятельно призвал меня сделать это. Это был тяжелый крест, и я принял его неохотно. По правде говоря, я чувствовал себя рабом, и мысль о разговоре с белыми людьми тяготила меня. Я говорил всего несколько мгновений, когда почувствовал некоторую свободу, и сказал то, что хотел, со значительной легкостью. С того времени и по сей день я защищаю интересы моих братьев — с каким успехом и с какой преданностью я предоставляю решать тем, кто знаком с моими трудами.

ПРИЛОЖЕНИЕ


Я нахожу, ПОСЛЕ прочтения предыдущего повествования, что в нескольких случаях я говорил таким тоном и в такой манере, уважающей религию, что, возможно, это может привести тех, кто не знаком с моими религиозными взглядами, к предположению, что я противник всех религий. Чтобы исключить ответственность за такое неправильное понимание, я считаю уместным приложить следующее краткое объяснение. То, что я сказал относительно религии и против нее, я имею в виду строго относиться к рабовладельческой религии этой страны, и без возможной ссылки на собственно христианство; ибо между христианством этой страны и христианством Христа я признаю широчайшую возможную разницу — настолько большую, что принимать одно как хорошее, чистое и святое - значит с необходимостью отвергать другое как плохое, испорченное и порочное. Быть другом одного - значит по необходимости быть врагом другого. Я люблю чистое, миролюбивое и беспристрастное христианство Христа: поэтому я ненавижу развращенное, рабовладельческое, избивающее женщин, разоряющее колыбели, пристрастное и лицемерное христианство этой страны. Действительно, я не вижу никакой причины, кроме самой лживой, для того, чтобы называть религию этой страны христианством. Я рассматриваю это как кульминацию всех неправильных определений, самое дерзкое из всех мошенничеств и самую грубую из всех клеветнических высказываний. Никогда не было более ясного случая “кражи ливреи небесного двора, чтобы служить в ней дьяволу”. Я преисполняюсь невыразимого отвращения, когда созерцаю религиозную помпезность и шоу вместе с ужасными несоответствиями, которые повсюду окружают меня. У нас есть похитители мужчин для служителей, женщины-хлысты для миссионеров и расхитители колыбелей для членов церкви. Человек, который в течение недели носит запекшуюся от крови коровью шкуру, по воскресеньям занимает кафедру и утверждает, что является служителем кроткого и смиренного Иисуса. Человек, который лишает меня заработка в конце каждой недели, встречается со мной в качестве классного руководителя воскресным утром, чтобы показать мне образ жизни и путь спасения. Тот, кто продает мою сестру в целях проституции, выступает как благочестивый защитник чистоты. Тот, кто провозглашает религиозным долгом читать Библию, отказывает мне в праве научиться читать имя Бога, сотворившего меня. Тот, кто является религиозным защитником брака, лишает целые миллионы людей его священного влияния и оставляет их на растление в результате повсеместного загрязнения окружающей среды. Горячий защитник святости семейных отношений — это тот же самый человек, который разрушает целые семьи, разлучая мужей и жен, родителей и детей, сестер и братьев, оставляя хижину пустой, а очаг опустошенным. Мы видим, как вор проповедует против воровства, а прелюбодей - против прелюбодеяния. У нас есть мужчины, проданные для строительства церквей, женщины, проданные для поддержки Евангелия, и младенцы, проданные для покупки Библий для бедных язычников! Все Во Славу Божью И На Благо Душ! Колокол аукциониста рабов и церковный колокол перезваниваются друг с другом, и горькие крики убитого горем раба тонут в религиозных возгласах его благочестивого хозяина. Возрождение религии и возрождение работорговли идут рука об руку. Тюрьма для рабов и церковь находятся рядом друг с другом. Одновременно можно услышать звон оков и бряцание цепей в тюрьме, а также благочестивый псалом и торжественную молитву в церкви. Торговцы телами и душами людей возвышаются перед кафедрой и взаимно помогают друг другу. Торговец отдает свое окровавленное золото на поддержку кафедры, а кафедра, в свою очередь, прикрывает его адский бизнес одеянием христианства. Здесь религия и грабеж являются союзниками друг друга — дьяволы, одетые в ангельские одежды, и ад, представляющий подобие рая.

“Справедливый Бог! и это они!,    Кто служит у твоего алтаря, Боже праведный!    Люди, чьи руки с молитвой и благословением возлагают    На израильском ковчеге света.

“ Что? проповедуй и похищай людей?    Возноси благодарность и грабь своих несчастных бедняков?    Говори о своей славной свободе, а потом    Крепко запереть дверь пленницы?

“Что? слуги твои собственные    Милосердный Сын, который пришел искать и спасти    Бездомных и отверженных, сковывающих    Наказанный и ограбленный раб!

“Пилат и Ирод друзья!    Первосвященники и правители, как в старину, объединяются!    Праведный Бог и святой! та церковь, которая одалживает    Сила для разрушителя твоя?”

Христианство Америки - это христианство, о приверженцах которого можно сказать так же верно, как о древних книжниках и фарисеях: “Они связывают тяжелое бремя, которое трудно нести, и возлагают его на плечи людей, но сами они и пальцем не пошевелят им. Все свои дела они делают для того, чтобы их видели люди. — Они любят самые верхние комнаты на пирах и главные места в синагогах. . . . . . и чтобы люди называли их Равви, равви. — Но горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры! ибо вы затворяете царство Небесное от людей; ибо вы сами не входите и входящим не позволяете входить. Вы пожираете дома вдов и под предлогом совершаете долгие молитвы; за это вы получите еще большее проклятие. Вы обходите моря и суши, чтобы обратить в свою веру одного человека, и когда он становится обращенным, вы делаете его в два раза большим порождением ада, чем самих себя. — Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры! ибо вы платите десятину с мяты, аниса и тмина и пренебрегаете более важными вопросами закона, суда, милосердия и веры; это вам следовало бы сделать, а не оставлять невыполненным другое. Вы, слепые поводыри! которые цедят комара и проглатывают верблюда. Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры! ибо вы очищаете чашу и блюдо снаружи; но внутри они полны вымогательства и излишествования. — Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры! ибо вы подобны побеленным гробницам, которые действительно кажутся красивыми снаружи, но внутри полны костей мертвых людей и всякой нечистоты. Точно так же и вы внешне кажетесь людям праведными, но внутри вы полны лицемерия и беззакония”.

Какой бы мрачной и ужасной ни была эта картина, я считаю, что она полностью соответствует подавляющей массе так называемых христиан в Америке. Они надавливают на комара и проглатывают верблюда. Может ли что-то быть более верным для наших церквей? Они были бы шокированы предложением общаться с овцекрадом и в то же время они принимают в свою общину человекакоторый ворует, и клеймят меня неверующим, если я придираюсь к ним за это. Они с фарисейской строгостью относятся к внешним формам религии и в то же время пренебрегают более важными вопросами закона, суда, милосердия и веры. Они всегда готовы жертвовать, но редко проявляют милосердие. Это те, кого изображают заявляющими о любви к Богу, которого они не видели, в то время как они ненавидят своего брата, которого они видели. Они любят язычников на другой стороне земного шара. Они могут молиться за него, платить деньги, чтобы ему дали в руки Библию, и миссионеров, чтобы они наставляли его; в то время как они презирают язычников у своих дверей и полностью пренебрегают ими.

Таков, вкратце, мой взгляд на религию этой страны; и чтобы избежать любого недоразумения, возникающего из-за использования общих терминов, я подразумеваю под религией этой страны то, что проявляется в словах, поступках и поступках этих организаций, севера и юга, называющих себя христианскими церквями, и все же находящихся в союзе с рабовладельцами. Я счел своим долгом свидетельствовать против религии в том виде, в каком она представлена этими организациями.

Я завершаю эти замечания, копируя следующий портрет религии юга (которая по общности и братству является религией севера), который, как я трезво утверждаю, “соответствует жизни" и без карикатур или малейшего преувеличения. Говорят, что он был составлен за несколько лет до начала нынешней антирабовладельческой агитации методистским проповедником с севера, который, проживая на юге, имел возможность увидеть рабовладельческую мораль, манеры и благочестие собственными глазами. “Неужели я не накажу за все это? говорит Господь. Разве моя душа не будет отомщена такому народу, как этот?”

ПАРОДИЯ

“Придите, святые и грешники, выслушайте меня    Как благочестивые священники хлещут Джека и Нелл, Как женщины покупают, а дети продают, Как проповедуют, что все грешники отправятся в ад, И поют о небесном союзе.

“Они будут блеять и баять, как козы",    Объедают паршивых овец и бросаются на пылинки,    Укутывают свои спины в прекрасные черные шубы,    Затем хватают своих негров за горло И душат во имя небесного союза.

“Они причислят тебя к лику святых, если ты выпьешь глоток, И проклянут, если ты украдешь ягненка";    И все же лишат старину Тони, Долл и Сэма,    прав человека, хлеба и ветчины;    Небесный союз похитителя.

“Они будут громко говорить о награде Христа,    И обвяжут его изображение веревкой, И будут браниться, и с отвращением размахивать плетью, И продадут своего брата в Господе    К скованному небесному союзу.

“Они прочитают и споют священную песню,    И произнесут молитву громко и долго, И научат правильному и поступят неправильно,    Приветствуют толпу братьев и сестер,    Со словами о небесном союзе.

“Мы удивляемся, как такие святые могут петь,    Или восхвалять Господа на крыльях,    Которые рычат, и бранятся, и хлещут, и жалят, И цепляются за своих рабов и маммону,    В союзе с нечистой совестью.

Они будут выращивать табак, кукурузу и рожь, водить машину, воровать, обманывать и лгать, И собирать сокровища в небе,    Заставляя хлыст и коровью шкуру летать,    В надежде на небесный союз.

“Они треснут старину Тони по черепу, Будут проповедовать и рычать, как башанский бык,    Или ревущий осел, полный озорства,    Тогда хватай старого Джейкоба за шерсть И тяни к небесному союзу.

“Ревущий, разглагольствующий, лощеный мужчина-вор,    Который питался бараниной, телятиной и говядиной,    Но никогда не давал облегчения    Нуждающимся, соболиным сынам горя,    Был большим поклонником небесного союза.

‘Не любите мир", - сказал проповедник, подмигнул глазом и покачал головой.;    Он схватил Тома, Дика и Неда,    Урезали у них мясо, одежду и хлеб.,    Но все равно любили небесный союз.

“Другой проповедник, скуля, говорил    О том, чье сердце разбилось из-за любви к грешникам:    Он привязал старую Няню к дубу, пускал кровь при каждом ударе И молился о небесном единении.

Двое других раскрыли свои железные челюсти И помахали лапами, ворующими детей;    Там сидели их дети в безделушках;    Рядом со спинами и пастями вонючих негров,    Они поддерживали небесный союз.

“Все хорошее от Джека забирает другой и развлекает своих кокеток и повесов",    Которые одеваются гладко, как глянцевые змеи, И набивают рот подслащенными пирожными;    И это касается профсоюза ”.

Искренне и истово надеясь, что эта небольшая книга сможет что—то сделать, чтобы пролить свет на американскую рабовладельческую систему и приблизить радостный день освобождения миллионов моих братьев по рабству, — искренне полагаясь на силу правды, любви и справедливости для достижения успеха в моих скромных усилиях — и вновь торжественно посвящая себя святому делу, - я подписываюсь:

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.

ЛИНН, Массачусетс, 28 апреля 1845 года.

КОНЕЦ

Мое рабство и моя свобода (1855)


Второй автобиографический рассказ Дугласа о рабстве впервые появился в печати в 1855 году и служит продолжением повествования о жизни Фредерика Дугласа, в котором более подробно рассказывается о его переходе от рабства к свободе. Книга предлагает глубокое размышление о значении рабства, расы и свободы, изображая важный портрет личности и нации за несколько лет до начала Гражданской войны. По мере развития повествования Дуглас превращается из раба в беглеца, а затем в реформатора, оставляя после себя наследие социальной, интеллектуальной и политической мысли.


Первое издание

Содержание

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Введение

ГЛАВА I. Детство

ГЛАВА II. Меня увезли из моего первого дома

ГЛАВА III. Происхождение

ГЛАВА IV. Общий обзор плантации рабов

ГЛАВА V. Постепенное посвящение в Тайны рабства

ГЛАВА VI. Обращение с рабами на плантации Ллойда

ГЛАВА VII. Жизнь в Большом Доме

ГЛАВА VIII. Глава ужасов

ГЛАВА IX. Личное обращение

ГЛАВА X. Жизнь в Балтиморе

ГЛАВА XI. “В духе Моего сна произошла перемена”

ГЛАВА XII. Религиозная природа пробудилась

ГЛАВА XIII. Превратности жизни раба

ГЛАВА XIV. Опыт в церкви Святого Михаила

ГЛАВА XV. Кови, Истребитель негров

ГЛАВА XVI. Еще одно проявление порока тирана

ГЛАВА XVII. Последняя порка

ГЛАВА XVIII. Новые отношения и обязанности

ГЛАВА XIX. Заговор сбежавших

ГЛАВА XX. Жизнь ученика

ГЛАВА XXI. Мой побег из рабства

ЖИЗНЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА

ГЛАВА XXII. Обретенная свобода

ГЛАВА XXIII. Представлен аболиционистам

ГЛАВА XXIV. Двадцать один месяц в Великобритании

ГЛАВА XXV. Различные происшествия

ПРИЕМНАЯ РЕЧЬ.

Ответ доктора кэмпбелла

ПИСЬМО СВОЕМУ СТАРОМУ ХОЗЯИНУ. 11. Моему старому хозяину Томасу Олду

ПРИРОДА РАБСТВА. Выдержка из лекции о рабстве в Рочестере,

БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ РАБСТВА. Отрывок из лекции о рабстве в Рочестере,

ЧТО ДЛЯ РАБА ЗНАЧИТ ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ?. Отрывок из речи на

ВНУТРЕННЯЯ РАБОТОРГОВЛЯ. Выдержка из речи в Рочестере, июль

ПАРТИЯ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ. Выдержка из речи, произнесенной перед А.А.С.

ДВИЖЕНИЕ ПРОТИВ РАБСТВА. Выдержки из лекции перед различными

КОНЦЕВЫЕ СНОСКИ.


Портрет Фредерика Дугласа с фронтисписа 1855 года

Согласно принципу, существенному для христианства, ЛИЧНОСТЬ вечно отличается от ВЕЩИ; так что идея ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО СУЩЕСТВА с необходимостью исключает идею СОБСТВЕННОСТИ На ЭТО СУЩЕСТВО. — КОЛЬРИДЖ

ВВЕДЕН В СООТВЕТСТВИИ С АКТОМ КОНГРЕССА В 1855 ГОДУ ФРЕДЕРИКОМ ДУГЛАСОМ В ДОЛЖНОСТИ СЕКРЕТАРЯ ОКРУЖНОГО СУДА СЕВЕРНОГО ОКРУГА НЬЮ-ЙОРКА

Для

ДОСТОПОЧТЕННЫЙ ГЕРРИТ СМИТ,

В КАЧЕСТВЕ НЕБОЛЬШОГО НАПОМИНАНИЯ О

УВАЖЕНИЕ К ЕГО ХАРАКТЕРУ,

ВОСХИЩЕНИЕ ЕГО ГЕНИЕМ И ДОБРОЖЕЛАТЕЛЬНОСТЬЮ,

ПРИВЯЗАННОСТЬ К ЕГО ПЕРСОНЕ И

БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ЕГО ДРУЖБУ,

И КАК

Небольшое, но самое Искреннее Признание

ЕГО ВЫДАЮЩИЕСЯ ЗАСЛУГИ В ЗАЩИТЕ ПРАВ И СВОБОД

ИЗ

СТРАДАЮЩИЕ, ПРЕЗИРАЕМЫЕ И ГЛУБОКО ВОЗМУЩЕННЫЕ ЛЮДИ,

СТАВЯ РАБСТВО В ОДИН РЯД С ПИРАТСТВОМ И УБИЙСТВАМИ,

И ПОСРЕДСТВОМ

ОТРИЦАЯ ЕГО ЗАКОННОЕ Или КОНСТИТУЦИОННОЕ СУЩЕСТВОВАНИЕ,

Этот Том с уважением посвящается,

СВОИМ ВЕРНЫМ И КРЕПКО ПРИВЯЗАННЫМ ДРУГОМ,

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.

РОЧЕСТЕР, Нью- Йорк

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА


Если Бы ТОМ, который сейчас представлен публике, был простым произведением ИСКУССТВА, историю его несчастья можно было бы описать двумя очень простыми словами — СЛИШКОМ ПОЗДНО. Природа и характер рабства были предметом почти бесконечного разнообразия художественных представлений; и после блестящих достижений в этой области, и пока эти достижения еще свежи в памяти миллионов, тот, кто хочет пополнить легион еще одним, должен обладать очарованием запредельного совершенства или извиниться за нечто худшее, чем опрометчивость. Поэтому со всей возможной оперативностью заверяем читателя, что его вниманию предлагается не произведение ИСКУССТВА, а произведение, основанное на ФАКТАХ — фактах, ужасных и почти невероятных, которые, тем не менее, могут быть ФАКТАМИ.

Я уполномочен заявить, что во всем томе нет ни одного вымышленного имени или места; но что имена и места приведены буквально и что каждая описанная в нем транзакция действительно имела место.

Возможно, лучшим предисловием к этому тому является следующее письмо мистера Дугласа, написанное в ответ на мою настоятельную просьбу о такой работе:

РОЧЕСТЕР, Нью-Йорк, 2 июля 1855 года.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Я долгое время испытывал, как вам очень хорошо известно, определенное отвращение к написанию или выступлению чего-либо для публики, что могло бы, с какой-либо степенью правдоподобия, сделать меня подверженным обвинению в стремлении к личной дурной славе ради нее самой. Очень искренне разделяя это чувство и позволяя контролировать его, возможно, совершенно необоснованно, я часто отказывался рассказывать о своем личном опыте на публичных собраниях против рабства и в сочувствующих кругах, когда друзья убеждали меня сделать это, соглашаться с чьими взглядами и желаниями, как правило, было удовольствием. В своих письмах и выступлениях я обычно стремился обсудить вопрос о рабстве в свете фундаментальных принципов и на основе фактов, общеизвестных и открытых для всех; придавая, я надеюсь, не больше значения факту моего собственного бывшего порабощения, чем того, казалось, абсолютно требовали обстоятельства. Я никогда не основывал свое неприятие рабства на таком узком основании, как мое собственное порабощение, а скорее на нерушимых и неизменных законах человеческой природы, каждый из которых постоянно и вопиюще нарушается рабовладельческой системой. Я также чувствовал, что для тех, у кого есть истории, достойные написания — или предполагаемые, что они таковыми являются, — было бы лучше доверить такую работу не своим собственным рукам. Писать о себе так, чтобы не быть обвиненным в слабости, тщеславии и эгоизме, под силу лишь немногим; и у меня мало оснований полагать, что я принадлежу к этой горстке счастливчиков.

Эти соображения заставили меня колебаться, когда вы впервые любезно убедили меня подготовить к публикации полный отчет о моей жизни в качестве раба и свободного человека.

Тем не менее, я вижу вместе с вами много причин считать мою автобиографию исключительной по своему характеру и в некотором смысле, естественно, недосягаемой для тех упреков, которые не любят навлекать на себя благородные и чувствительные умы. Это делается не для того, чтобы проиллюстрировать какие-либо героические достижения человека, а для того, чтобы утвердить справедливый и благотворный принцип в его применении ко всей человеческой семье, проливая свет истины на систему, которую одни считают благословением, а другие - проклятием и преступлением. Я согласен с вами, что эта система сейчас находится в поле зрения общественного мнения — не только нашей страны, но и всего цивилизованного мира — для вынесения приговора. Его друзья сделали для него обычное заявление — “невиновен"; следовательно, дело должно быть продолжено. Любые факты, полученные от рабов, рабовладельцев или сторонних лиц, рассчитанные на просвещение общественного сознания путем раскрытия истинной природы, характера и тенденций рабовладельческой системы, уместны и вряд ли могут быть невинно утаены.

Я также вижу, что есть особые причины, по которым я должен написать свою собственную биографию, а не нанимать для этого кого-то другого. Судят не только за рабство, но, к сожалению, и за порабощенных людей. Утверждается, что они, естественно, неполноценны; что они настолько низки на шкале человечества и настолько крайне глупы, что не осознают своих ошибок и не осознают своих прав. Рассматривая, таким образом, вашу просьбу с этой точки зрения и желая, чтобы все, на что, по вашему мнению, я способен, было направлено на благо моего страждущего народа, я расстаюсь со своими сомнениями и колебаниями и приступаю к предоставлению вам желаемой рукописи; надеюсь, что вы сможете принять такие меры для ее публикации, которые будут наилучшим образом приспособлены для достижения того блага, которого вы с таким энтузиазмом ожидаете.

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС

Со стороны мистера Дугласа не было особой необходимости сомневаться относительно уместности того, чтобы он дал миру полный отчет о себе. Человек, который родился и вырос в рабстве, живой свидетель его ужасов; который часто сам испытывал на себе его жестокость; и который, несмотря на угнетающее влияние, окружавшее его рождение, юность и возмужалость, поднялся из темной и почти абсолютной безвестности до того выдающегося положения, которое он сейчас занимает, вполне может предположить наличие похвального любопытства со стороны общественности узнать факты его замечательной истории.

РЕДАКТОР

Введение


Когда AЧЕЛОВЕК поднимает себя с низшего положения в обществе до высшего, человечество отдает ему дань своего восхищения; когда он достигает этого возвышения благодаря природной энергии, руководствуясь благоразумием и мудростью, их восхищение возрастает; но когда его курс вперед и ввысь, превосходный сам по себе, более того, доказывает возможность реформы, которая до сих пор считалась невозможной, тогда он становится горящим и сияющим светом, на который пожилые могут смотреть с радостью, молодые - с надеждой, а угнетенные - с надеждой. , как представитель того, кем они сами могут стать. С таким человеком, дорогой читатель, я имею честь вас познакомить.

Жизнь Фредерика Дугласа, описанная на последующих страницах, - это не просто пример самопревосхождения в самых неблагоприятных обстоятельствах; более того, это благородное подтверждение высших целей американского движения против рабства. Реальная цель этого движения состоит не только в освобождении, но и в том, чтобы предоставить негру осуществление всех тех прав, от обладания которыми он был так долго лишен.

Но это полное признание прав цветного человека и полное допущение его ко всем привилегиям, политическим, религиозным и социальным, присущим мужчине, требует мощных усилий со стороны порабощенных, а также со стороны тех, кто хотел бы лишить их этого права. Люди в целом должны проникнуться убежденностью, а также признать абстрактную логику человеческого равенства; негр, впервые в мировой истории вступивший в полный контакт с высокой цивилизацией, должен первым доказать свое право на все, что от него требуется; несмотря на неравные шансы, он должен доказать, что равен массе тех, кто его угнетает, — следовательно, абсолютно превосходит свою очевидную судьбу и их относительные способности. И сегодня друзей свободы больше всего радует тот факт, что свидетельства этого равенства быстро накапливаются не в рядах наполовину освобожденных цветных людей свободных штатов, а из самых глубин самого рабства; нерушимое равенство человека к человеку демонстрируется легкостью, с которой черные люди, едва ли отошедшие от варварства — если рабство можно почтить таким отличием — достигают высот самой развитой и с трудом приобретенной цивилизации. Уорд и Гарнетт, Уэллс Браун и Пеннингтон, Логуэн и Дуглас - знамена на внешней стене, под которыми отмена рабства ведет свои самые успешные битвы, потому что они являются живыми примерами осуществимости самого радикального аболиционизма; ибо все они были рождены для гибели в рабстве, некоторые из них оставались рабами до совершеннолетия, но все они не только добились равенства со своими белыми согражданами в гражданском, религиозном, политическом и социальном статусе, но они также проиллюстрировали и украсили нашу общую страну своим гением, ученостью и красноречием.

Характеристики, благодаря которым мистер Дуглас занял первое место среди этих замечательных людей и все еще поднимается до самого высокого положения среди ныне живущих американцев, в изобилии раскрыты в лежащей перед нами книге. Подобно автобиографии Хью Миллера, она переносит нас так далеко в раннее детство, что проливает свет на вопрос, “когда в человеке зарождается позитивная и стойкая память”. И, подобно Хью Миллеру, он, должно быть, был застенчивым старомодным ребенком, время от времени угнетаемым тем, что он не мог толком объяснить, всматривался и ковырялся в слоях добра и неправды, тирана и раба, а также в чудесности того безнадежного течения вещей, которое принесло власть одной расе и безответный труд другой, пока, наконец, он не наткнулся на своего “первооткрывателя Аммонита”, спрятанного глубоко в глубинах его собственной натуры, и который открыл ему тот факт, что свобода и право для всех людей были предшествующими. к рабству и несправедливости. Когда его знания о мире были ограничены видимым горизонтом на Кол . Плантация Ллойда, и хотя на всем вокруг него лежала железная печать, как будто так было всегда, для такого молодого человека это было замечательное открытие.

Таким образом, к его незаурядной памяти мы должны добавить острое и точное понимание людей и вещей; оригинальную широту здравого смысла, которая позволяла ему видеть, взвешивать и сравнивать все, что проходило перед ним, и которая разжигала желание искать и определять их отношение к другим вещам, не столь очевидным, но которые никогда не уступали чудесному или сверхъестественному; священную жажду свободы и познания, сначала как средство достижения свободы, затем как наиболее желанную цель сама по себе; волю; непоколебимую энергию и решимость добиться того, чего желала его душа; величественное самосознание. капюшон; решительное мужество; глубокое и мучительное сочувствие к своим заключенным в объятия, раздавленным и истекающим кровью товарищам-рабам и необычайная глубина страсти вместе с тем редким союзом страсти и интеллекта, который позволяет первой, когда она глубоко возбуждена, возбуждать, развивать и поддерживать вторую.

Имея в виду эти изначальные дары, давайте посмотрим на его обучение; на страшную дисциплину, посредством которой Богу было угодно подготовить его к высокому призванию, к которому он с тех пор пришел, — защите эмансипации людей, которые не являются рабами. И для этой особой миссии его образование на плантации было лучше, чем любое другое, которое он мог бы получить в любой специализированной школе. В чем он нуждался, так это в фактах и опыте, соединенных с остро выраженными симпатиями, и их он не смог бы получить в другом месте способом, столь своеобразно приспособленным к его натуре. Его физическое существо также было хорошо тренировано, он был необуздан до отрочества; после этого он много работал и мало питался, а в юности приобрел навыки рукоделия.

Таким образом, для его особой миссии это было, учитывая его природные способности, хорошей школой; и для выполнения своей особой миссии он, несомненно, “покинул школу” как раз в нужный момент. Если бы он дольше оставался в рабстве — если бы он мучился в узах до созревания мужественности и связанных с ней страстей, пока к его и без того горькому опыту не добавились бы ужасные муки жены-рабыни и детей-рабынь, — тогда не только его собственная история имела бы другое завершение, но и драма американского рабства была бы существенно иной; ибо я не могу сопротивляться убеждению, что мальчик, который научился читать и писать так, как он, который научил своих товарищей-рабов этим драгоценным приобретениям, который, как он, замышлял их совместное бегство, как он, мог бы, когда мужчина в страхе, убить его. нанесите удар, который заставит рабство пошатнуться. Более того, удары и оскорбления он переносил в тот момент без негодования; глубокие, но подавляемые эмоции делали его нечувствительным к их жали; но это было позже, когда воспоминания о них бурлили в его мозгу, порождая пламенное негодование по поводу его оскорбленного самолюбия, тогда и пришла решимость сопротивляться, и было определено время, когда сопротивляться, и составлен план, как сопротивляться; и он всегда сдерживал данное самому себе слово. В том, за что он брался, в этом направлении, он смотрел судьбе в лицо и обладал холодным, проницательным взглядом на соотношение средств и целей. Генри Бибб, чтобы избежать наказания, усыпал постель своего хозяина заговоренными листьями и был выпорот. Фредерик Дуглас спокойно прикарманил похожий фетиш, сравнил свои мускулы с мускулами Кови — и выпорол его.

В истории его жизни в рабстве мы находим хорошо развитую врожденную и непрерывную энергию характера, которая всегда будет выделять его. То, что удавалось сделать его руке, он делал изо всех сил; даже сознавая, что его несправедливо лишили его ежедневного заработка, он работал, и работал усердно. К своей повседневной работе он приступал с готовностью; с острым, хорошо поставленным взглядом, мускулистой грудью, гибкой фигурой и прекрасным размахом рук он был бы королем среди колкеров, если бы это было его миссией.

При этом взгляде на его образование нельзя упускать из виду, что мистеру Дугласу недоставало одной помощи, которой были глубоко обязаны столь многие выдающиеся люди, — у него не было ни материнской заботы, ни материнской культуры, за исключением того, что рабство неохотно предоставило ему. Горькая кормилица! пусть даже черты ее лица не смягчаются человеческими чувствами, когда она смотрит на таких отпрысков! Насколько он был восприимчив к благотворному влиянию материнской культуры, можно понять из его собственных слов на странице 57: “То, что я так мало знаю о своей матери и что меня так рано разлучили с ней, было для меня горем на всю жизнь. Советы ее возлюбленной, должно быть, были благотворны для меня. Ее лицо, видимое сбоку, запечатлелось в моей памяти, и я делаю несколько шагов в жизни, не ощущая ее присутствия; но образ безмолвен, и у меня не сохранилось ее поразительных слов ”.

Из глубин рабства движимого имущества в Мэриленде наш автор сбежал в кастовое рабство на севере, в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс. Здесь он обнаружил, что угнетение принимает другую, и едва ли не менее жестокую форму; в том самом ремесле, которому его научила алчность рабства, его полусвобода лишила его возможности честно зарабатывать на жизнь; он оказался одним из бесклассовых цветных людей, положение которых он описал следующими словами:

“Чужие - это мы на нашей родной земле. Фундаментальные принципы республики, к которым самый скромный белый человек, независимо от того, родился ли он здесь или где-либо еще, может с уверенностью апеллировать в надежде вызвать благоприятный отклик, считаются неприменимыми к нам. Славные доктрины ваших отцов-революционеров и еще более славные учения Сына Божьего истолковываются и применяются против нас. Мы буквально изгнаны за пределы благодетельного диапазона обеих властей, человеческой и божественной. Американское человечество ненавидит нас, презирает, тысячью способов отрекается от самой нашей личности. Распростертое крыло американского христианства, по-видимому, достаточно широкое, чтобы дать приют гибнущему миру, отказывается прикрывать нас. Для нас его кости - медь, а черты лица - железо. Прибегая туда в поисках убежища и помощи, мы всего лишь бежали от голодной собаки-кровопийцы к всепожирающему волку — от коррумпированного и эгоистичного мира к пустой и лицемерной церкви”. — Речь перед Американским и зарубежным обществом борьбы с рабством, май1854 г.

Четыре или более лет, с 1837 по 1841 год, он боролся в Нью-Бедфорде, распиливая дрова, закатывая бочки или выполняя любую другую работу, какую мог, чтобы прокормить себя и молодую семью; четыре года он размышлял о шрамах, которые рабство и полурабство нанесли его телу и душе; а затем, с еще незажившими ранами, он пал среди гаррисонцев — славный беспризорник для этих самых ярых реформаторов. Однажды в Нантакете случилось так, что его, робкого и неохотного, повели выступить на митинге против рабства. Ему было примерно столько же лет, когда младший Питт вошел в Палату общин; как и Питт, он был прирожденным оратором.

Уильям Ллойд Гаррисон, который с радостью присутствовал, так пишет о первой попытке мистера Дугласа: “Я никогда не забуду его первую речь на съезде — необычайные эмоции, которые она вызвала в моем собственном сознании, — сильное впечатление, которое она произвела на переполненную аудиторию, совершенно захваченную врасплох. * * * Я думаю, что никогда еще я не ненавидел рабство так сильно, как в тот момент; конечно, мое восприятие огромного оскорбления, которое оно наносит богоподобной природе своих жертв, стало гораздо более ясным, чем когда-либо. Там стоял человек, по физическим пропорциям и росту властный и точный, по интеллекту богато одаренный, по природному красноречию вундеркинд”. 1

Интересно сравнить отчет мистера Дугласа об этой встрече с отчетом мистера Гаррисона. Из двух я считаю последний наиболее правильным. Должно быть, это был грандиозный взрыв красноречия! Сдерживаемая агония, негодование и пафос оскорбленного и измученного детства и юности прорываются наружу во всей своей свежести и ошеломляющей серьезности!

Это уникальное знакомство с ее великим лидером немедленно привело к тому, что Американское общество борьбы с рабством наняло мистера Дугласа в качестве агента. Насколько позволял его уверенный в себе и независимый характер, он стал, после самой строгой секты, гаррисонцем. Не будет преувеличением сказать, что он стал дополнением, в котором они нуждались, и они были дополнением, столь же необходимым для его “облика". Обладая глубокой и острой чувствительностью к несправедливости и прекрасной памятью, он пришел из страны рабства, полной ее бед и пороков, и рисовал их в образах живого света; и, со своей стороны, он нашел, выраженные звучными саксонскими фразами, все те принципы справедливости, права и свободы, которые смутно вырисовывались в мечтах его юности, ища определенных форм и словесного выражения. Должно быть, это была электрическая вспышка мысли и сплочение души, дарованное немногим в этой жизни, и останется воспоминанием на всю жизнь для тех, кто участвовал в этом. Более того, в обществе Уэнделла Филлипса, Эдмунда Куинси, Уильяма Ллойда Гаррисона и других людей искренней веры и утонченной культуры мистер Дуглас пользовался их помощью и советами в труде по самосовершенствованию, которому он теперь посвятил себя с присущей ему энергией. И все же эти джентльмены, хотя и гордились Фредериком Дугласом, не смогли понять и вынести на свет божий высочайшие качества его ума; сила их собственного образования стояла на их собственном пути: они не стали копаться в уме цветного человека на предмет способностей, которые, как они полагали, из расовой гордости присущи только их собственной саксонской крови. Горький и мстительный сарказм, неотразимая мимикрия и трогательный рассказ о его собственном опыте рабства были интеллектуальными проявлениями, которые они поощряли его демонстрировать на трибуне или за лекционным столом.

Визит в Англию в 1845 году привел мистера Дугласа в общество мужчин и женщин с искренними душами и высокой культурой, которые, более того, никогда не пили горькой воды американской касты. Впервые в своей жизни он вдохнул атмосферу, соответствующую стремлениям его духа, и почувствовал свою мужественность свободной и ничем не ограниченной. Сердечные и мужественные приветствия британской и ирландской публики на публике, а также утонченность и элегантность социальных кругов, в которых он вращался не только как равный, но и как признанный гениальный человек, были, несомненно, добродушными и приятными местами отдыха на его доселе тернистом и беспокойном жизненном пути. На земле есть радости, и для странствующего беглеца из американского рабства или американской касты это одна из них.

Но его пребывание в Англии было для мистера Дугласа не просто радостью. Как и платформа в Нантакете, это пробудило его к осознанию новых сил, которые заключались в нем. Из ученика гарнизонизма он поднялся до звания учителя и мыслителя; его мнения по более широким аспектам великого американского вопроса серьезно и непрерывно изучались с различных точек зрения, и он волей-неволей должен был заставить себя дать подходящий ответ. С тем быстрым и правдивым пониманием, которое заставляло их сестер во все века собираться у ног реформаторов и поддерживать их за руки, благородные женщины Англии 2 должны были прежде всего поощрять и укреплять его, чтобы он проложил для себя путь, соответствующий его силам и энергии, в жизненной борьбе против рабства и касты, которой он был посвящен. И одна волнующая мысль, неотделимая от британской идеи проповеди свободы, должно быть, поразила его слух со всех сторон —

Потомственные рабы! разве вы не знаете

Кто был бы свободен, чтобы самим нанести удар?

Результатом этого визита стало то, что по возвращении в Соединенные Штаты он основал газету. Этот процесс шел вразрез с желаниями и советами лидеров Американского общества борьбы с рабством, но наш автор полностью дорос до убеждения в истине, которую они когда-то провозгласили, но теперь забыли, а именно: что в своем собственном возвышении — самовозвышении — цветные люди могут нанести удар “по своему усмотрению”, направленный против рабства и касты. В отличие от своих бостонских друзей в этом вопросе, неуверенный в своих способностях, неохотно поддающийся их разубеждениям, насколько прекрасна верность, с которой он по-прежнему придерживался их принципов во всем остальном, и даже в этом.

Теперь настал час испытания. Без сердечной поддержки со стороны какой-либо большой группы людей или партии по эту сторону Атлантики и слишком далекий по пространству и сиюминутным интересам, чтобы ожидать чего-то большего, после многого уже сделанного на другой стороне, он почти в одиночку выдержал тяжелый труд и большие расходы редактора и лектора. Гаррисонской партии, к которой он все еще принадлежал, не нужна была цветная газета — от нее веяло кастовостью; вряд ли можно было ожидать, что партия свободы окажет горячую поддержку человеку, который крушил их принципы, как молотком; и широкая пропасть, отделявшая свободных цветных людей от гаррисонцев, также отделяла их от их брата Фредерика Дугласа.

О напряженном характере его работы с момента основания его газеты можно судить по тому факту, что антирабовладельческие газеты в Соединенных Штатах, даже будучи органами антирабовладельческих партий и при их поддержке, за единственным исключением, не смогли оплатить расходы. Мистер Дуглас поддерживал и продолжает поддерживать свою газету без поддержки какой-либо партии и даже вопреки противодействию тех, от кого у него были основания ожидать совета и ободрения. В течение последних семи лет он был вынужден в одно и то же время и почти постоянно вносить свой вклад в колонки журнала в качестве редактора и собирать средства для его поддержки в качестве лектора. Можно с уверенностью сказать, что он потратил двенадцать тысяч долларов из своих собственных кровно заработанных денег на публикацию этой статьи, что является большей суммой, чем было внесено кем-либо одним на общее улучшение положения цветного населения. Было много других газет, опубликованных и отредактированных цветными мужчинами, начиная с 1827 года, когда преподобный Сэмюэл Э. Корниш и Джон Б. Руссворм (выпускник колледжа Боудойн, а впоследствии губернатор Кейп-Пальмаса) издавали в Нью-Йорке "Журнал свободы"; вероятно, в Соединенных Штатах было открыто не менее сотни газетных предприятий свободными цветными мужчинами, рожденными свободными, и некоторые из них имели гуманитарное образование и изрядные таланты для этой работы; но одно за другим они проваливались, хотя в нескольких случаях друзья-борцы с рабством поддерживали их. внес свой вклад в их поддержку. 3 От ведения цветной газеты почти отказались, как от практически невыполнимой задачи, когда мистер Дуглас, имея наименьшие первоначальные преимущества по сравнению со всеми своими конкурентами, предпринял попытку и доказал, что это вполне осуществимо и, более того, приносит большую общественную пользу. Этот документ, в дополнение к его силе поднимать руки тем, кому он особенно предан, также предоставляет неопровержимые доказательства справедливости, безопасности и осуществимости немедленной эмансипации; он также доказывает огромный ущерб, который рабство наносит стране, в то время как оно обрекает таких энергичных людей, как он, на наследственную деградацию рабства.

В этом Введении было сказано, что мистер Дуглас собственными усилиями поднялся до самого высокого положения в обществе. Как успешный редактор, в нашей стране он занимает эту должность. Наши редакторы правят страной, и он один из них. Как оратор и мыслитель, он занимает столь же высокое положение по мнению своих соотечественников. Если посторонний человек в Соединенных Штатах захочет поискать их самых выдающихся людей — движителей общественного мнения, — он найдет в ежедневных газетах упоминания их имен и хронику их передвижений под заголовком “ПО МАГНИТНОМУ ТЕЛЕГРАФУ”. Заядлые поставщики провизии, добивающиеся общественного внимания, перечисляют в этой колонке только тех мужчин, которые заслужили высокую оценку общественности. В течение прошлой зимы — 1854-1855 гг. — в ежедневных газетах под этим заголовком очень часто упоминался Фредерик Дуглас; его имя мелькало так же часто — на этой неделе из Чикаго, на следующей неделе из Бостона — над громоотводами, как имя любого другого человека, какой бы заметной он ни был. Ни одному человеку народ не говорил так широко и так искренне: “Расскажи мне свою мысль!” И, так или иначе, революция, казалось, следовала за ним по пятам. Это были не просто красноречивые слова, о которых говорит Кошут, которые услаждают слух, а затем исчезают. Нет! Это были работоспособные, действенныеслова, которые принесли плоды в виде революции в Иллинойсе и принятия Ассамблеей Нью-Йорка резолюций о избирательных правах.

И в чем секрет его силы? Он представительный американский мужчина — типичный представитель своих соотечественников. Натуралисты говорят нам, что взрослый человек является результатом или представителем всей одушевленной природы на этом земном шаре; начиная с раннего эмбрионального состояния, затем представляя низшие формы органической жизни, 4 и проходя через все второстепенные ступени или типы, пока не достигнет последней и высшей зрелости. Подобным образом и в полной мере Фредерик Дуглас прошел через все ступени ранга, присущие нашей нации, и несет в своей личности и в своей душе все, что является американским. И он не только полностью симпатизирует всему американскому; его склонность к активному труду и видимому прогрессу лежит в строго национальном направлении, радуясь возможности опередить “все творение”.

И природные дары, уже названные его именем, ничего не утратили из-за его суровых тренировок. Когда он невозбужден, его умственные процессы, вероятно, замедлены, но необычайно ясны в восприятии и широки в видении, неизменная память воспроизводит все факты во всех их аспектах; несоответствия он улавливает без промедления и удерживает на острие своего острого и красноречивого остроумия. Но это остроумие никогда не опускается до легкомыслия; оно строго придерживается его правдивого здравого смысла и всегда используется для иллюстрации или доказательства какой-либо точки зрения, которой нельзя было бы так легко достичь никаким другим способом. “Берегись янки, когда он кормится” - это меткий удар в тему, которая никогда прежде так не раскрывалась сатирой. “Гаррисоновские взгляды на разобщенность, если их довести до успешного решения, только поставят народ севера в такое же отношение к американскому рабству, какое они сейчас имеют к рабству Кубы или Бразилии”, - это заявление в нескольких словах, содержащее результат и доказательства аргументации, которая могла бы занять страницы, но не могла бы нести более сильную убежденность или быть изложена в менее приемлемой форме. В доказательство этого я могу сказать, что, будучи представленным вниманию гаррисонцев в печати в марте, это было повторено перед ними на их деловой встрече в мае — платформа, par excellence, на которой они приглашают всех желающих к свободной борьбе, a l'outrance. Он был произнесен чистыми, звенящими звуками, которыми в старину обычно звучал зал щитов, но ни Гаррисон, ни Филлипс, ни Мэй, ни Ремонд, ни Фостер, ни Берли, с его тонкой сталью “нрава ледяного ручья”, не осмелились сломать о него копье! Доктрина о роспуске Союза как средство отмены американского рабства была замолчана на устах тех, кто ее породил, и в присутствии множества защитников, представляющих собой самые проницательные умы в стране.

“Прав тот, кто составляет большинство” - афоризм, произнесенный мистером Дугласом на том великом собрании друзей свободы в Питтсбурге в 1852 году, где он занимал одно из первых мест, потому что, обладая способностями, не уступающими никому, и проникнутый глубже, чем кто-либо другой, не было ни политики, ни партии, которые сдерживали бы излияния его души. Таким образом, мы обнаруживаем, что, несмотря на все неудобства, с которыми трудится и борется чернокожий человек в Соединенных Штатах, у него есть одно выгодное положение — когда появляется возможность и аудитория, где он может высказаться, он выступает самым свободным, наиболее глубоко тронутым и самым серьезным из всех людей.

О мистере Дугласе было сказано, что его описательные и декламационные способности, признанные высочайшими, превосходят его логические способности. В то время как школы могли бы приучить его к изложению формул дедуктивной логики, природа и обстоятельства вынудили его использовать высшие способности, требуемые индукцией. Первые девяносто страниц этой “Жизни в рабстве” представляют собой образцы наблюдений, сравнений и тщательной классификации такого превосходного характера, что трудно поверить, что они являются результатом мышления ребенка; он снова и снова задает вопросы земле, детям и рабам вокруг него и, наконец, обращается к “Богу на небе” в поисках причин неестественного явления - рабства. “Да, если это действительно ты, то почему ты допускаешь, чтобы нас убили?” - единственная молитва и поклонение забытых Богом Дронтов в сердце Африки. Почти такой же была и его молитва. Одним из его первых наблюдений было то, что белые дети должны знать свой возраст, в то время как цветные дети не знают своего; и песни рабов терзали его до глубины души, потому что что-то подсказывало ему, что гармония звуков и музыка духа не могут ассоциироваться с жалкой деградацией.

Для такого ума обычные процессы логической дедукции подобны доказательству того, что дважды два равно четырем. Интуитивно постигая промежуточные этапы или возвращаясь к ним, как Фергюсон прибегал к геометрии, он спускается к более глубокой взаимосвязи вещей и выявляет то, что некоторым может показаться простыми утверждениями, но на самом деле это новые и блестящие обобщения, каждое из которых покоится на широкой и стабильной основе. Таким образом, главный судья Маршалл вынес свои решения, а затем посоветовал брату Стори обратиться к властям - и они никогда не расходились с ним во мнениях. Таким образом, также в своей "Лекции о движении против рабства”, прочитанной перед Рочестерским женским обществом борьбы с рабством, мистер Дуглас излагает массу мыслей, которые, без какого-либо показного проявления логики с его стороны, требуют от читателя упражнения в рассуждении, чтобы поспевать за ним. И его “Претензии негров, рассмотренные этнологически” полны новых мыслей о зарождающейся науке расовой истории.

Если, как уже было сказано, его интеллект медленный, когда он невозбужден, то наиболее быстрым он становится, когда он полностью возбужден. Память, логика, остроумие, сарказм, инвективный пафос и смелые образы редкой структурной красоты бьют ключом, как из обильного фонтана, но каждый на своем месте и способствуют формированию целого, грандиозного само по себе, но завершенного в мельчайших пропорциях. Труднее всего загнать его в угол, потому что его позиции выбраны настолько обдуманно, что редко можно найти в них незащищенную заранее точку. Профессор Райзон рассказывает мне следующее: “Во время недавнего визита общественного характера в Филадельфию и на собрании, состоящем в основном из его цветных собратьев, мистер Дуглас предложил сравнить взгляды в вопросах взаимоотношений и обязанностей ‘нашего народа’; он считал, что предубеждение является результатом условий и может быть побеждено усилиями самих деградировавших. Присутствующий джентльмен, отличающийся логической проницательностью и тонкостью и посвятивший немалую часть последних двадцати пяти лет изучению и разъяснению именно этого вопроса, придерживался противоположной точки зрения, согласно которой предубеждение является врожденным и непреодолимым. Он завершил серию хорошо продуманных сократовских вопросов мистеру Дугласу следующим: ‘Если бы законодательное собрание Харрисбурга проснулось завтра утром и обнаружило, что кожа каждого человека почернела, а волосы взъерошились, что бы они могли сделать, чтобы устранить предрассудки?’ ”Немедленно примите законы, дающие право чернокожим мужчинам на все гражданские, политические и социальные привилегии", — последовал мгновенный ответ, и допросы прекратились".

Самым замечательным ментальным феноменом мистера Дугласа является его стиль письма и устной речи. В марте 1855 года он выступил с речью в зале ассамблеи перед членами законодательного собрания штата Нью-Йорк. Очевидец 5 описывает переполненную и самую интеллигентную аудиторию и их пристальное внимание к оратору как самую грандиозную сцену, которую он когда-либо видел в капитолии. Среди тех, чьи глаза были прикованы к оратору целых два с половиной часа, были Турлоу Уид и вице-губернатор Рэймонд; последний в заключение обращения воскликнул другу: “Я бы отдал двадцать тысяч долларов, если бы мог произнести это обращение в такой манере”. Мистер Рэймонд - первоклассный выпускник Дартмута, подающий надежды политик, занимающий первое место в законодательном органе; конечно, его идеал ораторского искусства должен соответствовать самому изысканному и законченному описанию.

Стиль письма мистера Дугласа является для меня интеллектуальной загадкой. Силу, богатство и лаконичность легко объяснить, потому что стиль мужчины есть стиль мужчины; но как мы можем объяснить тот редкий лоск в его стиле письма, который при самом критическом рассмотрении кажется результатом тщательной культуры раннего периода среди лучших классиков нашего языка; он равен, если не превосходит, стилю Хью Миллера, который вызывал восхищение британской литературной общественности, пока он не разгадал тайну в интереснейшей из автобиографий. Но Фредерик Дуглас все еще набивал швы в “Балтимор клипперс” и написал только "пас" в том возрасте, когда стиль Миллера уже сформировался.

Я спросил Уильяма Виппера из Пенсильвании, джентльмена, о котором говорилось выше, считает ли он, что сила мистера Дугласа унаследована от негроида или от того, что называется кавказской стороной его характера? После некоторого размышления он откровенно ответил: “Я должен признать, хотя и сожалею об этом, что преобладает кавказский тип”. В то время я почти согласился с ним; но факты, изложенные в первой части этой работы, проливают иной свет на этот интересный вопрос.

Мы остаемся в неведении относительно того, кто был предком нашего автора по отцовской линии; факт, который в целом справедлив для Ромулов и Ремов, которым предстоит ознаменовать новое рождение нашей республики. В отсутствие показаний кавказской стороны мы должны посмотреть, какие доказательства даются с другой стороны дома.

“Моя бабушка, хотя и была преклонных лет, все же была женщиной сильной и решительной. У нее была удивительно прямая фигура, упругая и мускулистая”. (стр. 46.)

Описав ее умение плести сети, настойчивость в их использовании и широко распространившуюся известность в сельском хозяйстве, он добавляет: “С ней случилось то, что случится с любым осторожным и бережливым человеком, живущим в невежественном и расточительном районе, - она пользовалась репутацией человека, рожденного для удачи”. А его бабушка была чернокожей женщиной.

“Моя мать была высокой и прекрасно сложенной, с темно-черным, лоснящимся цветом лица; имела правильные черты лица; и среди других рабынь отличалась удивительно уравновешенными манерами”. “Будучи работницей в поле, она была вынуждена пройти двенадцать миль и вернуться между наступлением темноты и рассветом, чтобы повидать своих детей” (стр. 54). “Я никогда не забуду неописуемое выражение ее лица, когда я сказал ей, что с утра ничего не ел. * * * В ее взгляде, обращенном на меня, была жалость и в то же время пламенное негодование по отношению к тете Кэти; * * * * она прочитала тете Кэти лекцию, которую та никогда не забудет” (стр. 56). “После смерти моей матери я узнал, что она умела читать и что она была единственной из всех рабов и цветных в Такахо, кто пользовался этим преимуществом. Как она приобрела эти знания, я не знаю, поскольку Такахо - последнее место в мире, где она могла бы найти возможности для обучения ”. (стр. 57.) “В Естественной истории человекаПричарда есть голова фигуры — на странице 157, — черты которой так напоминают черты моей матери, что я часто вспоминаю ее с чем-то вроде чувства, которое, я полагаю, испытывают другие, глядя на фотографии дорогих усопших”. (стр. 52.)

Голова, о которой идет речь, скопирована со статуи Рамзеса Великого, египетского царя девятнадцатой династии. Авторы книги "Типы человечества" на странице 148 показывают то же самое сбоку, отмечая, что профиль, “как у Наполеона, великолепно европейский!” Близость ее сходства с матерью мистера Дугласа основывается на свидетельстве его памяти, и, судя по его почти изумительным способностям запоминать формы и очертания, описанным в этой книге, это свидетельство можно принять.

Эти факты показывают, что своей энергией, настойчивостью, красноречием, инвективами, проницательностью и широкой симпатией он обязан своей негритянской крови. Само чудо его стиля, по-видимому, является развитием другого чуда — того, как его мать научилась читать. Многогранность таланта, которым он обладает, как и Дюма, Айра Олдридж и мисс Гринфилд, по-видимому, является результатом прививки англосаксонского происхождения к хорошему, оригинальному негритянскому. Если друзья “Кавказа” решат заявить о себе в отношении этого региона, то то, что останется после этого анализа, а именно: комбинация, — добро пожаловать. Они простят меня за напоминание им, что термин “кавказец” был опущен недавними авторами по этнологии; ибо люди, живущие на горе Кавказ, являются и всегда были монголами. Великая “белая раса” сейчас ищет отцовства, по словам доктора Пикеринга, в Аравии — “Арида Нутрикс” из лучшей породы лошадей и тому подобное. Продолжайте, джентльмены; мало-помалу вы окажетесь в Африке. Египтяне, как и американцы, были смешанной расой, с примесью негритянской крови, циркулирующей вокруг трона, а также в глинобитных лачугах.

Здесь уместно отметить нашему автору, что та же сильная уверенность в себе, которая заставила его померяться силами с мистером Кови и вырваться из объятий гаррисонцев, и которая помогла ему пережить множество сопротивлений личному унижению, которому подвергался он как цветной человек, иногда становится сверхчувствительностью к таким нападкам, с которыми люди его ранга столкнутся на бумаге. Проницательные и беспринципные противники пытались, и небезуспешно, пронзить его в этом направлении; ибо они хорошо знают, что в случае нападения он нанесет ответный удар.

Я не без чувства гордости представляю тебе, дорогой читатель, эту книгу. Сын самоосвобожденной рабыни, я рад представить вам моего брата, который разорвал свои собственные узы и который во всех своих отношениях — как общественный деятель, как муж и как отец — делает честь стране, давшей ему жизнь. Я передам эту книгу в руки единственного ребенка, которого я пощадил, призывая его стремиться и подражать ее благородному примеру. Вы можете поступить так же. Это американская книга, для американцев, в полном смысле этой идеи. Она показывает, что худший из наших институтов, в его худшем аспекте, не может сдерживать энергию, правдивость и искреннюю борьбу за правое дело. Это доказывает справедливость и целесообразность Немедленного Освобождения. Это показывает, что любой человек в нашей стране, “независимо от того, в какой битве была ущемлена его свобода, * * * * независимо от того, какой цвет лица выжгло на нем индийское или африканское солнце”, не только может “предстать искупленным и освобожденным", но также может выдвинуть кандидата на высшее избирательное право великого народа — дань их честного, сердечного восхищения. Читатель, Вейл! НЬЮ-ЙОРК

ДЖЕЙМС Мак'Кьюн СМИТ

ГЛАВА I. Детство

МЕСТО РОЖДЕНИЯ — ХАРАКТЕР РАЙОНА — ТАКАХО — ПРОИСХОЖДЕНИЕ НАЗВАНИЯ — РЕКА ЧОПТАНК — ВРЕМЯ РОЖДЕНИЯ — ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ДРЕВА — СПОСОБ ОТСЧЕТА ВРЕМЕНИ — ИМЕНА БАБУШЕК И ДЕДУШЕК — ИХ ПОЛОЖЕНИЕ — ОСОБЕННО ПОЧИТАЕМАЯ ESPECIALLY ESTEEMED— “BORN TO GOOD LUCK” — SWEETКАРТОФЕЛЬ — СУЕВЕРИЕ — БРЕВЕНЧАТАЯ ХИЖИНА — ЕЕ ПРЕЛЕСТИ — РАЗЛУЧЕНИЕДЕТЕЙ — МОИ ТЕТИ — ИХ ИМЕНА — ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО С РАБСТВОМ — СТАРЫЙХОЗЯИН — ГОРЕСТИ И РАДОСТИ ДЕТСТВА.— СРАВНИТЕЛЬНОЕ СЧАСТЬЕ МАЛЬЧИКА-РАБА И СЫНА РАБОВЛАДЕЛЬЦА.


Я COUNTYОЛБОТ, Восточный берег, штат Мэриленд, недалеко от Истона, уездного города этого графства, есть небольшой сельский округ, малонаселенный и примечательный, насколько мне известно, только изношенной, песчаной, похожей на пустыню почвой, общим обветшанием ферм и изгородей, нищенским и бездуховным характером его жителей и распространенностью лихорадки.................................

Название этого на редкость бесперспективного и по-настоящему страдающего от голода района - Такахо, название, хорошо известное всем жителям Мэриленда, черным и белым. Поначалу это название, вероятно, было дано этой части страны просто в насмешку; или, возможно, оно было применено к ней, как я слышал, потому, что кто-то из ее прежних жителей был виновен в мелкой подлости, заключавшейся в краже мотыги - или взятии мотыги, которая ему не принадлежала. Мужчины Восточного побережья обычно произносят слово "взял" как "такк; следовательно, "Взял-мотыгу" на языке Мэриленда означает "Такахо". Но, каково бы ни было его происхождение — и в этом я не буду уверен, — это название закрепилось за данным районом; и его редко упоминают иначе, как с презрением и насмешкой, из-за бесплодия его почвы и невежества, лености и бедности его жителей. Повсюду видны упадок и разруха, и немногочисленное население этого места давно бы покинуло его, если бы не протекающая через него река Чоптанк, из которой они в изобилии черпают рыбу и сельдь, а также много возбудителей лихорадки.

Это было в этом унылом, плоском и небогатом районе, окруженном белым населением самого низкого пошиба, ленивым и пьяным до безобразия, и среди рабов, которые, казалось, спрашивали: “О! что толку?” каждый раз, когда они поднимали мотыгу, я думал, что без всякой моей вины родился и провел первые годы своего детства.

Читатель простит мне столь многое по поводу места моего рождения, поскольку всегда имеет значение знать, где родился человек, если, конечно, вообще важно что-либо знать о нем. Что касается времени моего рождения, я не могу быть столь же определенным, как в отношении места. На самом деле, я также не могу поделиться многими знаниями о своих родителях. Генеалогические древа не растут среди рабов. Человек, имеющий некоторое значение здесь, на севере, которого иногда называют отцом, буквально упразднен рабовладельческим законодательством и рабовладельческой практикой. Лишь изредка встречается исключение из этого утверждения. Я никогда не встречал раба, который мог бы сказать мне, сколько ему лет. Немногие матери-рабыни знают что-либо о месяцах года или о днях месяца. Они не ведут семейных записей о браках, рождениях и смертях. Они измеряют возраст своих детей по весне, зиме, времени сбора урожая, посева и тому подобному; но вскоре они становятся неразличимыми и забываются. Как и другие рабы, я не могу сказать, сколько мне лет. Эта нужда была одной из моих первых неприятностей. Когда я вырос, я узнал, что мой хозяин — и так обстоит дело с хозяевами вообще — не разрешал задавать ему вопросов, по которым раб мог бы узнать свой возраст. Подобные вопросы считались свидетельством нетерпения и даже наглого любопытства. Однако из некоторых событий, даты которых я впоследствии узнал, я предполагаю, что сам родился примерно в 1817 году.

Первый опыт жизни со мной, который я сейчас помню — и помню я его смутно, — начался в семье моих бабушки и дедушки. Бетси и Айзек Бейли. Они были довольно продвинутыми в жизни и долгое время жили на том месте, где они тогда проживали. Они считались старыми поселенцами по соседству, и, исходя из определенных обстоятельств, я делаю вывод, что моя бабушка, в особенности, пользовалась большим уважением, намного большим, чем удел большинства цветных людей в рабовладельческих штатах. Она была хорошей медсестрой и мастерски плела сети для ловли леща и сельди; и эти сети пользовались большим спросом не только в Такахо, но и в Дентоне и Хиллсборо, соседних деревнях. Она была не только хороша в плетении сетей, но и несколько знаменита тем, что ей удавалось ловить упомянутую рыбу. Я знал, что она проводила в воде полдня. Бабушка также была более предусмотрительной, чем большинство ее соседей, в том, что касалось сохранения рассады сладкого картофеля, и случилось так, что с ней — как это случается с любым осторожным и бережливым человеком, живущим в невежественном и расточительном сообществе, — сложилась репутация человека, рожденного для “удачи”. Ее “удача” заключалась в том, что она проявляла чрезвычайную осторожность, предохраняя сочный корень от повреждений при выкапывании, и помещала его вне досягаемости мороза, фактически закапывая его под очагом своей хижины в зимние месяцы. Во время посадки сладкого картофеля за “бабушкой Бетти”, как ее фамильярно называли, послали во все стороны просто для того, чтобы она разместила рассаду картофеля на холмах; ибо суеверие гласило, что если “бабушка Бетти только прикоснется к ним при посадке, они обязательно вырастут и расцветут”. Эта высокая репутация была полна преимуществ как для нее, так и для окружающих ее детей. Хотя в Такахо было очень мало хорошего в жизни, все же из того, чем он обладал, бабушка получала полную долю в виде подарков. Если после ее посадки появлялся хороший урожай картофеля, о ней не забывали те, для кого она сажала; и как ее помнили другие, так и она помнила голодных малышей вокруг нее.

Жилище моих бабушки и дедушки не имело особых претензий. Это была бревенчатая хижина, построенная из глины, дерева и соломы. На расстоянии он напоминал — хотя и был меньше, менее просторен и менее солиден — хижины, возведенные в западных штатах первыми поселенцами. Однако, на мой детский взгляд, это было благородное сооружение, превосходно приспособленное для обеспечения комфорта своих обитателей. Несколько грубых перил из Виргинии, свободно перекинутых через стропила наверху, отвечали тройному назначению полов, потолков и кроватей. Конечно, в эту верхнюю комнату можно было попасть только по лестнице — но что в мире может быть лучше для восхождения, чем лестница? Для меня эта лестница была действительно выдумкой высокого уровня и обладала своего рода очарованием, когда я с восторгом играл на ее витках. В этой маленькой хижине жила большая семья детей: я не осмеливаюсь сказать, сколько их было. Моя бабушка — то ли потому, что была слишком стара для полевой службы, то ли потому, что она так добросовестно выполняла обязанности своего положения в молодости, я не знаю, — пользовалась высокой привилегией жить в хижине, отдельно от квартала, не имея никакого другого бремени, кроме собственного содержания и необходимой заботы о маленьких детях. Она, очевидно, считала, что так жить - большая удача. Дети были не ее собственные, а ее внуки - дети ее дочерей. Она получала удовольствие от того, что они были рядом с ней, и от того, что выполняла их немногочисленные желания. Практика разлучения детей с их матерями и найма последних на расстоянии, слишком большом, чтобы допустить их встречу, за исключением длительных промежутков времени, является характерной чертой жестокости и варварства рабовладельческой системы. Но это согласуется с великой целью рабства, которая всегда и везде состоит в том, чтобы низвести человека до уровня животного. Это успешный метод вытравления из ума и сердца раба всех справедливых представлений о святости семьикак института.

Однако в данном случае большинство детей, поскольку они являются детьми дочерей моей бабушки, понятия семьи, взаимные обязанности и выгоды от отношений имели больше шансов быть понятыми, чем то, куда помещают детей, поскольку они часто находятся в руках незнакомцев, которые не заботятся о них, кроме желания их хозяев. Дочерей моей бабушки было пятеро. Их звали ДЖЕННИ, ЭСТЕР, МИЛЛИ, ПРИСЦИЛЛА и ХАРРИЕТ. Последней названной дочерью была моя мать, о которой читатель узнает больше со временем.

Живя здесь, с моими дорогими старыми бабушкой и дедушкой, прошло много времени, прежде чем я осознал, что я раб. Я знал много других вещей до того, как узнал это. Бабушка и дедушка были для меня самыми великими людьми в мире; и находясь с ними в таком уюте в их собственной маленькой хижине — я предположил, что это была их собственная, — не зная более высокой власти надо мной или другими детьми, чем власть бабушки, какое-то время меня ничто не беспокоило; но по мере того, как я становился больше и старше, я постепенно узнавал печальный факт, что “маленькая хижина” и участок, на котором она стояла, принадлежали не моим дорогим старым бабушке и дедушке, а какому-то человеку, который жил на большом расстоянии и которого бабушка называла “СТАРЫЙ ХОЗЯИН”. Далее я узнал еще более печальный факт, что не только дом и участок, но и сама бабушка (дедушка был свободен) и все маленькие дети вокруг нее принадлежали этому таинственному персонажу, которого бабушка со всеми знаками почтения называла “Старый хозяин”. Так рано облака и тени начали ложиться на мой путь. Оказавшись на пути — беды никогда не приходят поодиночке — я не заставил себя долго ждать, обнаружив еще один факт, еще более печальный для моего детского сердца. Мне сказали, что этот “старый учитель”, чье имя, казалось, всегда упоминалось со страхом и содроганием, разрешал детям жить с бабушкой только ограниченное время, и что на самом деле, как только они становились достаточно большими, их сразу же забирали, чтобы они жили с упомянутым “старым учителем”. Это были действительно печальные откровения; и хотя я был слишком мал, чтобы осознать всю важность этих сведений, и в основном провел свои детские дни в веселых играх с другими детьми, тень беспокойства не покидала меня.

Абсолютная власть этого далекого “старого мастера” затронула мой юный дух лишь острием своего холодного, жестокого железа и оставила мне пищу для размышлений после спектакля и в минуты отдыха. В то время бабушка действительно была для меня всем миром, и мысль о разлуке с ней на сколько-нибудь продолжительное время была чем-то большим, чем просто нежеланным вторжением. Это было невыносимо.

У детей есть свои печали, так же как у мужчин и женщин; и было бы хорошо помнить об этом в наших отношениях с ними. Дети-РАБЫНИ есть дети и не являются исключениями из общего правила. Ответственность за разлуку с бабушкой, за то, что я редко или вообще никогда не увижу ее снова, преследовала меня. Меня страшила мысль о том, что я буду жить с этим таинственным “старым мастером”, чье имя я никогда не слышал, чтобы упоминали с любовью, но всегда со страхом. Я вспоминаю это как одно из самых тяжелых горестей моего детства. Моя бабушка! моя бабушка! и маленькая хижина, и веселый кружок под ее опекой, но особенно она, которая заставляла нас жалеть, когда покидала нас всего на час, и радоваться ее возвращению, — как я мог оставить ее и старый добрый дом?

Но печали детства, как и радости загробной жизни, преходящи. Даже рабство не в силах одним штрихом начертать неизгладимую скорбь на сердце ребенка.

Слеза, которая течет по детской щеке,

Это как капля росы на розе -

Когда в следующий раз налетит летний ветерок,

И машет кустом — цветок засох.

В конце концов, существует лишь небольшая разница в мере удовлетворения, испытываемого ребенком-рабом, которым пренебрегают, и ребенком рабовладельца, о котором заботятся и которого ласкают. Дух Справедливости милосердно поддерживает равновесие для молодых.

Рабовладелец, которому нечего бояться бессильного детства, легко позволяет себе воздерживаться от жестоких наказаний; и если холод и голод не пронзают нежное тело, первые семь или восемь лет жизни мальчика-раба примерно так же полны сладкого удовлетворения, как у самых любимых и балуемых белых детей рабовладельца. Мальчик-раб избегает многих неприятностей, которые обрушиваются на его белого брата и досаждают ему. Ему редко приходится выслушивать лекции о пристойном поведении или о чем-либо еще. Его никогда не упрекают за то, что он неправильно или неловко обращается со своим маленьким ножом и вилкой, потому что он ими не пользуется. Его никогда не упрекают за то, что он пачкает скатерть, потому что он ест на глиняном полу. В своих играх или спорте он никогда не имеет несчастья испачкать или порвать свою одежду, потому что ему почти нечего пачкать или рвать. От него никогда не ожидают, что он будет вести себя как милый маленький джентльмен, потому что он всего лишь маленький грубый раб. Таким образом, освобожденный от всяких ограничений, мальчик-раб может быть в своей жизни и поведении настоящим мальчиком, делая все, что подсказывает его мальчишеская натура; разыгрывая по очереди все странные выходки и капризы лошадей, собак, свиней и домашней птицы, никоим образом не ущемляя своего достоинства и не навлекая на себя какого-либо порицания. Он буквально одичал; у него нет красивых стихотворений, которые можно было бы выучить в детской; нет милых речей, которые можно было бы произнести перед тетями, дядями или двоюродными братьями, чтобы показать, какой он умный; и, если ему только удастся держаться подальше от тяжелых ног и кулаков старших мальчиков-рабов, он может продолжать свои веселые и шаловливые проделки, счастливый, как любой маленький язычник под пальмами Африки. Конечно, ему время от времени напоминают, когда он спотыкается на пути своего учителя — а этого он рано учится избегать, — что он ест его “белый хлеб”, и что со временем его заставят “посмотреть достопримечательности”. Угроза скоро забывается; тень скоро проходит, и наш мальчик-соболь продолжает валяться в пыли или играть в грязи, как ему больше нравится, и совершенно свободно. Если он чувствует себя неуютно из-за грязи или пыли, берег свободен; он может нырнуть в реку или пруд, не раздеваясь и не опасаясь намочить одежду; его маленькая рубашка из льняного полотна - ибо это все, что на нем надето, — легко высыхает; и она нуждалась в омовении так же сильно, как и его кожа. Его пища самого грубого вида, состоящая по большей части из каши из кукурузной муки, которая часто попадает ему в рот с деревянного подноса в устричных раковинах. Его дни, когда стоит теплая погода, проходят на чистом открытом воздухе и под ярким солнцем. Он всегда спит в просторных апартаментах; ему редко приходится принимать порошки или получать деньги за проглатывание хорошеньких маленьких таблеток, покрытых сахарной глазурью, для очищения крови или возбуждения аппетита. Он не ест конфет; не получает ни кусочка сахарной пудры; всегда наслаждается едой; плачет, но мало, потому что никому нет дела до его плача; учится ценить свои синяки, но незначительные, потому что их ценят другие. Одним словом, большую часть первых восьми лет своей жизни он был энергичным, радостным, шумным и счастливым мальчиком, на которого неприятности обрушивались, как вода на утиную спину. И таким мальчиком, насколько я теперь помню, был мальчик, о жизни которого в рабстве я сейчас рассказываю.

ГЛАВА II. Меня увезли из моего первого дома

НАЗВАНИЕ “СТАРЫЙ МАСТЕР” ТЕРРОР — ПОЛКОВНИКА ЛЛОЙДА ПЛАНТАЦИИ УАЙ — РИВЕР- ОТКУДА ЕГО НАЗВАНИЕ — ПОЗИЦИЯ ЛЛОЙД — ГЛАВНАЯ ДОСТОПРИМЕЧАТЕЛЬНОСТЬ — ВСТРЕТИТЬСЯ В ПУТИ ОТ ТАКАХО В УАЙ-РИВЕР — СЦЕНА В ПРЕКЛОННОМ МАСТЕР — ОТЪЕЗД БАБУШКИ — СТРАННАЯ ВСТРЕЧА СЕСТЕР И БРАТЬЕВ — ОТКАЗ УТЕШИТЬСЯ — СЛАДКИЙ СОН.


THAT MYSTERIOUS ЧЕЛОВЕК, упомянутый в первой главе как объект ужаса обитателей нашей маленькой хижины под зловещим названием “старый хозяин”, на самом деле был человеком довольно влиятельным. Он владел несколькими фермами в Такахо; был главным клерком и дворецким на домашней плантации полковника. Эдвард Ллойд; имел надзирателей на своих собственных фермах; и давал указания надзирателям на фермах, принадлежащих полковнику. Ллойд. Эта плантация расположена на реке Уай — реке, получившей свое название, несомненно, от Уэльса, где происходили Ллойды. Они (Ллойды) - старинная и уважаемая семья из Мэриленда, чрезвычайно богатая. Домашняя плантация, на которой они прожили, возможно, столетие или больше, является одной из самых больших, плодородных и благоустроенных в штате.

Об этой плантации и об этом странном старом хозяине, который, должно быть, был чем—то большим, чем человек, и чем-то худшим, чем ангел, читатель легко догадается, что мне было не только любопытно, но и страстно хотелось узнать все, что только можно. Однако, к несчастью для меня, вся информация, которую я мог получить о нем, усилила мой великий страх быть перенесенным туда - быть разлученным с моими бабушкой и дедушкой и лишенным их защиты. Очевидно, это было великое дело - отправиться к полковнику. Ллойда; и я был не лишен некоторого любопытства увидеть это место; но никакие уговоры не могли пробудить во мне желания остаться там. Дело в том, что я так боялся покидать маленькую хижину, что мне хотелось навсегда остаться маленьким, потому что я знал, что чем выше я становлюсь, тем короче мое пребывание. Старая хижина с жердяным полом и перилами наверху, с глиняным полом внизу, с земляным дымоходом и стенами без окон, с этим самым любопытным изделием ручной работы, врытым перед камином, под которым бабушка клала сладкий картофель, чтобы уберечь его от заморозков, была МОИМ ДОМОМ — единственным домом, который у меня когда-либо был; и я любила его и все, что с ним связано. Старые заборы вокруг него, пни на опушке леса рядом с ним и белки, которые бегали, скакали и играли на них, были объектами интереса и привязанности. Там же, прямо сбоку от хижины, стоял старый колодец с его величественной, устремленной ввысь балкой, так удачно расположенной между ветвями того, что когда-то было деревом, и так хорошо сбалансированной, что я мог двигать ее вверх-вниз только одной рукой и мог напиться сам, не зовя на помощь. Где еще в мире можно найти такой колодец и где можно встретить другой такой дом? И это далеко не все достопримечательности этого места. Внизу, в небольшой долине, недалеко от бабушкиной хижины, стояла мельница мистера Ли, куда люди часто приходили в большом количестве молоть кукурузу. Это была водяная мельница; и я никогда не смогу передать, о чем думал и чувствовал, пока сидел на берегу и наблюдал за этой мельницей и вращением этого тяжелого колеса. У мельничного пруда тоже были свои прелести; и с моим крючком и леской я мог получать поклевки, даже если мне не удавалось поймать рыбу. Но во всех моих занятиях спортом и играх, несмотря на них, время от времени возникало болезненное предчувствие, что мне недолго там оставаться и что вскоре меня позовут в дом старого мастера.

Я был РАБОМ — рожден рабом, и хотя этот факт был мне понятен, он вызвал в моем сознании ощущение моей полной зависимости от воли кого-то, кого я никогда не видел; и по той или иной причине меня заставили бояться этого кого-то больше всего на свете. Рожденный для блага других, как первенец хижинной стаи, я вскоре должен был быть выбран в качестве подношения страшному и неумолимому полубогу, чей огромный образ так часто преследовал воображение моего детства. Когда было назначено время моего отъезда, моя бабушка, зная о моих страхах и из жалости к ним, любезно держала меня в неведении о страшном событии, которое вот-вот должно было произойти. Вплоть до утра (прекрасного летнего утра), когда мы должны были тронуться в путь, и, действительно, в течение всего путешествия — путешествия, которое я, будучи ребенком, помню так же хорошо, как если бы это было вчера, — она скрывала от меня этот печальный факт. Эта сдержанность была необходима, потому что, если бы я знал все, я бы доставил бабушке немало хлопот, заставляя меня начать. Как бы то ни было, я был беспомощен, а она — милая женщина! — вела меня за руку, сдержанно и торжественно жрицы сопротивляясь всем моим вопрошающим взглядам до последнего.

Расстояние от Такахо до реки Уай, где жил мой старый хозяин, составляло добрых двенадцать миль, и прогулка стала довольно суровым испытанием выносливости моих молодых ног. Путешествие оказалось бы для меня слишком тяжелым, но моя дорогая старая бабушка — благословенна ее память! — время от времени приносила облегчение, “таща” меня (как выражаются мэрилендцы) на плече. Моя бабушка, хотя и была преклонных лет — о чем свидетельствовал не один седой волос, выглядывавший из-под пышных и изящных складок ее недавно отглаженного тюрбана—банданы, - все же была женщиной сильной и решительной. У нее была удивительно стройная фигура, упругая и мускулистая. Казалось, я едва ли был для нее обузой. Она бы ”потащила" меня дальше, но я чувствовал себя слишком взрослым, чтобы позволить это, и настоял на том, чтобы идти пешком. Избавив дорогую бабушку от необходимости нести меня, я не стала полностью независимой от нее, когда нам случилось проходить через мрачные леса, лежащие между Такахо и рекой Уай. Она часто замечала, что я усиливаю хватку и держу ее за одежду, чтобы что-нибудь не вышло из леса и не съело меня. Несколько старых бревен и пней навязались мне, и их приняли за диких зверей. Я мог видеть их ноги, глаза и уши, или я мог видеть что-то похожее на глаза, ноги и уши, пока не подошел к ним достаточно близко, чтобы разглядеть, что глаза были узлами, побелевшими от дождя, а ноги были сломанными конечностями, а уши, только уши из-за точки, с которой они были видны. Таким образом, я рано усвоил, что точка, с которой на вещь смотрят, имеет определенное значение.

По мере приближения дня жара усиливалась; и только к полудню мы достигли столь страшного конца путешествия. Я оказался посреди группы детей самых разных цветов кожи: черных, коричневых, медных и почти белых. Я никогда раньше не видел так много детей. В разных направлениях возвышались огромные дома, и множество мужчин и женщин работали в полях. Вся эта суета, шум и пение сильно отличались от тишины Такахо. Как новичок, я вызывал особый интерес; и после того, как они (дети) посмеялись, покричали вокруг меня и выкинули всевозможные дикие трюки, они (дети) попросили меня выйти и поиграть с ними. Я отказалась это сделать, предпочитая остаться с бабушкой. Я не могла избавиться от ощущения, что наше пребывание там не сулит мне ничего хорошего. Бабушка выглядела печальной. Вскоре ей предстояло потерять еще один объект привязанности, как она теряла многих до этого. Я знал, что она несчастна, и тень от ее чела упала на меня, хотя я и не знал причины.

Однако всякое ожидание должно иметь конец; и мой конец, в данном случае, был близок. Ласково погладив меня по голове и посоветовав быть хорошим мальчиком, бабушка велела мне пойти поиграть с маленькими детьми. “Они тебе родня, - сказала она. - Иди и поиграй с ними”. Среди кузенов были Фил, Том, Стив и Джерри, Нэнси и Бетти.

Бабушка указала на моего брата ПЕРРИ, мою сестру Сару и мою сестру ЭЛИЗУ, которые стояли в группе. Я никогда раньше не видел ни своего брата, ни сестер; и, хотя я иногда слышал о них и испытывал к ним странный интерес, я действительно не понимал, кем они были для меня, или я для них. Мы были братьями и сестрами, но что из этого? Почему они должны быть привязаны ко мне, а я к ним? Мы были братьями и сестрами по крови, но рабство сделало нас чужими. Я услышал слова "брат" и "сестры" и понял, что они должны что-то значить; но рабство лишило эти термины их истинного значения. Опыт, через который я проходил, они проходили раньше. Они уже были посвящены в тайны жилища старого мастера и, казалось, смотрели на меня с определенной долей сострадания; но мое сердце было привязано к моей бабушке. Не сочтите странным, дорогой читатель, что между нами было так мало симпатии. Условия для братских и сестринских чувств были недостаточными — мы никогда не устраивались поудобнее и не играли вместе. У моей бедной матери, как и у многих других рабынь, было много детей, но НЕ БЫЛО СЕМЬИ! Домашний очаг с его святыми уроками и драгоценной лаской отменяется в случае с матерью-рабыней и ее детьми. “Деточки, любите друг друга” - эти слова редко можно услышать в хижине рабов.

Мне очень хотелось поиграть со своими братом и сестрами, но они были мне чужими, и я был полон страха, что бабушка может уехать, не взяв меня с собой. Однако, по настоянию моей дорогой бабушки, я отправился в заднюю часть дома, чтобы поиграть с ними и другими детьми. Играть, однако, я не стал, а стоял, прислонившись спиной к стене, наблюдая за игрой остальных. Наконец, пока я стоял там, один из детей, который был на кухне, подбежал ко мне с каким-то шаловливым весельем, восклицая: “Накормлен, накормлен! бабушки больше нет! бабушки больше нет! Я не могла в это поверить; и все же, опасаясь худшего, я побежала на кухню, чтобы убедиться самой, и обнаружила, что это именно так. Бабушка действительно ушла и была теперь далеко, “начисто” скрылась из виду. Мне нет необходимости рассказывать все, что произошло сейчас. Почти убитый горем от этого открытия, я упал на землю и заплакал горькими мальчишескими слезами, отказываясь от утешения. Мои брат и сестры окружили меня и сказали: “Не плачь”, - и дали мне персиков и груш, но я отшвырнула их и отвергла все их любезные заигрывания. Меня никогда раньше не обманывали; и я чувствовала не только огорчение от расставания — как я предполагала, навсегда — со своей бабушкой, но и возмущение от того, что со мной сыграли злую шутку в столь серьезном деле.

Время клонилось к вечеру. День был волнующий и утомительный, и я не знал, как и где, но, полагаю, я сам рыдал, пока не уснул. В ангельском крыле сна есть исцеление даже для мальчика-раба; и этот бальзам никогда не был так желанен ни для одной израненной души, как для моей в ту первую ночь, которую я провел в доме старого хозяина. Читатель может быть удивлен, что я так подробно рассказываю о происшествии, на первый взгляд столь тривиальном, которое, должно быть, произошло, когда мне было не более семи лет; но поскольку я хочу рассказать правдивую историю моего пребывания в рабстве, я не могу умолчать об обстоятельстве, которое в то время так глубоко повлияло на меня. Кроме того, это было, по сути, мое первое знакомство с реалиями рабства.

ГЛАВА III. Происхождение

МОЙ ОТЕЦ, ОКУТАННЫЙ ТАЙНОЙ — МОЯ МАТЬ — ЕЕ ЛИЧНАЯ ВНЕШНОСТЬ — ВМЕШАТЕЛЬСТВО РАБСТВА В ЕСТЕСТВЕННЫЕ ЧУВСТВА МАТЕРИ И ДЕТЕЙ — ПОЛОЖЕНИЕ МОЕЙ МАТЕРИ — ЕЕ НОЧНЫЕ ВИЗИТЫ К СВОЕМУ МАЛЬЧИКУ — ПОРАЗИТЕЛЬНЫЙ ИНЦИДЕНТ — ЕЕ СМЕРТЬ — МЕСТО ЕЕ ЗАХОРОНЕНИЯ.


ЯФ у читателя будет достаточно любезен, чтобы позволить мне время, чтобы вырасти и позволить мне возможность, исходя из своего опыта станет больше, я скажу ему что-нибудь, мало-помалу, рабской жизни, как я видел, чувствовал и слышал его, на кол. На плантации Эдварда Ллойда и в доме старого мастера, где меня теперь, вопреки моему желанию, совершенно неожиданно высадили. Тем временем я выполню свое обещание и расскажу еще что-нибудь о моей дорогой матери.

Я ничего не говорю об отце, потому что он окутан тайной, в которую я никогда не мог проникнуть. Рабство уничтожает отцов, как оно уничтожает семьи. Рабство бесполезно ни для отцов, ни для семей, и его законы не признают их существования в социальном устройстве плантации. Когда они действительно существуют, они не являются порождением рабства, а являются антагонистами этой системы. Порядок цивилизации здесь обратный. Имя ребенка не должно быть именем его отца, и его состояние не обязательно влияет на состояние ребенка. Он может быть рабом мистера Тилгмана, а его ребенок, когда родится, может быть рабом мистера Гросса. Он может быть свободным человеком; и все же его ребенок может быть движимым имуществом. Он может быть белым, гордящимся чистотой своей англосаксонской крови, а его ребенок может быть причислен к самым черным рабам. Действительно, он может быть и часто являетсяучителем и отцом одного и того же ребенка. Он может быть отцом, не будучи мужем, и может продать своего ребенка, не навлекая на себя упреков, если ребенок от женщины, в жилах которой течет одна тридцать вторая часть африканской крови. Мой отец был белым человеком, или почти белым. Иногда шептались, что моим отцом был мой хозяин.

Но вернемся, или, скорее, начнем. Мои знания о моей матери очень скудны, но очень отчетливы. Ее внешность и манеры держаться неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Она была высокой и прекрасно сложенной, с темно-черным лоснящимся цветом лица, с правильными чертами лица и, среди других рабынь, отличалась на редкость степенными манерами. В "Естественной истории человека"Причард есть голова человека — на странице 157, — черты которой так напоминают черты моей матери, что я часто вспоминаю ее с чем-то вроде чувства, которое, я полагаю, испытывают другие, глядя на фотографии дорогих усопших.

И все же я не могу сказать, что я был очень глубоко привязан к своей матери; конечно, не так глубоко, как был бы, если бы наши отношения в детстве были другими. Согласно общепринятому обычаю, нас разлучили, когда я был еще младенцем, и, конечно, еще до того, как я узнал, что моя мать отличается от кого-либо другого.

Ростки любви, с которыми Всемогущий в своей мудрости и милосердии защищает безнадежного младенца от бед и превратностей его судьбы, были направлены в процессе своего роста к той любящей старой бабушке, чьи нежные руки и добрые манеры были первой попыткой моего детского понимания понять и оценить. Соответственно, самая нежная привязанность, которую допускает милосердный Отец в качестве частичной компенсации матери за боль и разрывы ее сердца, свойственные материнским отношениям, была в моем случае отвлечена от своей истинной и естественной цели завистливой, жадной и предательской рукой рабства. Мать-рабыня может быть избавлена от работы достаточно надолго, чтобы вынести всю горечь материнских страданий, когда это вносит еще одно имя в бухгалтерскую книгу хозяина, но недостаточно, чтобы получить радостную награду в виде умных улыбок своего ребенка. Я никогда не думаю об этом ужасном вмешательстве рабства в мои инфантильные привязанности и о том, что оно отвлекает их от их естественного течения, без чувств, которым я не могу дать адекватного выражения.

Я не помню, чтобы когда-либо видел свою мать у бабушки. Я помню ее только по ее визитам ко мне в кол. На плантации Ллойда и на кухне моего старого хозяина. Ее визиты ко мне были немногочисленны, непродолжительны и в основном приходились на ночь. Боли, которые она перенесла, и тяжелый труд, который она перенесла, чтобы увидеть меня, говорят мне, что у нее было сердце настоящей матери, и что рабству было трудно парализовать его не материнским безразличием.

Моя мать была нанята неким мистером Стюартом, который жил примерно в двенадцати милях от старого мастера, и, поскольку она работала в поле, у нее редко бывало свободное время днем для совершения путешествия. Ночи и расстояние были препятствием для ее визитов. Она была вынуждена ходить пешком, если только случай не подбрасывал ей возможности покататься верхом; и последнее иногда приносило ей удачу. Но ей всегда приходилось идти в ту или иную сторону. Это была большая роскошь, чем могло позволить рабство, - позволить чернокожей матери-рабыне лошадь или мула, на которых можно было проехать двадцать четыре мили, в то время как она могла пройти это расстояние пешком. Кроме того, для матери-рабыни считается глупой прихотью проявлять заботу о том, чтобы увидеть своих детей, и, с одной точки зрения, дело ясное — она ничего не может для них сделать. Она не имеет над ними никакого контроля; хозяин даже больше, чем мать, во всех вопросах, касающихся судьбы ее ребенка. Почему же тогда она должна беспокоиться о себе? У нее нет никакой ответственности. Таковы рассуждения и такова практика. Железное правило плантации, всегда страстно и жестоко соблюдаемое в этом районе, предусматривает наказание поркой за неявку в поле до восхода солнца по утрам, если только отсутствующему рабу не будет дано специального разрешения. “Я пошел навестить своего ребенка” - это не оправдание для ушей или сердца надсмотрщика.

В один из визитов моей матери ко мне, когда я был в колле. "Ллойд", я помню очень живо, излучал яркий отблеск материнской любви и серьезность материнской заботы.

“В тот день я оскорбил ”тетю Кэти“ (называемую ”тетей" из уважения), кухарку заведения старого хозяина. Сейчас я не помню характера моего проступка в этом случае, потому что в том квартале моих проступков было множество, что во многом зависело, однако, от настроения тети Кейти относительно их отвратительности; но в тот день она использовала свой любимый способ наказания меня, а именно, заставила меня целый день обходиться без еды, то есть с самого завтрака. В первые час или два после обеда мне довольно успешно удавалось сохранять бодрость духа; но хотя я отлично противостоял врагу и храбро сражался в течение дня, я знал, что в конце концов буду побежден, если не получу привычного подкрепления в виде ломтика кукурузного хлеба на закате. Наступил закат, но хлеба не было, и вместо него прозвучала угроза, с хмурым видом, вполне соответствующим ее ужасному смыслу, что она “собиралась уморить меня голодом до смерти!” Размахивая ножом, она отрезала толстые ломти для других детей и отложила буханку, все время бормоча о своих жестоких замыслах в отношении меня. Несмотря на это разочарование, поскольку я ожидал, что ее сердце наконец смягчится, я приложил дополнительные усилия, чтобы сохранить достоинство; но когда я увидел всех остальных детей вокруг меня с веселыми и довольными лицами, я больше не мог этого выносить. Я вышел за дом и расплакался, как молодец! Когда мне это надоело, я вернулся на кухню, сел у огня и задумался о своей нелегкой участи. Я был слишком голоден, чтобы спать. Пока я сидел в углу, мне на глаза попался початок индийской кукурузы на верхней полке кухни. Я воспользовался случаем, взял его и, очистив несколько зернышек, положил обратно. Зерна, которые были у меня в руке, я быстро засыпал золой и засыпал их тлеющими углями, чтобы поджарить. Все это я делал, рискуя получить жестокую взбучку, потому что тетя Кэти могла не только морить меня голодом, но и избить. Моя кукуруза недолго прожаривалась, и с моим острым аппетитом это не имело значения, даже если зерна были не совсем прожарены. Я нетерпеливо вытащила их и аккуратно сложила маленькой кучкой на табуретке. Как только я начала накладывать себе очень сухой обед, вошла моя дорогая мама. А теперь, дорогой читатель, произошла сцена, на которую в целом стоило посмотреть, и для меня она была не только интересной, но и поучительной. Одинокий и голодный мальчик, в своей крайней нужде — и когда он не осмеливался искать помощи — оказался в сильных, защищающих объятиях матери; матери, которая в данный момент (будучи наделенной высокими манерами, а также материальными качествами) была более чем достойным противником для всех его врагов. Я никогда не забуду неописуемого выражения ее лица, когда я сказал ей, что с утра ничего не ел; и что тетя Кейти сказала, что она “хотела уморить меня голодом”. В ее взгляде, обращенном на меня, была жалость и одновременно пламенное негодование на тетю Кейти; и когда она взяла у меня кукурузу и дала мне вместо нее большой имбирный пирог, она прочитала тете Кейти лекцию, которую та никогда не забыла. Моя мать пригрозила ей пожаловаться старому хозяину от моего имени, потому что последний, хотя и сам временами был суров и жестокосерден, не одобрял низость, несправедливость, пристрастие и притеснения, творимые тетей Кейти на кухне. В ту ночь я осознал тот факт, что я был не просто ребенком, но чьим-то ребенком. “Сладкий пирог”, который подарила мне мама, был в форме сердца с пышным темным кольцом, покрытым глазурью по краю. Я одержал победу и на данный момент был богат; сидя на коленях у своей матери, я гордился ею больше, чем король на своем троне. Но мой триумф был недолгим. Я провалился в сон и проснулся утром только для того, чтобы обнаружить, что моя мать ушла, а я остался на милость соболиной мегеры, хозяйничавшей на кухне моего старого хозяина, чьего яростного гнева я постоянно боялся.

Я не помню, чтобы видел свою мать после этого происшествия. Смерть вскоре положила конец тому немногому общению, которое существовало между нами; а вместе с ней, я полагаю, и жизни, судя по ее усталому, печальному, опущенному лицу и безмолвному поведению— полной искренней печали. Мне не разрешалось навещать ее во время какой-либо части ее долгой болезни; и я не видел ее долгое время до того, как она заболела и умерла. Бессердечная и ужасная форма рабства возникает между матерью и ребенком даже у смертного одра. Мать, стоящая на пороге могилы, не может собрать своих детей, чтобы поделиться с ними своими святыми наставлениями и воззвать к ним со своим предсмертным благословением. Рабыня живет как рабыня, и ее оставляют умирать как животное; часто ей уделяют меньше внимания, чем любимому коню. Сцены священной нежности у смертного одра, которые никогда не забываются и которые часто останавливают порочных и утверждают добродетельных при жизни, следует искать среди свободных, хотя иногда они встречаются и среди рабов. То, что я так мало знала о своей матери, и то, что я так рано рассталась с ней, было для меня постоянным горем на всю жизнь. Советы ее любви, должно быть, были благотворны для меня. Ее лицо, видимое сбоку, запечатлелось в моей памяти, и я делаю несколько шагов в жизни, не ощущая ее присутствия; но образ нем, и у меня нет ярких слов о том, что она ценит.

После смерти моей матери я узнал, что она умела читать и что она была единственной из всех рабов и цветных в Такахо, кто пользовался этим преимуществом. Как она приобрела эти знания, я не знаю, потому что Такахо - последнее место в мире, где она могла бы найти возможности для обучения. Поэтому я могу с нежностью и гордостью приписать ей искреннюю любовь к знаниям. То, что “полевой рабочий” должен научиться читать в каком—либо рабовладельческом государстве, замечательно; но достижение моей матери, учитывая это место, было очень экстраординарным; и, принимая во внимание этот факт, я вполне готов и даже счастлив приписать любовь к литературе, которой я обладаю, и за которую я получил - вопреки предрассудкам, слишком много похвалы, не моему признанному англосаксонскому отцовству, а врожденному гению моей соболиной, незащищенной и некультурной матери — женщины, принадлежавшей к расе, чье происхождение не было подтверждено. к умственным способностям в настоящее время модно относиться с пренебрежением.

Вызванная из-за нее, с непроходимой пропастью рабства между нами на протяжении всей ее болезни, моя мать умерла, не оставив мне ни единого намека на то, кем был мой отец. Ходили слухи, что моим учителем был мой отец; но это был всего лишь шепот, и я не могу сказать, что когда-либо придавал этому значение. Действительно, теперь у меня есть основания думать, что это не так; тем не менее факт остается фактом, во всей его вопиющей одиозности, что по законам рабства дети во всех случаях низводятся до положения своих матерей. Это соглашение допускает величайшую вольность для жестоких рабовладельцев и их распутных сыновей, братьев, родственников и друзей и придает удовольствию греха дополнительную привлекательность прибыли. Об этой единственной особенности рабства, как я ее наблюдал, можно было бы написать целый том.

Можно было бы предположить, что детям от таких связей в руках их хозяев жилось бы лучше, чем другим рабам. Правило совершенно иное; и самое небольшое размышление убедит читателя в том, что это так. На великодушие человека, который хочет поработить собственную кровь, нельзя с уверенностью полагаться. Мужчины не любят тех, кто напоминает им об их грехах, если у них нет намерения покаяться, а лицо ребенка-мулата - это постоянное обвинение против того, кто является хозяином и отцом этого ребенка. Что, возможно, еще хуже, такой ребенок является постоянным оскорблением для жены. Она ненавидит само его присутствие, а когда женщина-рабовладелица ненавидит, она не хочет средствами выразить эту ненависть. Женщины — я имею в виду белых женщин — на юге являются ИДОЛАМИ, а не ЖЕНАМИ, поскольку во многих случаях предпочтение отдается рабыням; и если эти идолы только кивнут или пошевелят пальцем, горе бедной жертве: за этим обязательно последуют пинки, тумаки и взбучки. Хозяева часто вынуждены продавать этот класс своих рабов из уважения к чувствам своих белых жен; и каким бы шокирующим и скандальным ни казалось для мужчины продавать свою собственную кровь торговцам человеческим мясом, часто это акт гуманности по отношению к ребенку-рабыне - быть таким образом избавленным от своих безжалостных мучителей.

В рамки моей простой истории не входит комментировать каждую фазу рабства, которая не входит в мой опыт рабства.

Но я могу заметить, что, если, согласно Священным Писаниям, прямым потомкам Хама суждено быть только порабощенными, рабство в этой стране вскоре превратится в институт, не соответствующий Писанию; ибо ежегодно в мир приходят тысячи людей, которые — как и я — обязаны своим существованием белым отцам и, чаще всего, своим хозяевам и сыновьям хозяев. Рабыня находится во власти отцов, сыновей или братьев своего господина. Вдумчивый человек знает остальное.

После того, что я сейчас сказал об обстоятельствах моей матери и моих отношениях к ней, читатель не удивится и не будет расположен осуждать меня, если я расскажу простую правду, а именно: я получил известие о ее смерти без сильных эмоций скорби по ней и с очень небольшим сожалением о себе в связи с ее потерей. Мне пришлось познать ценность моей матери спустя долгое время после ее смерти, став свидетелем преданности других матерей своим детям.

Под небом нет такого разрушительного врага сыновней привязанности, как рабство. Это сделало моих братьев и сестер чужими для меня; это превратило мать, которая меня родила, в миф; это окутало моего отца тайной и оставило меня без понятного начала в мире.

Моя мать умерла, когда мне было не больше восьми или девяти лет, на одной из ферм старого мастера в Такахо, по соседству с Хиллсборо. Ее могила, как и могила погибших в море, без опознавательных знаков, без камня или столба.

ГЛАВА IV. Общий обзор плантации рабов

ИЗОЛЯЦИЯ ПЛАНТАЦИИ ЛЛОЙДА — ОБЩЕСТВЕННОЕ МНЕНИЕ , ЧТО НЕТ ЗАЩИТЫ ДЛЯ РАБОВ — АБСОЛЮТНАЯ ВЛАСТЬ НАДСМОТРЩИКА — ЕСТЕСТВЕННЫЕ И ИСКУССТВЕННЫЕ ПРЕЛЕСТИ ЭТОГО МЕСТА — ЕГО ДЕЛОВОЙ ВИД - СУЕВЕРИЯ ПО ПОВОДУ МЕСТА ЗАХОРОНЕНИЯ — ВЕЛИКИЕ ИДЕИ COL. ЛЛОЙД — ЭТИКЕТ СРЕДИ РАБОВ — COMIC SLAVE DOCTOR — PRAYING AND FLOGGING — OLD MASTER LOSING ITS TERRORS — HIS BUSINESS — CHARACTER OF AUNT KATY — SUFFERINGS FROM HUNGER — OLD MASTER’S HOME — JARGON OF THE PLANTATION — GUINEA ЛЛОЙД — СЕМЬЯ КАПИТАНА. ЭНТОНИ — ЕГО СОЦИАЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ — ПОНЯТИЯ О ЗВАНИИ И ДОЛЖНОСТИ.


Ят - это , как правило, полагали, что рабство, в штате Мэриленд, существует в его мягкой форме, и что она совершенно лишена тех суровых и страшных особенности, которые обозначают и характеризуют рабовладельческого строя, в южных и юго-западных штатах Американского союза. Аргументом в пользу этого мнения является соседство свободных штатов и то, что рабство в Мэриленде противоречит моральным, религиозным и гуманным чувствам свободных штатов.

Я не собираюсь опровергать этот аргумент, поскольку он относится к рабству в этом государстве в целом; напротив, я готов признать, что в этом общем плане аргументы хорошо обоснованы. Общественное мнение, действительно, является надежным сдерживающим фактором для жестокости и варварства хозяев, надсмотрщиков и надсмотрщиц над рабами, когда и где бы оно ни достигало их; но есть определенные уединенные места, даже в штате Мэриленд, редко посещаемые ни единым лучом здорового общественного настроения - где рабство, окутанное благоприятной полуночной тьмой, может, и , развивает все свои пагубные и шокирующие характеристики; где оно может быть неприличным без стыда, жестоким без содрогания и убийственным без опасения или страх разоблачения.

Именно таким уединенным, темным и уединенным местом является “домашняя плантация” полковника. Эдварда Ллойда на Восточном побережье, штат Мэриленд. Он находится далеко от всех крупных транспортных магистралей и не находится поблизости ни от одного города или деревни. По соседству нет ни школы, ни таунхауса. В здании школы нет необходимости, поскольку там нет детей, которые могли бы ходить в школу. Дети и внуки полковника. Ллойда обучал дома частный репетитор — некий мистер Пейдж, высокий, худощавый мужчина, который за целый год не сказал рабу и дюжины слов. Дети надсмотрщиков ходят куда-то в школу; и они, следовательно, не привносят никакого иностранного или опасного влияния из-за рубежа, которое могло бы нарушить естественное функционирование рабовладельческой системы в этом месте. Даже механики, через которых время от времени прорывается искреннее и выразительное возмущение жестокостью и несправедливостью на других плантациях, не являются белыми людьми на этой плантации. Все его население состоит из трех классов и делится на них — РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ, РАБЫНЬ и НАДСМОТРЩИКОВ. Его кузнецы, колесники, сапожники, ткачи и бондари - рабы. Даже коммерции, какой бы эгоистичной и бессердечной она ни была и готовой, как всегда, встать на сторону сильных против слабых - богатых против бедных, — не доверяют и не разрешают в ее уединенных пределах. То ли для того, чтобы не допустить утечки ее секретов, я не знаю, но это факт: каждый лист и зернышко продукции этой плантации и соседних ферм, принадлежащих полковнику. Ллойд, доставлены в Балтимор на собственных судах полковника. Ллойд; каждый мужчина и мальчик на борту которого — за исключением капитана — принадлежат ему. Взамен все, что доставляется на плантацию, поступает по тому же каналу. Таким образом, даже мерцающий и зыбкий свет торговли, который иногда оказывает цивилизующее влияние, исключен из этого “табуированного” места.

Почти все плантации или фермы в окрестностях "домашней плантации” полковника . Ллойд, принадлежат ему; а те, которые этого не делают, принадлежат его личным друзьям, столь же глубоко заинтересованным в сохранении рабовладельческой системы во всей ее строгости, как и сам полковник. Ллойд. Говорят, что некоторые из его соседей еще более строгие, чем он сам. Скиннеры, пикеры, Тильгманы, Локерманы и джипсоны находятся в одной лодке; будучи соседями-рабовладельцами, они, возможно, укрепили друг друга в своем железном правлении. Они находятся в близких отношениях, и их интересы и вкусы идентичны.

Общественное мнение в таком квартале, как увидит читатель, вряд ли будет очень эффективным в защите раба от жестокости. Напротив, оно должно увеличивать и усиливать его несправедливость. Общественное мнение редко сильно отличается от общественной практики. Чтобы сдерживать жестокость и порок, общественное мнение должно исходить от гуманного и добродетельного сообщества. Полковник Дж. Разоблачена плантация Ллойда. Эта плантация - отдельная маленькая нация, имеющая свой собственный язык, свои собственные правила, предписания и обычаи. Законы и институты государства, по-видимому, ее нигде не касаются. Возникающие здесь проблемы не решаются гражданской властью государства. Надзиратель, как правило, является обвинителем, судьей, присяжными, адвокатом и палачом. Преступник всегда нем. Надзиратель рассматривает все стороны дела.

Не существует противоречащих друг другу прав собственности, поскольку все люди принадлежат одному человеку; и сами они не могут владеть никакой собственностью. Религия и политика одинаково исключены. Один класс населения слишком высок, чтобы до него мог достучаться проповедник, а другой класс слишком низок, чтобы о нем мог позаботиться проповедник. Бедным в этом районе проповедуют Евангелие только тогда, когда они в состоянии заплатить за это. Рабы, у которых нет денег, не получают Евангелия. Политик держится в стороне, потому что у людей нет голосов, а проповедник держится в стороне, потому что у людей нет денег. Богатый плантатор может позволить себе изучать политику в гостиной и вообще отказаться от религии.

По своей изолированности и уверенности в собственных силах плантация полковника. Плантация Ллойда напоминает то, чем были владения баронов в Европе в средние века. Мрачный, холодный и неприступный для всех добродушных влияний внешних сообществ, вот он стоит; на целых триста лет отстал от века во всем, что касается человечности и морали.

Это, однако, не единственный вид, который представляет это место. Цивилизация закрыта, но природа не может быть закрыта. Хотя он отделен от остального мира; хотя общественному мнению, как я уже говорил, редко выпадает шанс проникнуть в его темные владения; хотя на всем этом месте лежит печать его собственной особенной, железной индивидуальности; и хотя преступления, своевольные и жестокие, могут совершаться здесь почти так же безнаказанно, как на палубе пиратского корабля, — тем не менее, в целом, на первый взгляд, это поразительно интересное место, полное жизни, активности и духа; и представляет собой очень благоприятный контраст с ленивой монотонностью и вялостью Такахо. Каким бы острым ни было мое сожаление и как бы велика ни была моя печаль от расставания с последним, мне не потребовалось много времени, чтобы приспособиться к этому, моему новому дому. С неприятностями человека всегда можно наполовину покончить, когда он находит терпение своим единственным лекарством. Я оказался здесь; выхода не было; и что мне оставалось, кроме как извлечь из этого максимум пользы? Здесь было много детей, с которыми можно было поиграть, и множество приятных мест отдыха для мальчиков моего возраста и мальчиков постарше. Маленькие ниточки привязанности, так грубо и предательски вырванные из дорогих сердцу предметов бабушкиной хижины, постепенно начали расширяться и обвиваться вокруг новых предметов, которыми я теперь была окружена.

На Лонг—Пойнт - участке земли, отделяющем реку Майлз от реки Уай, в миле или больше от дома моего старого учителя, стояла ветряная мельница (всегда привлекающая внимание ребенка). На дне открытого плоского участка площадью не менее двадцати акров, называемого “Лонг—Грин”, протекал ручей, в котором можно было купаться, - очень красивая игровая площадка для детей.

На реке, недалеко от берега, спокойно стоя на якоре, с маленькой лодкой, покачивающейся за кормой, стоял большой шлюп - "Салли Ллойд", названный этим именем в честь любимой дочери полковника. Шлюп и мельница были чудесными созданиями, полными мыслей и замыслов. Ребенок не может смотреть на такие предметы, не задумываясь.

Тогда здесь было великое множество домов; человеческих жилищ, полных тайн жизни на каждом ее этапе. Дальше по дороге стоял маленький красный домик, в котором жил мистер Севьер, надсмотрщик. Немного ближе к дому моего старого хозяина стояло очень длинное, грубое, низкое здание, буквально кишевшее рабами всех возрастов, условий и размеров. Это называлось “Квартал Лондж”. На холме, по ту сторону Лонг-Грин, стояло очень высокое, полуразрушенное, старое кирпичное здание — архитектурные размеры которого свидетельствовали о том, что оно было возведено с другой целью, — теперь занятое рабами, как и в Лонг-Квартале. Кроме них, по соседству было разбросано множество других рабских домов и хижин, каждый уголок которых был полностью занят. Дом старого хозяина, длинное кирпичное здание, простое, но основательное, стоял в центре жизни плантации и представлял собой отдельное заведение на территории полковника. Ллойд.

Помимо этих жилищ, здесь были амбары, конюшни, склады и табачные лавки; кузницы, мастерские колесников, бондарные мастерские - все представляло интерес; но прежде всего здесь стояло самое грандиозное здание, которое когда—либо видели мои глаза, и которое все на плантации называли “Большим домом”. Его занимал полковник. Ллойд и его семья. Они занимали его; мне это нравилось. Большой дом был окружен многочисленными хозяйственными постройками различной формы. Здесь были кухни, прачечные, молокозаводы, беседки, оранжереи, курятники, индюшатники, голубятни и беседки самых разных размеров и устройств, все аккуратно раскрашенные и сплошь окруженные величественными старыми деревьями, декоративными и примитивными, которые летом давали восхитительную тень и придавали пейзажу высокую степень величественной красоты. Сам большой дом представлял собой большое белое деревянное здание с крыльями с трех сторон. Спереди большой портик, тянувшийся по всей длине здания и поддерживаемый длинным рядом колонн, придавал всему заведению атмосферу торжественного величия. Для моего молодого и постепенно раскрывающегося ума было настоящим удовольствием наблюдать за этой тщательно продуманной демонстрацией богатства, власти и тщеславия. Въездом кареты в дом служили большие ворота, расположенные более чем в четверти мили от него; промежуточным пространством служила красивая лужайка, очень аккуратно подстриженная и ухоженная с величайшим тщанием. Он был густо усеян восхитительными деревьями, кустарником и цветами. Дорога, или переулок, от ворот к большому дому, была богато вымощена белой пляжной галькой и на своем пути образовывала полный круг вокруг прекрасной лужайки. Экипажи, въезжавшие в большой дом и отъезжавшие от него, объезжали лужайку, и их пассажирам было позволено лицезреть зрелище почти эдемской красоты. За пределами этого уединенного уголка располагались парки, где, как и около резиденций английской знати, можно было увидеть кроликов, оленей и другую дикую дичь, которые глазели и играли, и никто не приставал к ним и не пугал их. Верхушки величественных тополей часто были покрыты краснокрылыми черными птицами, наполнявшими всю природу радостной жизнью и красотой своих диких трелей. Все это принадлежало мне, а также полковнику. Эдварду Ллойду, и какое-то время они мне очень нравились.

Недалеко от большого дома находились величественные особняки мертвых, место мрачного вида. Обширные гробницы, укрытые плакучей ивой и елью, рассказывали о древностях семьи Ллойд, а также об их богатстве. Среди рабов было распространено суеверие по поводу этого семейного захоронения. Некоторые рабы постарше видели там странные зрелища. Видели, как туда въезжали закутанные в саваны призраки верхом на огромных черных конях; видели, как в полночь туда летали огненные шары, и неоднократно слышались ужасные звуки. Рабы достаточно знакомы с основами теологии, чтобы верить, что в ад попадают те, кто умирает рабовладельцами; и они часто воображают, что такие люди хотят вернуться обратно, чтобы взяться за плеть. Рассказы о зрелищах и звуках, странных и ужасных, связанных с огромными черными гробницами, служили очень надежной защитой прилегающей к ним территории, поскольку мало кто из рабов испытывал желание приближаться к ним даже днем. Это было темное, мрачное и неприступное место, и было трудно почувствовать, что духи осевшего там праха царствовали вместе с благословенными в царствах вечного мира.

Бизнес двадцати или тридцати ферм велся в этом заведении, названном, для пущей убедительности, "фермой грейт хаус”. Все эти фермы принадлежали полковнику Дж. Ллойд, как и рабы на них. Каждой фермой управлял надсмотрщик. Как я уже сказал о надсмотрщике на домашней плантации, то же самое я могу сказать и о надсмотрщиках на плантациях поменьше: они стоят между рабством и всеми гражданскими конституциями — их слово - закон, и ему беспрекословно повинуются.

Полковник в то время считался, и, по-видимому, так оно и было, очень богатым. Одни только его рабы составляли огромное состояние. Их, маленьких и крупных, было не меньше тысячи, и хотя едва ли месяц проходил без продажи одного или нескольких участков торговцам из Джорджии, видимого уменьшения численности его человеческого поголовья не наблюдалось: домашняя плантация просто стонала, когда убирали молодую поросль, или человеческий урожай, а затем продолжала работать так же оживленно, как и прежде. Здесь занимались подковыванием лошадей, починкой телег, плугов, бондарным делом, шлифованием и ткачеством для всех соседних ферм, и во всех этих отраслях были заняты рабы. “Дядя Тони” был кузнецом; “Дядя Гарри” был каретником; “Дядя Абель” был сапожником; и у всех у них были рабочие руки, которые помогали им в их различных областях.

Все младшие рабы называли этих механиков “дядями” не потому, что они действительно поддерживали с кем-либо такие отношения, а в соответствии с этикетом плантации, в знак уважения, которое младшие рабы оказывают старшим. Каким бы странным и даже нелепым это ни казалось, среди столь некультурного народа, которому приходится сталкиваться со столькими суровыми испытаниями, ни среди одного народа нельзя найти более строгого соблюдения закона уважения к старшим, чем они придерживаются. Я объясняю это отчасти конституцией моей расы, а отчасти традициями. В мире нет лучшего материала для создания джентльмена, чем африканский. Он проявляет к другим и требует для себя всех знаков уважения, которые он вынужден проявлять по отношению к своему хозяину. Молодой раб должен подойти к компании старших со шляпой в руке, и горе ему, если он не ответит на одолжение любого рода привычным “танк'и” и т. Д. Хорошие манеры соблюдаются среди рабов настолько единообразно, что я могу легко определить “фальшивого” беглеца по его манерам.

Среди других известных рабов плантации был один, которого все называли дядей Исааком Коппером. Редко бывает, чтобы раб получил фамилию от кого-либо в Мэриленде; и в этом отношении юг настолько полностью сформировал нравы севера, что даже аболиционисты очень мало значения придают фамилии негра. Единственное улучшение в "Биллах”, “Джеках”, ”Джимах" и “Недах” юга, заметное здесь, заключается в замене “Уильяма”, "Джона”, "Джеймса”, “Эдварда". Это противоречит здравому смыслу - обращаться к негру точно так же, как они обращались бы к белому человеку. Но время от времени, как в рабстве, так и в свободных штатах, по каким-то экстраординарным обстоятельствам за негром закрепляется фамилия, и он сохраняет ее вопреки всем условностям. Так было в случае с дядей Исааком Коппером. Когда слово “дядя” было исключено, вместо него обычно добавлялась приставка “доктор". Он был нашим доктором медицины, а также доктором богословия. Где он получил свою степень, я не могу сказать, потому что он был не очень общителен с подчиненными, а я был подчеркнуто таким, будучи всего лишь мальчиком семи или восьми лет. Он был слишком хорошо знаком со своей профессией, чтобы допускать вопросы относительно его врожденного мастерства или достижений. Одно качество у него, несомненно, было — он был закоренелым калекой; и он не мог ни работать, ни принес бы что-нибудь, если бы его выставили на продажу на рынке. Старик, хотя и хромал, не был бездельником. Он был человеком, которому костыли сослужили хорошую службу. Он всегда был начеку, разыскивая больных и всех, кто, как предполагалось, нуждался в его совете. Его лечебные рецепты включали четыре статьи. При телесных заболеваниях - английская соль и касторовое масло; при душевных - Молитва Господня и веточки гикори!

Я недолго проработал у полковника. Ллойд, прежде чем меня передали под опеку доктора Исаака Коппера. Меня послали к нему с двадцатью или тридцатью другими детьми выучить “Молитву Господню”. Я нашел старого джентльмена сидящим на огромном трехногом дубовом табурете, вооруженным несколькими большими розгами из орехового дерева; и со своего места он мог дотянуться, каким бы хромым он ни был, до любого мальчика в комнате. Постояв некоторое время, чтобы понять, чего от нас ожидают, старый джентльмен каким-либо иным тоном, кроме набожного, приказал нам опуститься на колени. После этого он начал говорить нам все, что он скажет. “Отче наш” — это повторялось за ним быстро и единообразно; “Иже еси на небесах” — повторялось менее быстро и единообразно; и старый джентльмен сделал паузу в молитве, чтобы прочитать нам короткую лекцию о последствиях невнимания, как непосредственных, так и будущих, и особенно о тех, которые более непосредственны. В этом он был абсолютно уверен, поскольку держал в правой руке средство для исполнения всех своих предсказаний и предостережений. Он продолжал молиться, а мы, с нашими заплетающимися языками и неумелыми ушами, следовали за ним изо всех сил. Этого, однако, было недостаточно, чтобы угодить старому джентльмену. Каждый на юге хочет привилегии выпороть кого-нибудь другого. Дядя Исаак разделял общую страсть своей страны и, следовательно, редко находил какие-либо средства поддерживать порядок в своих учениках, кроме порки. “Говори все, что я говорю”, - и бах бы хлыстом по голове какого-нибудь бедного мальчика, лишенного преданности. “На что ты там смотришь” — “Прекрати толкаться” — и снова опускался удар плети.

Кнут - это все во всем. Предполагается, что это обеспечивает послушание рабовладельцу и используется самими рабами как суверенное средство от любой формы неповиновения, мирского или духовного. Рабы, так же как и рабовладельцы, используют его беспощадной рукой. В наших молитвах у дяди Айзека сочеталось слишком много трагического и комического, чтобы сделать их очень полезными с духовной точки зрения; и, по правде говоря, я часто прогуливал занятия, когда подходило время присутствовать на молитве и порке доктора Айзека Коппера.

Ветряная мельница, находящаяся на попечении мистера Кинни, старого англичанина с добрым сердцем, была для меня источником бесконечного интереса и удовольствия. Старик всегда казался довольным, когда видел стайку смуглых маленьких сорванцов в развевающихся на ветру рубашонках из тонкого полотна, приближающихся посмотреть и восхититься вращающимися крыльями его чудесной машины. С мельницы мы могли видеть другие объекты, представляющие большой интерес. Это были суда из Сент-Майклса, направлявшиеся в Балтимор. Было очень забавно смотреть на развевающиеся паруса и сложную оснастку, когда маленькие суденышки проносились мимо, и размышлять о Балтиморе, о виде и качестве этого места. Учитывая, что вокруг меня так много источников интереса, читатель, возможно, готов узнать, что я стал очень высокого мнения о плантации полковника Л. Это было просто место на мой мальчишеский вкус. В ручье можно было поймать рыбу, если бы только у кого-нибудь были крючок и леска; а крабов, моллюсков и устриц можно было ловить, переходя вброд, выкапывая и разгребая их. Здесь было поле для трудолюбия и предприимчивости, весьма привлекательное; и читатель может быть уверен, что я вступил на него с воодушевлением.

Даже наводящий ужас старый хозяин, чей безжалостный приказ привез меня из Такахо, постепенно, на мой взгляд, расстался со своими ужасами. Как ни странно, его преподобие, казалось, не обратил особого внимания ни на меня, ни на мое появление. Вместо того, чтобы выпрыгнуть и сожрать меня, он, казалось, едва осознавал мое присутствие. Дело в том, что он был занят делами более весомыми и важными, чем забота обо мне или досаждание мне. Вероятно, он так же мало думал о моем появлении, как подумал бы о пополнении своего поголовья еще одной свиньей!

Как главный дворецкий на плантации полковника. Его обязанности были многочисленными и запутанными. Почти по всем важным вопросам он отвечал на языке полковника. Вместо Ллойда. Надсмотрщики на всех фермах были в некотором роде подчинены ему и получали закон из его уст. Сам полковник редко обращался к надзирателю или позволял надзирателю обращаться к нему. Старый хозяин носил ключи от всех складов; отмерял довольствие каждому рабу в конце каждого месяца; следил за хранением всех товаров, доставляемых на плантацию; раздавал сырье всем ремесленникам; отправлял зерно, табак и все товарные продукты плантации на рынок, а также осуществлял общий надзор за мастерской бондарей, колесников, кузнецов и сапожников. Помимо ухода за ними, у него часто были дела на плантации, которые требовали его отсутствия по два-три дня.

Таким образом, у него было мало времени и, возможно, столь же мало склонности вмешиваться в индивидуальное общение с детьми. Кем он был для полковника Дж. Ллойд, он превратил его в тетю Кэти. Когда у него было что сказать или сделать о нас, это говорилось или делалось оптом; он распределял нас по классам или размерам, оставляя все второстепенные детали тете Кэти, личности, о которой у читателя уже сложилось не очень благоприятное впечатление. Тетя Кэти была женщиной, которая никогда не позволяла себе действовать в пределах предоставленных ей полномочий, какими бы широкими они ни были. Честолюбивая, вспыльчивая и жестокая, она находила в своем нынешнем положении широкое поле для проявления своих дурных качеств. Она имела сильную власть над старым хозяином, ее считали первоклассной кухаркой, и она действительно была очень трудолюбивой. Поэтому старый мастер очень благоволил к ней, и в знак его благосклонности она была единственной матерью, которой было разрешено держать своих детей при себе. Даже с этими детьми она часто была дьявольской в своей жестокости. Однажды в моем присутствии она погналась за своим сыном Филом с огромным мясницким ножом и нанесла удар его лезвием, от которого у него на руке, возле запястья, осталась ужасающая рана. За это старый мастер резко отчитал ее и пригрозил, что, если она когда-нибудь снова сделает подобное, он спустит кожу с ее спины. Однако, какой бы жестокой ни была тетя Кэти по отношению к своим собственным детям, временами она не была лишена материнских чувств, в чем мне часто доводилось убеждаться, несмотря на жестокие муки голода, которые мне приходилось терпеть. В отличие от практики полковника. Ллойд, старый хозяин, вместо того, чтобы разрешать столько-то каждому рабу, передал пособие для всех на попечение тети Кэти, которое будет разделено между нами после приготовления. Рацион, состоявший из кукурузной муки грубого помола, был не очень обильным — на самом деле он был очень скудным; а проходя через руки тети Кейти, для некоторых из нас он стал еще скуднее. Уильям, Фил и Джерри были ее детьми, и не стоит обвинять ее слишком строго, утверждая, что она часто была виновна в том, что морила голодом меня и других детей, в то время как сама буквально заедала своих. Нехватка еды была моей главной проблемой в первое лето у моего старого хозяина. Устрицы и моллюски были бы очень кстати, если бы время от времени добавлялся запас хлеба, но из-за отсутствия хлеба они скоро испортились. Я говорю простую правду, когда говорю, что меня часто так мучил голод, что я дрался с собакой — “Стариной Нэпом” — за мельчайшие крошки, которые падали с кухонного стола, и был рад, когда выигрывал в этой схватке хоть крошку. Много раз я нетерпеливым шагом следовал за служанкой, когда она выходила встряхнуть скатерть, чтобы выбросить крошки и мелкие косточки для кошек. Я с таким же рвением искал воду, в которой варилось мясо. Получить привилегию макать кусок хлеба в такую воду было великим делом, а кожица, снятая с ржавого бекона, была настоящей роскошью. Тем не менее, иногда я получал сытную еду и добрые слова от сочувствующих старых рабов, которые знали о моих страданиях, и получали утешительную уверенность в том, что когда-нибудь я стану мужчиной. “Не бери в голову, милая, настанет день получше”, — уже тогда было для меня утешением, ободряющим утешением в моих бедах. И это были не все добрые слова, которые я получал от рабов. В гостиной у меня тоже был друг, которому я буду рад отдать должное, прежде чем закончу эту часть своего рассказа.

Я недолго пробыл у старого мастера, прежде чем узнал, что его фамилия Энтони и что обычно его называли “капитан Энтони” — титул, который он, вероятно, приобрел, плавая на судне в Чесапикском заливе. Полковник. Рабы Ллойда никогда не называли капитана. Энтони “старый хозяин”, но всегда капитана. Энтони; а меня они называли “капитан Энтони Фред”. Вероятно, на всем юге нет плантации, где английский говорят в более несовершенном виде, чем на острове полковника. Ллойд. Это смесь гвинейского и всего остального, что вам заблагорассудится. В то время, о котором я сейчас пишу, там жили рабы, привезенные с побережья Африки. Они никогда не использовали букву “s” для обозначения притяжательного падежа. “Капитан Энтони Том“, ”Ллойд Билл“, ”Тетя Роза Гарри“ означает ”Том капитана Энтони“, ”Билл Ллойда" и т. Д. “К чему ты стремишься?” означает “Кому ты принадлежишь?” “У кого-нибудь есть персиковый?” означает: “У вас есть персики?” Я едва мог понимать их, когда впервые оказался среди них, настолько ломаной была их речь; и я убежден, что нигде на земном шаре меня не могли забросить туда, где я мог бы получить меньше знаний от своих непосредственных товарищей, чем на этой плантации. Даже “МАС ДАНИЭЛЬ”, благодаря своему общению с рабами своего отца, в определенной степени перенял их диалект и их идеи, насколько у них были идеи, которые можно было перенять. Равенство природы настойчиво утверждается в детстве, а детство требует общения с детьми. Цвет кожи для ребенка не имеет значения. Являетесь ли вы ребенком с желаниями, вкусами и занятиями, обычными для детей, не напускными, а естественными? тогда, будь вы черным, как эбеновое дерево, вы были бы желанным гостем для ребенка алебастровой белизны. Закон компенсации действует здесь, как и везде. Мас Даниэль не мог общаться с невежеством, не разделяя его тени; и он не мог составить компанию своим чернокожим товарищам по играм, не поделившись с ними также и своим интеллектом. Не зная об этом в то время и не заботясь об этом, я по той или иной причине проводил большую часть своего времени с Масом Даниэлем, предпочитая проводить его с большинством других мальчиков.

Мас Дэниел был младшим сыном полковника. Ллойда; его старшими братьями были Эдвард и Мюррей — оба взрослые и привлекательные мужчины. Эдварда особенно уважали дети, и я в том числе; не то чтобы он когда-либо говорил нам что-то такое, что можно было бы назвать особенно добрым; нам было достаточно того, что он никогда не смотрел на нас и не вел себя по отношению к нам пренебрежительно. Были также три сестры, все замужем: одна за Эдвардом Уиндером, вторая за Эдвардом Николсоном, третья за мистером Лоунсом.

Семья старого мастера состояла из двух сыновей, Эндрю и Ричарда; его дочери Лукреции и ее недавно вышедшего замуж мужа, капитана. Олд. Это была семья хаусов. Семья Китчен состояла из тети Кэти, тети Эстер и десяти или дюжины детей, большинство из которых были старше меня. Капитан. Энтони не считался богатым рабовладельцем, но был довольно состоятельным человеком в этом мире. Ему принадлежало около тридцати “голов” рабов и три фермы в Такахо. Самой ценной частью его собственности были его рабы, одного из которых он мог позволить себе продавать каждый год. Таким образом, этот урожай приносил ему семьсот-восемьсот долларов в год, не считая годового жалованья и других доходов от его ферм.

Идея ранга и станция была жестко поддерживаться на кол. Плантации Ллойда. Наша семья никогда не посещала большой дом, а Ллойды никогда не приходили к нам домой. Между капитаном Дж. Семья Энтони и мистера Севьера, надсмотрщика.

Такова, любезный читатель, была община и таково было место, в котором были получены мои самые ранние и самые стойкие впечатления о рабстве и рабской жизни; об этих впечатлениях ты узнаешь больше в следующих главах этой книги.

ГЛАВА V. Постепенное посвящение в Тайны рабства

РАСТУЩЕЕ ЗНАКОМСТВО Со СТАРЫМ ХОЗЯИНОМ — ЕГО ХАРАКТЕР — ПОРОКИ НЕОБУЗДАННОЙ СТРАСТИ — КАЖУЩАЯСЯ НЕЖНОСТЬ — СТАРЫЙ ХОЗЯИН ЧЕЛОВЕК НЕПРИЯТНЫЙ — ПРИВЫЧКА БОРМОТАТЬ СЕБЕ ПОД НОС — НЕОБХОДИМОСТЬ ОСОЗНАВАТЬ СВОИ СЛОВА — ПРЕДПОЛАГАЕМАЯ ТУПОСТЬ ДЕТЕЙ-РАБОВ — ЖЕСТОКОЕ ВОЗМУЩЕНИЕ — ПЬЯНЫЙ НАДСМОТРЩИК — НЕТЕРПЕНИЕ РАБОВЛАДЕЛЬЦА — МУДРОСТЬ ОБРАЩЕНИЯ К НАЧАЛЬСТВУ — ГНЕВ РАБОВЛАДЕЛЬЦА ТАКОЙ ЖЕ СИЛЬНЫЙ, КАК И ГНЕВ НАДСМОТРЩИКА — НИЗКАЯ И ЭГОИСТИЧНАЯ ПОПЫТКА РАЗОРВАТЬ ОТНОШЕНИЯ. УХАЖИВАНИЕ — ДУШЕРАЗДИРАЮЩАЯ СЦЕНА.


АLTHOUGH МОЙ OLD . Энтони — поначалу уделял мне (как читатель, наверное, уже видел) очень мало внимания, и хотя это немногое было удивительно мягким описанием, всего нескольких месяцев было достаточно, чтобы убедить меня, что мягкость и кротость не были преобладающими или руководящими чертами его характера. Эти превосходные качества проявлялись лишь изредка. Он мог, когда ему было удобно, казаться буквально нечувствительным к требованиям человечности, когда к нему обращались беспомощные против агрессора, и он мог сам совершать безобразия, глубокие, темные и безымянные. И все же по натуре он был не хуже других людей. Если бы он вырос в свободном государстве, окруженный справедливыми ограничениями свободного общества — ограничениями, которые необходимы для свободы всех его членов в равной степени, — капитан Дж. Энтони мог бы быть таким же гуманным человеком и во всех отношениях таким же респектабельным, как многие из тех, кто сейчас выступает против рабовладельческой системы; безусловно, таким же гуманным и респектабельным, как члены общества в целом. Рабовладелец, так же как и рабыня, является жертвой рабовладельческой системы. Характер человека в значительной степени приобретает свой оттенок и форму от формы и цвета окружающих его вещей. Под всем небом нет отношения, более неблагоприятного для развития благородного характера, чем отношение рабовладельца к рабыне. Здесь разум заключен в тюрьму, а страсти разгулялись. Подобно пожарам в прериях, однажды зажженным, они зависят от любого ветра и должны гореть до тех пор, пока не поглотят все горючее, что находится в их безжалостных руках. Капитан. Энтони мог быть добрым, и временами он даже проявлял нежный нрав. Если бы читатель видел, как он нежно вел меня за руку — как он иногда делал — гладил меня по голове, говорил со мной мягким, ласкающим тоном и называл своим “маленьким индейским мальчиком”, он бы счел его добрым стариком и действительно относился почти по-отечески. Но приятное настроение рабовладельца удивительно хрупко; его легко сломать; оно не приходит часто и не сохраняется надолго. Его характер подвергается постоянным испытаниям; но, поскольку эти испытания никогда не переносятся терпеливо, они ничего не добавляют к его природному запасу терпения.

Старый мастер очень рано внушил мне мысль о том, что он несчастный человек. Даже на мой детский взгляд, у него был озабоченный, а порой и изможденный вид. Его странные движения возбуждали мое любопытство и пробуждали сострадание. Он редко гулял в одиночестве, не бормоча что-то себе под нос; а иногда он бушевал, словно бросая вызов армии невидимых врагов. “Он сделает то—то и то-то; будь он проклят, если не сделает этого”, — такова была обычная форма его угроз. Большую часть своего досуга он проводил в ходьбе, ругательствах и жестикуляции, как человек, одержимый демоном. Совершенно очевидно, что он был несчастным человеком, находящимся в состоянии войны со своей собственной душой и со всем окружающим миром. То, что его подслушивали дети, его очень мало беспокоило. Он придавал нашему присутствию не больше значения, чем уткам и гусям, которых встречал на лужайке. Он и не думал, что маленькие черные сорванцы вокруг него могли видеть сквозь эти голосовые щели самые сокровенные тайны его сердца. Рабовладельцы всегда недооценивают интеллект, с которым им приходится бороться. Я действительно понимал бормотание, позы и жесты старика примерно так же хорошо, как и он сам. Но рабовладельцы никогда не поощряют такого рода общение с рабами, посредством которого они могли бы научиться измерять глубину его знаний. Невежество - высшая добродетель человеческого имущества; и поскольку хозяин учится держать раба в неведении, раб достаточно хитер, чтобы заставить хозяина думать, что он преуспевает. Раб полностью осознает высказывание: “Там, где невежество - блаженство, глупо быть мудрым”. Когда жесты старого мастера становились яростными, заканчиваясь угрожающим покачиванием головы и резким щелчком среднего и большого пальцев, я считал разумным держаться от него на почтительном расстоянии; ибо в такие моменты пустяковые провинности воспринимались в его глазах как серьезные проступки; и, обладая властью и расположением, жертве достаточно было только оказаться рядом с ним, чтобы понести заслуженное или незаслуженное наказание.

Одним из первых обстоятельств, которое открыло мне глаза на жестокость и порочность рабства и бессердечие моего старого хозяина, был отказ последнего вмешаться своей властью, защитить молодую женщину, которая подверглась самому жестокому насилию и избиению со стороны его надсмотрщика в Такахо. Этот надсмотрщик — некий мистер Пламмер — был человеком, как и большинство представителей его класса, немногим лучше обычного животного; и, в дополнение к своему общему распутству и отталкивающей грубости, это существо было жалким пьяницей. Вероятно, он был нанят моим старым хозяином не столько из-за высокого качества его услуг, сколько из-за низкой цены, по которой их можно было получить. Он не годился для управления стадом мулов. В припадке пьяного безумия он совершил преступление, в результате которого упомянутая молодая женщина обратилась за защитой к моему старому хозяину. Эта молодая женщина была дочерью Милли, моей родной тети. Бедняжка, прибыв в наш дом, имела жалкий вид. Она уехала в спешке, без подготовки и, вероятно, без ведома мистера Пламмера. Она проехала двенадцать миль босиком, с обнаженной шеей и непокрытой головой. Ее шея и плечи были покрыты свежезажившими шрамами; и, не удовлетворившись тем, что испортил ей шею и плечи воловьей шкурой, трусливый грубиян нанес ей удар по голове дубинкой из орехового дерева, в результате чего образовалась ужасная рана, и ее лицо буквально залила кровь. В таком состоянии бедная молодая женщина спустилась вниз, чтобы умолять о защите моего старого хозяина. Я ожидал увидеть, как он закипит от ярости из-за этого отвратительного поступка, и услышать, как он наполняет воздух проклятиями в адрес жестокого Пламмера; но я был разочарован. Он строго сказал ей сердитым тоном, что “считает, что она заслужила все это”, и, если она немедленно не отправится домой, он сам снимет оставшуюся кожу с ее шеи и спины. Таким образом, бедная девушка была вынуждена вернуться без возмещения ущерба и, возможно, получить дополнительную порку за то, что осмелилась апеллировать к старому хозяину против надсмотрщика.

Старый мастер, казалось, пришел в ярость при мысли о том, что его беспокоят подобные жалобы. В то время я не понимал философии его обращения с моим кузеном. Это было сурово, неестественно, жестоко. Неужели в этом человеке не было ни капли сострадания? Умерли ли в нем все человеческие чувства? Нет. Думаю, теперь я это понимаю. Такое обращение является частью системы, а не частью человека. Если бы рабовладельцы прислушивались к такого рода жалобам на надсмотрщиков, роскошь владения большим количеством рабов была бы невозможна. Это полностью упразднило бы должность надсмотрщика; или, другими словами, превратило бы самого хозяина в надсмотрщика. Это привело бы к большой потере времени и труда, оставив надсмотрщика в оковах и без необходимой власти, чтобы обеспечить повиновение его приказам. Следовательно, такая опасная привилегия, как право на апелляцию, строго запрещена; и любой, кто пользуется ею, подвергается страшной опасности. Тем не менее, когда у раба хватает смелости проявить это и он смело подходит к своему хозяину с обоснованной жалобой на надсмотрщика, хотя он может получить отпор и даже добиться повторения того, на что он жалуется, и, хотя он может быть избит своим хозяином, а также надсмотрщиком, за его безрассудство, в конце концов, политика подачи жалоб, как правило, подтверждается смягченной строгостью обращения надсмотрщика. Последний становится более осторожным и с тех пор менее склонен применять плеть к таким рабам. Именно имея в виду этот конечный результат, а не ожидая немедленного блага, разгневанный раб вынужден обратиться к своему хозяину с жалобой. Надзирателю, естественно, не нравится, когда жалобы беспокоят слух хозяина; и либо по этому соображению, либо по совету и предостережению, данным ему в частном порядке его работодателями, он обычно изменяет строгость своего правления после вспышек того рода, о которых я говорил.

Как бы рабовладелец ни позволял себе поступать по отношению к своей рабыне и какую бы жестокость он ни считал разумной, например, ради удовлетворения своего юмора, он не может, при отсутствии каких-либо провокаций, с удовольствием смотреть на кровоточащие раны беззащитной рабыни. Когда он изгоняет ее из своего присутствия без возмещения ущерба или в надежде на возмещение ущерба, он действует, как правило, из политических побуждений, а не из закаленного характера или врожденной жестокости. И все же, стоит только всколыхнуть его собственный нрав, дать волю собственным страстям, и рабовладелец превзойдет надсмотрщика в жестокости. Он убедит раба, что его гнев гораздо страшнее и безграничнее, и его гораздо больше следует опасаться, чем гнева младшего надсмотрщика. То, что, возможно, было сделано механически и бессердечно надсмотрщиком, теперь делается с волей. Человек, который сейчас держит в руках плеть, безответственен. Он может, если ему заблагорассудится, покалечить или убить, не опасаясь последствий; за исключением тех случаев, когда это может касаться прибыли или убытка. Для человека с буйным нравом, каким был мой старый учитель, это было всего лишь очень слабым и неэффективным средством сдерживания. Я видел его в порыве страсти, подобной той, которую я только что описал, — страсти, в которую вошли все горькие ингредиенты гордости, ненависти, зависти, ревности и жажды мести.

Обстоятельства, о которых я собираюсь рассказать и которые вызвали эту страшную бурю страстей, не являются чем-то особенным или изолированным в жизни рабов, но являются обычным явлением в каждом рабовладельческом сообществе, в котором я жил. Они являются второстепенными в отношениях господина и раба и существуют во всех частях рабовладельческих стран.

Читатель, вероятно, заметил, что при перечислении имен рабынь, живших с моим старым хозяином, упоминается Эстер. Это была молодая женщина, обладавшая тем, что всегда является проклятием для рабыни, а именно - личной красотой. Она была высокой, хорошо сложенной и имела приятную внешность. Дочери полковника. Ллойд едва ли мог превзойти ее в личном обаянии. За Эстер ухаживал Нед Робертс, и он был таким же красивым молодым человеком, как и она женщиной. Он был сыном любимого подчиненного полковника. Ллойд. Некоторые рабовладельцы были бы рады способствовать браку двух таких людей; но по той или иной причине мой старый хозяин взял на себя смелость разорвать растущую близость между Эстер и Эдвардом. Он строго приказал ей покинуть компанию упомянутого Робертса, сказав, что сурово накажет ее, если когда-нибудь снова увидит ее в обществе Эдварда. Этот неестественный и бессердечный приказ был, конечно, нарушен. Любовь женщины не должна быть уничтожена по безапелляционному приказу того, чье дыхание у него в ноздрях. Разлучить Эдварда и Эстер было невозможно. Они хотели встретиться, и встретились. Если бы старый мастер был человеком чести и чистоты, его мотивы в этом вопросе можно было бы рассматривать более благосклонно. Как бы то ни было, его мотивы были столь же отвратительны, сколь и методы - глупы и презренны. Было слишком очевидно, что он не беспокоился о благополучии девушки. Это одна из проклятых характеристик рабовладельческой системы, которая лишает своих жертв всех земных стимулов к святой жизни. Страха Божьего и надежды на небеса оказывается достаточно, чтобы поддержать многих рабынь среди ловушек и опасностей их странной судьбы; но по эту сторону Бога и небес рабыня находится во власти силы, каприза и страсти своего владельца. Рабство не дает средств для достойного продолжения рода. Брак как налагающий обязательства на вступающих в него сторонников — не существует здесь, за исключением тех сердец, которые чище и выше окружающих их стандартов морали. Это одно из утешений в моей жизни, что я знаю много достойных примеров людей, которые сохранили свою честь там, где все вокруг было испорчено.

Эстер, очевидно, была очень привязана к Эдварду и питала отвращение — на что у нее были причины — к тираническому и подлому поведению старого мастера. Эдвард был молод и прекрасно выглядел, он любил ее и ухаживал за ней. Возможно, он и был ее мужем в том высоком смысле, о котором только что говорилось; но КЕМ и чем был этот старый мастер? Его знаки внимания были откровенно грубыми и эгоистичными, и было так же естественно, что Эстер ненавидела его, как и то, что она любила Эдварда. Старый мастер, которого ненавидели и которым обошли, обладая властью, очень легко отомстил. Мне довелось видеть это проявление его ярости и жестокости по отношению к Эстер. Время выбрано необычное. Это было ранним утром, когда все вокруг было тихо, и еще до того, как кто-либо из членов семьи в доме или на кухне встал со своих постелей. Я видел лишь несколько шокирующих предварительных действий, поскольку жестокая работа началась еще до того, как я проснулся. Вероятно, меня разбудили вопли и жалобные стоны бедняжки Эстер. Мое спальное место находилось на полу маленькой грубой каморки, которая вела в кухню; и сквозь щели в ее необструганных досках я мог отчетливо видеть и слышать, что происходит, оставаясь незамеченным старым хозяином. Запястья Эстер были крепко связаны, а скрученная веревка была прикреплена к прочной скобе в тяжелой деревянной балке наверху, рядом с камином. Она стояла на скамейке, крепко прижав руки к груди. Ее спина и плечи были обнажены до пояса. Позади нее стоял старый мастер с коровьей шкурой в руках, готовя свою варварскую работу со всевозможными грубыми эпитетами. Крики его жертвы были самыми пронзительными. Он был жестоко обдуман и затягивал пытку, как человек, получающий удовольствие от происходящего. Снова и снова он проводил ненавистным кнутом по руке, настраивая его так, чтобы нанести наиболее болезненный удар. Бедняжку Эстер еще ни разу не били жестоко, и плечи у нее были пухлые и нежные. Каждый сильный удар вызывал не только кровь, но и крики. - Сжалься, о, сжалься! -закричала она. - Я больше так не буду! - но ее пронзительные крики, казалось, только усилили его ярость. Его ответы на них слишком грубы и богохульны, чтобы приводить их здесь. Вся сцена, со всеми ее участниками, была отвратительной и шокирующей до последней степени; и когда рассматриваются мотивы этого жестокого наказания, язык не в силах передать справедливое ощущение ее ужасной преступности. Наложив около тридцати или сорока полос, старый мастер развязал свою страдающую жертву и позволил ей лечь. Когда ее развязали, она едва могла стоять. От всего сердца я жалел ее, и, хотя я был ребенком, это возмущение зажгло во мне чувство, далекое от умиротворения; но я был подавлен, напуган, ошеломлен и ничего не мог поделать, и судьба Эстер могла стать моей следующей. Описанная здесь сцена часто повторялась в случае с бедняжкой Эстер, и ее жизнь, какой я ее знал, была полна несчастий.

ГЛАВА VI. Обращение с рабами на плантации Ллойда

РАННИЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ О РАБСТВЕ — ПРЕДЧУВСТВИЕ ТОГО, ЧТО ОДНАЖДЫ СТАНУ СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ — СХВАТКА МЕЖДУ НАДСМОТРЩИКОМ И РАБЫНЕЙ — ПРЕИМУЩЕСТВА СОПРОТИВЛЕНИЯ — ДЕНЬ ПОСОБИЯ НА ДОМАШНЕЙ ПЛАНТАЦИИ — ПЕНИЕ OF SLAVES — AN EXPLANATION — THE SLAVES FOOD AND CLOTHING — NAKED CHILDREN — LIFE IN THE QUARTER — DEPRIVATION OF SLEEP — NURSING CHILDRENВЫНОСЯТ На ПОЛЕ — ОПИСАНИЕ КОРОВЬЕЙ ШКУРЫ — СПОСОБ ПРИГОТОВЛЕНИЯ ЛЕПЕШЕК Из ПЕПЛА - ВРЕМЯ ОБЕДА — КОНТРАСТ.. OF MAKING IT — THE DINNER HOUR — THE CONTRAST.


Тон душе-раздирающие инцидентов, связанных в предыдущей главе, привели меня, так рано, чтобы узнать природу и историю рабства. Почему я раб? Почему одни люди рабы, а другие хозяева? Было ли когда-нибудь время, когда это было не так? Как начались эти отношения? Таковы были запутанные вопросы, которые теперь начали занимать мои мысли и напрягать слабые силы моего ума, ибо я был еще совсем ребенком и знал меньше, чем дети того же возраста в свободных штатах. Поскольку мои вопросы, касающиеся этих вещей, были заданы только детям немного старше и немногим лучше информированным, чем я, я не сразу обрел твердую почву под ногами. Из этих расспросов я каким-то образом узнал, что “Бог на небесах” создал каждое тело; и что он сделал белых людей хозяевами и любовницами, а черных людей рабами. Это не удовлетворило меня и не уменьшило моего интереса к предмету. Мне также сказали, что Бог добр и что Он знает, что лучше для меня и для всех. Это утверждение было менее удовлетворительным, чем первое; потому что оно шло вразрез со всеми моими представлениями о доброте. Нехорошо было позволять старому мастеру отрезать плоть от Эстер и заставлять ее так плакать. Кроме того, откуда люди узнали, что Бог создал черных людей рабами? Они поднялись в небо и узнали об этом? или Он спустился и сказал им об этом? Здесь все было темно. Это было некоторым облегчением для моих жестких представлений о благости Бога, что, хотя он и сделал белых людей рабовладельцами, он не сделал их плохими рабовладельцами, и что в свое время он накажет плохих рабовладельцев; что он, когда они умрут, отправит их в плохое место, где они будут “сожжены”. Тем не менее, я не мог примирить отношение рабства с моими грубыми представлениями о добре.

Затем я также обнаружил, что в этой теории рабства были загадочные исключения как с обеих сторон, так и посередине. Я знал чернокожих, которые не были рабами; я знал белых, которые не были рабовладельцами; и я знал людей, которые были почти белыми, которые были рабами. Цвет кожи, таким образом, был очень неудовлетворительной основой для рабства.

Однако, приступив к расследованию, я не заставил себя долго ждать, чтобы найти истинное решение этого вопроса. Не цвет кожи, а преступление, не Бог, а человек дали истинное объяснение существованию рабства; и мне не потребовалось много времени, чтобы узнать еще одну важную истину, а именно: то, что человек может создать, человек может и разрушить. Ужасающая темнота рассеялась, и я стал мастером своего дела. Здесь были рабы прямо из Гвинеи; и многие могли сказать, что их отцы и матери были украдены из Африки — изгнаны из своих домов и вынуждены служить в качестве рабынь. Для меня это было знанием; но это было своего рода знание, которое наполнило меня жгучей ненавистью к рабству, увеличило мои страдания и оставило меня без средств вырваться из моего рабства. И все же это было знание, которым стоило овладеть. Мне было не больше семи или восьми лет, когда я начал изучать этот предмет. Это было со мной в лесах и полях, на берегу реки и везде, куда приводили меня мои мальчишеские странствия; и хотя в то время я был совершенно неосведомлен о существовании свободных штатов, я отчетливо помню, что даже тогдаменя сильнее всего впечатлила идея когда-нибудь стать свободным человеком. Эта ободряющая уверенность была врожденной мечтой моей человеческой натуры, постоянной угрозой рабству — и такой, которую все силы рабства были неспособны заглушить или погасить.

До момента жестокой порки моей тети Эстер — ибо она была моей родной тетей - и до того ужасного положения, в котором я увидела свою двоюродную сестру из Такахо, которую так жестоко избил жестокий мистер Пламмер, мое внимание особенно не привлекали грубые черты рабства. Я, конечно, слышал о порке и жестоких стычках между надсмотрщиками и рабами, но я всегда был в стороне от времени и мест их совершения. Мои игры и спорт по большей части отвлекали меня от кукурузных и табачных полей, где трудились огромные рабочие руки и где разыгрывались сцены жестокости, свидетелями которых я был. Но после порки тети Эстер я видел много случаев такого же шокирующего характера не только в доме моего хозяина, но и на плантации полковника. Ллойд. Одним из первых, что я увидел и что сильно взволновало меня, было избиение женщины, принадлежащей полковнику. Ллойд, по имени Нелли. Проступок, вменяемый Нелли, был одним из самых распространенных и неопределенных во всем перечне проступков, обычно вменяемых рабам, а именно: “наглость”. Это может означать почти все, что угодно, или вообще ничего, просто в зависимости от каприза хозяина или надсмотрщика в данный момент. Но, что бы это ни было или нет, если это получит название “наглость”, сторона, обвиняемая в этом, наверняка будет подвергнута порке. Это правонарушение может быть совершено различными способами; в тоне ответа; в ответе вообще; в не ответе; в выражении лица; в движении головы; в походке, манерах и осанке раба. В рассматриваемом случае я легко могу поверить, что, согласно всем рабовладельческим стандартам, это был подлинный пример наглости. У Нелли были все необходимые условия для совершения правонарушения. Она была яркой мулаткой, признанной женой любимого “помощника” на борту шлюпа полковника. Ллойда и матерью пятерых веселых детей. Она была энергичной женщиной и, скорее всего, одной из самых дерзких на плантации. Мое внимание привлекли к этой сцене шум, проклятия и крики, которые оттуда доносились; и, пройдя немного в том направлении, я наткнулся на стороны, участвовавшие в стычке. Мистер Сивер, надсмотрщик, держал Нелли, когда я увидел их; он пытался подтащить ее к дереву, чему Нелли яростно сопротивлялась; но безрезультатно, разве что для того, чтобы помешать осуществлению планов надсмотрщика. Нелли, как я уже говорил, была матерью пятерых детей; трое из них присутствовали, и, хотя они были совсем маленькими (по-моему, от семи до десяти лет), они храбро встали на защиту своей матери и хорошенько забросали надсмотрщика камнями. Один из малышей подбежал, схватил надсмотрщика за ногу и укусил его; но чудовище было слишком занято Нелли, чтобы обращать какое-либо внимание на нападения детей. Когда я впервые увидел мистера Севьера, на его лице было множество кровавых отметин, которые увеличивались по мере продолжения борьбы. Были видны отпечатки пальцев Нелли, и я был рад их видеть. Среди диких криков детей — “Отпусти мою маму” — “отпусти мою маму” - сквозь зубы круглоголового надсмотрщика вырвалось несколько горьких ругательств, смешанных с угрозами, что “он научит чертову б -га, как давать белым людям наглость”. Нет сомнений, что Нелли чувствовала себя в некоторых отношениях выше окружающих ее рабов. Она была женой и матерью; ее муж был ценным и любимым рабом. Кроме того, он был одним из первых матросов на борту шлюпа, а с матросами шлюпа — поскольку они должны были представлять плантацию за границей — обычно обращались бережно. Надсмотрщику никогда не разрешалось пороть Гарри; почему же тогда ему должно быть позволено пороть жену Гарри? Мысли такого рода, без сомнения, повлияли на нее; но, по какой бы то ни было причине, она благородно сопротивлялась и, в отличие от большинства рабынь, казалось, была полна решимости сделать так, чтобы ее порка обошлась мистеру Севье как можно дороже. Кровь на его (и ее) лице свидетельствовала о ее мастерстве, а также о ее смелости и ловкости в обращении с ногтями. Взбешенный ее сопротивлением, я ожидал увидеть, как мистер Севье повалит ее на землю ошеломляющим ударом; но нет; подобно свирепому бульдогу, на которого он походил и нравом— и внешностью, он не ослаблял хватки и упорно тащил свою жертву к дереву, не обращая внимания ни на ее удары, ни на крики детей, умолявших освободить их мать. Он, несомненно, сбил бы ее с ног своей ореховой палкой, но такой поступок мог стоить ему места. Часто считается целесообразным сбить с ног мужчину-раба, чтобы связать его, но для надсмотрщика считается трусостью и непростительным иметь дело таким образом с женщиной. Ожидается, что он свяжет ее и устроит ей то, что на языке южан называется “благородной поркой", без каких-либо особых затрат сил или умения. Я с трепещущим интересом наблюдал за ходом предварительной борьбы и был опечален каждым новым преимуществом, получаемым над ней негодяем. Бывали моменты, когда казалось, что она вот-вот возьмет верх над этим негодяем, но в конце концов он одолел ее, и ему удалось обмотать веревкой ее руки и крепко привязать ее к дереву, в которое он целился. Это было сделано, и Нелли оказалась во власти его безжалостной плети; а теперь, что последовало за этим, у меня нет сил описывать. Трусливое создание приводило в исполнение каждую свою угрозу и орудовало плетью со всем пылом яростной мести. Крики женщины, подвергавшейся этим ужасным мучениям, смешивались с криками детей - звуками, которые, я надеюсь, читателю никогда не придется услышать. Когда Нелли развязали, ее спина была залита кровью. Красные полосы были по всем плечам. Ее выпороли — жестоко выпороли; но она не успокоилась, потому что продолжала поносить надсмотрщика и обзывать его всякими мерзкими именами. Он поранил ее плоть, но оставил непобедимый дух неустрашимым. Такая порка редко повторяется одним и тем же надсмотрщиком. Они предпочитают пороть тех, кого легче всего пороть. Старая доктрина о том, что подчинение - лучшее лекарство от возмущения и несправедливости, не работает на рабовладельческих плантациях. Чаще всего секут того, кого секут легче всего; и тот раб, у которого хватает смелости постоять за себя против надсмотрщика, хотя поначалу у него может быть много жестоких ударов, становится, в конце концов, свободным человеком, даже если он поддерживает формальные отношения раба. “Ты можешь застрелить меня, но не можешь выпороть”, - сказал раб Ригби Хопкинсу; и в результате его не выпороли и не застрелили. Если бы последнее было его судьбой, это было бы менее прискорбно, чем живая и медленная смерть, которой подвергаются трусливые и раболепные души. Я не знаю, чтобы мистер Севье когда-нибудь снова пытался выпороть Нелли. Вероятно, он никогда этого не делал, потому что вскоре после своей попытки усмирить ее он заболел и умер. Несчастный умер так, как жил, нераскаявшись; и говорили — насколько это правда, я не знаю, — что в самые последние часы его жизни проявилась его властная страсть, и что, борясь со смертью, он произносил ужасные ругательства и размахивал коровьей шкурой, как будто сдирал плоть с какого-то беспомощного раба. Одно можно сказать наверняка: когда он был здоров, одного слова мистера Севьера было достаточно, чтобы охладить кровь и сделать волосы дыбом у обычного человека. Природа или его жестокие привычки придали его лицу выражение необычной дикости, даже для надсмотрщика над рабами. Табак и ярость коротко стерли его зубы, и почти каждая фраза, которая срывалась с их сдавленного скрежета, начиналась или заканчивалась каким-нибудь взрывом ненормативной лексики. Его присутствие делало поле боя похожим на поле крови и богохульства. Ненавидимый за его жестокость, презираемый за его трусость, о его смерти никто не сожалел за пределами его собственного дома — если там действительно о ней сожалели; рабы расценили это как милосердное вмешательство Провидения. Никогда еще человек не сходил в могилу, нагруженный более тяжкими проклятиями. Место мистера Севьера тут же занял мистер Хопкинс, и перемена была настоящим облегчением, поскольку он был совсем другим человеком. Он был во всех отношениях лучшим человеком, чем его предшественник; настолько хорошим, насколько вообще может быть человек, и все же быть надзирателем. Его поведение не отличалось особой жестокостью; и когда он порол раба, что он иногда делал, он, казалось, не получал от этого особого удовольствия, а, напротив, действовал так, как будто считал это подлым занятием. Мистер Хопкинс пробыл там недолго; его место, к большому сожалению всех рабов в целом, занял мистер Гор, о котором подробнее будет сказано ниже. Пока достаточно сказать, что он ничем не отличался от мистера Севьера, за исключением того, что был менее шумным и менее непристойным.

Я уже упоминал о деловом аспекте работы полковника. Плантация Ллойда. Этот деловой вид значительно усиливался в те два дня в конце каждого месяца, когда рабы с разных ферм приходили получить свою месячную норму еды и мяса. Это были праздничные дни для рабов, и среди них было много соперничества относительно того, кого следует избрать, чтобы отправиться на ферму большого дома за пособием и, более того, заниматься любыми делами в этой (для них) столице. Красота и величие этого места, его многочисленное рабовладельческое население и тот факт, что Гарри, Питер и Джейк, матросы шлюпа, почти всегда хранили в частном порядке маленькие безделушки, которые они купили в Балтиморе для продажи, сделали для них привилегией приехать на ферму грейт-хаус. Быть избранным и на этот пост считалось высокой честью. Это было воспринято как доказательство доверия и благосклонности; но, вероятно, главным мотивом претендентов на это место было желание нарушить унылое однообразие поля и скрыться от ока и плети надсмотрщика. Оказавшись в дороге с упряжкой волов и усевшись на язычок своей повозки, без присмотра надсмотрщика, раб был сравнительно свободен; и, если он был вдумчив, у него было время подумать. Обычно ожидается, что рабы будут не только работать, но и петь. Хозяева или надсмотрщики не любят молчаливых рабов. “Пошумите”, “пошумите”, и “приложите руку”, - вот слова, обычно обращенные к рабам, когда среди них воцаряется тишина. Возможно, этим объясняется почти постоянное пение, слышимое в южных штатах. Как правило, погонщики более или менее пели, поскольку это был один из способов сообщить надсмотрщику, где они находятся, и что они продолжают работу. Но в день пособия те, кто посещал ферму грейт-хаус, были особенно возбуждены и шумели. По пути они заставляли густые старые леса на многие мили вокруг наполняться их дикими нотами. Они не всегда были веселыми, потому что были дикими. Напротив, они были в основном жалобного характера и рассказывали истории о горе и печали. В самых бурных вспышках восторженных чувств всегда присутствовал оттенок глубокой меланхолии. Я нигде не слышал подобных песен с тех пор, как покинул рабство, за исключением Ирландии. Там я услышал те же самые жалобные нотки, и они сильно повлияли на меня. Это было во время голода 1845-186 годов. Во всех песнях рабов всегда присутствовало какое-нибудь восхваление большой домашней фермы; что-нибудь такое, что польстило бы самолюбию владельца и, возможно, привлекло бы к нему благосклонный взгляд.

Я уезжаю на ферму грейт-хаус,

О да! О да! О да!

Мой старый хозяин - хороший старый хозяин,

О да! О да! О да!

Это они пели, используя другие слова собственной импровизации — жаргонные для других, но полные смысла для них самих. Иногда я думал, что простое слушание этих песен произвело бы большее впечатление на по-настоящему духовно мыслящих мужчин и женщин сокрушительным и смертоносным характером рабства, чем чтение целых томов о его простой физической жестокости. Они обращаются к сердцу и к душе вдумчивого человека. Сейчас я не могу лучше выразить свое представление о них, чем десять лет назад, когда, описывая свою жизнь, я так говорил об этой особенности моего опыта работы на плантации:

Когда я был рабом, я не понимал глубокого смысла этих грубых и явно бессвязных песен. Я сам находился внутри круга, так что не видел и не слышал того, что могли видеть и слышать те, кто снаружи. Они рассказывали историю, которая тогда была совершенно за пределами моего слабого понимания; это были голоса, громкие, протяжные и глубокие, дышащие молитвой и жалобой душ, охваченных самой горькой тоской. Каждый звук был свидетельством против рабства и молитвой к Богу об избавлении от цепей. Эти дикие звуки всегда угнетали мое настроение и наполняли сердце невыразимой печалью. Простое повторение этого даже сейчас сокрушает мой дух, и пока я пишу эти строки, у меня наворачиваются слезы. С этими песнями я связываю свои первые проблески представления о бесчеловечном характере рабства. Я никогда не смогу избавиться от этой концепции. Эти песни до сих пор преследуют меня, усиливая мою ненависть к рабству и усиливая мое сочувствие к моим братьям в узах. Если кто-то хочет проникнуться ощущением убивающей душу силы рабства, пусть он обратится к кол. Плантацию Ллойда, а в день пособия отправиться в густой сосновый лес и там позволить себе в тишине вдумчиво проанализировать звуки, которые будут проникать в глубины его души, и если он не будет впечатлен таким образом, то только потому, что “в его упрямом сердце нет плоти”.

Нередко делается замечание, что рабы - самые довольные и счастливые работники в мире. Они танцуют, и поют, и издают всевозможные радостные звуки — так они и делают; но было бы большой ошибкой считать их счастливыми из-за того, что они поют. Песни раба отражают скорее печали, чем радости его сердца; и они приносят ему облегчение, только как больное сердце приносит облегчение своим слезам. Таково устройство человеческого разума, что, доведенный до крайности, он часто прибегает к самым противоположным методам. Крайности встречаются в разуме, как и в материи. Когда рабы на борту “Жемчужины” были схвачены, арестованы и препровождены в тюрьму — их надежды на свободу рухнули, — маршируя в цепях, они пели и находили (как рассказывает нам Эмили Эдмансон) в пении меланхолическое облегчение. Пение человека, выброшенного на пустынный остров, можно было бы с таким же успехом считать свидетельством его довольства и счастья, как и пение раба. У печали и опустошения есть свои песни, так же как у радости и покоя. Рабы поют больше для того, чтобы сделать себя счастливыми, чем для выражения своего счастья.

Рабовладельцы хвастаются, что их рабы пользуются большими физическими удобствами жизни, чем крестьяне любой страны мира. Мой опыт противоречит этому. Мужчины и женщины-рабы на ферме полковника. В качестве ежемесячного продовольственного довольствия получали восемь фунтов маринованной свинины или рыбный эквивалент. Свинина часто оказывалась испорченной, а рыба — сельдь самого низкого качества, которая принесла бы очень мало пользы, если бы ее выставили на продажу на любом северном рынке. К свинине или рыбе у них был один бушель индийской муки — в чистом виде, — из которых целых пятнадцать процентов годились только на корм свиньям. Вместе с этим выдавалась одна пинта соли; и это было все месячное содержание взрослого раба, постоянно работающего в открытом поле, с утра до ночи, каждый день в месяце, кроме воскресенья, и живущего на немногим более четверти фунта мяса в день и менее пуда кукурузной муки в неделю. Нет такой работы, которую мог бы выполнять человек, требующей лучшего запаса пищи для предотвращения физического истощения, чем полевые работы раба. Вот и все о рационе раба; теперь о его одежде. Годовая норма одежды для рабов на этой плантации состояла из двух полотняных рубашек — таких полотняных, из которых шьют самые грубые махровые полотенца; одной пары мастерков из того же материала на лето и пары мастерков и куртки из шерстяной ткани, самой тонкой работы, на зиму; одной пары чулок из пряжи и одной пары башмаков самого грубого вида. Вся одежда рабыни не могла стоить больше восьми долларов в год. Пособие на еду и одежду для маленьких детей было передано их матерям или старшим рабыням, которые заботились о них. Детям, которые не могли работать в поле, не выдавали ни обуви, ни чулок, ни курток, ни мастерков. Их одежда состояла из двух грубых рубах из пакли — уже описанных — в год; и когда они выходили из строя, что с ними часто случалось, они ходили голыми до следующего выходного дня. Стайки маленьких детей в возрасте от пяти до десяти лет можно было увидеть на Кол. На плантации Ллойда так же мало одежды, как у любого маленького язычника на западном побережье Африки; и это не только в летние месяцы, но и в морозную мартовскую погоду. Маленьким девочкам жилось не лучше, чем мальчикам; все они были почти обнажены.

Что касается кроватей для сна, то о них не знал никто из полевых рабочих; им не давали ничего, кроме грубого одеяла — не такого хорошего, как те, которыми на севере укрывают лошадей, — и то только мужчинам и женщинам. Дети забивались в дыры и углы, повсюду; часто в углу огромных дымоходов, зарывая ноги в золу, чтобы согреться. Отсутствие кроватей, однако, не считалось очень большим лишением. Время для сна имело гораздо большее значение, поскольку, когда дневная работа закончена, большинству рабов нужно стирать, чинить и готовить; и, поскольку у них мало или вообще нет обычных средств для выполнения таких дел, очень много времени для сна уходит на необходимые приготовления к выполнению обязанностей предстоящего дня.

В спальных покоях — если их можно так назвать — мало внимания уделяется комфорту или приличиям. Старые и молодые, мужчины и женщины, женатые и незамужние падают на общий глиняный пол, каждый укрывается своим одеялом — единственной защитой, которая у них есть от холода или переохлаждения. Ночь, однако, сокращается с обоих концов. Рабы часто работают до тех пор, пока могут видеть, и запаздывают с приготовлением пищи и починкой к наступающему дню; и с первыми проблесками серого утра их созывает в поле сигнал погонщика.

За проспанность секут больше рабынь, чем за любую другую провинность. Ни возраст, ни пол не находят поддержки. Надсмотрщик стоит у дверей квартала, вооруженный палкой и коровьей шкурой, готовый выпороть любого, кто опоздает на несколько минут. Когда трубят в рог, все бросаются к двери, и самый дальний обязательно получит удар от надсмотрщика. Молодым матерям, работавшим в поле, разрешили на час, около десяти часов утра, уйти домой, чтобы покормить своих детей. Иногда они были вынуждены брать с собой своих детей и оставлять их в углу изгороди, чтобы не терять время на уход за ними. Надсмотрщик обычно разъезжает по полю верхом. Коровья шкура и палка из гикори - его постоянные спутники. Коровья шкура - разновидность кнута, редко встречающаяся в северных штатах. Он сделан полностью из необработанной, но высушенной бычьей шкуры и примерно такой же твердой, как кусок хорошо выдержанного живого дуба. Он бывает разных размеров, но обычная длина составляет около трех футов. Часть, которую держишь в руке, имеет толщину почти в дюйм; а от крайнего конца приклада или рукояти воловья кожа сужается по всей длине к острию. Это делает его довольно эластичным и пружинистым. Удар им по самой твердой спине рассечет плоть и пустит кровь. Коровьи шкуры раскрашены в красный, синий и зеленый цвета и являются любимым кнутом рабов. Я думаю, что этот хлыст хуже, чем “кошачьи хвосты”. Он концентрирует всю силу руки в одной точке и снабжен пружиной, которая заставляет воздух свистеть. Это ужасный инструмент, и он настолько удобен, что надсмотрщик всегда может иметь его при себе, готовым к использованию. Искушение использовать его всегда велико; и у надзирателя, при желании, всегда может быть причина для его использования. Для него это буквально слово и удар, и в большинстве случаев удар приходит первым.

Как правило, рабы не приходят в жилые помещения ни на завтрак, ни на ужин, а берут с собой “лепешку из золы” и едят ее в поле. Так было и на домашней плантации; вероятно, потому, что расстояние от квартала до поля иногда составляло две, а то и три мили.

Обед рабов состоял из огромного куска лепешки из золы и небольшого кусочка свинины или двух соленых селедок. Не имея ни печей, ни какой-либо подходящей кухонной утвари, рабы замешивали муку с небольшим количеством воды до такой густоты, чтобы ложка могла стоять в ней вертикально; и после того, как дрова прогорали до углей и золы, они помещали тесто между дубовыми листьями и аккуратно укладывали его в золу, полностью покрывая ее; поэтому хлеб называется зольным пирогом. Поверхность этого своеобразного хлеба покрыта золой на глубину до шестнадцатой доли дюйма, и зола, конечно, не делает его особенно приятным для зубов и не придает ему особого вкуса. Отруби, или грубая часть муки, выпекаются вместе с мелкими, и блестящие чешуйки покрывают хлеб. Этот хлеб с его золой и отрубями вызвал бы отвращение у северянина, но рабам он очень нравится. Они едят его с жадностью и больше заботятся о количестве, чем о качестве. Они слишком скудно обеспечены и слишком много работают, чтобы сильно беспокоиться о качестве своей пищи. Те несколько минут, которые им отводятся во время ужина, после того как они отведают своей грубой трапезы, расходуются по-разному. Некоторые ложатся на “поворотный ряд” и засыпают; другие собираются вместе и разговаривают; третьи работают с иголкой и ниткой, чиня свою изодранную одежду. Иногда вы можете услышать дикий, хриплый смех, доносящийся из круга, и часто песню. Вскоре, однако, надсмотрщик мчится через поле. “Кувыркайся! Собирайся и работай, работай!” - раздается крик; и теперь, с двенадцати часов (полудня) до темноты, человеческий скот находится в движении, орудуя своими неуклюжими мотыгами; его подгоняет ни надежда на награду, ни чувство благодарности, ни любовь к детям, ни перспектива улучшить свое положение; ничего, кроме страха перед плетью надсмотрщика. Так проходит один день, и так приходит и уходит другой.

Но давайте теперь оставим грубый обиход поля, где вульгарная грубость и безжалостная жестокость распространяются и процветают, как сорняки в тропиках; где мерзкий негодяй в обличье человека ездит верхом, разгуливает или расхаживает с важным видом, нанося удары и оставляя глубокие раны сломленным духом мужчинам и беспомощным женщинам за тридцать долларов в месяц - занятие настолько ужасное, ожесточающее и позорное, что порядочный человек скорее вышиб бы себе мозги, чем ввязался в него, — и пусть читатель посмотрит вместе со мной на равный порочные, но менее отталкивающие аспекты рабской жизни; где гордыня и помпезность роскошествуют в своей непринужденности; где тяжкий труд тысячи мужчин поддерживает одну семью в легком безделье и грехе. Это великий дом, это дом ЛЛОЙДОВ! Некоторое представление о его великолепии уже было дано - и именно здесь мы найдем ту вершину роскоши, которая противоположна той глубине бедности и физического убожества, которые мы только что созерцали. Но в этих двух крайностях есть разница, а именно: в случае с рабом страдания и невзгоды его участи навязаны другими, а в случае с хозяином они навязаны им самим. Раб - это субъект, подчиняемый другими; рабовладелец - это субъект, но он является автором своего собственного подчинения. В высказывании о том, что рабство - большее зло для хозяина, чем для рабыни, больше правды, чем предполагают многие, кто это произносит. Самоисполняющиеся законы вечной справедливости следуют по пятам за злодеем как здесь, так и в других местах, делая побег от всех его наказаний невозможным. Но пусть другие философствуют; в мои обязанности входит здесь рассказывать и описывать; я лишь изредка позволяю себе пару слов, чтобы помочь читателю правильно понять излагаемые факты.

ГЛАВА VII. Жизнь в Большом Доме

УДОБСТВА И РОСКОШЬ — ПРОДУМАННЫЕ РАСХОДЫ — ДОМАШНЯЯ ПРИСЛУГА — МУЖЧИНЫ — СЛУГИ И СЛУЖАНКИ — ВНЕШНИЙ ВИД — АРИСТОКРАТИЯ РАБОВ — КОНЮШНИ И КАРЕТНЫЙ САРАЙ — БЕЗГРАНИЧНОЕ ГОСТЕПРИИМСТВО — АРОМАТ БОГАТЫХ БЛЮД — ОБМАНЧИВЫЙ ХАРАКТЕР РАБСТВА — РАБЫ КАЖУТСЯ СЧАСТЛИВЫМИ — РАБЫ AND SLAVEHOLDERS ALIKE WRETCHED — FRETFUL DISCONTENT OF SLAVEHOLDERS — FAULT-FINDING — OLD BARNEY — HIS PROFESSION — WHIPPING — HUMILIATING SPECTACLE — CASE EXCEPTIONAL — WILLIAMУИЛКС — ПРЕДПОЛАГАЕМЫЙ.СЫН ПОЛКОВНИКА. ЛЛОЙД — ЛЮБОПЫТНЫЙ ИНЦИДЕНТ — РАБЫ ПРЕДПОЧИТАЮТ БОГАТЫХ ХОЗЯЕВАМ БЕДНЫХ.


Тон близко-рукой скупости , что ФРС бедный раб на грубой кукурузной муки и испорченным мясом; что одели его во ошибок буксировка белье, и поспешил ему трудиться в поле, в любую погоду, в дождь и ветер бьется сквозь его рваной одежде; что едва дал даже молодого раба-мать времени, чтобы ухаживать за ней голодного младенца в заборе угловой; полностью исчезает при приближении священных стенах Великого дома, дома из банка "Ллойдс". Здесь фраза из Священного Писания находит точную иллюстрацию; особо привилегированные обитатели этого особняка буквально облачены “в пурпур и тонкую льняную ткань” и каждый день роскошно питаются! Стол ломится под тяжестью купленных кровью предметов роскоши, собранных с кропотливой заботой дома и за границей. Поля, леса, реки и моря становятся здесь притоками. Огромное богатство и его щедрые траты наполняют большой дом всем, что может радовать глаз или искушать вкус. Здесь главным желанием является аппетит, а не еда. Рыба, мясо и птица представлены здесь в изобилии. Куры всех пород; утки всех видов, дикие и ручные, обыкновенная и огромная москвичка; цесарки, индюшки, гуси и гороховая курочка находятся в своих многочисленных загонах, откармливаясь для уготованного водоворота. Грациозный лебедь, дворняги, черношеий дикий гусь; куропатки, перепела, фазаны и голуби; отборные водоплавающие птицы всех их странных разновидностей попадаются в эту огромную семейную сеть. Говядина, телятина, баранина и оленина самых отборных видов и качества в изобилии подаются этому великому потребителю. Несметные богатства Чесапикского залива, его скалы, окуни, барабаны, крокусы, форель, устрицы, крабы и морские черепахи стекаются сюда, чтобы украсить сверкающий стол в большом доме. Молочная ферма, вероятно, лучшая на Восточном побережье Мэриленда, где выращивают скот лучших английских пород, специально импортированный для этой цели, также предлагает щедрые дары в виде сыра fragant, золотистого сливочного масла и восхитительных сливок, чтобы усилить привлекательность великолепного, нескончаемого застолья. Плоды земли также не забыты и не пренебрегаются ими. Плодородный сад площадью во много акров, представляющий собой отдельное заведение, отличное от обычной фермы, с его ученым садовником, привезенным из Шотландии (неким мистером Макдермоттом) и четырьмя работниками под его руководством, не отставал ни в изобилии, ни в деликатности своего вклада в тот же полный пансион. Нежная спаржа, сочный сельдерей и нежная цветная капуста; баклажаны, свекла, салат-латук, пастернак, горох и французская фасоль, ранние и поздние; редис, кантелопа, дыни всех видов; фрукты и цветы всех стран и всех описаний, от выносливого яблока с севера до лимона и апельсина с юга, достигли кульминации в этот момент. Балтимор привозил инжир, изюм, миндаль и сочный виноград из Испании. Вина и бренди из Франции, чаи различных сортов из Китая и насыщенный ароматный кофе с Явы - все это сговорилось для того, чтобы поднять волну светской жизни, где гордость и праздность купались в великолепии и сытости.

За стульями искусной работы с высокими спинками стоят слуги, мужчины и девушки - всего пятнадцать человек, тщательно отобранных не только с учетом их трудолюбия и верности, но и с особым вниманием к их внешнему виду, грациозной ловкости и пленительному обращению. Некоторые из них вооружены веерами и обдувают живительным ветерком разгоряченные брови алебастровых дам; другие наблюдают нетерпеливым взглядом и походкой олененка предвосхищают и удовлетворяют желания прежде, чем они достаточно сформируются, чтобы быть озвученными словом или жестом.

Эти слуги составляли своего рода черную аристократию на плантации полковника. Плантация Ллойда. Они ничем не напоминали полевых рабочих, кроме цвета, и в этом их преимущество заключалось в бархатистом блеске, насыщенном и красивом. То же преимущество имели и волосы. Изящная цветная служанка шуршала едва поношенным шелком своей юной госпожи, в то время как слуги были столь же хорошо одеты из роскошного гардероба своих молодых хозяев; так что в одежде, а также в фигуре и чертах лица, в манерах и речи, во вкусах и привычках дистанция между этими немногими избранными и толпами, охваченными горем и голодом, обитающими в квартале и на местах, была огромной; и это редко переступается.

Давайте теперь взглянем на конюшни и каретный сарай, и мы обнаружим те же свидетельства гордости и роскошной расточительности. Вот три великолепных экипажа, мягкие внутри и сверкающие снаружи. Здесь также есть двуколки, фаэтоны, коляски, салазки и сани. Здесь представлены седла и сбруя — великолепной ковки, отделанные серебром, — которые содержатся со всей тщательностью. В конюшне вы найдете тридцать пять лошадей, которых содержат только для удовольствия, самых быстрых и красивых пород. Здесь постоянно работают два человека, которые ухаживают за этими лошадьми. Один из этих людей должен постоянно находиться в конюшне, чтобы отвечать на каждый звонок из большого дома. Через дорогу от конюшни находится дом, построенный специально для собак — своры из двадцати пяти или тридцати особей, — еда которых порадовала бы сердце дюжины рабов. Лошади и гончие - не единственные потребители тяжелого труда рабов. В "Ллойде" практиковалось гостеприимство, которое удивило бы и очаровало любого ищущего здоровья северного священнослужителя или торговца, которому посчастливилось бы разделить его. Если смотреть со своего места за столом, а не с поля боя, полковник был образцом щедрого гостеприимства. В летние месяцы его дом неделями в буквальном смысле превращался в гостиницу. Особенно в это время воздух был наполнен густыми испарениями выпечки, варки, жарки на гриле. Запахи я делил с ветрами, но мясо находилось под более строгой монополией, за исключением того, что иногда я получал пирог от мастера Даниэля. В лице Мас'Даниэля у меня был друг при дворе, от которого я узнал много такого, что возбудило мое жадное любопытство. Я всегда знал, когда ожидаются гости и кто они, хотя я был посторонним, будучи собственностью не полковника. Ллойд, а слуга богатого полковника. В таких случаях делалось все, что могли сделать гордость, вкус и деньги, чтобы ослепить и очаровать.

Кто мог сказать, что слуги полковника. Ллойд не были хорошо одеты и за ними не ухаживали после того, как стали свидетелями одного из его великолепных приемов? Кто мог сказать, что они, казалось, не гордились тем, что были рабами такого хозяина? Кто, кроме фанатика, мог проникнуться симпатией к людям, каждое движение которых было проворным, легким и грациозным, и которые демонстрировали сознание высокого превосходства? И кто когда-либо осмелился бы заподозрить, что полковник Дж. Ллойд был подвержен бедам обычных смертных? Хозяин и раб кажутся здесь похожими в своей славе? Может быть, все это только кажется? Увы! возможно, в конце концов, это всего лишь притворство! Это огромное богатство; это позолоченное великолепие; это изобилие роскоши; это освобождение от тяжелого труда; эта непринужденная жизнь; это море изобилия; да, что из всего этого? Открыты ли жемчужные врата счастья и сладостного удовлетворения для таких поклонников? далеко ли это! Бедный раб, лежащий на своей жесткой сосновой доске, но едва прикрытый тонким одеялом, спит более крепко, чем разгоряченный сладострастник, возлежащий на своей перине и пуховой подушке. Еда для ленивого бездельника - это яд, а не средство к существованию. Под всеми их блюдами прячутся невидимые духи зла, готовые накормить самообманяющихся гурманов, вызывающих боли, вспыльчивый характер, неконтролируемые страсти, диспепсию, ревматизм, люмбаго и подагру; и от всего этого Ллойды получили свою полную долю. Изнеженной любви к легкости нет места для отдыха. То, что приятно сегодня, отвратительно завтра; то, что мягко сейчас, станет жестким в другой раз; то, что сладко утром, горько вечером. Ни для нечестивых, ни для бездельников нет прочного мира: “Неспокойно, как беспокойное море”.

У меня была прекрасная возможность стать свидетелем беспокойного недовольства и капризного раздражения Ллойдов. Моя любовь к лошадям — не свойственная мне больше, чем другим мальчикам, - большую часть времени привлекала меня в конюшни. Это заведение находилось под особой опекой "старого" и “молодого” Барни — отца и сына. Старый Барни был красивым стариком со смугловатым цветом лица, довольно дородным и держался с достоинством для раба. Очевидно, он был очень предан своей профессии и занимал почетную должность. Он был не только конюхом, но и кузнецом; он умел пускать лошадям кровь, удалять нарывы изо рта и был хорошо обучен лекарствам для лошадей. Никто на ферме не знал так хорошо, как старый Барни, что делать с больной лошадью. Но его таланты и приобретения не принесли ему особой пользы. Его должность ни в коем случае не вызывала зависти. Он часто получал подарки, но и нашивки тоже; ибо полковник ни в чем не был виноват. Ллойд был более неразумным и требовательным, чем в отношении управления своими прогулочными лошадьми. Любое предполагаемое невнимание к этим животным обязательно каралось унизительным наказанием. Его лошади и собаки жили лучше, чем его люди. Их постели должны быть мягче и чище, чем у его человеческого скота. Никакое оправдание не могло защитить старого Барни, если бы полковник только заподозрил что-то неладное с его лошадьми; и, следовательно, его часто наказывали, когда он был безупречен. Было совершенно невыносимо слушать множество необоснованных и раздражительных выговоров, которые изливал на конюшне полковник. Ллойд, его сыновья и зятья. Из последних у него было трое — господа Николсон, Уиндер и Лоунс. Все они часть года жили в большом доме и могли позволить себе роскошь пороть слуг, когда им заблагорассудится, что случалось отнюдь не редко. Из конюшни редко выводили лошадь, против которой не могло быть выдвинуто никаких возражений. “В его волосах была пыль”; “поводья были натянуты”; ”его грива лежала неровно“; "он не был должным образом причесан”; ”его голова выглядела неважно“; ”его макушка не была расчесана“; "его косы не были должным образом подстрижены”; "всегда что-то было не так. Выслушивая жалобы, какими бы беспочвенными они ни были, Барни должен стоять со шляпой в руке, плотно сжав губы, не отвечая ни слова. Он не должен давать никаких ответов, никаких объяснений; суждение мастера должно считаться непогрешимым, ибо его власть абсолютна и безответственна. В свободном государстве хозяину, беспричинно жалующемуся на своего конюха, можно было бы сказать— “Сэр, мне жаль, что я не могу угодить вам, но, поскольку я сделал все, что мог, ваше средство - уволить меня”. Здесь, однако, конюх должен стоять, слушать и трепетать. Одним из самых печально и унизительных сцен, что я видел, была порка старый Барни, генерал-полковник Сам Ллойд. Вот двое мужчин, оба преклонных лет; вот серебристые локоны полковника Л., а вот лысый, измученный тяжелым трудом лоб старого Барни; господин и раб; здесь высший и низший, но равные перед судом Божьим; и, по общему ходу событий, им обоим вскоре предстоит встретиться в другом мире, в мире, где все различия, кроме тех, что основаны на послушании и непослушании, стираются навсегда. “Открой голову!” - приказал властный хозяин; ему подчинились. “Сними куртку, старый негодяй!” - и снял куртку Барни. “ На колени! ” старик опустился на колени с обнаженными плечами, лысой головой, блестевшей на солнце, и старческими коленями на холодной, влажной земле. В своей смиренной и унижающей позе хозяин — тот самый хозяин, которому он отдал лучшие годы и лучшую силу в своей жизни, — вышел вперед и нанес тридцать ударов своим конским кнутом. Старик терпеливо переносил это до последнего, отвечая на каждый удар легким пожатием плеч и стоном. Я не думаю, что полковник. Ллойду удалось очень серьезно изуродовать плоть старого Барни, потому что хлыст был легким, для верховой езды; но зрелище пожилого человека — мужа и отца — смиренно преклонившего колени перед пыльным червем, удивило и потрясло меня в то время; и с тех пор, как я стал достаточно взрослым, чтобы размышлять о порочности рабства, немногие факты были для меня более ценными, чем этот, свидетелем которого я был. Она раскрывает рабство в его истинном цвете и зрелости отталкивающей ненависти. Однако, по правде говоря, это был первый и последний раз, когда я видел старого Барни или любого другого раба, вынужденного встать на колени, чтобы получить порку.

Я видел в конюшне еще один случай, о котором я расскажу, поскольку он иллюстрирует фазу рабства, о которой я уже упоминал в другой связи. Помимо двух других кучеров, у полковника. У Ллойда был еще один по имени Уильям, которого, как ни странно, белые и цветные люди на домашней плантации часто называли по фамилии Уилкс. Уилкс был очень красивым мужчиной. Он был почти таким же белым, как и все на плантации, а мужественной фигурой и миловидными чертами лица он имел поразительное сходство с мистером Мюрреем Ллойдом. Ходили слухи, и почти все признавали как факт, что Уильям Уилкс был сыном полковника. Ллойд, от очень любимой рабыни, которая все еще была на плантации. Было много причин верить этому шепоту, не только из-за внешности Уильяма, но и из-за неоспоримой свободы, которой он пользовался по сравнению со всеми остальными, и его очевидного сознания того, что он нечто большее, чем раб своего хозяина. Было также печально известно, что у Уильяма был смертельный враг в лице Мюррея Ллойда, на которого он так сильно походил, и что последний сильно беспокоил его отца настойчивыми просьбами продать Уильяма. Действительно, он не давал своему отцу покоя до тех пор, пока тот не продал его Остину Уолдфолку, великому работорговцу того времени. Однако, прежде чем продать его, мистер Л. попробовал, как можно было бы отхлестать Уильяма, чтобы сгладить ситуацию; но это оказалось неудачей. Это был компромисс, и он потерпел неудачу сам по себе, потому что сразу же после нанесения увечья убитый горем полковник искупил вину Уильяма, подарив ему золотые часы с цепочкой. Другой факт, несколько любопытный, заключается в том, что, хотя Уильям был продан безжалостным волдфолкам, доставлен в кандалах в Балтимор и брошен в тюрьму с целью изгнания на юг, он каким—то образом — всегда для меня загадка - перекупил всех своих покупателей, заплатил за себя, и теперь проживает в Балтиморе, как СВОБОДНЫЙ ЧЕЛОВЕК. Нет ли основания подозревать, что, поскольку золотые часы были подарены ему в качестве искупления порки, кошелек с золотом был вручен ему той же рукой, с помощью которой он совершил покупку, в качестве искупления унижения, связанного с продажей его собственной плоти и крови. Все обстоятельства, в которых оказался Уильям на ферме грейт-хаус, показывают, что он занимал иное положение, чем другие рабы, и, конечно, в предполагаемой враждебности рабовладельцев к объединению нет ничего, что могло бы помешать предположению, что Уильям Уилкс был сыном Эдварда Ллойда. Практическое слияние - обычное дело в каждом районе, где я был в рабстве.

Полковник. Ллойд не имел возможности узнать много об истинных мнениях и чувствах своих подчиненных, уважающих его. Расстояние между ним и ними было слишком велико, чтобы допустить такое знание. Его рабов было так много, что он не узнал их, когда увидел. И, действительно, не все его рабы знали его. В этом отношении он был невыносимо богат. О нем рассказывают, что однажды, проезжая по дороге, он встретил цветного мужчину и обратился к нему в обычной манере общения с цветными людьми на общественных дорогах юга: “Ну, парень, кому ты принадлежишь?” “Полковнику. Ллойду”, - ответил раб. “Ну, полковник хорошо к вам относится?” “Нет, сэр”, - был готовый ответ. “Что? он слишком много работает с вами? “Да, сэр”. “Ну, разве он не дает достаточно еды?” “Да, сэр, он дает мне достаточно и так.” Полковник, выяснив, где находится раб, поехал дальше; раб тоже продолжал заниматься своими делами, не подозревая, что он разговаривал со своим хозяином. Он думал, говорил и больше ничего не слышал по этому поводу до тех пор, пока не прошло две или три недели. Затем надсмотрщик сообщил бедняге, что за то, что он придрался к своему хозяину, его теперь продадут торговцу из Джорджии. На него немедленно надели цепи и наручники; и таким образом, без малейшего предупреждения он был схвачен и навсегда разлучен со своей семьей и друзьями рукой более безжалостной, чем смерть. Это наказание за то, что вы говорите простую правду в ответ на ряд простых вопросов. Отчасти вследствие таких фактов рабы, когда их спрашивают об их положении и характере их хозяев, почти неизменно отвечают, что они довольны и что их хозяева добры. Известно, что рабовладельцы засылали шпионов среди своих рабов, чтобы выяснить, по возможности, их взгляды и чувства относительно своего положения. Частота этого имела своим результатом утверждение среди рабов максимы о том, что тихий язык делает мудрую голову. Они скорее скрывают правду, чем принимают последствия ее высказывания, и, поступая таким образом, доказывают, что являются частью человеческой семьи. Если им есть что сказать о своем хозяине, то, как правило, это что-то в его пользу, особенно когда они разговаривают с незнакомцами. Когда я был рабом, меня часто спрашивали, был ли у меня добрый хозяин, и я не помню, чтобы когда-либо давал отрицательный ответ. Следуя этим курсом, я также не считал себя произносящим абсолютную ложь; ибо я всегда оценивал доброту моего хозяина по стандарту доброты, установленному окружающими нас рабовладельцами. Однако рабы похожи на других людей и впитывают схожие предрассудки. Они склонны думать, что их положение лучше, чем у других. Многие, находясь под влиянием этого предрассудка, думают, что их собственные хозяева лучше хозяев других рабов; и это тоже происходит в некоторых случаях, когда верно как раз обратное. Действительно, нередко рабы даже ссорятся между собой из-за относительной доброты своих хозяев, отстаивая превосходство своей собственной доброты над добротой других. В то же время они взаимно ненавидят своих хозяев, если смотреть на них по отдельности. Так было и на нашей плантации. Когда полковник Дж. Рабы Ллойда встречались с рабами Джейкоба Джепсона, они редко расставались без ссоры из-за своих хозяев. Рабы Ллойда утверждали, что он был самым богатым, а рабы мистера Джепсона - что он был самым умным человеком из них двоих. Рабы Ллойда повысят его способность покупать и продавать Джейкоба Джепсона; Рабы мистера Джепсона будут хвастаться его способностью избивать полковника. Ллойд. Эти ссоры почти всегда заканчивались дракой между сторонами; предполагалось, что победившие одержали победу в споре. Казалось, они думали, что величие их хозяев можно перенести на них самих. Быть РАБЫНЕЙ считалось достаточно плохим занятием, но быть poor man’sбедняка считалось поистине позором.,,

ГЛАВА VIII. Глава ужасов

ОСТИН ГОР — ОЧЕРК ЕГО ПЕРСОНАЖА — НАДЗИРАТЕЛИ КАК КЛАСС — ИХ ОСОБЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ — ЯРКО ВЫРАЖЕННАЯ ИНДИВИДУАЛЬНОСТЬ ОСТИНА ПРОИЗОШЛО — СЕНСАЦИЯ — КАК ГОР ПОМИРИЛСЯ С ПОЛКОВНИКОМ. ЛЛОЙД — УБИЙСТВООСТАЛОСЬ БЕЗНАКАЗАННЫМ — РАССКАЗАНО ЕЩЕ ОБ ОДНОМ УЖАСНОМ УБИЙСТВЕ — В ЮЖНЫХ ШТАТАХ НЕ МОГУТ ПРИМЕНЯТЬСЯ ЗАКОНЫ О ЗАЩИТЕ РАБОВ.


АС я УЖЕ упоминал в другом месте, что рабы на кол. Плантации Ллойда, на тяжелую долю которых при мистере Севье читатель уже обратил внимание и выразил сожаление, не было позволено наслаждаться сравнительно умеренным правлением мистера Хопкинса. Последнего сменил совсем другой человек. Нового управляющего звали Остин Гор. На этом человеке я бы обратил особое внимание, ибо при его правлении было больше страданий от насилия и кровопролития, чем, по словам старших рабов, когда—либо прежде на этой плантации. Признаюсь, я с трудом представляю, как достойно представить читателю этого человека. Он был, это правда, надсмотрщиком и в значительной степени обладал характерными чертами своего класса; однако назвать его просто надсмотрщиком не дало бы читателю правильного представления об этом человеке. Я говорю о надзирателях как о классе. Они таковы. Они так же отличаются от рабовладельческого дворянства юга, как парижские рыбачки и лондонские угольщики - от других членов общества. Они составляют отдельное братство на юге, не менее заметное, чем братство хулиганов с Парк-Лейн в Нью-Йорке. Они были распределены и классифицированы по тому великому закону притяжения, который определяет сферы и сродства людей; который предписывает, чтобы люди, чьи пагубные и жестокие наклонности преобладали над их моральными и интеллектуальными способностями, естественно, попадали на те занятия, которые обещают наибольшее удовлетворение этим преобладающим инстинктам или склонностям. Должность надзирателя берет этот сырой материал вульгарности и жестокости и клеймит его как особый класс южного общества. Но в этом классе, как и во всех других классах, есть персонажи с ярко выраженной индивидуальностью, даже несмотря на то, что они имеют общее сходство с массой. Мистер Гор был одним из тех, к кому общая характеристика не подошла бы должным образом. Он был надзирателем; но он был чем-то большим. Со злобными и деспотичными качествами надсмотрщика он сочетал в себе что-то от законного хозяина. Он обладал хитростью и низменными амбициями, свойственными его классу; но он был совершенно свободен от отвратительного чванства и шумной бравады своего братства. В нем чувствовалась непринужденная независимость, спокойное самообладание и суровый взгляд, которые вполне могли бы устрашить сердца менее робкие, чем сердца бедных рабов, привыкших с детства и на протяжении всей жизни съеживаться перед плетью погонщика. Домашняя плантация полковника. Ллойд предоставлял обширное поле для применения навыков надзирателя, которыми он обладал в такой выдающейся степени.

Мистер Гор был одним из тех надзирателей, которые могли подорвать малейшим словом или взглядом дерзость; у него хватало наглости не только возмущаться, но и наказывать, быстро и сурово. Он никогда не позволял рабу отвечать ему тем же. В этом он был таким же властным, как полковник. Эдвард Ллойд собственной персоной; всегда действует в соответствии с максимой, практически поддерживаемой рабовладельцами, что лучше, если дюжина рабов пострадает под плетью без вины, чем если покажется, что хозяин или надсмотрщик были неправы в присутствии раба. Здесь все должно быть абсолютно. Виновен или невиновен, достаточно быть обвиненным, чтобы быть уверенным в порке. Само присутствие этого человека, Гора, было болезненным, и я избегал его, как избегал бы гремучей змеи. Его пронзительные черные глаза и резкий, пронзительный голос всегда вызывали чувство ужаса у рабов. Для столь молодого человека (я описываю его таким, каким он был двадцать пять или тридцать лет назад) мистер Гор был необычайно сдержан и серьезен в присутствии рабов. Он не позволял себе шуток, не говорил смешных вещей и придерживался своих собственных советов. Другие надсмотрщики, какими бы жестокими они ни были, временами были склонны снискать расположение рабов, позволив себе небольшую шутку; но никто не знал, что Гор был виновен в подобной слабости. Он всегда был холодным, отстраненным, неприступным надзирателем полковника. Плантация Эдварда Ллойда, и не требовалось большего удовольствия, чем добросовестное выполнение служебных обязанностей. Когда он бил плетью, казалось, что он делал это из чувства долга и не боялся последствий. То, что Хопкинс делал неохотно, Гор делал с готовностью. В этом Горе была суровая воля, железная реальность, которая легко сделала бы его главарем банды пиратов, если бы окружение благоприятствовало такому образу жизни. Все хладнокровие, дикое варварство и свобода от моральных ограничений, которые необходимы в характере главаря пиратов, сосредоточены, я думаю, в этом человеке, Горе. Среди многих других возмутительных по жестокости деяний, которые он совершил, пока я был у мистера Ллойда, было убийство молодого цветного мужчины по имени Денби. Иногда его звали Билл Денби или Демби; (Я пишу по звуку, а звуки на плантации Ллойда не очень отчетливы.) Я хорошо его знал. Это был сильный молодой человек, полный животного духа, и, насколько я знаю, он был одним из самых ценных рабов полковника. Рабы Ллойда. В чем—то - я не знаю, в чем — он оскорбил этого мистера Остина Гора и, в соответствии с обычаем последнего, приказал выпороть его. Он нанес Денби всего несколько ударов; тот вырвался от него и нырнул в ручей, и, стоя там по шею в воде, отказался вылезать по приказу надсмотрщика; после чего за этот отказ Гор застрелил его насмерть! Говорят, что Гор трижды звонил Денби, сказав ему, что если он не подчинится последнему звонку, то застрелит его. Когда прозвучал третий оклик, Денби твердо стоял на своем; и это вызвало вопрос в умах стоящих рядом рабов— “Осмелится ли он выстрелить?” Мистер Гор, без дальнейших переговоров и не предпринимая никаких дальнейших усилий, чтобы заставить Денби выйти из воды, намеренно приставил ружье к его лицу, смертельно прицелился в свою стоящую жертву, и в одно мгновение бедняга Денби был причислен к мертвым. Его искалеченное тело исчезло из виду, и только теплая красная кровь отмечала место, где он стоял.

Это дьявольское безобразие, это дьявольское убийство произвели, как и было хорошо рассчитано, огромную сенсацию. Трепет ужаса пронзил каждую душу на плантации, если позволите, за исключением виновного негодяя, совершившего это адски черное деяние. В то время как рабы обычно были охвачены паникой и выли от тревоги, сам убийца был спокоен и собран и вел себя так, словно ничего необычного не произошло. Это зверство взволновало моего старого учителя, и он высказался с осуждением этого; но все это оказалось менее чем девятидневным чудом. Оба полковника. Ллойд и мой старый хозяин обвинили Гора в жестокости в этом деле, но это ничего не дало. Его ответ, или объяснение, насколько я помню, которое я слышал в то время, заключалось в том, что экстраординарной меры потребовала необходимость; что Денби стал неуправляемым; что он подал опасный пример другим рабам; и что без принятия каких-либо таких быстрых мер, как та, к которой он прибегнул, на плантации наступил бы конец всякому правлению и порядку. Это очень удобное прикрытие для всякого рода жестокости и возмущения, этот трусливый тревожный крик о том, что рабы “займут место”, был приведен в оправдание этого отвратительного преступления, точно так же, как он приводился в защиту тысячи подобных. Он утверждал, что если бы один раб отказался исправляться и ему позволили сбежать, сохранив свою жизнь, когда ему сказали, что он потеряет ее, если будет упорствовать в своем пути, другие рабы вскоре последовали бы его примеру; результатом чего стала бы свобода рабов и порабощение белых. У меня есть все основания полагать, что защита или объяснения мистера Гора были признаны удовлетворительными — по крайней мере, для полковника. Ллойд. Его продолжили в его кабинете на плантации. Его слава как надзирателя распространилась за границу, и его ужасное преступление даже не было передано на судебное расследование. Убийство было совершено в присутствии рабов, и они, конечно же, не могли ни возбудить иск, ни дать показания против убийцы. Его простое слово имело бы больший вес в суде, чем объединенные показания десяти тысяч чернокожих свидетелей.

Все, что нужно было сделать мистеру Гору, это помириться с полковником. Ллойд. Это сделано, и виновный в одном из самых отвратительных убийств остается безнаказанным обществом, в котором он живет. Мистер Гор жил в Сент-Майклсе, округ Талбот, когда я уезжал из Мэриленда; если он все еще жив, он, вероятно, все еще проживает там; и у меня нет причин сомневаться, что сейчас он пользуется таким высоким уважением, как будто его виновная душа никогда не была запятнана невинной кровью. Я прекрасно понимаю, что то, что я сейчас написал, будет кем-то заклеймен как ложь и злонамеренность. Будет отрицаться не только то, что подобное когда-либо происходило, как я сейчас рассказал, но и то, что подобное могло произойти в Мэриленде. Я могу только сказать — хотите верьте, хотите нет, — что я не сказал ничего, кроме буквальной правды, кто бы что ни говорил.

Я говорю это сознательно, что убийство раба или любого цветного человека в округе Талбот, штат Мэриленд, не рассматривается как преступление ни судами, ни обществом. Мистер Томас Ланман, корабельный плотник из Сент-Майкла, убил двух рабов, одного из которых он зарубил топором, вышибив ему мозги. Он имел обыкновение хвастаться совершением этого ужасного и кровавого деяния. Я слышал, как он делал это со смехом, говоря, среди прочего, что он был единственным благодетелем своей страны в компании, и что когда “другие сделают то же, что сделал он, мы будем избавлены от чертовых ниггеров”.

В качестве доказательства безрассудного пренебрежения к человеческой жизни, когда речь идет о жизни раба, я могу привести печально известный факт, что жена мистера Джайлза Хикса, жившего недалеко от полковника. Компания "Ллойд" собственными руками убила двоюродную сестру моей жены, молодую девушку в возрасте от пятнадцати до шестнадцати лет, изуродовав ее тело самым шокирующим образом. Жестокая женщина в приступе гнева, не удовлетворившись убийством своей жертвы, буквально искалечила ей лицо и сломала грудную кость. Однако, какой бы дикой и разъяренной она ни была, она приняла меры предосторожности, чтобы похоронить девушку-рабыню; но факты дела, ставшие достоянием общественности, очень быстро привели к тому, что останки убитой девушки-рабыни были вскрыты. Было собрано коронерское жюри, которое решило, что девочка умерла в результате жестокого избиения. Было установлено, что проступок, за который эта девушка была таким образом поспешно изгнана из этого мира, заключался в следующем: в ту ночь и несколько предыдущих ночей ей поручили следить за миссис Ребенок Хикса, и, заснув крепким сном, ребенок заплакал, разбудив миссис Хикс, но не девушку-рабыню. Миссис Хикс, придя в ярость из-за опоздания девушки, после нескольких звонков вскочила с кровати и схватила полено из камина; а затем, когда она крепко спала, она намеренно ударила ее по черепу и грудной кости и таким образом оборвала свою жизнь. Я не скажу, что это ужаснейшее убийство не произвело никакой сенсации в обществе. Это действительно произвело сенсацию; но, как ни странно, моральное чувство сообщества было слишком притуплено обычной природой ужасов рабства, чтобы привлечь убийцу к ответственности. Был выдан ордер на ее арест, но по той или иной причине этот ордер так и не был вручен. Так поступила миссис Провинности избегают не только заслуженного наказания, но даже боли и унижения от предъявления обвинения в суде.

Пока я подробно рассказываю о кровавых деяниях , имевших место во время моего пребывания на кол . На плантации Ллойда я вкратце расскажу еще об одной темной сделке, которая произошла примерно в то же время, что и убийство Денби мистером Гором.

На берегу реки Уай, напротив дома полковника. У Ллойда жил мистер Бил Бондли, богатый рабовладелец. В направлении его земли, недалеко от берега, было отличное место для ловли устриц, и к этому некоторые из рабов полковника Дж. Ллойд иногда прибегал ночью на их маленьких каноэ, чтобы восполнить недостаток их скудного рациона устрицами, которые они могли легко добыть там. Мистеру Бондли взбрело в голову расценить это как незаконное проникновение, и в то время как старик, принадлежащий полковнику. Ллойд был занят ловлей нескольких из многих миллионов устриц, устилавших дно этого ручья, и, чтобы утолить свой голод, злодей мистер Бондли, сидя в засаде, без малейших церемоний разрядил содержимое своего мушкета в спину и плечи бедного старика. По счастливой случайности, выстрел оказался несмертельным, и на следующий день мистер Бондли пришел навестить полковника. Ллойд — то ли для того, чтобы заплатить ему за его собственность, то ли чтобы оправдаться за то, что он натворил, я не знаю; но вот что я могу сказать: жестокая и подлая сделка была быстро замята; об этом вообще почти ничего не говорилось, и публично не было сделано ничего, что выглядело бы как применение принципа справедливости к человеку, которого только случай спас от того, чтобы стать настоящим убийцей. Одно из самых распространенных высказываний, к которому мои уши рано привыкли, о полковнике . На плантации Ллойда и в других местах Мэриленда говорили, что “убить негра стоит всего полцента, а похоронить его - полцента”; и факты из моего опыта подтверждают практическую правоту этой странной пословицы. Законы о защите жизни рабов, как и должно быть, совершенно неспособны быть исполнены, когда тем самым сторонам, которые номинально защищены, не разрешается давать показания в судах против единственного класса лиц, от которых можно разумно ожидать жестокого обращения, надругательств и убийств. Хотя я слышал о многочисленных убийствах, совершенных рабовладельцами на восточном побережье Мэриленда, я никогда не знал ни единого случая, когда рабовладелец был либо повешен, либо заключен в тюрьму за убийство раба. Обычным предлогом для убийства раба является то, что раб оказал сопротивление. Если раб при нападении все же поднимет руку в целях самообороны, общественное мнение юга или Мэриленда полностью оправдывает белую сторону, совершившую нападение, в том, что она застрелила раба. Иногда это делается просто потому, что утверждается, что рабыня была дерзкой. Но здесь я оставляю эту фазу жизни общества моего раннего детства и избавлю любезного читателя от этих душераздирающих подробностей.

ГЛАВА IX. Личное обращение

МИСС ЛУКРЕЦИЯ — ЕЕ ДОБРОТА — КАК ОНА ПРОЯВИЛАСЬ — “АЙК” — БИТВА WITH HIM — THE CONSEQUENCES THEREOF — MISS LUCRETIA’S BALSAM — BREAD — HOW I OBTAINED IT — BEAMS OF SUNLIGHT AMIDST THE GENERAL DARKNESS — SUFFERINGОТ ХОЛОДА — КАК МЫ ЕЛИ — ПРИКАЗ ГОТОВИТЬДля БАЛТИМОРА — ВНЕ СЕБЯ ОТ РАДОСТИ ПРИ МЫСЛИ ПОКИНУТЬПЛАНТАЦИЮ — НЕОБЫКНОВЕННОЕ ОЧИЩЕНИЕ — ВЕРСИЯ КУЗЕНА ТОМА ОPLANTATION — EXTRAORDINARY CLEANSING — COUSIN TOM’S VERSION OF " СОФИЯ СТАРЫЙ МАЛЕНЬКИЙ ТОММИ — МОЯ НОВАЯ ДОЛЖНОСТЬ — МОИ НОВЫЕ ОБЯЗАННОСТИ — ПОВОРОТНЫЙ МОМЕНТ В МОЕЙ ИСТОРИИ.


УменяHAVE НИЧЕГО жестокого или шокирующего, о чем я мог бы рассказать из своего личного опыта, пока я оставался на кол. Плантация Ллойда в доме моего старого хозяина. Случайный подзатыльник от тети Кэти и регулярная порка от старого учителя, какую любой беспечный и озорной мальчишка мог бы получить от своего отца, - вот все, что я могу упомянуть о подобном. Я был недостаточно взрослым, чтобы работать в поле, и, поскольку других работ, кроме полевых, было немного, у меня было много свободного времени. Самое большее, что мне нужно было делать, - это загонять коров вечером, содержать двор в чистоте и выполнять мелкие поручения моей молодой хозяйки, Лукреции Олд. У меня есть основания думать, что эта леди была очень доброжелательно расположена ко мне, и, хотя я не часто был объектом ее внимания, я постоянно считал ее своим другом и всегда радовался, когда мне выпадала честь оказать ей услугу. В семье, где было так много грубого, холодного и безразличного, малейшее доброе слово или взгляд воспринимались мной в полной мере. Мисс Лукреция — так мы все продолжали называть ее еще долго после ее замужества — одарила меня такими словами и взглядами, которые показали мне, что она жалеет меня, если и не любит. В дополнение к словам и взглядам она иногда давала мне кусок хлеба с маслом; вещь, не предусмотренная в меню, и которая, должно быть, была дополнительным рационом, запланированным либо тетей Кэти, либо старым хозяином исключительно из нежного уважения и дружбы, которые она питала ко мне. Потом я тоже однажды ввязался в войну с сыном дяди Эйбла, “Айком”, и потерпел печальное поражение; на самом деле, маленький негодяй ударил меня прямо в лоб острым куском шлака, сплавленным с железом, из горна старого кузнеца, отчего у меня на лбу образовался крест, который хорошо виден и сейчас. Из раны обильно текла кровь, и я, очень громко взревев, отправился домой. Бессердечная тетя Кэти не обратила внимания ни на мою рану, ни на мой рев, только сказала, что так мне и надо; у меня не было никаких дел с Айком; это пошло мне на пользу; теперь я буду держаться подальше “от этих черномазых Ллойда”. Мисс Лукреция, при таком положении дел, вышла вперед; и в совершенно ином духе, чем тот, который проявила тетя Кейти, она позвала меня в гостиную (дополнительная привилегия сама по себе) и, не употребляя по отношению ко мне ни одного из жестокосердных и укоризненных эпитетов моего кухонного мучителя, она спокойно разыгрывала роль доброй самаритянки. Своей нежной рукой она смыла кровь с моей головы и лица, принесла свою бутылочку с бальзамом, смочила в бальзаме красивый кусок белого полотна и перевязала мне голову. Бальзам исцелил рану в моей голове не больше, чем ее доброта исцелила раны в моем духе, нанесенные бесчувственными словами тети Кэти. После этого мисс Лукреция стала моей подругой. Я чувствовала, что она такая; и я не сомневаюсь, что простой акт перевязки моей головы во многом пробудил в ней интерес к моему благополучию. Совершенно верно, что этот интерес никогда не был особенно заметен и редко проявлялся в чем-то большем, чем в том, чтобы дать мне кусок хлеба, когда я был голоден; но это было большим одолжением на плантации рабов, и я был единственным из детей, кому уделялось такое внимание. Когда я был очень голоден, я выходил на задний двор и играл под окном мисс Лукреции. Когда меня довольно сильно мучил голод, у меня вошло в привычку петь, что добрая леди очень скоро поняла как просьбу о куске хлеба. Когда я пел под окном мисс Лукреции, мне очень хорошо платили за мою музыку. Читатель увидит, что теперь у меня было два друга, оба в важные моменты — мастер Дэниел в большом доме и мисс Лукреция дома. От Мас'Дэниела я получал защиту от старших мальчиков, а от мисс Лукреции я получал хлеб, напевая, когда был голоден, и сочувствие, когда надо мной издевался этот термагант, в руках которого были бразды правления на кухне. За такую дружбу я был глубоко благодарен, и какими бы горькими ни были мои воспоминания о рабстве, я люблю вспоминать любые проявления доброты, любые солнечные лучи гуманного обращения, которые проникали в мою душу через железную решетку моего дома рабства. Такие лучи кажутся еще ярче из-за общей темноты, в которую они проникают, и впечатление, которое они производят, ярко выражено и прекрасно.

Как я уже упоминал, мой старый хозяин редко порол меня — и никогда серьезно. Я мало страдал от обращения, которому подвергался, за исключением голода и холода. Это были две мои большие физические проблемы. Я не мог раздобыть ни еды, ни одежды в достаточном количестве; но я страдал не столько от голода, сколько от холода. Самым жарким летом и самой холодной зимой меня держали почти в обнаженном виде: ни башмаков, ни чулок, ни куртки, ни рубах; ничего, кроме грубой мешковины или полотняной пакли, сделанной из чего-то вроде рубашки, доходившей мне до колен. Я носила его днем и ночью, меняя раз в неделю. Днем я могла неплохо защитить себя, оставаясь на солнечной стороне дома, а в плохую погоду - в углу кухонной трубы. Самой большой трудностью было согреться ночью. У меня не было постели. Свиньям в загоне постелили листья, а лошадям в стойле - солому, но у детей не было кроватей. Они располагались где угодно на просторной кухне. Обычно я спал в маленькой каморке, даже без одеяла, чтобы укрыться. В очень холодную погоду. Иногда я доставал мешок, в котором кукурузную муку обычно носили на мельницу, и забирался в него. Спя там, засунув голову внутрь и вытянув ноги наружу, я был частично защищен, хотя и не очень удобно. Мои ноги так потрескались от мороза, что перо, которым я пишу, могло застрять в порезах. Манера принятия пищи у старого мастера свидетельствовала лишь о недостаточной изысканности. Наша кашица из кукурузной муки, когда она достаточно остыла, переливалась в большой деревянный поднос или желоб, подобный тем, которые используются здесь, на севере, для приготовления кленового сахара. Этот поднос ставили либо на пол в кухне, либо на улицу прямо на землю; и звали детей, как поросят; и, как поросята, они приходили и буквально пожирали кашу — кто с устричными раковинами, кто с кусочками опоясывающего лишая, и никто ложками. Тот, кто ел быстрее всех, получал больше всех, а тот, кто был сильнее всех, занимал лучшее место; и мало кто уходил от кормушки по-настоящему довольным. Я был самым невезучим из всех, потому что тетя Кейти не питала ко мне добрых чувств; и если я толкал кого-нибудь из других детей или если они говорили ей что-нибудь плохое обо мне, она всегда верила в худшее и обязательно порола меня.

По мере того как я становился старше и вдумчивее, меня все больше и больше наполняло ощущение своей убогости. Жестокость тети Кэти, голод и холод, от которых я страдал, и ужасные сообщения о несправедливости и надругательстве, которые доходили до моих ушей, вместе с тем, чему я почти ежедневно был свидетелем, привели меня, когда мне было всего восемь или девять лет, к тому, что я пожалел, что родился на свет. Я сравнивал свое состояние с черными птицами, в чьих диких и сладких песнях они казались мне такими счастливыми! Их кажущаяся радость только усугубляла оттенки моей печали. В жизни детей бывают дни вдумчивости — по крайней мере, в моей были, когда они постигают все великие, первичные предметы познания и в одно мгновение приходят к выводам, которые не может поколебать никакой последующий опыт. В девять лет я был так же хорошо осведомлен о несправедливом, неестественном и убийственном характере рабства, как и сейчас. Без какого-либо обращения к книгам, законам или каким-либо авторитетам было достаточно принять Бога как отца и считать рабство преступлением.

Мне не было и десяти лет, когда я уехал с плантации полковника. С плантации Ллойда в Балитмор (так в оригинале). Я покинул эту плантацию с невыразимой радостью. Я никогда не забуду восторга, с которым я получил известие от моей подруги мисс Лукреции о том, что мой старый хозяин решил отпустить меня в Балтимор жить к мистеру Хью Олду, брату мистера Томаса Олда, зятя моего старого хозяина. Я получил эту информацию примерно за три дня до моего отъезда. Это были три самых счастливых дня моего детства. Большую часть этих трех дней я провела в ручье, смывая налет с плантации и готовясь к переезду в свой новый дом. Миссис Лукреция проявила живой интерес к моей подготовке. Она сказала мне, что я должен убрать всю омертвевшую кожу со ступней и коленей, прежде чем поеду в Балтимор, потому что люди там очень чистоплотные и будут смеяться надо мной, если я буду выглядеть грязным; и, кроме того, она собиралась подарить мне пару мастерек, которые я не должен надевать, пока не смою всю грязь. Это было предупреждение, к которому я обязан был прислушаться, потому что мысль о том, чтобы обзавестись парой мастерков, действительно была велика. Это был почти достаточный мотив не только для того, чтобы заставить меня счистить чесотку (как назвали бы это погонщики свиней), но и кожу. Поэтому я взялся за дело всерьез, впервые работая в надежде на вознаграждение. Я был очень взволнован и едва мог согласиться лечь спать, опасаясь, что меня оставят. Все узы, которые обычно привязывают детей к их домам, были разорваны, или в моем случае их вообще никогда не существовало, по крайней мере, в том, что касалось домашней плантации полковника Л. Поэтому в момент моего отъезда я не обнаружил никаких серьезных последствий, подобных тем, которые я испытал, когда был разлучен со своим домом в Такахо. Мой дом у моего старого хозяина не вызывал у меня никакого очарования; для меня это был не дом, а тюрьма; расставаясь с ним, я не мог чувствовать, что оставляю что-то, чем я мог бы наслаждаться, оставаясь здесь. Моя мать к тому времени давно умерла; моя бабушка была далеко, так что я редко ее видел; тетя Кэти была моим безжалостным мучителем; а две мои сестры и братья из-за нашей ранней разлуки и разрушающей семью силы рабства были мне сравнительно чужими. Факт наших отношений был почти стерт. Я искал дом в другом месте и был уверен, что не найду ни одного, который понравился бы мне меньше, чем тот, который я покидал. Если, однако, я обнаруживал в своем новом доме, куда направлялся с такими блаженными предвкушениями, лишения, порку и наготу, у меня было сомнительное утешение в том, что я не избежал бы ни одного из этих зол, оставаясь под присмотром тети Кэти. Кроме того, я подумал, что, поскольку я много вытерпел в этой области на плантации Ллойда, я мог бы вынести столько же в другом месте, и особенно в Балтиморе; потому что у меня было что-то вроде чувства к этому городу, которое выражено в поговорке, что “быть повешенным в Англии лучше, чем умереть естественной смертью в Ирландии”. У меня было сильнейшее желание увидеть Балтимор. Мой двоюродный брат Том — мальчик на два или три года старше меня — бывал там, и хотя он не владел беглой речью (он сильно заикался), он вдохновил меня на это желание своим красноречивым описанием этого места. Иногда Том был юнгой капитана. Олд; и когда он приезжал из Балтимора, он всегда был среди нас своего рода героем, по крайней мере, до тех пор, пока его поездка в Балтимор не была забыта. Я никогда не мог рассказать ему ни о чем или указать на что-либо, что показалось мне красивым или могущественным, но он видел в Балтиморе нечто, намного превосходящее это. Даже сам огромный дом со всеми его картинами внутри и колоннами снаружи, по его словам, “ничего не значил для Балтимора”. Он купил трубу (за шесть пенсов) и принес ее домой; рассказал, что видел в витринах магазинов; что слышал стрельбу хлопушками и видел солдат; что видел пароход; что в Балтиморе есть корабли, способные нести четыре таких шлюпа, как “Салли Ллойд”. Он много рассказывал о торговом доме; он говорил о звоне колоколов; и о многих других вещах, которые очень возбудили мое любопытство; и, более того, которые укрепили мои надежды на счастье в моем новом доме.

Рано утром в субботу мы отплыли из Майлз-ривер в Балтимор. Я помню только день недели, потому что в то время я ничего не знал о днях месяца, да и вообще о месяцах года. Подняв паруса, я прошел на корму и посмотрел на плантацию полковника. Я надеялся, что это будет мой последний взгляд на нее или на любое подобное место. Мое сильное отвращение к большой ферме было вызвано не моими личными страданиями, а ежедневными страданиями других и уверенностью, что рано или поздно я должен буду попасть под варварскую власть надсмотрщика, такого как опытный Гор или жестокий и пьяный Пламмер. Бросив этот последний взгляд, я покинул шканцы, направился на нос шлюпа и провел остаток дня, глядя вперед; меня интересовало то, что было вдалеке, а не то, что находилось рядом или позади. Суда, плывущие по заливу, были очень интересными объектами. Широкий залив открылся моему мальчишескому взору подобно безбрежному океану, наполнив меня удивлением и восхищением.

Ближе к вечеру мы добрались до Аннаполиса, столицы штата, остановившись там недостаточно надолго, чтобы позволить мне сойти на берег. Это был первый большой город, который я когда-либо видел; и хотя он уступал многим фабричным поселкам Новой Англии, мои чувства при виде его были взволнованы до такой степени, что были ненамного ниже тех, которых достигают путешественники при первом взгляде на Рим. Купол государственного здания был особенно внушительным и превосходил по великолепию внешний вид большого дома. Огромный мир открывался передо мной очень быстро, и я с нетерпением знакомился с его разнообразными уроками.

Мы прибыли в Балтимор в воскресенье утром и высадились на пристани Смита, недалеко от пристани Боули. На борту шлюпа у нас было большое стадо овец для рынка в Балтиморе; и после того, как я помогал перегонять их на бойню мистера Кертиса на Лаудон—Слейтерс—Хилл, Рич - один из рабочих, работавших на шлюпе, - быстро проводил меня в мой новый дом на Аллисиана-стрит, недалеко от верфи Гардинера, на Феллс-Пойнт. Мистер и миссис Хью Олд, моя новая хозяйка и хозяин, оба были дома и встретили меня в дверях со своим розовощеким маленьким сыном Томасом, забота о котором должна была составить мое будущее занятие. На самом деле, старый хозяин подарил меня скорее “маленькому Томми”, чем его родителям; и хотя не было заключено никакой юридической формы или договоренности, я не сомневаюсь, что мистер и миссис Старики считали, что в свое время я должен стать законной собственностью их ясноглазого и любимого мальчика Томми. Особенно меня поразила внешность моей новой хозяйки. Ее лицо было озарено самыми добрыми чувствами; и рефлекторное воздействие ее выражения, а также нежность, с которой она, казалось, смотрела на меня, задавая мне разные мелкие вопросы, очень обрадовали меня и осветили, по моему воображению, путь моего будущего. Мисс Лукреция была добра, но моя новая хозяйка, “мисс Софи”, превзошла ее в доброте манер. Мама ласково сказала маленькому Томасу, что “это был его Фредди”, и что “Фредди позаботится о нем”; а мне было сказано “быть добрым к маленькому Томми” — предписание, в котором я едва ли нуждался, потому что я уже влюбился в дорогого мальчика; и с этими маленькими церемониями я был посвящен в свой новый дом и приступил к своим особым обязанностям, когда на горизонте не было ни облачка.

Здесь я могу сказать, что считаю свое увольнение с плантации полковника. Ллойд-плантейшн одним из самых интересных и удачных событий в моей жизни. Рассматривая это в свете человеческих вероятностей, вполне вероятно, что, если бы не простое обстоятельство того, что я был удален таким образом до того, как на мне навалились тяготы рабства; до того, как мой юный дух был сокрушен железным контролем надсмотрщика, вместо того, чтобы быть сегодня СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, я, возможно, носил бы мучительные цепи рабства. Однако иногда мне казалось, что в этих обстоятельствах было нечто более разумное, чем случайность, и нечто более определенное, чем везение. Если я добился какого-либо прогресса в знаниях; если я лелеял какие-либо благородные устремления или каким-либо образом достойно исполнял обязанности члена угнетенного народа, этому небольшому обстоятельству следует уделить должное внимание, придав моей жизни такое направление. Я всегда рассматривал это как первое очевидное проявление этого

Божественность, определяющая наши цели,

Грубо обрежьте их, как мы будем делать.

Я был не единственным мальчиком на плантации, которого могли отправить жить в Балтимор. Выбор был велик. Там были мальчики помладше, мальчики постарше и мальчики того же возраста, принадлежавшие моему старому хозяину, одни в его собственном доме, другие на его ферме, но высокая привилегия выпала на мою долю.

Меня могут счесть суеверным и эгоистичным, поскольку я рассматриваю это событие как особое вмешательство Божественного Провидения в мою пользу; но эта мысль является частью моей истории, и я был бы неправ по отношению к самым ранним и сокровенным чувствам моей души, если бы я подавлял или колебался открыто высказать это мнение, хотя мудрые люди могут охарактеризовать его как иррациональное, а насмешники - как нелепое. Из моих самых ранних воспоминаний о серьезных вещах я черпаю нечто вроде неизгладимого убеждения, что рабство не всегда сможет удерживать меня в своих грязных объятиях; и это убеждение, подобно слову живой веры, укрепляло меня в самых мрачных испытаниях моей судьбы. Этот добрый дух был от Бога, и я приношу ему благодарность и хвалу.

ГЛАВА X. Жизнь в Балтиморе

ГОРОДСКИЕ НЕПРИЯТНОСТИ — СОЖАЛЕНИЯ О ПЛАНТАЦИЯХ — МОЯ ХОЗЯЙКА мисс СОФА — ЕЕ ИСТОРИЯ — ЕЕ ДОБРОТА Ко МНЕ — МОЙ ХОЗЯИН, ХЬЮ ОЛД — ЕГО УГРЮМОСТЬ — МОЯ ПОВЫШЕННАЯ ЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ — МОИ УДОБСТВА — МОЯ ПРОФЕССИЯ — ПАГУБНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ РАБОВЛАДЕНИЯ Для МОЕЙ ДОРОГОЙ И ДОБРОЙ ХОЗЯЙКИ — КАК ОНА НАЧАЛА УЧИТЬ МЕНЯ ЧИТАТЬ — ПОЧЕМУ ОНА ПРЕКРАТИЛА УЧИТЬ МЕНЯ — ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ Над МОИМИ BRIGHT PROSPECTS — MASTER AULD’S EXPOSITION OF THE TRUE PHILOSOPHY OF " РАБЫ — КОНТРАСТ — ИСКЛЮЧЕНИЯ — ДВЕ РАБЫНИ МИСТЕРА ГАМИЛЬТОНА, ГЕНРИЕТТА И МЭРИ — МИССИС ГАМИЛЬТОН ЖЕСТОКО ОБРАЩЕНИЯ С НИМИ — ЖАЛКИЕ СУЩЕСТВА, ОНИ ПРЕДСТАВЛЕНЫ — НЕТ ВЛАСТИ ДОЛЖНЫ ПРИЙТИ МЕЖДУ РАБОМ И РАБОВЛАДЕЛЬЦЕМ.


ONCE В БАЛТИМОРЕ, с твердыми кирпичными тротуарами под ногами, от которых чуть не вздувались волдыри из-за высокой температуры, поскольку лето было в разгаре; окруженный со всех сторон высокими кирпичными зданиями; с отрядами враждебно настроенных мальчишек, готовых наброситься на меня на каждом углу улицы; с новыми и странными предметами, уставившимися на меня на каждом шагу, и с пугающими звуками, доносящимися до моих ушей со всех сторон, я на какое-то время подумал, что, в конце концов, домашняя плантация была более желанным местом жительства, чем моя собственная. дом на Аллисиана-стрит, в Балтиморе. Мои деревенские глаза и уши были здесь сбиты с толку, но мальчики были моей главной проблемой. Они преследовали меня и называли “Человеком с Восточного берега”, пока я действительно почти не пожелал вернуться на Восточный берег. Мне пришлось пройти своего рода моральную акклиматизацию, и когда она закончилась, у меня получилось намного лучше. Моя новая любовница, к счастью, оказалась такой, какой казалась, когда вместе со своим мужем встретила меня в дверях с самым сияющим, благожелательным выражением лица. От природы она была отличного нрава, доброй, нежной и жизнерадостной. Высокомерное презрение к правам и чувствам рабыни, а также раздражительность и дурное настроение, которые обычно характеризуют рабовладельческих дам, совершенно отсутствовали в поведении доброй “мисс” Софии по отношению ко мне. По правде говоря, она никогда не была рабовладельцем, но ее жизнь — что было довольно необычно для юга — почти полностью зависела от ее собственного трудолюбия. Этому факту дорогая леди, без сомнения, была обязана превосходным сохранением своей природной доброты сердца, ибо рабство может превратить святого в грешника, а ангела - в демона. Я едва знала, как вести себя с “мисс Софой”, как я привыкла называть миссис Хью Олд. На плантации со мной обращались как с свиньей; теперь со мной обращались как с ребенком. Я даже не мог подойти к ней так, как раньше подошел к миссис Томас Олд. Как я мог опустить голову и говорить, затаив дыхание, когда не было ни гордости, которая презирала бы меня, ни холодности, которая отталкивала бы меня, ни ненависти, которая внушала бы мне страх? Поэтому я вскоре научился относиться к ней как к чему-то более похожему на мать, чем на рабовладельческую хозяйку. Приседающая рабыня, обычно столь приемлемое качество для надменного рабовладельца, не была понята и желанна этой нежной женщиной. Она была так далека от того, чтобы считать дерзостью со стороны рабыни смотреть ей прямо в лицо, как это делают некоторые рабовладельческие дамы, что, казалось, всегда говорила: “Посмотри вверх, дитя; не бойся; смотри, я полна доброты и доброй воли по отношению к тебе”. Шлюп Ллойда почитал за великую честь доставлять посылки или послания моей новой хозяйке; ибо всякий раз, когда они приходили, они были уверены в самом добром и приятном приеме. Если маленький Томас был ее сыном и самым нежно любимым ребенком, она, по крайней мере, на какое-то время, сделала меня кем-то вроде его сводного брата в своей привязанности. Если дорогой Томми был удостоен места на коленях у своей матери, то “Федди” удостоился места рядом с матерью. Не испытывал он недостатка и в ласковых поглаживаниях ее нежной руки, которые убеждали его в том, что, хотя у него и не было матери, он не был без друзей. Миссис Олд была не только добросердечной женщиной, но и удивительно набожной; часто посещала общественные богослужения, много читала Библию и пела хвалебные гимны, когда оставалась одна. Мистер Хью Олд был совершенно другим человеком. Он очень мало интересовался религией, знал о мире больше и был больше от мира сего, чем его жена. Несомненно, он намеревался стать — как это принято в мире — респектабельным человеком и преуспеть, став судостроителем, в этом городе кораблестроения. Это было его честолюбивым намерением, и оно полностью занимало его. Я, конечно, не имела для него большого значения по сравнению с тем, чем я была для доброй миссис Старый; и когда он улыбался мне, что он иногда делал, улыбка эта была позаимствована у его прелестной жены и, как всякий позаимствованный свет, была преходящей и исчезала вместе с источником, из которого он был получен. Хотя я должен охарактеризовать мастера Хью как очень кислого человека с отталкивающей внешностью, ему следует признать, что он никогда не был особенно жесток ко мне, согласно понятию жестокости в Мэриленде. Первые год или два, которые я провел в его доме, он предоставил меня почти исключительно на попечение своей жены. Она была моим законодателем. В таких нежных руках, как у нее, и в отсутствие жестокости на плантации я стал, как физически, так и умственно, гораздо более чувствительным к хорошему и дурному обращению; и, возможно, больше страдал от хмурого взгляда моей хозяйки, чем раньше от подзатыльников от тети Кэти. Вместо холодного, сырого пола кухни моего старого хозяина я очутился на коврах; вместо мешка с кукурузой зимой у меня теперь была хорошая соломенная постель, хорошо застеленная покрывалами; вместо кукурузной муки грубого помола по утрам у меня теперь был хороший хлеб и иногда каша; вместо моей бедной хлопчатобумажной рубахи, доходящей до колен, у меня была хорошая, чистая одежда. Я был действительно богат. В мои обязанности входило бегать по поручениям и заботиться о Томми; не допускать, чтобы он путался под колесами экипажей, и вообще оберегать его от опасности. Какое-то время Томми, я и его мать прекрасно плавали вместе. Я говорю на какое-то время, потому что смертельный яд безответственной власти и естественное влияние обычаев рабства не заставили себя долго ждать, чтобы произвести должное впечатление на мягкий и любящий нрав моей превосходной госпожи. Сначала миссис Олд, очевидно, относилась ко мне просто как к ребенку, как к любому другому ребенку; она не стала рассматривать меня как собственность. Эта последняя мысль была результатом обычного роста. Первая была естественной и спонтанной. Благородная натура, подобная ее натуре, не могла быть полностью извращена в одночасье, и потребовалось несколько лет, чтобы природная мягкость ее характера сменилась раздражительной горечью. Однако, несмотря на ее худшее состояние, в течение первых семи лет, что я прожил с ней, к ней время от времени возвращалось ее прежнее доброе расположение.

Частые разговоры о том, что моя любовница читает Библию, поскольку она часто читала вслух, когда ее муж отсутствовал, вскоре пробудили во мне любопытство к этой тайне чтения и пробудили во мне желание учиться. Не испытывая страха перед моей доброй госпожой на моих глазах (тогда она не давала мне повода для страха). Я откровенно попросил ее научить меня читать; и, не колеблясь, милая женщина приступила к выполнению задания, и очень скоро, с ее помощью, я овладел алфавитом и мог писать слова из трех или четырех букв. Моя хозяйка, казалось, почти так же гордилась моими успехами, как если бы я был ее собственным ребенком; и, полагая, что ее муж был бы так же доволен, она не делала секрета из того, что делала для меня. Более того, она с ликованием рассказала ему о способностях своей ученицы, о своем намерении продолжать учить меня и о том, что считает своим долгом научить меня, по крайней мере, читать Библию. Тут над моими перспективами в Балтиморе появилось первое облако, предвестник проливных дождей и леденящих душу порывов ветра.

Мастер Хью был поражен простотой своей супруги и, вероятно, впервые раскрыл ей истинную философию рабства и особые правила, которые необходимо соблюдать хозяевам и любовницам при обращении со своим человеческим имуществом. Мистер Олд немедленно запретил продолжать ее обучение, сказав ей, во-первых, что это само по себе незаконно; что это также небезопасно и может привести только к беде. Далее, используя его собственные слова, он сказал: “Если вы уступите негру дюйм, он возьмет локоть”; “он не должен знать ничего, кроме воли своего хозяина, и научиться повиноваться ей”. "Если вы научите этого негра — говоря обо мне — читать Библию, его невозможно будет удержать”; "это навсегда сделает его непригодным к обязанностям раба”; и “что касается его самого, то учеба не принесет ему пользы, но, вероятно, принесет большой вред — сделает его безутешным и несчастным”. “Если вы сейчас научите его читать, он захочет научиться писать; и, достигнув этого, он будет убегать сам с собой”. Таков был смысл пророческого изложения мастером Хью истинной философии воспитания человеческого имущества; и следует признать, что он очень ясно понимал природу и требования отношений хозяина и рабыни. Его выступление было первой лекцией против рабства, которую мне довелось выслушать. Миссис Олд, очевидно, почувствовала силу его замечаний и, как послушная жена, начала двигаться в направлении, указанном мужем. Эффект его слов, произведенный на меня, не был ни незначительным, ни преходящим. Его железные фразы — холодные и резкие — запали глубоко в мое сердце и не только подняли мои чувства к своего рода бунту, но и пробудили во мне дремлющий поток жизненных мыслей. Это было новое и особенное откровение, рассеивающее мучительную тайну, против которой мое юношеское понимание боролось, и тщетно, а именно: власть белого человека увековечивать порабощение черного человека. “Очень хорошо, - подумал я, “ знание не делает ребенка рабом”. Я инстинктивно согласился с этим предложением; и с этого момента я понял прямой путь от рабства к свободе. Это было как раз то, что мне было нужно; и я получил это вовремя и из источника, откуда меньше всего этого ожидал. Я был опечален мыслью о потере помощи моей доброй хозяйки; но информация, полученная так быстро, в какой-то степени компенсировала мне потерю, которую я понес в этом направлении. Каким бы мудрым ни был мистер Олд, он явно недооценивал мое понимание и не имел ни малейшего представления о том, как я могу использовать впечатляющий урок, который он преподал своей жене. Он хотел, чтобы я стал рабом; я уже голосовал против этого на родной плантации полковника . Ллойд. То, что он больше всего любил, я больше всего ненавидел; и сама решимость, которую он выразил, держать меня в неведении, только усилила мою решимость искать информацию. Поэтому, учась читать, я не уверен, что не обязан противодействию моего учителя в такой же степени, как и любезной помощи моей любезной госпожи. Я признаю пользу, оказанную мне и тем, и другим, полагая, что, если бы не моя госпожа, я мог бы вырасти в невежестве.

Я прожил в Балтиморе совсем недолго, прежде чем заметил заметную разницу в обращении с рабами в целом, чему я был свидетелем в той изолированной и труднодоступной части страны, где я начинал свою жизнь. Городской раб в Балтиморе - почти свободный гражданин по сравнению с рабом на плантации полковника. Ллойд. Он гораздо лучше накормлен и одет, выглядит менее удрученным и пользуется привилегиями, совершенно неизвестными рабу, которого гонят кнутом на плантации. Рабство не нравится плотному населению, в котором большинство составляют не рабовладельцы. Общее чувство порядочности, которое должно быть присуще такому населению, многое делает для сдерживания и предотвращения этих вспышек чудовищной жестокости и тех темных преступлений без названия, которые почти открыто совершаются на плантации. Он отчаявшийся рабовладелец, который шокирует человечность своих соседей-не рабовладельцев криками растерзанных рабов; и очень немногие в городе готовы навлечь на себя позор из-за того, что являются жестокими хозяевами. В Балтиморе я обнаружил, что ни один человек не был более ненавистен белым, равно как и цветным, чем он, имевший репутацию человека, морившего голодом своих рабов. Работайте с ними, поройте их, если потребуется, но не морите голодом. Однако есть несколько болезненных исключений из этого правила. Хотя совершенно верно, что большинство рабовладельцев в Балтиморе хорошо кормят и одевают своих рабов, есть и другие, которые продолжают свою деревенскую жестокость в городе.

Примером такого рода является семья, которая жила прямо напротив нашего дома и носила фамилию Гамильтон. Миссис Гамильтон владела двумя рабынями. Их звали Генриетта и Мэри. Они всегда были домашними рабынями. Одной было около двадцати двух, а другой около четырнадцати. Они были хрупкой парой по своей природе, и обращения, которому они подвергались, было достаточно, чтобы сломать конституцию лошади. Из всех удрученных, изможденных, искалеченных и истерзанных существ, которых я когда-либо видел, эти две девушки в утонченном, посещающем церковь и христианском городе Балтиморе были самыми прискорбными. Каменным должно быть то сердце, которое могло бы смотреть на Генриетту и Марию, не испытывая тошноты до глубины души. Особенно болезненной была Мария. Ее голова, шея и плечи были буквально разрублены на куски. Я часто ощупывал ее голову и обнаружил, что она почти вся покрыта гноящимися язвами, нанесенными плетью ее жестокой хозяйки. Я не знаю, бил ли ее хозяин когда-либо кнутом, но я часто был очевидцем отвратительных и жестоких побоев со стороны миссис Гамильтон; и что придает поведению этой женщины более глубокий оттенок, так это тот факт, что почти в самые моменты ее возмутительных проявлений человечности и порядочности она очаровывала вас сладостью своего голоса и кажущимся благочестием. Она обычно сидела в большом кресле-качалке, стоявшем почти посередине комнаты, накрытом тяжелой коровьей шкурой, подобной той, что я описывал в другом месте; и я говорю чистую правду, когда говорю, что эти девушки редко проходили мимо этого кресла в течение дня, не получив удара этой коровьей шкурой либо по голым рукам, либо по плечам. Когда они проходили мимо нее, она доставала свою коровью шкуру и ударяла их, приговаривая: “Двигайся быстрее, черный джип!” и снова “получи это, черный джип!” продолжая: “Если ты не будешь двигаться быстрее, я дам тебе больше”. Затем дама шла дальше, распевая свои сладостные гимны, как будто ее праведная душа тосковала по святым царствам рая.

Вдобавок к жестоким побоям, которым подвергались эти бедные девушки-рабыни, — которых самих по себе было достаточно, чтобы сокрушить дух мужчин, — их действительно морили полуголодом; они редко знали, что такое полноценный обед, за исключением тех случаев, когда получали его на кухне у соседей, менее подлых и скупых, чем распевающая псалмы миссис Гамильтон. Я видел, как бедняжка Мэри боролась за субпродукты со свиньями на улице. Бедную девочку так часто щипали, пинали, резали и расклевывали на куски, что мальчишки на улице знали ее только по имени “клюнула”, название произошло от шрамов и пятен на ее шее, голове и плечах.

Будет некоторым облегчением для этой картины рабства в Балтиморе сказать — и это всего лишь простая истина, — что обращение миссис Гамильтон со своими рабами было в целом осуждено как позорное и шокирующее; но, говоря это, следует также помнить, что те самые стороны, которые осуждали жестокость миссис Гамильтон, осудили бы и незамедлительно наказали любую попытку посягнуть на право миссис Гамильтон резать своих рабов на куски. Между рабом и рабовладельцем не должно быть силы, сдерживающей власть одного и защищающей слабость другого; и жестокость миссис Гамильтон так же справедливо ложится на плечи сторонников рабовладельческой системы, как пьянство ложится на плечи тех, кто наставлениями и примером или безразличием поддерживает систему употребления алкоголя.

ГЛАВА XI. “В духе Моего сна произошла перемена”

КАК я НАУЧИЛСЯ ЧИТАТЬ — МОЯ ХОЗЯЙКА — ЕЕ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКИЕ ОБЯЗАННОСТИ — ИХ ПЛАЧЕВНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ДЛЯ ЕЕ ИЗНАЧАЛЬНО БЛАГОРОДНОЙ НАТУРЫ — КОНФЛИКТ В ЕЕ MIND — HER FINAL OPPOSITION TO MY LEARNING TO READ — TOO LATE — SHE HAD GIVEN ME THE INCH, I WAS RESOLVED TO TAKE THE ELL — HOW I PURSUED MY EDUCATION — MY TUTORS — HOW I COMPENSATED THEM — WHAT PROGRESS IДОБИЛСЯ — РАБСТВО — ЧТО Я СЛЫШАЛ ОБ ЭТОМ — ТРИНАДЦАТЬ ЛЕТ — Колумбийский оратор. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . " " — БОГАТАЯ СЦЕНА — ДИАЛОГ — РЕЧИ ЧАТЕМА, ШЕРИДАНА, ПИТТА И ФОКСА — ЗНАНИЯ ПОСТОЯННО РАСТУТ — МОИ ГЛАЗАОТКРЫЛИСЬOPENED — LIBERTY — HOW I PINED FOR IT — MY SADNESS — THE DISSATISFACTION OF МОЕЙ БЕДНОЙ ГОСПОЖИ — МОЯ НЕНАВИСТЬ К РАБСТВУ — ОДНО ДЕРЕВО УПАС ЗАТМИЛО НАС ОБОИХ.


Я LIVED В семье мастера Хью в Балтиморе семь лет, и в течение этого времени — как говорят составители погодных календарей — мое состояние было переменчивым. Самой интересной чертой моей истории здесь было то, что я научился читать и писать, несмотря на несколько заметные недостатки. Добиваясь этого знания, я был вынужден прибегать к косвенным выражениям, никоим образом не соответствующим моей натуре, и которые были действительно унизительны для меня. Моя любовница, которая, как читатель уже видел, начала учить меня, внезапно была остановлена в своих благих намерениях решительным советом своего мужа. В точном соответствии с этим советом добрая леди не только перестала сама меня наставлять, но и решительно воспротивилась тому, чтобы я научился читать любыми способами. Однако следует отдать должное моей хозяйке, что поначалу она не приняла этот курс во всей его строгости. Она либо считала это ненужным, либо ей не хватало порочности, необходимой для того, чтобы запереть меня в темноте разума. Ей было, по крайней мере, необходимо пройти некоторую подготовку и закалку в осуществлении прерогатив рабовладельца, чтобы приучить себя забывать о моей человеческой природе и характерах и относиться ко мне как к существу, лишенному нравственной или интеллектуальной природы. Миссис Олд — моя хозяйка — была, как я уже говорил, очень доброй и мягкосердечной женщиной; и по человечности своего сердца и простоте ума, когда я впервые переехал к ней жить, она решила относиться ко мне так, как, по ее мнению, один человек должен относиться к другому.

Легко видеть, что для вступления в обязанности рабовладельца необходим небольшой опыт. Природа почти ничего не сделала для того, чтобы подготовить мужчин и женщин к тому, чтобы быть рабами или рабовладельцами. Ничто, кроме жесткого, продолжительного обучения, не может усовершенствовать характер ни того, ни другого. Нелегко разучиться любить свободу; и так же трудно перестать уважать эту естественную любовь в наших ближних. Вступая на путь рабовладельческой хозяйки, миссис Олд была на редкость неполноценной; природа, которая никому не подходила для такой должности, сделала для нее меньше, чем любая другая леди, которую я знал. Нелегко было заставить ее думать и чувствовать, что кудрявый мальчик, который стоял рядом с ней и даже опирался на ее колени, которого любил маленький Томми и который, в свою очередь, любил маленького Томми, относился к ней только как к движимому имуществу. Я был чем-то большим, и она чувствовала, что я был чем-то большим. Я мог говорить и петь; я мог смеяться и плакать; я мог рассуждать и вспоминать; я мог любить и ненавидеть. Я был человеком, и она, дорогая леди, знала и чувствовала, что я такой. Как же она могла тогда обращаться со мной как с животным, не предприняв могучей борьбы со всеми благородными силами своей собственной души. Эта борьба началась, и воля и могущество мужа одержали победу. Ее благородная душа была низвергнута; но тот, кто низвергнул ее, сам не избежал последствий. Он, не меньше, чем другие участники, пострадал от падения в своей семье.

Когда я вошла в их семью, это была обитель счастья и довольства. Хозяйка дома была образцом привязанности и нежности. Ее пылкое благочестие и бдительная прямота делали невозможным смотреть на нее, не думая и не чувствуя: “эта женщина — христианка”. Не было ни печали, ни страдания, по поводу которых у нее не было бы слез, и не было невинной радости, по поводу которой она не улыбалась. У нее был хлеб для голодных, одежда для нагих и утешение для каждого скорбящего, который оказывался в пределах ее досягаемости. Вскоре рабство доказало свою способность лишить ее этих превосходных качеств, а ее дом - прежнего счастья. Совесть не выдерживает большого насилия. Будучи полностью сломленной, кто такой, чтобы возместить ущерб? Она может быть сломана по отношению к рабу в воскресенье и по отношению к хозяину в понедельник. Она не выдержит таких потрясений. Она должна устоять целиком, или не устоит вообще. Если мое состояние ухудшалось, то состояние семьи не улучшалось. Первым шагом в неправильном направлении было насилие над природой и совестью, направленное на то, чтобы лишить меня доброжелательности, которая могла бы просветить мой юный ум. Перестав наставлять меня, она должна была начать оправдываться перед собой; и, однажды согласившись принять чью-либо сторону в таком споре, она была прикована к своей позиции. Нужно совсем немного разбираться в философии морали, чтобы понять, где теперь оказалась моя любовница. В конце концов она стала еще более яростно возражать против моего обучения чтению, чем сам ее муж. Она не была удовлетворена тем, что просто делала так хорошо, как ей приказывал муж, но, казалось, была полна решимости улучшить его наставления. Казалось, ничто так не злило мою бедную хозяйку — после того, как она свернула на тропинку, ведущую вниз, — как вид меня, сидящего в каком-нибудь укромном уголке и спокойно читающего книгу или газету. Я заставлял ее бросаться на меня с предельной яростью и вырывать у меня из рук такую газету или книгу с чем-то вроде гнева и ужаса, которые, как можно предположить, испытывает предатель, будучи уличенным в заговоре каким-нибудь опасным шпионом.

Миссис Олд была способной женщиной, и советы ее мужа и ее собственный опыт вскоре показали, к ее полному удовлетворению, что образование и рабство несовместимы друг с другом. Когда это убеждение окончательно утвердилось, за всеми моими движениями стали пристально наблюдать. Если бы я оставался в отдельной комнате от семьи сколь-нибудь продолжительное время, меня наверняка заподозрили бы в том, что у меня есть книга, и сразу же потребовали бы рассказать о себе. Однако все это было сделано слишком поздно. Первый шаг, который уже никогда не повторится, был сделан. Обучая меня алфавиту, в дни своей простоты и доброты, моя хозяйка дала мне “дюйм”, и теперь никакие обычные меры предосторожности не могли помешать мне взять “элл”.

Охваченный решимостью научиться читать любой ценой, я придумал множество способов достичь желаемой цели. Довод, который я в основном использовал и который добился наибольшего успеха, заключался в использовании моих юных белых товарищей по играм, с которыми я встречался на улицах, в качестве учителей. Раньше я почти постоянно носил в кармане экземпляр книги Вебстера по правописанию; и когда меня отправляли с поручениями или когда мне позволяли поиграть, я отходил со своими юными друзьями в сторонку и брал урок правописания. Обычно я платил мальчикам за обучение хлебом, который тоже носил в кармане. За одно-единственное печенье любой из моих голодных маленьких товарищей преподал бы мне урок, более ценный для меня, чем хлеб. Не каждый, однако, требовал такого внимания, потому что были те, кто получал удовольствие от обучения меня всякий раз, когда у меня была возможность поучиться у них. Я испытываю сильное искушение назвать имена двух или трех из этих маленьких мальчиков в качестве небольшого свидетельства благодарности и привязанности, которые я к ним испытываю, но благоразумие запрещает; не то чтобы это повредило бы мне, но, возможно, смутило бы их; ибо почти непростительным преступлением является любое действие, прямо или косвенно способствующее свободе раба в рабском состоянии. О моих добросердечных товарищах по играм достаточно сказать, что они жили на Филпот-стрит, совсем рядом с верфью Durgin & Bailey's.

Хотя рабство было деликатной темой и очень осторожно обсуждалось среди взрослых людей в Мэриленде, я часто говорил об этом — и притом очень свободно - с белыми мальчиками. Иногда я говорил им, сидя на бордюрном камне или у двери подвала: “Я хотел бы быть свободным, как вы, когда станете мужчинами”. “ Ты же знаешь, что станешь свободной, как только тебе исполнится двадцать один год, и сможешь идти, куда захочешь, но я рабыня на всю жизнь. Разве я не имею такого же права быть свободным, как и ты?” Я заметил, что подобные слова всегда беспокоили их; и я испытывал немалое удовлетворение, время от времени добиваясь от мальчиков того свежего и горького осуждения рабства, которое проистекает от природы, незаметно и неперевернуто. Из всех совестливых людей позвольте мне иметь дело с теми, кто не был сбит с толку житейскими заботами. Я не помню, чтобы когда-либо встречал мальчика, пока я был в рабстве, который защищал рабовладельческую систему; но у меня часто были мальчики, которые утешали меня надеждой, что все же произойдет что-то, благодаря чему я смогу стать свободным. Снова и снова они говорили мне, что “они верили, что я имею такое же право быть свободным, как и они”; и что “они не верили, что Бог когда-либо создавал кого-либо рабом”. Читатель легко увидит, что такие небольшие беседы с моими товарищами по играм не имели тенденции ослабить мою любовь к свободе или сделать меня довольным своим положением раба.

Когда мне было около тринадцати лет и я преуспел в обучении чтению, каждое увеличение знаний, особенно в отношении СВОБОДНЫХ ШТАТОВ, добавляло что—то к почти невыносимому бремени мысли - я РАБ НА ВСЮ ЖИЗНЬ. Я не видел конца своему рабству. Это была ужасная реальность, и я никогда не смогу передать, как печально эта мысль терзала мой юный дух. К счастью или к несчастью, примерно в это время моей жизни я заработал достаточно денег, чтобы купить то, что тогда было очень популярным школьным учебником, а именно: "Колумбийский оратор". Я купил это дополнение к своей библиотеке мистера Найта на Темз-стрит, Феллс-Пойнт, Балтимор, и заплатил ему за него пятьдесят центов. Впервые я решил купить эту книгу, услышав, как несколько маленьких мальчиков сказали, что они собираются выучить из нее несколько небольших отрывков для Выставки. Этот том действительно был бесценным сокровищем, и каждое представившееся мне время я тратил на то, чтобы прилежно изучать его. Среди множества других интересных материалов, которые я изучал и повторял с неослабевающим удовлетворением, был короткий диалог между хозяином и его рабыней. Раб изображен пойманным при второй попытке убежать; и хозяин начинает диалог упрекающей речью, обвиняя раба в неблагодарности и требуя сообщить, что он может сказать в свою защиту. Получив такой упрек и вынужденный ответить, раб отвечает, что он знает, как мало пользы принесет все, что он может сказать, видя, что он полностью в руках своего хозяина; и с благородной решимостью спокойно говорит: “Я покоряюсь своей судьбе”. Тронутый ответом раба, хозяин настаивает на том, чтобы он говорил дальше, и перечисляет множество добрых поступков, которые он совершил по отношению к рабу, и говорит ему, что ему позволено говорить за себя. Приглашенный таким образом к дебатам, бывший раб энергично защищал себя, и после этого был выдвинут весь аргумент за и против рабства. Хозяин терпел поражение на каждом шагу в споре; и, видя, что он таким образом побежден, он великодушно и кротко освобождает раба с наилучшими пожеланиями его процветания. Вряд ли нужно (sic) говорить, что диалог с таким началом и таким концом — прочитанный тогда, когда факт моего рабства был постоянным бременем горя — сильно повлиял на меня; и я не мог отделаться от ощущения, что может наступить день, когда четко сформулированные ответы, данные рабом хозяину, в данном случае, найдут свое отражение во мне.

Однако это был не весь фанатизм, который я обнаружил в этом колумбийском ораторе. Я познакомился там с одной из могучих речей Шеридана на тему католической эмансипации, речью лорда Чатема об американской войне и речами великого Уильяма Питта и Фокса. Все это были избранные документы для меня, и я перечитывал их снова и снова с интересом, который все возрастал, потому что они постоянно приобретали интеллектуальный характер; ибо чем больше я их читал, тем лучше понимал. Чтение этих речей значительно пополнило мой ограниченный языковой запас и позволило мне высказать многие интересные мысли, которые часто вспыхивали в моей душе и замирали за неимением выражения. Могущественная сила и проникающая в сердце прямота истины, проникающая даже в сердце рабовладельца, заставляющая его отказаться от своих земных интересов ради требований вечной справедливости, были прекрасно проиллюстрированы в только что упомянутом диалоге; а из речей Шеридана я почерпнул смелое и убедительное осуждение угнетения и самое блестящее отстаивание прав человека. Это было действительно благородное приобретение. Если я когда-либо колебался при мысли о том, что Всемогущий каким-то образом предопределил рабство и пожелал моего порабощения ради своей собственной славы, то больше я не колебался. Теперь я проник в тайну всякого рабства и угнетения и убедился, что их истинная основа кроется в гордыне, силе и алчности человека. Все диалоги и речи были проникнуты принципами свободы и проливали потоки света на природу рабства. С книгой такого рода в руках, с моей собственной человеческой природой и фактами из моего опыта, которые помогли мне, я был готов сразиться с религиозными защитниками рабства, будь то среди белых или среди цветных, поскольку слепота в этом вопросе не ограничивается первыми. Я встречал много религиозных цветных людей на юге, которые пребывают в заблуждении, что Бог требует, чтобы они подчинились рабству и носили свои цепи с кротостью и смирением. Я не мог допустить подобной чепухи; и я почти потерял терпение, когда обнаружил, что любой цветной человек достаточно слаб, чтобы поверить в подобную чушь. Тем не менее, расширение знаний сопровождалось как горькими, так и приятными результатами. Чем больше я читал, тем больше убеждался в отвращении к рабству и моим поработителям. “Рабовладельцы, - думал я, - это всего лишь банда удачливых грабителей, которые покинули свои дома и отправились в Африку с целью ограбления и обращения моего народа в рабство”. Я ненавидел их как самых подлых и порочных людей. Пока я читал, смотрите! то самое недовольство, которое так наглядно предсказал мастер Хью, уже охватило меня. Я больше не был тем беззаботным, жизнерадостным мальчиком, полным веселья и игр, каким был, когда впервые приземлился в Балтиморе. Пришло знание; свет проник в моральную темницу, где я обитал; и вот! там лежал окровавленный хлыст для моей спины, а здесь была железная цепь; и мой хороший, добрый хозяин, он был виновником моего положения. Это откровение преследовало меня, жалило меня, делало мрачным и несчастным. Корчась от жала и муки этого знания, я почти завидовал моим товарищам-рабам, их глупому довольству. Это знание открыло мне глаза на ужасную яму и обнажило зубы ужасного дракона, который был готов наброситься на меня, но это не открыло мне пути к спасению. Я часто желал себе зверя или птицу — что угодно, только не рабыню. Я был несчастен и мрачен, не в силах описать. Я был слишком задумчив, чтобы быть счастливым. Именно эти вечные размышления огорчали и мучили меня; и все же я не мог избавиться от предмета своих мыслей. Вся природа благоухала ими. Однажды разбуженный серебряной трубой знания, мой дух вознесся к вечному бодрствованию. Свобода! неоценимое право, данное каждому человеку по рождению, превратило для меня каждый объект в носителя этого великого права. Это было слышно в каждом звуке и просматривалось в каждом предмете. Оно постоянно присутствовало, мучая меня ощущением моего жалкого положения. Чем прекраснее и очаровательнее были улыбки природы, тем ужаснее и безутешнее было мое состояние. Я ничего не видел, не видя этого, и я ничего не слышал, не слыша этого. Я не преувеличу, когда скажу, что оно смотрело с каждой звезды, улыбалось при каждом штиле, дышало при каждом ветре и двигалось при каждом шторме.

Я не сомневаюсь, что мое душевное состояние было как-то связано с изменением отношения ко мне моей некогда доброй хозяйки. Я легко могу поверить, что мой свинцовый, понурый и недовольный вид был очень оскорбителен для нее. Бедняжка! Она не знала о моей беде, а я не осмеливался сказать ей. Если бы я свободно ознакомил ее с истинным состоянием моего ума и объяснил ей причины этого, это могло бы быть лучше для нас обоих. Ее оскорбления обрушились на меня, как удары лжепророка по заднице; она не знала, что на пути у нее стоит ангел; и — таковы отношения господина и рабыни, - я не мог ей сказать. Природа сделала нас друзьями; рабство сделало нас врагами. Мои интересы лежали в направлении, противоположном ее, и у нас обоих были свои личные мысли и планы. Она стремилась держать меня в неведении; и я решил узнать, хотя знание только усилило мое недовольство. Мои чувства не были результатом какой-либо заметной жестокости в обращении, которому я подвергся; они проистекали из того, что я вообще был рабом. Именно рабство, а не просто его инциденты, я ненавидел. Меня обманули. Я видел насквозь попытку держать меня в неведении; я видел, что рабовладельцы с радостью заставили бы меня поверить, что они просто действовали под властью Бога, делая рабом меня и других; а я обращался с ними как с грабителями и обманщиками. То, что меня хорошо кормили и одевали, не могло искупить того, что я лишился свободы. Улыбки моей госпожи не могли изгнать глубокую печаль, поселившуюся в моей юной груди. На самом деле, со временем это только усугубило мою печаль. Она изменилась; и читатель увидит, что я тоже изменился. Мы оба были жертвами одного и того же всепоглощающего зла — она, как госпожа, я, как раб. Я не буду резко осуждать ее; она не может осуждать меня, потому что знает, что я говорю только правду и действовал в моем неприятии рабства точно так же, как действовала бы она сама при противоположных обстоятельствах.

ГЛАВА XII. Религиозная природа пробудилась

УПОМИНАЕМЫЕ АБОЛИЦИОНИСТЫ — МОЕ СТРЕМЛЕНИЕ УЗНАТЬ, ЧТО ОЗНАЧАЕТ ЭТО СЛОВО — МОЯ КОНСУЛЬТАЦИЯ Со СЛОВАРЕМ — ЗАЖИГАТЕЛЬНАЯ ИНФОРМАЦИЯ — КАК И ГДЕ ПОЛУЧЕНО — ЗАГАДКА РАЗГАДАНА — ВОССТАНИЕ НАТАНИЭЛЯ ТЕРНЕРА — CHOLERA — RELIGION — FIRST AWAKENED BY A METHODIST MINISTER NAMED HANSON — MY DEAR AND GOOD OLD COLORED FRIEND, LAWSON — HIS CHARACTER AND OCCUPATION — HIS INFLUENCE OVER ME — OUR MUTUAL ATTACHMENT — THE COMFORTя ЧЕРПАЛ В ЕГО УЧЕНИИ — НОВЫЕ НАДЕЖДЫ.И УСТРЕМЛЕНИЯ — НЕБЕСНЫЙ СВЕТ СРЕДИ ЗЕМНОЙ ТЬМЫ — ДВОЕ ИРЛАНДЦЕВ НА ПРИСТАНИ — ИХ РАЗГОВОР — КАК я НАУЧИЛСЯ ПИСАТЬ — КАКОВЫ БЫЛИ МОИ ЦЕЛИ.


WHILST Вболезненном душевном состоянии, описанном в предыдущей главе, я почти сожалел о самом своем существовании, потому что был обречен на жизнь в рабстве, временами настолько измученный и жалкий, что у меня даже возникало искушение разрушить свою собственную жизнь, я был остро чувствителен и стремился узнать все, что происходило, имеющее какое-либо отношение к теме рабства. Я был весь внимание, все глаза обращал всякий раз, когда слова раб, рабство срывались с уст любого белого человека, и нередки были случаи, когда эти слова становились ведущими в светских дебатах в нашем доме. Время от времени я слышал, как мастер Хью или кто-нибудь из его компании с большой теплотой и волнением говорил об “аболиционистах”. О том, кто или что это были, я был в полном неведении. Однако я обнаружил, что какими бы они ни были, рабовладельцы всех мастей искренне ненавидели их и жестоко издевались над ними. Я также очень скоро обнаружил, что рабство в некотором роде рассматривалось всякий раз, когда упоминались аболиционисты. Это сделало этот термин для меня очень интересным. Если рабу, например, удавалось сбежать из рабства, обычно утверждалось, что аболиционисты убедили его и помогли ему в этом. Если также раб убивал своего хозяина — как это иногда случалось — или убивал своего надсмотрщика, или поджигал жилище своего хозяина, или совершал какое-либо насилие или преступление необычным способом, можно было с уверенностью сказать, что такое преступление было законным плодом движения за отмену рабства. Часто слыша подобные обвинения, у меня, вполне естественно, сложилось впечатление, что отмена смертной казни — какой бы еще она ни была — не могла быть враждебной по отношению к рабу или очень дружелюбной по отношению к рабовладельцу. Поэтому я приступил к выяснению, если возможно,, кто и что собой представляли аболиционисты, и почему они были так несносны по отношению к рабовладельцам. Словарь оказал мне очень мало помощи. Это научило меня, что отмена была “актом упразднения”; но это оставило меня в неведении в тот самый момент, когда я больше всего нуждался в информации — а это было относительно вещи, подлежащей упразднению. Городская газета, Baltimore American, предоставила мне зажигательную информацию, в которой мне отказал словарь. В его колонках я обнаружил, что в определенный день в конгресс было представлено огромное количество петиций и мемориалов, призывающих к отмене рабства в округе Колумбия и к отмене работорговли между штатами Союза. Этого было достаточно. Мстительная горечь, подчеркнутая осторожность, обдуманная противоположность и громоздкая двусмысленность, практикуемая нашими белыми людьми при упоминании этой темы, теперь были полностью объяснены. После этого всякий раз, когда я слышал упоминание слов “отмена рабства” или “движение за отмену рабства”, я чувствовал, что этот вопрос касается меня лично; и я подходил ближе, чтобы послушать, когда мог это сделать, не проявляя при этом излишней заботливости и любопытства. В этих словах была НАДЕЖДА. Время от времени я также встречал в наших газетах какие—нибудь ужасные разоблачения рабства - скопированные с документов об отмене рабства на севере — и комментировал несправедливость такого осуждения. Я читал их с жадностью. Я испытывал глубокое удовлетворение от мысли, что негодяйство рабовладельцев не было скрыто от глаз мира, и что я был не одинок в своем отвращении к жестокости рабства. Был затронут еще более глубокий ход мыслей. Я видел, что в манере говорить об аболиционистах был страх, а также гнев. Поэтому я был вынужден рассматривать последних как обладающих некоторой властью в стране; и я чувствовал, что они, возможно, преуспеют в своих замыслах. Когда я встречался с рабом, с которым считал безопасным поговорить на эту тему, я делился с ним той частью тайны, в которую мне удавалось проникнуть. Таким образом, свет этого великого движения постепенно проник в мой разум; и я должен сказать, что, каким бы невежественным я тогда ни был в философии этого движения, я поверил в это с самого начала — и я поверил в это отчасти потому, что увидел, что это встревожило совесть рабовладельцев. Восстание Натаниэля Тернера было подавлено, но тревога и ужас не утихли. Холера была на подходе, и присутствовала мысль, что Бог разгневался на белых людей из-за их рабовладельческого нечестия, и, следовательно, его суды распространились по стране. Для меня было невозможно не надеяться на движение за отмену смертной казни, когда я увидел, что оно поддержано Всемогущим и вооружено СМЕРТЬЮ!

Прежде чем я начал размышлять о движении против рабства и его возможных результатах, мой разум серьезно заинтересовался темой религии. Мне было не более тринадцати лет, когда я почувствовал нужду в Боге как в отце и защитнике. Моя религиозная натура пробудилась благодаря проповеди белого методистского священника по имени Хэнсон. Он думал, что все люди, великие и малые, рабы и свободные, были грешниками в глазах Бога; что они по своей природе были мятежниками против Его правления; и что они должны покаяться в своих грехах и примириться с Богом через Христа. Я не могу сказать, что у меня было очень четкое представление о том, что от меня требовалось; но одно я знал очень хорошо — я был несчастен и не имел возможности сделать себя другим. Более того, я знал, что могу молиться о свете. Я посоветовался с добрым темнокожим человеком по имени Чарльз Джонсон; и тоном святой любви он посоветовал мне молиться и о чем молиться. В течение нескольких недель я был бедным скорбящим с разбитым сердцем, путешествующим сквозь тьму и страдания сомнений и страхов. Наконец-то я обнаружил ту перемену в сердце, которая приходит, когда “возлагаешь все свои заботы” на Бога и веришь в Иисуса Христа как Искупителя, Друга и Спасителя тех, кто усердно ищет Его.

После этого я увидел мир в новом свете. Мне казалось, что я живу в новом мире, окружен новыми объектами и воодушевлен новыми надеждами и желаниями. Я любил все человечество — не исключая рабовладельцев; хотя я ненавидел рабство больше, чем когда-либо. Теперь моей главной заботой было обратить мир. Жажда знаний возросла, и особенно мне захотелось досконально ознакомиться с содержанием Библии. Я собрал разрозненные страницы из этой священной книги с грязных уличных стоков Балтимора, вымыл и высушил их, чтобы в минуты досуга почерпнуть из них пару слов мудрости. В религиозном поиске знаний я познакомился с добрым пожилым цветным человеком по имени Лоусон. Более набожного человека, чем он, я никогда не видел. Он водил подводу для мистера Джеймса Рэмси, владельца канатной дороги на Феллс-Пойнт, Балтимор. Этот человек молился не только три раза в день, но и когда шел по улицам, за своей работой — везде, где только мог. Его жизнь была жизнью молитвы, и его слова (когда он обращался к своим друзьям) были о лучшем мире. Дядя Лоусон жил недалеко от дома мастера Хью; и, глубоко привязавшись к старику, я часто ходил с ним на молитвенные собрания и проводил с ним большую часть своего свободного времени по воскресеньям. Старик немного умел читать, и я оказал ему большую помощь в разборе трудных слов, потому что читал лучше, чем он. Я мог бы научить его “букве”, но он мог научить меня “духу”; и мы проводили вместе прекрасные, освежающие моменты в пении, молитве и прославлении Бога. Эти встречи с дядей Лоусоном продолжались долгое время без ведома мастера Хью или моей хозяйки. Однако оба знали, что я стал религиозным, и, казалось, уважали мое добросовестное благочестие. Моя любовница все еще была профессором религии и принадлежала к своему классу. Ее лидером был не кто иной, как преподобный Беверли Во, председательствующий старейшина, а ныне один из епископов Методистской епископальной церкви. Мистер Во тогда служил над церковью на Уилк-стрит. Я старательно излагаю эти факты, чтобы читатель мог составить представление о точных влияниях, которые имели отношение к формированию и направлению моего ума.

Ввиду забот и тревог, сопутствовавших жизни, которую она тогда вела, и, особенно, ввиду отделения от религиозных объединений, которым она была подвержена, моя хозяйка, как я уже говорил ранее, стала вялой и нуждалась в том, чтобы ее руководитель посмотрел на нее. Это привело мистера Во в наш дом и дало мне возможность услышать его увещевания и молитвы. Но моим главным наставником в вопросах религии был дядя Лоусон. Он был моим духовным отцом, и я очень любил его и бывал в его доме при каждой возможности.

Это удовольствие недолго доставлялось мне. Мастер Хью воспротивился моему посещению дома отца Лоусона и пригрозил выпороть меня, если я когда-нибудь снова туда пойду. Теперь я чувствовал, что меня преследует злой человек; и я хотел пойти к отцу Лоусону, несмотря на угрозы. Добрый старик сказал мне, что “у Господа есть для меня великая работа”, и я должен подготовиться к ее выполнению; и что ему было показано, что я должен проповедовать Евангелие. Его слова произвели глубокое впечатление на мой разум, и я действительно почувствовал, что передо мной стоит некая подобная работа, хотя я и не мог представить, как я когда-либо смогу участвовать в ее выполнении. “Благой Господь, - сказал он, - осуществит это в свое время”, и что я должен продолжать читать и изучать Священные Писания. Советы и внушения дяди Лоусона не остались без влияния на мой характер и судьбу. Он направил мои мысли в русло, от которого они никогда полностью не отклонялись. Он раздул мою и без того сильную любовь к знаниям в пламя, заверив меня, что я должен быть полезным человеком в этом мире. Когда я спрашивал его: “Как такое может быть и что я могу сделать?” его простым ответом было: “Уповай на Господа”. Когда я сказала ему, что “Я была рабыней, и рабыней НА ВСЮ ЖИЗНЬ”, он сказал: “Господь может сделать тебя свободной, моя дорогая. С ним все возможно, только имей веру в Бога”. “Проси, и это будет дано”. “Если ты хочешь свободы, - сказал добрый старик, - попроси об этом Господа, с верой, И ОН ДАСТ ТЕБЕ ЕЕ”.

Таким образом, уверенный и ободренный, вдохновленный надеждой, я работал и молился с легким сердцем, веря, что моя жизнь проходит под руководством мудрости, более высокой, чем моя собственная. Несмотря на все другие благословения, испрашиваемые у престола милости, я всегда молился, чтобы Бог по Своей великой милости и в Свое удобное время избавил меня от моего рабства.

Однажды я зашел на пристань мистера Уотерса и, увидев, как двое ирландцев разгружают большую баржу с камнем или балластом, без приглашения поднялся на борт и помог им. Когда мы закончили работу, один из мужчин подошел ко мне в сторонке и задал ряд вопросов, в том числе, был ли я рабом. Я сказал ему: “Я был рабом, и рабом на всю жизнь”. Добрый ирландец пожал плечами и, казалось, был глубоко тронут этим заявлением. Он сказал: “Жаль, что такой прекрасный малыш, как я, должен быть пожизненным рабом”. Им обоим было что сказать по этому поводу, и они выразили мне глубочайшее сочувствие и самую решительную ненависть к рабству. Они зашли так далеко, что сказали мне, что я должен сбежать и уехать на север; что я найду там друзей и что я буду так же свободен, как и любой другой. Я, однако, притворился, что меня не интересует то, что они говорили, так как опасался, что они могут оказаться предателями. Известно, что белые люди поощряли рабов к побегу, а затем — чтобы получить награду — похищали их и возвращали их хозяевам. И хотя я в основном склонялся к мысли, что эти люди были честны и не желали мне зла, я опасался, что все может быть иначе. Тем не менее я помнил их слова и советы и с нетерпением ожидал побега на север, как возможного средства обрести свободу, о которой тосковало мое сердце. Больше всего на меня повлияло не мое порабощение в тогдашнее время; самой печальной мыслью было то, что я останусь рабомна всю жизнь. Я был слишком мал, чтобы думать о немедленном побеге; кроме того, я хотел научиться писать перед отъездом, поскольку у меня мог быть случай выписать свой собственный пропуск. Теперь у меня была не только надежда на свободу, но и предзнаменование средств, с помощью которых я мог бы когда-нибудь обрести это неоценимое благо. Тем временем я решил дополнить свои образовательные достижения искусством письма.

Таким образом я начал учиться писать: я часто бывал на верфях — мастера Хью и фирмы Durgan & Bailey - и заметил, что плотники, обтесав и подготовив к использованию кусок дерева, писали на нем инициалы названия той части корабля, для которой он предназначался. Когда, например, был готов кусок древесины для правого борта, его помечали заглавной буквой “S.” Кусок древесины для левого борта был помечен буквой “L”; для левого борта вперед - буквой “L. F.”; для левого борта сзади - буквой “L. A.”; для правого борта сзади - буквой “S. A.”; и для правого борта вперед - буквой “S. F.” Вскоре я выучил эти буквы и то, для чего они были нанесены на доски.

Теперь моя работа заключалась в том, чтобы поддерживать огонь в паровой камере и наблюдать за верфью, пока плотники ушли обедать. Этот интервал дал мне прекрасную возможность скопировать названные буквы. Вскоре я сам удивился легкости, с которой составлял буквы, и вскоре у меня появилась мысль: “Если я смогу сделать четыре, то смогу сделать и больше”. Но, легко справившись с этим, когда я встречал мальчиков около церкви Вефиль или на любой из наших игровых площадок, я вступал с ними в соревнование по искусству письма и составлял буквы, которые мне посчастливилось выучить, и просил их “превзойти это, если они смогут”. С товарищами по играм вместо моих учителей, с заборами и тротуарами вместо моих тетрадей, с мелом вместо ручки и чернил я научился искусству письма. Однако впоследствии я освоил различные методы совершенствования своей руки. Самым успешным было копирование курсива из книги Вебстера по правописанию, пока я не смог сделать их все, не заглядывая в книгу. К этому времени мой маленький “Мастер Томми” вырос в большого мальчика, переписал несколько тетрадей и принес их домой. Их показали соседям, они заслужили должную похвалу и теперь были бережно убраны. Проводя время между верфью и домом, я так же часто был одиноким сторожем последнего, как и первого. Когда моя хозяйка оставила меня присматривать за домом, я прекрасно провела время; я взяла тетради мастера Томми, ручку и чернила и на широких промежутках между строками написала другие строчки, настолько похожие на его собственные, насколько это было возможно. Процесс был утомительным, и я рисковал получить порку за то, что испортил высоко ценимые тетради старшего сына. В дополнение к этим возможностям, когда я спал на кухонном чердаке — комнате, которую редко посещал кто—либо из членов семьи, - я поставил там бочонок с мукой и стул; и на изголовье этого бочонка я писал (или пытался писать) копии из Библии, сборника методистских гимнов и других книг, которые скопились у меня под рукой, до поздней ночи, когда вся семья была в постелях и спала. Меня поддерживали в моих начинаниях новые советы и святые обещания от доброго отца Лоусона, с которым я продолжал встречаться, молиться и читать Священные Писания. Хотя мастер Хью знал о моем посещении, я должен сказать, к его чести, что он так и не привел в исполнение свою угрозу выпороть меня за то, что я таким невинным образом использовал мое свободное время.

ГЛАВА XIII. Превратности жизни раба

СМЕРТЬ СЫНА СТАРОГО ХОЗЯИНА, РИЧАРДА, ЗА КОТОРОЙ ВСКОРЕ ПОСЛЕДОВАЛА СМЕРТЬ СТАРОГО MASTER — VALUATION AND DIVISION OF ALL THE PROPERTY, INCLUDING THE SLAVES — MY PRESENCE REQUIRED AT HILLSBOROUGH TO BE APPRAISED AND ALLOTTED TO A NEW OWNER — MY SAD PROSPECTS AND GRIEF — PARTING — THE UTTER POWERLESSNESS OF THE SLAVES TO DECIDE THEIR OWN DESTINY — A GENERAL DREAD OF MASTER ANDREW — HIS WICKEDNESS AND CRUELTY — MISS LUCRETIA MY NEW ВЛАДЕЛИЦА — МОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ В БАЛТИМОР — РАДОСТЬ ПОД КРЫША МАСТЕРА ХЬЮ — СМЕРТЬ МИССИС ЛУКРЕЦИЯ — МОЯ БЕДНАЯ СТАРАЯ БАБУШКА — ЕЕ ПЕЧАЛЬНАЯ СУДЬБА — ОДИНОКАЯ КОЛЫБЕЛЬ В ЛЕСУ — ВТОРОЙ БРАК МАСТЕРА ТОМАСА ОЛДА — СНОВА РАЗЛУЧЕН С MASTER HUGH’S — REASONS FOR REGRETTING THE CHANGE — A PLAN OF ESCAPE ENTERTAINED.


Я ДОЛЖЕН NOWпопросить читателя вернуться со мной немного назад во времени, в моей скромной истории, и обратить внимание на еще одно обстоятельство, которое повлияло на мой опыт рабства и которое, несомненно, внесло свою лепту в углубление моего ужаса перед рабством и усиление моей враждебности к тем людям и мерам, которые практически поддерживают рабовладельческую систему.

Уже было замечено, что, хотя я и был, после моего отстранения от должности полковника. На плантации Ллойда, в форме рабыни мастера Хью, я был, по факту и по закону, рабом моего старого хозяина, капитана. Энтони. Очень хорошо.

Через очень короткое время после того, как я уехал в Балтимор, умер младший сын моего старого хозяина, Ричард; а через три года и шесть месяцев после его смерти умер и сам мой старый хозяин, оставив только своего сына Эндрю и дочь Лукрецию делить его поместье. Старик умер во время визита к своей дочери в Хиллсборо, где теперь жили капитан. Олд и миссис Лукреция. Первый, отказавшись от командования полковником. Шлюп Ллойда теперь держал магазин в этом городе.

Таким неожиданным образом был отрезан капитан. Энтони умер без завещания, и теперь его имущество должно быть поровну разделено между двумя его детьми, Эндрю и Лукрецией.

Оценка стоимости и разделение рабов между соперничающими наследниками - важный момент в жизни рабов. Характер и склонности наследников, как правило, хорошо известны среди рабов, подлежащих разделу, и у всех есть свои антипатии и предпочтения. Но ни их отвращение, ни предпочтения им ни к чему не приводят.

После смерти старого хозяина за мной немедленно послали, чтобы оценить и разделить вместе с другим имуществом. Лично меня беспокоил, главным образом, мой возможный отъезд из дома мастера Хью, который после дома моей бабушки был мне больше всего дорог. Но все это, как особенность рабства, потрясло меня. Это дало мне новое понимание неестественной силы, которой я был подвержен. Мое отвращение к рабству, и без того сильное, усилилось вместе с этим новым пониманием его чудовищности.

Это был печальный день для меня, печальный день для маленького Томми и печальный день для моей дорогой балтиморской учительницы, когда я уехала на Восточное побережье, чтобы меня оценили и разделили. Мы, все трое, горько плакали в тот день; потому что мы могли расстаться, и мы боялись, что расстаемся навсегда. Никто не мог сказать, в какую кучу движимого имущества меня швырнут. Так рано я почувствовал вкус той мучительной неопределенности, которую рабство приносит обычным смертным. Болезнь, невзгоды и смерть могут помешать планам и целям всех; но раб подвергается дополнительной опасности смены дома, перехода из рук в руки и разлуки, неизвестной другим людям. Затем также произошла усиленная деградация зрелища. Что за сборище! Мужчины и женщины, молодые и старые, женатые и незамужние; моральные и интеллектуальные существа, открыто презирающие свою человечность, одним ударом сравняются с лошадьми, овцами, рогатым скотом и свиньями! Лошади и мужчины— крупный рогатый скот и женщины, свиньи и дети — все занимают одинаковое положение на шкале общественного существования; и все подвергаются одному и тому же тщательному осмотру, чтобы установить их ценность в золоте и серебре — единственном мериле ценности, применяемом рабовладельцами к рабам! Как ярко в тот момент передо мной вспыхнула звериная сила рабства! Личность, поглощенная грязной идеей собственности! Мужественность теряется в собственности!

После оценки наступило разделение. Это был час сильного волнения и удручающей тревоги. Теперь наша судьба должна была быть решена на всю жизнь, и у нас было не больше права голоса в решении этого вопроса, чем у быков и коров, которые стояли и жевали сено. Одного слова оценщиков, вопреки всем предпочтениям или молитвам, было достаточно, чтобы разорвать все узы дружбы и привязанности и даже разлучить мужей и жен, родителей и детей. Мы все были потрясены этой силой, которая, на человеческий взгляд, могла благословить или взорвать нас в одно мгновение. Вдобавок к страху разлуки, наиболее болезненному для большинства рабов, все мы испытывали явный ужас от мысли попасть в руки мастера Эндрю. Он отличался жестокостью и невоздержанностью.

Рабы обычно боятся попасть в руки пьяных хозяев. Мастер Эндрю был почти законченным пьяницей и уже успел своим безрассудным управлением и расточительным расточительством растратить значительную часть имущества старого хозяина. Таким образом, попасть к нему в руки рассматривалось всего лишь как первый шаг к тому, чтобы быть проданным на далекий юг. Через несколько лет он растратит свое состояние, и мы думали, что его фермы и рабы будут проданы под общественный резонанс; а нас поспешат увезти на хлопковые поля и рисовые болота солнечного юга. Это стало причиной глубокого ужаса.

Я думаю, что жители севера и свободные люди в целом меньше привязаны к местам, где они родились и выросли, чем рабы. Их свобода уходить и приходить, быть здесь и там, как они перечисляют, предотвращает любую экстравагантную привязанность к какому-либо конкретному месту, в их случае. С другой стороны, раб - это приспособление; у него нет выбора, нет цели, нет назначения; он привязан к одному месту и должен пустить корни здесь или нигде. Идея высылки в другое место, как правило, приходит в форме угрозы и наказания за преступление. Следовательно, она сопровождается страхом. Раб редко думает об улучшении своего положения путем продажи, и поэтому он смотрит на разлуку с родиной без того энтузиазма, который наполняет сердца молодых свободных людей, когда они размышляют о жизни на дальнем западе или в какой-нибудь далекой стране, где они намереваются достичь богатства и отличия. И те, с кем они расстаются, не могут расстаться с ними с той радостью, с какой друзья и родственники расстаются друг с другом, когда они чувствуют, что для блага уходящего человека его удаляют из родных мест. Тогда тоже есть переписка, и есть, по крайней мере, надежда на воссоединение, потому что воссоединение возможно. Но в случае с рабом все эти смягчающие обстоятельства отсутствуют. Вероятного улучшения в его состоянии нет, — переписка невозможна, — воссоединения достичь невозможно. Его выход в мир подобен живому человеку, сходящему в могилу, который с открытыми глазами видит себя похороненным вне поля зрения и слуха жены, детей и родственных друзей.

Размышляя о вероятностях и возможностях наших обстоятельств, я, вероятно, страдал больше, чем большинство моих коллег-слуг. Я знал, что значит испытывать доброе и даже нежное обращение; они не знали ничего подобного. Жизнь для них была грубой и тернистой, а также темной. Они — большинство из них — жили на ферме моего старого хозяина в Такахо и ощутили на себе правление мистера Пламмера. Надсмотрщик начертал свой характер на живом пергаменте спин большинства из них и оставил их черствыми; моя спина (благодаря моему раннему переезду с плантации в Балтимор) все еще была нежной. В Балтиморе у меня осталась добрая хозяйка, которая была мне почти матерью. Когда мы расставались, она была в слезах, и на вероятность когда-либо увидеть ее снова, балансирующую на волоске, нельзя было смотреть без тревоги и мучения. Мысль о том, чтобы навсегда покинуть эту добрую хозяйку и, что еще хуже, стать рабыней Эндрю Энтони — человека, который всего за несколько дней до раздела имущества в моем присутствии схватил моего брата Перри за горло, повалил на землю и каблуком сапога бил его по голове, пока у него не хлынула кровь из носа и ушей, — была ужасна! Этому дьявольскому поступку не было лучшего извинения, чем тот факт, что Перри ушел играть, когда мастер Эндрю позвал его для какой-то пустяковой услуги. Эта жестокость тоже соответствовала его общему характеру. После нанесения тяжелых ударов моему брату, заметив, что я смотрю на него с крайним изумлением, он сказал: “Именно так я буду служить тебе на днях”; имея в виду, без сомнения, когда я перейду в его владение. Читатель вполне может предположить, что эта угроза не слишком успокоила мои чувства. Я видел, что он действительно жаждал овладеть мной. Но я пробыл там всего несколько дней. Я не получал никаких приказов и ни одного не нарушил, и, следовательно, не было никакого оправдания для моей порки.

Наконец, тревога и неизвестность закончились; и они закончились, благодаря доброму Провидению, в соответствии с моими желаниями. Я выпал на долю миссис Лукреция — милая леди, которая перевязала мне голову, когда жестокая тетя Кэти добавляла к моим страданиям свои самые горькие проклятия.

Капитан. Томас Олд и миссис Лукреция сразу же приняли решение о моем возвращении в Балтимор. Они знали, как искренне и горячо миссис Олд Хью Олд был привязан ко мне, и как бы обрадовался сын мистера Хью, если бы я вернулась; и, кроме того, не имея непосредственной необходимости в таком молодом человеке, они охотно отпустили меня в Балтимор.

Мне нет нужды останавливаться здесь, чтобы рассказывать ни о моей радости по возвращении в Балтимор, ни о радости маленького Томми, ни о слезливой радости его матери, ни о явном удовлетворении мастера Хью. Я отсутствовал в Балтиморе всего месяц, прежде чем вопрос был решен; и мне действительно показалось, что прошло целых шесть месяцев.

Одна неприятность позади, и наступает другая. Жизнь раба полна неопределенности. Я вернулся в Балтимор совсем недавно, когда до меня дошла весть, что моя подруга, миссис Лукреция, которая была всего лишь второй в моем отношении после миссис Хью Олд умер, оставив ей мужа и только одного ребенка — дочь по имени Аманда.

Вскоре после смерти миссис Лукреции Как ни странно, мастер Эндрю умер, оставив жену и одного ребенка. Таким образом, вся семья Энтониса была сметена; остались только двое детей. Все это произошло в течение пяти лет после моего ухода из Coll. Lloyd's.

Никаких изменений в положении рабов вследствие этих смертей не произошло, и все же я не мог не чувствовать себя менее защищенным после смерти моей подруги, миссис Лукреция, чем я поступал при ее жизни. Пока она была жива, я чувствовал, что у меня есть сильный друг, который заступится за меня в любой чрезвычайной ситуации. Десять лет назад, говоря о положении вещей в нашей семье после только что названных событий, я использовал этот язык:

Теперь все имущество моего старого хозяина, включая рабов, находилось в руках незнакомцев — незнакомцев, которые не имели никакого отношения к его накоплению. Ни один раб не остался свободным. Все оставались рабами, от мала до велика. Если что-то в моем опыте больше, чем что-либо другое, укрепило мою убежденность в адском характере рабства и наполнило меня невыразимым отвращением к рабовладельцам, так это их низкая неблагодарность к моей бедной старой бабушке. Она верно служила моему старому хозяину от юности до старости. Она была источником всего его богатства; она заселила его плантацию рабами; она стала прабабушкой у него на службе. Она качала его в младенчестве, ухаживала за ним в детстве, служила ему всю жизнь, а когда он умер, вытерла с его ледяного лба холодный предсмертный пот и навсегда закрыла ему глаза. Тем не менее она осталась рабыней — рабыней на всю жизнь, — рабыней в руках незнакомцев; и в их руках она видела своих детей, внуков и правнуков, разделенных, как стадо овец, не довольствуясь небольшой привилегией в виде единого слова относительно их или ее собственной судьбы. И, в довершение кульминации их низкой неблагодарности и дьявольского варварства, моя бабушка, которая была теперь очень стара, пережив моего старого хозяина и всех его детей, повидав начало и конец каждого из них, и ее нынешние хозяева, обнаружившие, что она не представляет особой ценности, ее тело уже измучено болями старости, и полная беспомощность быстро овладевает ее некогда активными конечностями, они отвезли ее в лес, построили ей маленькую хижину, соорудили небольшой глинобитный камин, а затем предоставили ей привилегию жить там в совершенном одиночестве; таким образом, фактически обрекая ее на смерть! Если моя бедная старая бабушка сейчас жива, она живет для того, чтобы страдать в полном одиночестве; она живет для того, чтобы помнить и оплакивать потерю детей, потерю внуков и потерю правнуков. Они, выражаясь языком поэта—раба, Уиттиер ...

Пропал, пропал, продан и пропал,

К рисовому болоту, сырому и одинокому,

Где беспрерывно взмахивает рабский кнут,

Там, где жалит зловонное насекомое,

Где бродит демон лихорадки

Отравлен падающей росой,

Где ослепляют нездоровые солнечные лучи

Сквозь горячий и туманный воздух: —

Пропал, пропал, продан и пропал

К рисовому болоту, сырому и одинокому,

С холмов и вод Вирджинии —

Горе мне, мои украденные дочери!

Очаг опустошен. Дети, дети без сознания, которые когда-то пели и танцевали в ее присутствии, ушли. Она нащупывает свой путь во тьме веков, чтобы напиться воды. Вместо голосов своих детей она слышит днем стоны голубки, а ночью крики отвратительной совы. Все погружено во мрак. Могила у двери. И теперь, когда отягощенная болью старости, когда голова склоняется к ногам, когда встречаются начало и конец человеческого существования, когда беспомощное младенчество и болезненная старость сливаются воедино — в это время, в это самое необходимое время, время проявления той нежности и привязанности, которые дети могут проявлять только к умирающему родителю, — моя бедная старая бабушка, преданная мать двенадцати детей, осталась совсем одна в той маленькой хижине, перед несколькими тлеющими угольками.

Через два года после смерти миссис Лукреция, мастер Томас женился на своей второй жене. Ее звали Ровена Гамильтон, она была старшей дочерью мистера Уильяма Гамильтона, богатого рабовладельца с восточного побережья Мэриленда, который жил примерно в пяти милях от Сент-Майкла, тогдашнего места жительства моего хозяина.

Вскоре после женитьбы у мастера Томаса произошло недоразумение с мастером Хью, и, чтобы наказать своего брата, он приказал ему отправить меня домой.

Поскольку основание для недопонимания послужит иллюстрацией характера южного рыцарства и человечности, я расскажу об этом.

Среди детей моей тети Милли была дочь по имени Хенни. Будучи совсем маленькой, Хенни упала в огонь и так сильно обожгла руки, что от них было очень мало толку. Ее пальцы были почти втянуты в ладони. Она могла бы попытаться что-то сделать, но считалось, что она того не стоит — немногим ценнее лошади со сломанной ногой. Капитан. Олд отправила в Балтимор этот бесполезный предмет человеческой собственности, плохо сложенный и изуродованный, пригласив к своим услугам своего брата Хью.

Устроив бедняжке Хенни справедливый суд, мастер Хью и его жена пришли к выводу, что служанка-калека им ни к чему, и отправили ее обратно к мастеру Томасу. Таким образом, последний воспринял это как акт неблагодарности со стороны своего брата; и в знак своего неудовольствия он потребовал, чтобы тот немедленно отправил меня в больницу Святого Михаила, сказав, что если он не может оставить себе “Курицу”, то у него не будет “Фреда”.

Это было еще одно потрясение для моих нервов, еще одно крушение моих планов и еще один разрыв моих религиозных и социальных союзов. Теперь я был большим мальчиком. Я стал весьма полезен нескольким молодым цветным мужчинам, которые сделали меня своим учителем. Я научил некоторых из них читать и привык проводить с ними большую часть своего досуга. Наша привязанность была сильной, и я очень боялся разлуки. Но сожаления, особенно у рабыни, бесполезны. Я был всего лишь рабом; мои желания были ничем, и мое счастье было забавой моих хозяев.

Мои сожаления о том, что я покидаю Балтимор, были вызваны не теми причинами, по которым я покидал этот город раньше, а желанием быть оцененным и переданным моему настоящему владельцу. Мой дом уже не был таким приятным местом, каким был раньше. Перемена произошла как в мастере Хью, так и в его некогда набожной и любящей жене. Влияние бренди и дурной компании на него, а также влияние рабства и социальной изоляции на нее катастрофически сказались на характерах обоих. Томас больше не был “маленьким Томми”, он был большим мальчиком и научился вести себя со мной как подобает своему классу. Таким образом, мое положение в доме мастера Хью ни в коем случае не было таким комфортным, как в прежние годы. Теперь мои привязанности были вне нашей семьи. Они ощущались теми, кому я давал наставления, и теми маленькими белыми мальчиками, от которых я получал наставления. Там же был и мой дорогой старый отец, благочестивый Лоусон, который, по христианским понятиям, был точной копией “дяди" Тома. Сходство настолько совершенное, что он мог бы быть оригиналом христианского героя миссис Стоу. Мысль о расставании с этими дорогими друзьями сильно беспокоила меня, поскольку я уезжал без надежды когда-либо снова вернуться в Балтимор; вражда между мастером Хью и его братом была ожесточенной и непримиримой, или, по крайней мере, предполагалась таковой.

В дополнение к мыслям о друзьях, с которыми я расставался, как я предполагал, навсегда, у меня была печаль из-за упущенных шансов на спасение. Я откладывал побег до тех пор, пока меня не поместили туда, где возможностей для побега было гораздо меньше, чем в таком большом городе, как Балтимор.

По пути из Балтимора в Сент—Майкл, вниз по Чесапикскому заливу, наш шлюп — “Аманда” - прошел мимо пароходов, курсирующих между этим городом и Филадельфией, и я наблюдал за курсом этих пароходов, и, направляясь в Сент-Майкл, я разработал план побега из рабства; об этом плане и связанных с ним вопросах любезный читатель узнает подробнее позже.

ГЛАВА XIV. Опыт в церкви Святого Михаила

Села — его жители — их оккупации и низкой склонности каптана(НИЦ) Томас Олд — его характер — его вторая жена, РОВЕНА — ХОРОШО ПОДОБРАНЫ — СТРАДАНИЯ ОТ ГОЛОДА, — ОБЯЗАН ПРИНИМАТЬ ПИЩУ — РЕЖИМ АРГУМЕНТ В ДОКАЗАТЕЛЬСТВО ОНОГО — НИ МОРАЛЬНОГО КОДЕКСА СВОБОДНОГО ОБЩЕСТВА МОЖЕТ ОБРАТИТЬСЯ В РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОМ ОБЩЕСТВЕ — В ЮЖНОМ ЛАГЕРЕ ВСТРЕЧЕ, — ЧТО МАСТЕР ТОМАС СДЕЛАЛ ТАМ — НАДЕЖДЫ — ПОДОЗРЕНИЯ О ЕГО ПРЕОБРАЗОВАНИЯ — РЕЗУЛЬТАТ — ВЕРА И РАБОТАЕТ ПОЛНОСТЬЮ В РАЗРЕЗ — ЕГО РОСТ И ПРОГРЕСС В ЦЕРКОВЬ — БЕДНАЯ РОДСТВЕННИЦА “ХЕННИ” — ЕГО ЛЕЧЕНИЕ ЕЕ — МЕТОДИСТСКИЕ ПРОПОВЕДНИКИ — ИХ ПОЛНОЕ ПРЕНЕБРЕЖЕНИЕ НАС — ОДИН ПРЕКРАСНЫЙ ИСКЛЮЧЕНИЕ — ПРЕПОДОБНЫЙ. ДЖОРДЖ КУКМАН — СУББОТНЯЯ ШКОЛА — КАК РАССТАЛИСЬ И КЕМ — ПОХОРОННЫЙ ПОКРОВ, НАБРОШЕННЫЙ На ВСЕ МОИ ПЕРСПЕКТИВЫ — КОВИ, УНИЧТОЖИТЕЛЬ НЕГРОВ.


ST.ICHAEL’SИЧАЭЛЬ, деревня, в которой теперь был мой новый дом, в целом выгодно отличалась от деревень в рабовладельческих штатах. В нем было несколько комфортабельных жилищ, но в целом это место носило унылый, неряшливый, заброшенный вид. Большая часть зданий была деревянными; они никогда не пользовались искусственным украшением в виде краски, а время и штормы стерли яркий цвет дерева, сделав их почти такими же черными, как здания, обугленные пожаром.

В прежние годы (до 1833 года, поскольку именно в этом году я поселился там) Сент-Майкл пользовался некоторой репутацией судостроительного сообщества, но этот бизнес почти полностью уступил место ловле устриц для рынков Балтимора и Филадельфии — образу жизни, крайне неблагоприятному для морали, трудолюбия и манер. Река Майлз была широкой, а ее угодья для ловли устриц обширными; и рыбаки часто отсутствовали весь день и часть ночи осенью, зимой и весной. Это воздействие было предлогом для ношения с собой в значительных количествах спиртных напитков, которые в то время считались лучшим противоядием от простуды. Каждое каноэ было снабжено своим кувшином рома, и выпивка среди этого класса жителей Сент-Майклса стала повсеместной. Эта привычка к выпивке среди невежественного населения способствовала грубости, вульгарности и ленивому пренебрежению к социальному благоустройству этого места, так что немногие трезво мыслящие люди, оставшиеся там, признавали, что Сент-Майкл стал очень непригляднымместом, прежде чем я переехал туда жить.

Я уехал из Балтимора в церковь Святого Михаила в марте 1833 года. Я знаю этот год, потому что он последовал за первой холерой в Балтиморе, а также был годом того странного явления, когда небеса, казалось, вот-вот расстанутся со своим звездным шлейфом. Я стал свидетелем этого великолепного зрелища и был поражен благоговейным страхом. Воздух, казалось, был наполнен яркими, спускающимися с неба вестниками. Было около рассвета, когда я увидел эту величественную сцену. В тот момент у меня возникло предположение, что это может быть предвестником пришествия Сына Человеческого; и в моем тогдашнем душевном состоянии я был готов приветствовать Его как своего друга и избавителя. Я читал, что “звезды упадут с небес”; и теперь они падали. Я сильно страдал в своем уме. Казалось, что каждый раз, когда зарождались юные ростки моей привязанности, они грубо обрывались какой-то неестественной внешней силой; и я начинал обращать взор к небесам в поисках покоя, которого мне было отказано на земле.

Но вернемся к моей истории. Прошло уже более семи лет с тех пор, как я жил с мастером Томасом Олдом в семье моего старого учителя на Кол. Плантация Ллойда. Мы были почти совершенно незнакомы друг с другом; ибо, когда я узнал его в доме моего старого хозяина, это было не как хозяин, а просто как “капитан Олд”, который женился на дочери старого хозяина. Все мои уроки, касающиеся его характера, а также наилучших способов доставить ему удовольствие, еще предстояло усвоить. Рабовладельцы, однако, не очень церемонны в обращении с рабом; и мое незнание нового материала в облике хозяина было лишь временным. Моя госпожа также не заставила себя долго ждать, чтобы заявить о своей враждебности. Она не была “мисс Лукрецией”, следы которой я все еще помнил, и тем более когда я видел, как они сияли на лице маленькой Аманды, ее дочери, теперь живущей под властью мачехи. Я не забыл мягкую руку, ведомую нежным сердцем, которая залепила целебным бальзамом рану, нанесенную мне в голову Айком, сыном Авеля. Томас и Ровена, как я обнаружил, были хорошо подобранной парой. Он был скуп, а она была жестока; и — что было вполне естественно в таких случаях — она обладала способностью сделать его таким же жестоким, как и она сама, в то время как сама могла легко опуститься до уровня его подлости. В доме мастера Томаса я впервые за семь лет почувствовал уколы голода, и вынести это было не очень легко.

Ибо, несмотря на все перемены в семье мастера Хью, не произошло никаких изменений в том, с какой щедростью они снабжали меня едой. Не давать рабу достаточно еды - это усиленная подлость, и это признано среди рабовладельцев в целом в Мэриленде. Правило гласит, что какой бы грубой ни была пища, только пусть ее будет достаточно. Это теория, и в той части Мэриленда, откуда я родом, общая практика согласуется с этой теорией. Плантация Ллойда была исключением, как и дом мастера Томаса Олда.

Все знают легкость индийской кукурузной муки как продукта питания и могут легко судить по следующим фактам, подтверждаются ли сделанные мной утверждения о скупости мастера Томаса. На кухне нас было четверо рабов, а в большом доме - четверо белых: Томас Олд, миссис Олд, Хэдэуэй Олд (брат Томаса Олда) и маленькая Аманда. Рабынь на кухне звали Элиза, моя сестра; Присцилла, моя тетя; Хенни, моя кузина; и я. В семье было восемь человек. Каждую неделю с мельницы приносили полбушеля кукурузной муки; и на кухне кукурузная мука была почти нашей единственной пищей, потому что нам почти ничего другого не разрешалось. Из этого бушеля кукурузной муки семья в большом доме каждое утро получала небольшую буханку, таким образом, у нас на кухне оставалось не более половины куска в неделю на каждого. Это пособие составляло менее половины продовольственного рациона на плантации Ллойда. Этого было недостаточно, чтобы прокормиться; и поэтому мы были низведены до ужасной необходимости жить за счет наших соседей. Мы были вынуждены либо просить милостыню, либо воровать, и мы делали и то, и другое. Я откровенно признаюсь, что, хотя я ненавидел все, что связано с воровством, как таковым, я, тем не менее, без колебаний брал еду, когда был голоден, везде, где мог ее найти. Эта практика не была простым результатом неразумного инстинкта; в моем случае она была результатом четкого понимания требований морали. Я тщательно взвесил и обдумал этот вопрос, прежде чем решился утолить свой голод таким способом. Учитывая, что мой труд и моя личность были собственностью мастера Томаса, и что он лишил меня предметов первой необходимости, добытых моим собственным трудом, было легко сделать вывод о праве снабжать себя тем, что было моим собственным. Это было просто присвоение того, что принадлежало мне, для использования моим хозяином, поскольку здоровье и сила, получаемые от такой пищи, были направлены на служение ему. Конечно, это было воровство, согласно закону и Евангелию, которые я слышал с кафедры Святого Михаила; но я уже начал придавать меньшее значение тому, что исходило с этой стороны, с этого момента, в то время как я все еще сохранял свое почтение к религии. Воровать у мастера было не всегда удобно, и та же причина, по которой я мог бы невинно украсть у него, казалось, не оправдывала меня в воровстве у других. В случае с моим хозяином это был всего лишь вопрос вывоза — вынимания его мяса из одной кадки и перекладывания в другую; сделка не повлияла на право собственности на мясо. Сначала он владел этим в ванне, а в последний раз - во мне. Его мясная лавка не всегда была открыта. За этим местом строго следили, и ключ был на большой связке в кармане Ровены. Великое множество раз мы, бедняги, сильно страдали от голода, когда мясо и хлеб плесневели под замком, в то время как ключ находился в кармане нашей хозяйки. Так было, когда она знала, что мы почти умираем с голоду; и все же эта хозяйка с видом святой становилась на колени рядом со своим мужем и каждое утро молилась, чтобы милосердный Бог благословил их всем необходимым и спас их, наконец, в своем царстве. Но я продолжаю рассуждать.

Было необходимо установить право воровать у других; и это могло основываться только на более широком диапазоне обобщений, чем то, которое предполагало право воровать у моего хозяина.

Это было незадолго до того, как я пришел к этому очевидному праву. Читатель получит некоторое представление о ходе моих рассуждений из краткого изложения дела. “Я, ” подумал я, “ раб не только Томаса, но и общества в целом. Общество в целом обязало себя, по форме и фактически, помогать мастеру Томасу в лишении меня законной свободы и справедливого вознаграждения за мой труд; следовательно, какие бы права я ни имел против мастера Томаса, я в равной степени имею их и против тех, кто был связан с ним в лишении меня свободы. Поскольку общество выделило меня как привилегированного грабителя, исходя из принципа самосохранения, я имею право грабить в свою очередь. Поскольку каждый раб принадлежит всем, следовательно, все должно принадлежать каждому”.

Здесь я изложу исповедание веры, которое может шокировать одних, оскорбить других и вызвать несогласие у всех. Оно заключается в следующем: в пределах своего справедливого заработка я считаю, что раб имеет полное право присваивать себе золото и серебро и лучшую одежду своего хозяина или любого другого рабовладельца; и что такое присвоение не является воровством ни в каком справедливом смысле этого слова.

Мораль свободного общества не может быть применима к рабовладельческому обществу. Рабовладельцы сделали практически невозможным для раба совершение какого-либо преступления, известного либо законам Бога, либо законам человека. Если он крадет, он забирает свое; если он убивает своего хозяина, он подражает только героям революции. Я считаю рабовладельцев индивидуально и коллективно ответственными за все зло, которое проистекает из ужасных отношений, и я верю, что так они и будут признаны на суде в глазах справедливого Бога. Превратив человека в раба, вы лишаете его моральной ответственности. Свобода выбора - суть любой ответственности. Но моих добрых читателей, вероятно, меньше волнуют мои мнения, чем то, что больше касается моего личного опыта; хотя мои мнения в некотором роде были сформированы этим опытом.

Какими бы плохими ни были рабовладельцы, я редко встречал человека, настолько начисто лишенного всех черт характера, способных внушать уважение, каким был мой нынешний хозяин, капитан. Томас Олд.

Когда я жил с ним, я считал его неспособным на благородный поступок. Главной чертой его характера был сильный эгоизм. Я думаю, он сам полностью осознавал этот факт и часто пытался скрыть его. Капитан. Олд не был прирожденным рабовладельцем - не принадлежал к рабовладельческой олигархии по праву рождения. Он был рабовладельцем только по праву брака; а из всех рабовладельцев эти последние, безусловно, самые требовательные. В нем была вся любовь к господству, гордость мастерством и чванство властью, но его правлению недоставало жизненно важного элемента последовательности. Он мог быть жестоким; но его методы демонстрации этого были трусливыми и свидетельствовали скорее о его подлости, чем о его духе. Его приказы были сильны, а исполнение - слабым.

Рабы не безразличны к душевным качествам щедрого, лихого рабовладельца, не боящегося последствий; и они предпочитают такого смелого и отважного хозяина - даже с риском быть застреленным за дерзость, — капризному ничтожеству, которое никогда не пускает в ход плеть, кроме как из любви к наживе.

Рабы тоже с готовностью проводят различие между поведением первоначального рабовладельца по праву рождения и предполагаемыми установками случайного рабовладельца; и хотя они не могут уважать ни то, ни другое, они, безусловно, презирают последнее больше, чем первое.

Роскошь иметь прислуживающих ему рабов была чем-то новым для мастера Томаса, и к этому он оказался совершенно не готов. Он был рабовладельцем, не способным удерживать своих рабов или управлять ими. Мы редко называли его “мастер”, но обычно обращались к нему по титулу “бэй крафт” — “Капитан. Старый”. Легко видеть, что такое поведение может во многом заставить его выглядеть неловким и, следовательно, раздражительным. Его жена особенно заботилась о том, чтобы мы называли ее мужа “хозяин”. Ваш хозяин в магазине?” — “Где ваш хозяин?” — “Пойди и скажи своему хозяину” — “Я ознакомлю вашего хозяина с вашим поведением”, — говорила она; но мы были неподходящими учеными. Особенно неумелыми в этом были я и моя сестра Элиза. Тетя Присцилла была менее упрямой и непокорной по духу, чем мы с Элизой; и, я думаю, ее путь был менее трудным, чем наш.

В августе месяце 1833 года, когда я почти впал в отчаяние из-за обращения мастера Томаса и когда я сильнее, чем когда-либо, лелеял часто повторяемую решимость сбежать, произошло обстоятельство, которое, казалось, сулило всем нам более светлые и счастливые дни. На методистском лагерном собрании, проходившем в Бэй-Сайде (знаменитом месте лагерных собраний), примерно в восьми милях от церкви Святого Михаила, мастер Томас заявил о своей религиозной принадлежности. Он уже давно вызывал интерес у церкви и у служителей, в чем я убедился по неоднократным визитам и пространным увещеваниям последних. Он был рыбой, которую стоило поймать, потому что у него были деньги и положение в обществе. В общине Святого Михаила он считался лучшим гражданином. Он был строго сдержан; возможно, из принципа, но, скорее всего, из интереса. Для него нужно было очень мало сделать, чтобы придать ему видимость благочестия и сделать его столпом в церкви. Итак, лагерное собрание продолжалось неделю; люди съехались со всех концов округа, а из Балтимора прибыли два парохода с грузом. Место было выбрано удачно; расставлены сиденья; воздвигнута трибуна; перед трибуной проповедников огорожен грубый алтарь с соломой для размещения скорбящих. Этот последний вмещал бы по меньшей мере сто человек. Впереди и по бокам трибуны для проповедников, а также за пределами длинных рядов кресел возвышался первый класс величественных палаток, каждая из которых соперничала с другой по прочности, опрятности и способности разместить своих обитателей. За этим первым кругом палаток располагался другой, менее внушительный, который тянулся вокруг лагеря к трибуне для ораторов. За пределами этого второго класса палаток стояли крытые фургоны, повозки, запряженные волами, и транспортные средства любой формы и размера. Они служили палатками своим владельцам. Снаружи от них во всех направлениях горели огромные костры, на которых жарились, отваривались и поджаривались на благо тех, кто заботился о своем собственном духовном благополучии внутри круга. За стойкой проповедников было выделено узкое пространство для использования цветными людьми. Для этой категории людей не было предусмотрено мест; проповедники обращались к ним, “слева”, если они вообще обращались к ним. После окончания проповеди на каждой службе скорбящим раздавалось приглашение пройти в загон; и в некоторых случаях служители выходили, чтобы убедить мужчин и женщин войти. Один из этих служителей убедил мастера Томаса Олда войти в загон. Я был глубоко заинтересован этим вопросом и последовал за ним; и, хотя цветным людям не разрешалось ни заходить в загон, ни подходить к трибуне проповедников, я рискнул занять свое место как бы на полпути между черными и белыми, откуда я мог отчетливо видеть движения скорбящих, и особенно продвижение мастера Томаса.

“Если у него есть религия, - подумал я, - он освободит своих рабов; а если он и не сделает ничего подобного, то, во всяком случае, будет относиться к нам добрее и кормить нас щедрее, чем делал до сих пор”. Обращаясь к своему собственному религиозному опыту и оценивая моего учителя по тому, что было правдой в моем собственном случае, я не мог считать его полностью обращенным, если только такие хорошие результаты не следовали за его исповеданием религии.

Но в своих ожиданиях я был разочарован вдвойне; мастер Томас все еще оставался мастером Томасом. Плоды его праведности проявились совсем не так, как я ожидал. Его обращение должно было изменить его отношение не к людям — во всяком случае, не к чернокожим, — а к Богу. Признаюсь, моя вера была невелика. В его внешности было что-то такое, что, на мой взгляд, заставляло усомниться в его обращении. Стоя там, где я стоял, я мог видеть каждое его движение. Я пристально наблюдал за ним, пока он оставался в маленьком загоне; и хотя я видел, что его лицо было очень красным, а волосы растрепаны, и хотя я слышал, как он застонал, и видел, как случайная слеза остановилась на его щеке, словно спрашивая: “Куда мне идти?” — я не мог полностью поверить в искренность его обращения. Нерешительное поведение этой слезинки и ее одиночество огорчали меня и ставили под сомнение всю сделку, частью которой она была. Но люди говорили, “Капитан. Олд справился”, и мне оставалось надеяться на лучшее. Я был обязан сделать это из милосердия, потому что я тоже был религиозен и пробыл в церкви полных три года, хотя сейчас мне было не больше шестнадцати лет. Рабовладельцы иногда могут быть уверены в благочестии некоторых своих рабов; но рабы редко бывают уверены в благочестии своих хозяев. “Он не может попасть на небеса с нашей кровью на юбке”- это непреложный пункт в кредо каждого раба; он превосходит все учения об обратном и остается навсегда незыблемым фактом. Самое высокое доказательство, которое рабовладелец может дать рабу о своем принятии Богом, - это освобождение его рабов. Это доказательство того, что он готов отдать все Богу и ради Бога. То, что я этого не сделал, было, по моей оценке и по мнению всех рабов, свидетельством нерешительности и полностью противоречило идее подлинного обращения. Я также прочитал где-то в "Методистской дисциплине" следующий вопрос и ответ:

“Вопрос. Что должно быть сделано для искоренения рабства?

-Отвечай. Мы заявляем, что мы, как всегда, убеждены в великом зле рабства; следовательно, ни один рабовладелец не может претендовать на какое-либо официальное положение в нашей церкви”.

Эти слова долго звучали в моих ушах и вселяли надежду. Но, как я уже говорил, я был обречен на разочарование. Мастер Томас, казалось, был осведомлен о моих надеждах и чаяниях относительно него. До сих пор мне казалось, что он смотрел на меня в ответ на мои взгляды, как бы говоря: “Я научу тебя, молодой человек, что, хотя я и расстался со своими грехами, я не расстался со своим разумом. Я буду держать своих рабов и тоже попаду на небеса”.

Возможно, чтобы убедить нас в том, что мы не должны предполагать слишком многого, после своего недавнего обращения он стал более жестким в своих требованиях. В этом человеке всегда было мало добродушия, но сейчас все его лицо омрачилось видимостью благочестия. Таким образом, его религия не заставила его ни освободить своих рабов, ни относиться к ним с большей гуманностью. Если религия вообще оказала какое-то влияние на его характер, она сделала его более жестоким и ненавистным во всех его проявлениях. Естественная порочность его сердца не была устранена, а только усилилась благодаря исповеданию религии. Строго ли я его сужу? Боже упаси. Факты есть факты. Капитан. Олд проявил величайшее благочестие. Его дом был, в буквальном смысле, домом молитвы. Утром и вечером там раздавались громкие молитвы и гимны, к которым присоединялись и он сам, и его жена; однако с мельницы больше не приносили еды, больше не обращали внимания на моральное благополучие кухни; и ничего не было сделано, чтобы заставить нас почувствовать, что на сердце у мастера Томаса стало хоть на йоту лучше, чем было до того, как он попал в маленький загон напротив трибуны проповедников на территории лагеря.

Наши надежды (основанные на дисциплине) вскоре развеялись, потому что власти сразу впустили его в церковь, и еще до того, как у него закончился срок испытательного срока, я услышал о его лидерстве в классе! Он сильно отличился среди братьев и вскоре стал проповедником. Его прогресс был почти таким же быстрым, как рост легендарной лозы Джексбин. Ни один человек не был так активен в пробуждениях, как он. Он проезжал много миль, чтобы помочь в их проведении и заинтересовать религией посторонних. Его дом, будучи одним из самых святых, если не самым счастливым в церкви Святого Михаила, стал ’домом проповедников”. Этим проповедникам, очевидно, нравилось пользоваться гостеприимством мастера Томаса, потому что, пока он морил насголодом, он набивал их. Трое или четверо из этих посланников евангелия — в соответствии с рабством — побывали там одновременно; все они питались плодородием земли, в то время как мы, на кухне, чуть не умирали с голоду. Не часто мы получали улыбку узнавания от этих святых людей. Казалось, что они почти так же безразличны к нашему попаданию на небеса, как и к нашему освобождению из рабства. Из этого общего обвинения было одно исключение — преподобный Джордж КУКМАН. В отличие от преподобных Дж. Сторкс, Юри, Хики, Хамфри и Купер (все они были в округе Святого Михаила), он любезно проявил интерес к нашему мирскому и духовному благополучию. Все наши души и тела были одинаково священны в его глазах; и у него действительно было много подлинных антирабовладельческих чувств, смешанных с его колонизационными идеями. В нашем районе не было ни одного раба, который не любил бы мистера Кукмана и почти благоговел перед ним. Почти все считали, что он сыграл главную роль в привлечении одного из крупнейших рабовладельцев — мистера Сэмюэля Харрисона — в этот район для освобождения всех своих рабов, и, действительно, общее впечатление было таково, что мистер Кукман добросовестно трудился с рабовладельцами, где бы он их ни встречал, чтобы побудить их освободить своих рабов, и что он делал это как религиозный долг. Когда этот добрый человек бывал в нашем доме, мы все были уверены, что утром нас всех призовут на молитву; и он не замедлил поинтересоваться состоянием наших умов и сказать нам слово увещевания и ободрения. Велико было горе всех рабов, когда этот верный проповедник Евангелия был удален из округа Талбот. Он был красноречивым проповедником и обладал тем, чем обладают или осмеливаются показать немногие служители к югу от линии Мейсона Диксона, а именно: теплым и филантропическим сердцем. Мистер Кукман, о котором я говорю, был англичанином по происхождению и погиб по пути в Англию на борту злополучного “Президента". Если бы тысячи рабов в Мэриленде знали о судьбе хорошего человека, чьим словам утешения они во многом обязаны, они бы поблагодарили меня за то, что я уронил слезу на этой странице в память об их любимом проповеднике, друге и благодетеле.

Но позвольте мне вернуться к мастеру Томасу и к моему опыту после его обращения. В Балтиморе я мог время от времени посещать субботнюю школу среди бесплатных детей и получать уроки вместе с остальными; но, уже научившись читать и писать, я был скорее учителем, чем учеником, даже там. Однако, когда я вернулся на Восточное побережье и оказался в доме мастера Томаса, мне не разрешили ни учить, ни быть обученным. Все сообщество — за единственным исключением среди белых — неодобрительно относилось ко всему, что касалось обучения либо рабов, либо свободных цветных. Это единственное исключение, благочестивый молодой человек по имени Уилсон, однажды спросил меня, не хотел бы я помочь ему преподавать в небольшой субботней школе в доме свободного цветного человека по имени Джеймс Митчелл в Сент-Майклсе. Идея показалась мне восхитительной, и я сказал ему, что с радостью посвящу этой самой похвальной работе столько времени в свой субботний день, сколько смогу. Мистер Уилсон вскоре собрал дюжину старых учебников орфографии и несколько заветов; и мы начали работу, примерно с двадцатью учениками, в нашей воскресной школе. Здесь, подумал я, есть то, ради чего стоит жить; здесь прекрасный шанс быть полезным; и скоро у меня будет компания молодых друзей, любителей знаний, как у некоторых моих друзей из Балтимора, с которыми я теперь чувствовал себя разлученным навсегда.

Наша первая суббота прошла восхитительно, и я провел следующую неделю очень радостно. Я не мог поехать в Балтимор, но я мог устроить здесь немного Балтимора. На нашей второй встрече я узнал, что были некоторые возражения против существования Субботней школы; и, конечно же, едва мы приступили к работе — хорошая работа, просто обучение нескольких цветных детей чтению Евангелия от Сына Божьего, — как ворвалась толпа во главе с мистером Райтом Фэрбенксом и мистером Гаррисоном Уэстом — двумя классными руководителями — и мастером Томасом; который, вооруженный палками и другими метательными средствами, прогнал нас прочь и приказал нам никогда больше не встречаться с такой целью. Один из этой благочестивой команды сказал мне, что что касается меня, то я хотел бы стать другим Нэтом Тернером; и если бы я не был осторожен, то получил бы в себя столько же мячей, сколько Нат получил в него. Так закончилась детская субботняя школа в городке Сент-Майкл. Читатель не удивится, если я скажу, что разгон моей субботней школы этими классными руководителями и мнимыми святыми людьми не способствовал укреплению моих религиозных убеждений. Туча над моим домом в Сент-Майкле стала тяжелее и чернее, чем когда-либо.

Не только вмешательство мастера Томаса в разгон моей субботней школы поколебало мою веру в силу религии юга делать людей мудрее и совершеннее; но я увидел в нем всю жестокость и подлость, после его обращения, которые он проявлял до того, как стал исповедовать религию. Его жестокость и подлость особенно проявились в его обращении с моей несчастной кузиной Хенни, чья хромота сделала ее обузой для него. У меня нет особой личной неприязни к себе, на которую я мог бы жаловаться против него, но я видел, как он связал хромую и искалеченную женщину и выпорол ее самым жестоким и шокирующим способом; а затем, с леденящим кровь богохульством, он процитировал отрывок из Священного Писания: “Тот раб, который знал волю своего господина и не приготовился сам и не поступил согласно его воле, будет избит многими ранами”. Хозяин держал эту израненную женщину привязанной за запястья к болту в балке три, четыре и пять часов кряду. Он связывал ее рано поутру, хлестал коровьей шкурой перед завтраком; оставлял связанной; шел в свой магазин и, вернувшись к обеду, повторял порку; налегая на грубую плеть, на плоть, уже ободранную многократными ударами. Казалось, он желал избавиться от бедной девушки или, по крайней мере, сбыть ее с рук. В доказательство этого он впоследствии отдал ее своей сестре Саре (миссис Клайн), но, как и в случае с мастером Хью, Хенни вскоре была возвращена ему на руки. В конце концов, под предлогом того, что он ничего не может с ней поделать (я использую его собственные слова), он “бросил ее на произвол судьбы, чтобы она сама о себе позаботилась”. Передо мной был недавно обращенный человек, крепко державший хорошо сложенных и трудоспособных рабов, оставленных ему старым хозяином, - людей, которые на свободе могли бы позаботиться о себе сами; и все же, выпустив на свободу единственного калеку среди них, он фактически умер с голоду.

Несомненно, если бы какой-нибудь благочестивый брат-северянин спросил мастера Томаса, почему он продолжает поддерживать отношения рабовладельца с теми, кого он удерживает, его ответ был бы точно таким же, как и у многих других религиозных рабовладельцев, а именно: “Я удерживаю своих рабов для их же блага”.

Каким бы плохим ни было мое состояние, когда я жила с мастером Томасом, вскоре мне предстояла жизнь, гораздо более мучительная и горькая. Многочисленные разногласия, возникшие между мной и мастером Томасом из-за ясного представления, которое у меня было о его характере, и смелости, с которой я защищался от его капризных жалоб, побудили его заявить, что я не соответствую его желаниям; что моя городская жизнь пагубно повлияла на меня; что, по сути, она почти лишила меня всех благих намерений и приспособила ко всему плохому. Одной из моих самых больших ошибок или проступков было то, что я позволил его лошади ускользнуть и отправиться на ферму, принадлежащую его тестю. Животному нравилась эта ферма, чему я полностью сочувствовал. Всякий раз, когда я выпускал его на волю, оно мчалось по дороге к мистеру Гамильтону, как будто собиралось порезвиться. Моя лошадь пропала, конечно, я должен пойти за ней. Объяснение нашей взаимной привязанности к этому месту то же самое: лошадь нашла там хорошие пастбища, а я нашел там вдоволь хлеба. У мистера Гамильтона были свои недостатки, но морить голодом своих рабов среди них не было. Он давал пищу в изобилии, и она тоже была превосходного качества. В кухарке мистера Гамильтона — тете Мэри — я нашла самого щедрого и внимательного друга. Она никогда не позволяла мне ходить туда, не дав мне хлеба, которого хватило бы на день или два. Мастер Томас, наконец, решил больше не терпеть моего поведения; он не мог содержать ни меня, ни свою лошадь, нам так нравилось бывать на ферме его тестя. К тому времени я прожил с ним почти девять месяцев, и он задал мне несколько жестоких трепок, без какого—либо видимого улучшения в моем характере или поведении; и теперь он был полон решимости выставить меня, как он сказал, “сломленным”.”

В Бэй-Сайде, совсем рядом с лагерем, где мой хозяин получил свои религиозные впечатления, жил человек по имени Эдвард Кови, пользовавшийся дурной репутацией первоклассного мастера ломать молодых негров. Этот Кови был бедняком, арендатором фермы; и эта репутация (какой бы ненавистной она ни была для рабов и всех хороших людей) в то же время приносила ему огромную пользу. Это позволило ему возделывать свою ферму с очень небольшими затратами, по сравнению с тем, чего это стоило бы ему без этой самой экстраординарной репутации. Некоторые рабовладельцы сочли за благо предоставить мистеру Кови управление своими рабами на год или два, почти бесплатно, ради отличной подготовки, которую такие рабы получали под его счастливым руководством! Подобно некоторым известным своим мастерством коневодам, которые без особых затрат ездят на лучших лошадях в стране, мистер Кови мог бы иметь под своим началом самых пылких лошадей окрестностей за простую награду в виде возвращения их владельцам, хорошо объезженными. Вдобавок к естественной пригодности мистера Кови к обязанностям своей профессии, он, как говорили, “наслаждался религией” и был так же строг в воспитании благочестия, как и в возделывании своей фермы. Некоторые из тех, кто был у него под рукой, рассказали мне о его характере; и хотя я не испытывал ни малейшего удовольствия от поездки к нему, я был рад уехать из Сент-Майкла. Я был уверен, что у Кови мне хватит еды, даже если я страдал в других отношениях. На этоголодному человеку нельзя смотреть равнодушно.

ГЛАВА XV. Кови, Истребитель негров

ПУТЕШЕСТВИЕ К МОЕМУ НОВОМУ ХОЗЯИНУ — КСТАТИ, РАЗМЫШЛЕНИЯ — ВИД НА РЕЗИДЕНЦИЮ КОУВИ — СЕМЬЯ — МОЯ НЕЛОВКОСТЬ В КАЧЕСТВЕ РАБОЧЕГО НА ПОЛЕ — ЖЕСТОКОЕ ИЗБИЕНИЕ — ПОЧЕМУ ОНО БЫЛО ДАНО — ОПИСАНИЕ КОУВИ — ПЕРВОЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ На ОХОТЕ НА ВОЛОВ — УСКОЛЬЗАЕТ ВОЛОСОК ОТ ЖИЗНИ — СОБСТВЕННОСТЬ КАК У ВОЛОВ, ТАК И У ЛЮДЕЙ — МАНЕРА КОУВИ OF PROCEEDING TO WHIP — HARD LABOR BETTER THAN THE WHIP FOR BREAKING DOWN THE SPIRIT — CUNNING AND TRICKERY OF COVEY — FAMILY WORSHIP — SHOCKING ПРЕЗРЕНИЕ К ЦЕЛОМУДРИЮ — Я СЛОМЛЕН — СИЛЬНОЕ ДУШЕВНОЕ ВОЛНЕНИЕ ОТ ТОГО, ЧТО ОН ПРОТИВОПОСТАВЛЯЕТ СВОБОДУ КОРАБЛЕЙ СВОЕМУ СОБСТВЕННОМУ РАБСТВУ — МУКИ, КОТОРЫЕ НЕ ПОДДАЮТСЯ ОПИСАНИЮ.


Тон утром из первого января, 1834, с ее пронизывающим ветром и щипать мороз, вполне гармонирует с Зимним, в моем сознании, ты нашел меня, мой маленький сверток из одежды на конце палку, перекинул через плечо, на главной дороге, гнуть мою сторону Кови, куда я был властно приказал мастер Томас. Последний сдержал свое слово и без всяких оговорок передал меня в руки мистера Эдварда Кови. Прошло восемь или десять лет с тех пор, как меня забрали из бабушкиного домика в Такахо; и эти годы, по большей части, я провел в Балтиморе, где — как читатель уже видел — ко мне относились сравнительно нежно. Теперь я был готов проникнуть в более глубокие глубины жизни раба. Меня ждали тяготы поля боя, менее сносные, чем поле битвы. Мой новый хозяин был печально известен своим свирепым нравом, и моим единственным утешением от того, что я переехала жить к нему, была уверенность в том, что я найду его именно таким, каким его представляет всеобщая слава. Не было ни радости в моем сердце, ни упругости в моих шагах, когда я отправился на поиски дома тирана. Голод заставил меня с радостью покинуть заведение Томаса Олда, а жестокая плеть заставила меня бояться идти к Кови. Сбежать было невозможно; поэтому, отяжелевший и печальный, я мерил шагами семь миль, отделявших дом Кови от Сент—Майкла, — много думал об одиночестве, испытывая отвращение к своему положению; но думать было всем, что я мог делать. Подобно рыбе в сети, которой позволили какое-то время поиграть, теперь меня быстро тянуло к берегу, обезопасив со всех сторон. “Я всего лишь забава власти, - подумал я, - которая не принимает во внимание ни мое благополучие, ни мое счастье. По закону, который я могу ясно понять, но не могу уклониться или сопротивляться, меня безжалостно вырывают из домашнего очага любящей бабушки и спешно отправляют в дом таинственного ”старого хозяина"; снова меня забирают оттуда к хозяину в Балтиморе; оттуда меня увозят на Восточное побережье, чтобы меня оценили полевые звери и вместе с ними разделили и выделили для владельца; затем меня отправляют обратно в Балтимор; и к тому времени я сформирую новые привязанности и начну надеяться, что больше грубых потрясений меня не коснется. что касается меня, то между братьями возникают разногласия, и меня снова разрывают и отправляют в больницу Святого Михаила; и теперь, из последнего места, я прокладываю свой путь в дом нового хозяина, где мне дают понять, что, подобно молодому дикому рабочему животному, я должен быть прикован к ярму горького и пожизненного рабства ".

С подобными мыслями и размышлениями я увидел небольшое здание деревянного цвета примерно в миле от главной дороги, в котором по описанию, полученному мной при старте, я легко узнал свой новый дом. Чесапикский залив, на выступающих берегах которого стоял маленький домик цвета дерева, белый от пены, поднятой сильным северо-западным ветром; Поплар-Айленд, покрытый густым черным сосновым лесом, выделяющийся посреди этого наполовину океана; и Кент-Пойнт, простирающийся своими песчаными, похожими на пустыню берегами в покрытый пеной залив, — все это было видно и подчеркивало дикий и безлюдный вид моего нового дома.

Хорошая одежда, которую я привез с собой из Балтимора, теперь истрепалась, и ее не заменили, потому что мастер Томас так же мало заботился о том, чтобы защитить нас от холода, как и от голода. Встреченный здесь северным ветром, дувшим через открытое пространство в сорок миль, я был рад зайти в любой порт; и поэтому я быстро направился к маленькому деревянному домику. Семья состояла из мистера и миссис Кови; мисс Кемп (женщина с разбитой спиной), сестры миссис Кови; Уильяма Хьюза, двоюродного брата Эдварда Кови; Кэролайн, кухарки; Билла Смита, наемного работника; и меня. Билл Смит, Билл Хьюз и я были рабочей силой фермы, занимавшей триста или четыреста акров. Теперь мне впервые в жизни предстояло стать полевым рабочим; и на своей новой работе я оказался еще более неуклюжим, чем может показаться зеленому деревенскому парню, впервые попавшему в смущающие сцены городской жизни; и моя неловкость доставляла мне много хлопот. Каким бы странным и неестественным это ни казалось, я пробыл в своем новом доме всего три дня, прежде чем мистер Кови (мой брат по методистской церкви) дал мне горькое представление о том, что меня ждет. Я предполагаю, он думал, что, поскольку у него есть всего один год на завершение своей работы, чем скорее он начнет, тем лучше. Возможно, он думал, что, сразу перейдя к драке, мы лучше поймем наши отношения. Но к какому бы мотиву, прямому или косвенному, это ни относилось, я не пробыл в его распоряжении целых трех дней, прежде чем он подверг меня самому жестокому наказанию. Под его тяжелыми ударами обильно потекла кровь, и на моей спине остались отметины величиной с мой мизинец. Язвы на моей спине от этой порки продолжались неделями, потому что они оставались открытыми из-за грубой ткани, которую я носил вместо рубашки. Необходимо рассказать о событии и деталях этой первой главы о моем опыте работы в поле, чтобы читатель мог увидеть, насколько неразумным и жестоким был мой новый хозяин Кови. Все это показалось мне характерным для этого человека; и он, вероятно, обращался со мной не хуже, чем с десятками парней, которые ранее были к нему приставлены, по причинам, сходным с теми, которые побудили моего хозяина пристроить меня к нему. Но вот факты, связанные с этим делом, в точности в том виде, в каком они произошли.

В один из самых холодных дней за весь январь 1834 года мне было приказано на рассвете принести дрова из леса, расположенного примерно в двух милях от дома. Для выполнения этой работы мистер Кови дал мне пару необъезженных быков, поскольку, по-видимому, его способности к ломке не были направлены в этом направлении; и я могу мимоходом заметить, что рабочие животные на юге редко бывают так хорошо выдрессированы, как на севере. По надлежащей форме и со всеми подобающими церемониями меня представили этому огромному ярму, запряженному необъезженными волами, и тщательно объяснили, кто из них “Бэк”, а кто “Дарби” — который был “в руках”, а который “без рук”. Распорядителем этой важной церемонии был не кто иной, как сам мистер Кови, и представление было первым в моей жизни. До сих пор моя жизнь уводила меня подальше от рогатого скота, и я ничего не знал об искусстве управлять им. Что подразумевалось под “на волах” в отличие от “не на волах”, когда оба были одинаково впряжены в одну повозку и под одним ярмом, я не мог легко разгадать; и разница, подразумеваемая именами и особыми обязанностями каждого, была для меня как греческая. Почему “вне вола” не называлось “в воле”? Где и в чем причина такого различия в названиях, когда в самих вещах его нет? После того, как я познакомился с “воа”, “назад”, “джи”, “сюда” - всем разговорным языком между волами и погонщиком — мистер Кови взял веревку длиной около десяти футов и толщиной в один дюйм и обвязал один ее конец вокруг рогов “ручного быка”, а другой конец отдал мне, сказав, что если быки начнут убегать, как и предполагал негодяй, я должен держаться за веревку и остановить их. Мне нет нужды говорить кому бы то ни было, кто знаком с силой характера дикого быка, что этот приказ был примерно таким же неразумным, как приказ взвалить на плечи бешеного быка! Я никогда раньше не управлял волами и был настолько неуклюж, как погонщик, насколько это возможно себе представить. Мне не пристало ссылаться на незнание мистера Кови; в его поведении было что-то, что категорически запрещало это. Он был человеком, с которым раб редко испытывал желание заговорить. Холодный, отстраненный, угрюмый, с лицом, носящим все признаки придирчивой гордости и злобной суровости, он отвергал все заигрывания. Кови не был крупным мужчиной; я бы сказал, что он был всего около пяти футов десяти дюймов ростом; короткая шея, круглые плечи; быстрые и жилистые движения, худощавый волчий облик; с парой маленьких зеленовато-серых глаз, глубоко посаженных под лишенным достоинства лбом, постоянно пребывающий в движении, демонстрирующий свои страсти, а не мысли, но отказывающийся выразить их словами. Это существо имело вид совершенно свирепый и зловещий, в высшей степени неприятный и отталкивающий. Когда он заговорил, это прозвучало из уголка его рта в виде легкого рычания, как у собаки, когда у нее пытаются отобрать кость. Этот парень уже заставил меня поверить в то, что он даже хуже, чем его представили. Следуя его указаниям и не останавливаясь для расспросов, я направился в лес, очень желая достойно совершить свой первый подвиг в вождении. Расстояние от дома до лесной калитки — по-моему, целая миля - было преодолено без особого труда; потому что, хотя животные бежали, я был достаточно проворен в открытом поле, чтобы поспевать за ними; особенно когда они тащили меня за собой на конце веревки; но, достигнув леса, я быстро оказался в плачевном положении. Животные испугались и яростно бросились в лес, на полном ходу наталкивая повозку на деревья, на пни и бросаясь из стороны в сторону совершенно устрашающим образом. Держа веревку, я каждую минуту ожидал, что меня раздавит между повозкой и огромными деревьями, среди которых они так яростно носились. Пробежав таким образом несколько минут, мои волы, наконец, остановились у дерева, о которое они с большой силой ударились, опрокинув повозку и запутавшись в различных молодых деревцах. От толчка кузов повозки отбросило в одну сторону, а колеса и шпунт - в другую, и все это в величайшем замешательстве. И вот я был совсем один в густом лесу, в котором я был чужаком; моя повозка опрокинулась и разбилась вдребезги; мои волы запутались, одичали и пришли в ярость; и я, бедняга! но зеленая рука, чтобы исправить весь этот беспорядок. Я знал о волах не больше, чем погонщик волов должен знать о мудрости. Постояв несколько мгновений, осматривая повреждения и беспорядок, и не без предчувствия, что за этой неприятностью последуют другие, еще более неприятные, я взялся за один конец кузова телеги и, приложив дополнительные усилия, подтянул его к дереву оси, с которого его яростно сбросили; и после долгих потягиваний мне удалось установить кузов телеги на место. Это был важный шаг к преодолению трудностей, и его выполнение придало мне смелости перед работой, которую еще предстояло выполнить. Тележка была снабжена топором - инструментом, с которым я довольно хорошо познакомился на верфи в Балтиморе. С этими словами я срубил молодые деревца, в которых запутались мои волы, и снова продолжил свой путь, держа сердце на замке, чтобы волам снова не взбрело в их бесчувственные головы затеять какую-нибудь авантюру. Мои опасения были беспочвенны. На данный момент их веселье закончилось, и негодяи удалились так спокойно, как будто их поведение было естественным и образцовым. Добравшись до той части леса, где я был накануне, рубя дрова, я наполнил тележку тяжелым грузом, чтобы обезопасить себя от очередного побега. Но шея быка по прочности равна железу. При возбуждении она не поддается никаким обычным нагрузкам. Согласно пословице, ручной и послушный, когда хорошо выдрессирован, бык становится самым угрюмым и несговорчивым из животных, когда он лишь наполовину прикован к ярму.

Теперь я увидел в своей ситуации несколько точек сходства с ситуацией с быками. Они были собственностью, как и я; они должны были быть сломлены, как и я. Кови должен был сломать меня, я должен был сломать их; ломать и быть сломленным — такова жизнь.

Полдня уже прошло, а я все еще не вернулся домой! Потребовался всего лишь двухдневный опыт и наблюдения, чтобы я понял, что Кови не оставил бы без внимания такую очевидную трату времени. Поэтому я поспешил домой; но, добравшись до ворот лейн, столкнулся с главной катастрофой дня. Эти ворота были прекрасным образцом южного ремесла. Там были два огромных столба, восемнадцати дюймов в диаметре, грубо обтесанные и квадратные, и тяжелые ворота были так навешаны на один из них, что открывались лишь наполовину на нужное расстояние. По прибытии сюда мне было необходимо ослабить конец веревки на рогах "ручного быка”; и теперь, как только ворота были открыты, и я отпустил их, чтобы достать веревку, мои волы снова тронулись с места, не обращая внимания на то, что они несли свою ношу на полном ходу; и при этом они зажали огромные ворота между колесом и кузовом повозки, буквально разнеся их в щепки, и были всего в нескольких дюймах от того, чтобы подвергнуть меня такому же удару, потому что я был как раз перед колесом, когда оно ударилось о левый столб ворот. Благодаря этим двум чудом избежавшим наказания, я думал, что смогу успешно (так в оригинале) объяснить мистеру Кови задержку и предотвратить предполагаемое наказание. Я не терял слабой надежды получить похвалу за твердую решимость, проявленную мной при выполнении трудной задачи — задачи, за которую, как я узнал впоследствии, не взялся бы даже сам Кови, не погоняв сначала некоторое время волов в открытом поле, готовя их к уходу в лес. Но в этом я был разочарован. Когда я подошел к нему, его лицо приняло выражение жесткого неудовольствия, и, когда я рассказал ему о потерях в моем путешествии, его волчье лицо с зеленоватыми глазами стало чрезвычайно свирепым. “Возвращайся снова в лес”, - сказал он, пробормотав что-то еще о пустой трате времени. Я поспешно подчинился; но не успел я далеко уйти, как увидел, что он идет за мной. Теперь мои быки вели себя на редкость пристойно, противопоставляя свое нынешнее поведение моему представлению об их прежних проделках. Я почти желал, чтобы теперь, когда приближался Кови, они сделали что-нибудь в соответствии с тем характером, который я им дал; но нет, они уже повеселились и теперь могли позволить себе быть особенно хорошими, с готовностью подчиняясь моим приказам и, казалось, понимая их так же хорошо, как и я сам. Добравшись до леса, мой мучитель, который, казалось, всю дорогу отмечал хорошее поведение своих волов, подошел ко мне и приказал мне остановить повозку, сопроводив это угрозой, что теперь он научит меня взламывать ворота и зря потратит мое время, когда отправит меня в лес. Сообразуя действие со словом, Кови в своей собственной жилистой манере зашагал к большому черному камедному дереву, молодые побеги которого обычно используются для подстрекательства быков, поскольку они чрезвычайно жесткие. Три из этих выступовдлиной от четырех до шести футов он отрезал и подровнял своим большим складным ножом. Сделав это, он приказал мне раздеться. На этот необоснованный приказ я ничего не ответил, но наотрез отказался раздеваться. “Если ты хочешь побить меня, - подумал я, - то сделаешь это через мою одежду”. После множества угроз, которые не произвели на меня никакого впечатления, он бросился на меня с чем-то вроде дикой свирепости волка, сорвал с меня немногочисленную и поношенную одежду, которая была на мне, и принялся натирать мне спину тяжелыми насадками, которые он вырезал из камедного дерева. Эта порка была первой из серии порк; и хотя она была очень суровой, она была менее суровой, чем многие последующие, и эти за проступки гораздо более легкие, чем взлом ворот.

Я оставался с мистером Кови один год (не могу сказать, что я жил с ним), и в течение первых шести месяцев, что я там был, меня били либо палками, либо коровьими шкурами каждую неделю. Ломота в костях и боль в спине были моими постоянными спутниками. Как бы часто ни применялась плеть, мистер Кови меньше думал о ней как о средстве сломить мой дух, чем о тяжелом и продолжительном труде. Он усердно обрабатывал меня, пока хватало сил. С рассвета по утрам и до полной темноты вечером меня заставляли выполнять тяжелую работу в поле или лесу. В определенное время года нас всех держали в поле до одиннадцати-двенадцати часов ночи. В это время Кови сопровождал нас на поле боя и подбадривал словами или ударами, как ему казалось лучше. В своей жизни он был надсмотрщиком и хорошо разбирался в деле управления рабами. Его было не обмануть. Он точно знал, на что способен мужчина или мальчик, и строго отчитывал обоих. Когда ему хотелось, он работал сам, как настоящий турок, заставляя все лететь перед ним. Однако мистеру Кови едва ли было необходимо по-настоящему присутствовать на местах, чтобы его работа продолжалась усердно. Он обладал способностью заставлять нас чувствовать, что он всегда присутствует. Благодаря серии ловко организованных сюрпризов, которые он практиковал, я был готов ожидать его в любой момент. Его план состоял в том, чтобы никогда не приближаться к месту, где работали его руки, открыто, мужественно и прямолинейно. Ни один вор не был более искусен в своих уловках, чем этот человек, Кови. Он все ползал и полз, по канавам и оврагам; прятался за пнями и кустами и так много упражнялся в змеиной хитрости, что мы с Биллом Смитом — между собой — никогда не называли его никаким другим именем, кроме “змея”. Нам казалось, что в его глазах и походке мы находили сходство со змеей. Половина его мастерства в искусстве ломать негров заключалась, я бы сказал, в этом виде хитрости. Мы никогда не были в безопасности. Он мог видеть или слышать нас почти все время. Для нас он был за каждым пнем, деревом, кустом и забором на плантации. Он заходил в этом обмане так далеко, что иногда садился на лошадь и притворялся, что едет в церковь Святого Михаила; и через тридцать минут вы могли обнаружить его лошадь привязанной в лесу, а змееподобного Выводка распластанным в канаве, задрав голову над ее краем, или в углу изгороди, наблюдающим за каждым движением рабов! Я знал, как он подходил к нам и заранее отдавал особые распоряжения относительно нашей работы, как будто он уходил из дома с намерением отсутствовать несколько дней; и прежде чем он проходил половину пути до дома, он пользовался нашим невниманием к его движениям, резко поворачивался на каблуках, прятался за углом забора или деревом и наблюдал за нами до захода солнца. Каким бы подлым и презренным ни было все это, оно соответствует характеру, на формирование которого рассчитана жизнь рабовладельца. В состоянии раба нет никаких земных стимулов, побуждающих его добросовестно трудиться. Страх наказания для него является единственным мотивом для любого вида труда. Зная этот факт, как и рабовладелец, и оценивая раба по себе, он, естественно, приходит к выводу, что раб будет бездействовать всякий раз, когда причина для этого страха отсутствует. Следовательно, практикуются всевозможные мелкие обманы, чтобы внушить этот страх.

Но для мистера Кови обман был естественным. Все, что касалось образования или религии, которыми он обладал, было приспособлено к этой склонности ко лжи. Казалось, он не осознавал, что в этой практике было что-то недостойное мужчины, низкое или презренное. Для него это было частью важной системы, необходимой для отношений хозяина и раба. Мне показалось, что я увидел в его очень религиозной преданности этот контролирующий элемент его характера. Долгая ночная молитва компенсировала короткую утреннюю молитву; и мало кто мог казаться более преданным, чем он, когда ему больше нечего было делать.

Мистера Кови не устраивал холодный стиль семейного богослужения, принятый в этих холодных широтах, который начинается и заканчивается простой молитвой. Голос хвалы, так же как и молитвы, должен быть слышен в его доме ночью и утром. Сначала меня призвали принять какое-то участие в этих упражнениях; но повторная порка, устроенная мне Кови, превратила все это в издевательство. Он был плохим певцом и в основном полагался на меня в исполнении семейного гимна, а когда мне это не удалось, он был в большом замешательстве. Я не думаю, что он когда-либо оскорблял меня из-за этих неприятностей. Его религия была чем-то совершенно отличным от его мирских забот. Он ничего не знал об этом как о святом принципе, направляющем и контролирующем его повседневную жизнь, приводящем ее в соответствие с требованиями Евангелия. Один или два факта лучше проиллюстрируют его характер, чем целый том обобщений (так в оригинале).

Я уже говорил или подразумевал, что мистер Эдвард Кови был бедным человеком. На самом деле он только начинал закладывать фундамент своего состояния, как принято считать в рабовладельческом государстве. Первым условием богатства и респектабельности там является владение человеческой собственностью, бедняк напрягает все свои нервы, чтобы заполучить ее, и очень мало внимания уделяет способу ее получения. Преследуя эту цель, каким бы благочестивым ни был мистер Кови, он показал себя таким же беспринципным и низменным, как худший из его соседей. Вначале он смог, как он сказал, “купить только одну рабыню”; и, каким бы скандальным и шокирующим ни был этот факт, он хвастался, что купил ее просто “как заводчика”. Но в этом голом заявлении не говорится о самом худшем. Эта молодая женщина (ее звали Кэролайн) была фактически вынуждена мистером Кови полностью посвятить себя цели, для которой он ее купил; и результатом стало рождение близнецов в конце года. При виде этого пополнения своего человеческого рода и Эдвард Кови, и его жена Сьюзен были вне себя от радости. Никому и в голову не приходило упрекать женщину или придираться к нанятому человеку — Биллу Смиту, отцу детей, поскольку мистер Кови сам запирал их вместе на ночь, тем самым добиваясь результата.

Но я больше не буду касаться этой отвратительной темы. Нельзя найти лучшей иллюстрации нецеломудренного и деморализующего характера рабства, чем тот факт, что этот рабовладелец, считающий себя христианином, среди всех своих молитв и гимнов бесстыдно и хвастливо поощрял и фактически принуждал в своем собственном доме к неприкрытому блуду как средству увеличения своего человеческого потомства. Здесь я могу заметить, что, хотя на севере этот факт будет прочитан с отвращением и стыдом, на юге над ним посмеются, как над умным и похвальным поступком мистера Кови, ибо там мужчину осуждают не больше за то, что он купил женщину и посвятил ее этой бесчестной жизни, чем за то, что он купил корову и выращивал от нее потомство. Соблюдаются те же правила, с целью увеличения количества и качества первых, что и вторых.

Здесь я воспроизведу то, что сказал о своем собственном опыте пребывания в этом ужасном месте более десяти лет назад:

Если в какой-то момент моей жизни меня чаще, чем в другой, заставляли пить самую горькую муть рабства, то это было в течение первых шести месяцев моего пребывания у мистера Кови. Мы работали в любую погоду. Никогда не было слишком жарко или слишком холодно; никогда не было дождя, порывистого ветра, снега или града, слишком сильных, чтобы мы могли работать в поле. Работа, работа, работа была едва ли более привычным занятием, чем ночь. Самые длинные дни были для него слишком короткими, а самые короткие ночи - слишком длинными. Я был несколько неуправляем, когда впервые попал туда; но несколько месяцев его дисциплины приручили меня. Мистеру Кови удалось сломить меня. Я был сломлен телом, душой и духом. Моя природная эластичность была подавлена; мой интеллект ослабел; склонность к чтению исчезла; веселый огонек, который еще теплился в моих глазах, угас; темная ночь рабства опустилась на меня; и вот человек превратился в животное!

Воскресенье было моим единственным свободным временем. Я провел его в каком-то зверином оцепенении, между сном и бодрствованием, под каким-то большим деревом. Временами я поднимался, вспышка энергетической свободы пронзала мою душу, сопровождаемая слабым лучом надежды, который на мгновение вспыхивал и затем исчезал. Я снова опустился на землю, оплакивая свое жалкое состояние. Иногда меня подталкивали к тому, чтобы лишить жизни себя и Кови, но мне мешало сочетание надежды и страха. Мои страдания на этой плантации кажутся теперь скорее сном, чем суровой реальностью.

Наш дом стоял в нескольких шагах от Чесапикского залива, широкая гладь которого всегда белела от парусов со всех уголков обитаемого земного шара. Эти прекрасные сосуды, облаченные в чистейшую белизну, столь восхитительную для глаз свободных людей, были для меня множеством окутанных призраков, которые пугали и мучили меня мыслями о моем жалком положении. Я часто в глубокой тишине летнего субботнего дня стоял в полном одиночестве на берегу этой величественной бухты и с опечаленным сердцем и полными слез глазами следил за бесчисленным количеством парусов, удаляющихся к могучему океану. Их вид всегда сильно воздействовал на меня. Мои мысли вынудили бы меня высказаться; и там, без слушателей, кроме Всемогущего, я бы излил жалобу своей души в своей грубой манере, обратившись апострофом к движущемуся множеству кораблей:

“Ты сорван с якоря и свободен; я крепок в своих цепях и являюсь рабом! Вы весело двигаетесь перед легким штормом, а я печально перед кровавым кнутом! Вы - быстрокрылые ангелы свободы, которые летают по всему миру; я закован в железные оковы! О, если бы я был свободен! О, если бы я был на одной из твоих доблестных палуб и под твоим покровительственным крылом! Увы! между мной и тобой катятся мутные воды. Продолжай, продолжай. О, если бы я тоже мог идти! Если бы я мог плавать! Если бы я мог летать! О, зачем я родился человеком, из которого можно сделать животное! Радостный корабль ушел; он скрывается в туманной дали. Я остался в самом горячем аду бесконечного рабства. О Боже, спаси меня! Боже, избавь меня! Позволь мне быть свободным! Есть ли Бог? Почему я рабыня? Я убегу. Я этого не вынесу. Если меня поймают или я освобожусь, я попробую. Я с таким же успехом мог умереть от лихорадки, как и от лихорадки. Я могу потерять только одну жизнь. Я с таким же успехом мог погибнуть на бегу, как умереть стоя. Только подумай об этом; сто миль прямо на север, и я свободен! Попробуй? Да! С Божьей помощью я это сделаю. Не может быть, чтобы я жил и умер рабом. Я брошусь в воду. Эта самая бухта еще вынесет меня на свободу. Пароходы направлялись к северо-восточному побережью от Норт-Пойнта. Я сделаю то же самое; и когда я доберусь до устья залива, я поверну свое каноэ по течению и пойду прямо через Делавэр в Пенсильванию. Когда я доберусь туда, от меня не потребуют пропуска; я буду путешествовать без помех. Пусть только представится первая возможность, и будь что будет, я уезжаю. Тем временем я постараюсь выдержать это ярмо. Я не единственный раб в мире. Почему я должен беспокоиться? Я могу вынести столько же, сколько любой из них. Кроме того, я всего лишь мальчик, а все мальчики связаны с кем-то. Может быть, мои страдания в рабстве только увеличат мое счастье, когда я освобожусь. Грядет лучший день”.

Я никогда не смогу описать тот душевный опыт, через который выпало мне пройти во время моего пребывания у Кови. Я был полностью разбит, изменился и сбит с толку; в одно время меня доводили почти до безумия, а в другое время я примирялся со своим жалким состоянием. Все, что касалось доброты, которую я испытал в Балтиморе; все мои прежние надежды и стремления быть полезным в мире, а также счастливые моменты, проведенные в религиозных упражнениях, контрастировали с моей тогдашней участью, но усиливали мою тоску.

Я страдал как физически, так и морально. У меня не было достаточно времени ни на еду, ни на сон, за исключением воскресенья. Переутомление и жестокие наказания, жертвой которых я был, в сочетании с этой вечно гложущей душу мыслью - “Я раб - раб на всю жизнь — раб без разумных оснований надеяться на свободу” — сделали меня живым воплощением умственной и физической убогости.

ГЛАВА XVI. Еще одно проявление порока тирана

ОПЫТ РАБОТЫ В COVEY'S ПОДВЕДЕН ИТОГ — ПЕРВЫЕ ШЕСТЬ МЕСЯЦЕВ БЫЛИ ТЯЖЕЛЕЕ, ЧЕМ ВТОРЫЕ — ПОДГОТОВКА К "ШАНСУ" — ПРИЧИНЫ ДЛЯ ИЗЛОЖЕНИЯ ОБСТОЯТЕЛЬСТВ — СЦЕНА В ТРЕДИНГ—ЯРДЕ — ЗАБОЛЕЛ — НЕОБЫЧНАЯ ЖЕСТОКОСТЬ МАЙКЛ — ПРЕСЛЕДОВАНИЕ — СТРАДАНИЯ В ЛЕСУ — ВОЗВРАЩЕНИЕ К КОВИ — ПОВЕДЕНИЕ МАСТЕРА ТОМАСА — РАБ НИКОГДА НЕ БОЛЕЕТ — ЕСТЕСТВЕННО ОЖИДАТЬ, ЧТО РАБЫ БУДУТ СИМУЛИРОВАТЬ БОЛЕЗНЬ — ЛЕНЬ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ.


Тон вышеизложенного в главе, со всеми его ужасных инцидентов и шокирующие особенности, может быть принято как достоверное представление о первых шести месяцев своей жизни на Кови. Читателю достаточно раз в неделю мысленно повторять сцену в лесу, где Кови подверг меня своей безжалостной порке, чтобы составить истинное представление о моем горьком опыте там, в течение первого периода процесса ломки, через который провел меня мистер Кови. У меня нет желания повторять каждую отдельную сделку, в ходе которой я стал жертвой его насилия и брутальности. Такое повествование заняло бы объем, намного превышающий настоящий. Я стремлюсь лишь составить у читателя правдивое впечатление о моей рабской жизни, не затрагивая его излишне душераздирающими подробностями.

Поскольку я уже упоминал в другом месте, что мои трудности были намного тяжелее в течение первых шести месяцев моего пребывания у Кови, чем в течение оставшейся части года, и поскольку перемена в моем положении была вызвана причинами, которые могут помочь читателю лучше понять природу человека, подвергшегося ужасным крайностям рабства, я расскажу об обстоятельствах этой перемены, хотя может показаться, что я аплодирую своему собственному мужеству. Ты, дорогой читатель, видел меня униженным, униженной, сломленным, порабощенным и жестоко обращенным, и ты понимаешь, как это было сделано; теперь давай посмотрим на обратную сторону всего этого и на то, как это было достигнуто; и это проведет нас через 1834 год.

В один из самых жарких дней августа месяца, только что упомянутого года, если бы читатель проезжал через ферму Кови, он мог бы увидеть меня за работой на так называемом “вытаптывающем дворе" — дворе, на котором лошадиными копытами пшеница вытаптывается из соломы. Я был там, на работе, кормил "вентилятор”, или, скорее, приносил пшеницу к вентилятору, пока Билл Смит кормил. Наш отряд состоял из Билла Хьюза, Билла Смита и раба по имени Эли; последний был нанят специально для этого случая. Работа была простой и требовала силы и активности, а не каких-либо навыков или интеллекта, и все же человеку, совершенно непривычному к такой работе, она давалась очень тяжело. Стояла невыносимая жара, и требовалась большая спешка, чтобы пропустить пшеницу, вытоптанную в тот день, через веялку; поскольку, если бы эта работа была сделана за час до захода солнца, рабочие, по обещанию Кови, этот час прибавился бы к их ночному отдыху. Я не отставал ни от кого из них в желании завершить дневную работу до захода солнца, и поэтому изо всех сил старался продвинуть работу вперед. Обещания одного часа отдыха в будний день было достаточно, чтобы ускорить мой темп и подстегнуть меня к дополнительным усилиям. Кроме того, мы все планировали отправиться на рыбалку, и я, конечно, хотел приложить к этому руку. Но я был разочарован, и день оказался одним из самых горьких в моей жизни. Около трех часов, когда солнце изливало свои жгучие лучи и не было ни малейшего ветерка, я не выдержал; силы оставили меня; меня охватила сильная головная боль, сопровождавшаяся сильным головокружением и дрожью во всех членах. Поняв, что меня ждет, и чувствуя, что останавливать работу не стоит, я собрался с духом и, пошатываясь, продолжал идти, пока не упал рядом с веером пшеницы, чувствуя, что на меня обрушилась земля. Это привело к остановке всей работы. Работы было на четверых; у каждого была своя часть работы, и каждая часть зависела от другой, так что, когда один останавливался, все были вынуждены остановиться. Кови, который теперь стал моим ужасом и мучителем, был в доме, примерно в ста ярдах от того места, где я обмахивался, и сразу же, услышав, что вентилятор перестал работать, спустился на беговую площадку, чтобы узнать причину нашей остановки. Билл Смит сказал ему, что я заболел и больше не могу приносить пшеницу в вентилятор.

К этому времени я уже отполз подальше, под ограду из столбов и жердей, в тень, и мне было очень плохо. Сильный солнечный жар, тяжелая пыль, поднимающаяся от вентилятора, то, что я наклонялся, чтобы собрать пшеницу со двора, а также то, что я торопился пройти через это, вызвало прилив крови к моей голове. В таком состоянии Кови, узнав, где я нахожусь, подошел ко мне и, постояв некоторое время надо мной, спросил, в чем дело. Я рассказал ему все, как мог, потому что с трудом мог говорить. Затем он сильно пнул меня в бок, отчего сотряслось все мое тело, и приказал мне встать. Этот человек получил полный контроль надо мной; и если бы он приказал мне сделать что-либо возможное, я бы, в моем тогдашнем душевном состоянии, постарался подчиниться. Я сделал попытку подняться, но упал назад, прежде чем встать на ноги. Этот грубиян нанес мне еще один сильный удар ногой и снова велел подняться. Я снова попытался подняться, и мне удалось подняться на ноги; но, наклонившись, чтобы взять бадью, из которой я кормил вентилятор, я снова пошатнулся и упал на землю; и я, должно быть, так бы и упал, если бы был уверен, что в результате меня пронзила бы сотня пуль. Когда я лежал, в таком плачевном состоянии и совершенно беспомощный, безжалостный негр-рубака взял гикориевую доску, которой Хьюз отбивал пшеницу до уровня половины бушельной меры (очень твердое оружие), и ее острым краем нанес мне сильный удар по голове, от которого образовалась большая рана и потекла кровь, сказав при этом: “Если у тебя заболит голова, я тебя вылечу”. После этого он снова приказал мне подняться, но я сделал это. никаких попыток сделать это, потому что я решил, что это бесполезно и что бессердечное чудовище может теперь сделать свое худшее; ему остается только убить меня, и это, возможно, избавит меня от страданий. Обнаружив, что я не могу подняться, или, скорее, отчаявшись в том, что я это сделаю, Кови оставил меня, намереваясь продолжить работу без меня. У меня сильно текла кровь, и вскоре мое лицо было покрыто моей теплой кровью. Каким бы жестоким и беспощадным ни был мотив, побудивший нанести этот удар, дорогой читатель, рана была удачной для меня. Кровотечение никогда не было более эффективным. Боль в голове быстро утихла, и вскоре я смог подняться. Кови, как я уже сказал, предоставил меня моей судьбе; и вопрос заключался в том, вернусь ли я к своей работе или найду дорогу в Сент-Майкл и стану капитаном. Давно знаком с чудовищной жестокостью своего брата Кови и умоляю его найти мне другого хозяина? Помня о цели, которую он имел в виду, отдавая меня под управление Кови, и, кроме того, о его жестоком обращении с моим бедным кузеном-калекой Хенни, и о его подлости в вопросе питания и одежды своих рабов, было мало оснований надеяться на благоприятный прием со стороны капитана. Томас Олд. Тем не менее, я решил пойти прямо к капитану. Олд, думая, что, если им движут не гуманные побуждения, его можно побудить вмешаться от моего имени из эгоистичных соображений. “Он не может, - подумал я, - допустить, чтобы его собственность была таким образом помята, изуродована; и я пойду к нему и расскажу ему простую правду об этом деле”. Чтобы добраться до Сент-Майкла по самой удобной и прямой дороге, я должен был пройти семь миль; а это, в моем печальном состоянии, было нелегко. Я уже потерял много крови; я был измучен чрезмерным напряжением; мои бока болели от тяжелых ударов, нанесенных туда крепкими ботинками мистера Кови; и я был во всех отношениях в неблагоприятном положении для путешествия. Однако я воспользовался своим шансом, в то время как жестокий и хитрый Кови смотрел в противоположную сторону, и направился через поле к церкви Святого Михаила. Это был смелый шаг; если бы он провалился, это только разозлило бы Кови и усилило бы тяготы моего рабства в течение оставшегося срока моей службы у него; но шаг был сделан, и я должен идти вперед. Мне удалось пробежать почти половину широкого поля по направлению к лесу, прежде чем мистер Кови заметил меня. У меня все еще текла кровь, и из-за напряжения от бега кровь прилила снова. “Вернись! Вернись!” - кричал Кови, угрожая тем, что он сделает, если я немедленно не вернусь. Но, не обращая внимания на его призывы и угрозы, я продолжал двигаться к лесу так быстро, как только позволяло мое слабое состояние. Не видя никаких признаков того, что я останавливаюсь, Кови приказал вывести и оседлать свою лошадь, как будто намеревался преследовать меня. Гонка теперь обещала быть неравной; и, думая, что он может обогнать меня, если я буду держаться главной дороги, я прошел почти всю дистанцию по лесу, держась достаточно далеко от дороги, чтобы избежать обнаружения и преследования. Но не успел я уйти далеко, как мои скудные силы снова покинули меня, и я лег. Кровь все еще сочилась из раны у меня на голове, и какое-то время я страдал сильнее, чем могу описать. И вот я был в глухом лесу, больной и изможденный, преследуемый негодяем, чья отвратительная жестокость исключает всякие оскорбительные высказывания, — истекающий кровью и почти бескровный. Я не был лишен страха истечь кровью до смерти. Мысль о смерти в лесу, в полном одиночестве, и о том, что меня разорвут на куски канюки, еще не стала для меня невыносимой из-за множества бед и лишений, и я был рад, когда тень деревьев и прохладный вечерний ветерок в сочетании с моими спутанными волосами остановили кровотечение. Пролежав так около трех четвертей часа, размышляя о странной и скорбной участи, на которую я был обречен, мысленно проносясь по всей шкале или кругу веры и неверия, от веры в непререкаемый промысел Божий до самого черного атеизма, я снова отправился в путь к церкви Святого Михаила, более усталый и печальный, чем утром, когда я покинул "Томас Олдз" и направился домой к мистеру Кови. Я был босиком, с непокрытой головой и в рубашке без рукавов. Путь пролегал через болота и шиповник, и я часто обдирал ноги во время путешествия. Мне потребовалось целых пять часов, чтобы преодолеть семь или восемь миль; отчасти из-за трудностей пути, а отчасти из-за слабости, вызванной моей болезнью, ушибами и потерей крови. Добравшись до лавки моего хозяина, я изобразил убожество и скорбь, способные тронуть любого, кроме каменного сердца. От макушки до подошв ног у меня были следы крови. Все мои волосы были запачканы пылью и кровью, а рубашка на спине буквально затвердела от того же. Шипы и колючки поцарапали мне ступни, оставив на них следы крови. Даже если бы я сбежал из логова тигров, я не мог бы выглядеть хуже, чем по прибытии в Сент-Майкл. В этом несчастливом положении я предстал перед моим учителем, который называл себя христианином, смиренно взывая к его силе и авторитету, чтобы защитить меня от дальнейших оскорблений и насилия. Во время последней части моего утомительного путешествия к церкви Святого Михаила я начал надеяться, что капитан. Олд теперь покажет себя в более благородном свете, чем я когда-либо видел его прежде. Я был разочарован. Я прыгнул с тонущего корабля в море; я бежал от тигра к чему-то худшему. Я рассказал ему все обстоятельства, насколько мог; как я старался угодить Кови; как усердно я работал в данном случае; как не желал сдаваться из-за жары, тяжелого труда и боли; как грубо Кови ударил меня ногой в бок; о глубокой ране у меня на голове; о моих колебаниях по поводу того, стоит ли беспокоить его (капитана). Старый) с жалобами; но теперь я почувствовал, что было бы не лучшим образом дольше скрывать от него бесчинства, время от времени совершаемые по отношению ко мне Кови. Сначала мастер Томас, казалось, был несколько тронут рассказом о моих обидах, но вскоре он подавил свои чувства и стал холоден как железо. Поначалу, когда я стоял перед ним, было невозможно, чтобы он казался равнодушным. Я отчетливо видел, как его человеческая природа отстаивала свою убежденность против рабовладельческой системы, что делало случаи, подобные моему, возможными; но, как я уже сказал, человечество пало перед систематической тиранией рабства. Сначала он прошелся по комнате, очевидно, сильно взволнованный моим рассказом и печальным зрелищем, которое я представлял; но вскоре настала его очередь говорить. Он начал умеренно, найдя оправдания для Кови, и закончил полным оправданием его и страстным осуждением меня. “Он не сомневался, что я заслужил порку. Он не верил, что я болен; я всего лишь пытался избавиться от работы. Причиной моего головокружения была лень, и Кови правильно сделал, что выпорол меня, как он и сделал ”. После этого достаточно уничтожить меня, и очнувшись от собственного красноречия, он яростно требовал того, что я пожелал ему делать в случае!

После такого полного крушения всех моих надежд, которые он мне подарил, и чувствуя, что я полностью подчинен его власти, у меня не хватило духу ответить. Я не должен утверждать свою невиновность в тех обвинениях, которые он выдвинул против меня; ибо это было бы дерзостью и, вероятно, вызвало бы новое насилие, а также гнев против меня. Вина раба всегда и везде предполагается; и всегда утверждается невиновность рабовладельца или работорговца-работодателя. Слово раба, противоречащее этой презумпции, обычно рассматривается как дерзость, достойная наказания. “Ты что, мне противоречишь, негодяй?” - это последний глушитель встречных заявлений из уст раба.

Немного успокоившись из-за моего молчания и нерешительности и, возможно, из-за беглого взгляда на картину страданий, которую я представил, он снова спросил: “Что бы я хотел, чтобы он сделал?” Приглашенный таким образом во второй раз, я сказал мастеру Томасу, что хочу, чтобы он позволил мне обзавестись новым домом и найти нового хозяина; что, как только я вернусь жить к мистеру Кови, он наверняка убьет меня; что он никогда не простит моего прихода к нему (Capt. Auld) с жалобой на него (Кови); что, поскольку я жил с ним, он почти сокрушил мой дух, и я верил, что он погубит меня для будущей службы; что моя жизнь в его руках небезопасна. Это мастер Томас (мой брат по церкви) расценил как “бессмыслицу (sic)”. “Не было никакой опасности, что мистер Кови убьет меня; он был хорошим человеком, трудолюбивым и религиозным, и ему и в голову не пришло бы уволить меня из этого дома; кроме того, — сказал он, и я обнаружил, что эта мысль была для него самой огорчительной из всех, - если вы уедете из Кови сейчас, когда ваша рабочая неделя истекла всего наполовину, я потеряю ваше жалованье за весь год. Ты принадлежишь мистеру Кови в течение одного года, и ты должна вернуться к нему, что бы ни случилось. Вы не должны больше беспокоить меня рассказами о мистере Ковее, и если вы немедленно не отправитесь домой, я сам с вами свяжусь. Это было именно то, чего я ожидал, когда обнаружил, что он предрешил дело против меня. “Но, сэр, ” сказал я, “ я болен и устал, и я не могу попасть домой сегодня вечером”. На это он снова смягчился и, в конце концов, позволил мне остаться на всю ночь в больнице Святого Михаила, но сказал, что утром я должен уйти пораньше, и завершил свои указания тем, что заставил меня проглотить огромную дозу английской соли — пожалуй, единственного лекарства, которое когда-либо давали рабам.

Для мастера Томаса было вполне естественно предположить, что я симулирую болезнь, чтобы уклониться от работы, поскольку он, вероятно, думал, что будь он на месте раба, у которого нет платы за свой труд, нет похвалы за хорошую работу, нет мотива для тяжелого труда, кроме плетей, — он испробовал бы все возможные способы уклониться от работы. Я говорю, что нисколько в этом не сомневаюсь; причина в том, что под всеми небесами нет группы людей, которые культивировали бы такой сильный страх перед трудом, как рабовладельцы. Обвинение раба в лени всегда у них на устах и является постоянным извинением за все виды жестокости. Эти люди буквально “связывают тяжелое бремя, которое трудно нести, и возлагают его на плечи людей; но сами они не сдвинут его и пальцем”.

Мои добрые читатели получат в следующей главе то, что они, возможно, ожидали найти в этой, а именно: отчет о моем частичном освобождении от тирании Кови и заметных переменах, которые это вызвало.

ГЛАВА XVII. Последняя порка

БЕССОННАЯ НОЧЬ — ВОЗВРАЩЕНИЕ К КОВИ — ПРЕСЛЕДУЕМЫЙ КОВИ — ПОГОНЯ ПРОИГРАНА — МЕСТЬ ОТЛОЖЕНА — РАЗМЫШЛЕНИЯ В ЛЕСУ — АЛЬТЕРНАТИВА — ПРИСКОРБНОЕ ЗРЕЛИЩЕ — НОЧЬ В ЛЕСУ — ОЖИДАЕМОЕ ATTACK — ACCOSTED BY SANDY, A FRIEND, NOT A HUNTER — SANDY’S HOSPITALITY — THE “ASH CAKE” SUPPER — THE INTERVIEW WITH SANDY — HISСОВЕТ — СЭНДИ НЕ ТОЛЬКО ХРИСТИАНИН, НО И КОЛДУН — ВОЛШЕБНЫЙ КОРЕНЬ — СТРАННАЯВСТРЕЧА С КОВИ —ЕГО МАНЕРА ПОВЕДЕНИЯ — ВОСКРЕСНОЕ ЛИЦО КОВИ — МОЯ ЗАЩИТНАЯ РЕШИМОСТЬ — БОЙ — ПОБЕДА И ЕЕ РЕЗУЛЬТАТЫ.


Сам ПО себеПО себе не всегда приходит на помощь уставшим телом и сломленным духом; особенно когда прошлые неприятности лишь предвещают грядущие бедствия. Последняя надежда была уничтожена. Мой хозяин, на защиту которого я не смел надеяться как на мужчину, даже сейчас отказался защищать меня как свою собственность; и отдал меня, покрытого упреками и синяками, в руки человека, чуждого того милосердия, которое было душой религии, которую он исповедовал. Пусть читатель никогда не проведет такой ночи, какая отведена мне, предшествующей утру, которое должно было возвестить о моем возвращении в логово ужасов, из которого я на время сбежал.

Я оставался всю ночь — спать мне не удалось — в церкви Святого Михаила; а утром (в субботу) Я отправился в путь, следуя приказу мастера Томаса, чувствуя, что у меня нет друга на земле, и сомневаясь, есть ли он у меня на небесах. Я добрался до дома Кови около девяти часов; и как только я вышел в поле, не доезжая до дома, Кови, верный своим змеиным привычкам, бросился на меня из-за угла забора, в котором он спрятался, чтобы подкараулить меня. Его в изобилии снабдили коровьей шкурой и веревкой; и он, очевидно, намеревался связать меняи отомстить мне в полной мере. Я был бы легкой добычей, если бы ему удалось добраться до меня, потому что я не ел с полудня в пятницу; и это, вместе с побоями, волнением и потерей крови, подорвало мои силы. Я, однако, бросился обратно в лес, прежде чем свирепая гончая успела схватить меня, и зарылся в чащу, где он потерял меня из виду. Кукурузное поле дало мне укрытие, когда я добрался до леса. Если бы не высокая кукуруза, Кови догнал бы меня и взял в плен. Он, казалось, был очень огорчен тем, что не поймал меня, и очень неохотно прекратил погоню, потому что я мог видеть его сердитые движения по направлению к дому, из которого он вырывался во время своей вылазки.

Что ж, теперь я на время избавился от Кови и его гневной плети. Я в лесу, погребенный в его мрачном мраке и притихший в его торжественной тишине; скрытый от всех человеческих глаз; замкнутый наедине с природой и природным Богом и отсутствующий во всех человеческих ухищрениях. Здесь было хорошее место для молитвы; для молитвы о помощи, об избавлении — молитва, которую я часто произносил раньше. Но как я мог молиться? Кови мог молиться — капитан. Старик мог молиться — я бы с удовольствием помолился; но сомнения (возникающие частично из-за моего собственного пренебрежения средствами благодати, а частично из-за ложной религии, которая повсюду преобладала, бросили тень сомнения на все религии и привели меня к убеждению, что молитвы бесполезны и обманчивы) помешали мне воспользоваться этой возможностью как религиозному человеку. Жизнь сама по себе стала для меня почти обременительной. Все мои внешние родственники были против меня; я должен был остаться здесь и голодать (я уже был голоден) или вернуться домой к Кови, и моя плоть будет разорвана на куски, а мой дух унижен жестокой плетью Кови. Это была болезненная альтернатива, представленная мне. День был долгим и утомительным. Мое физическое состояние было плачевным. Я был слаб от трудов предыдущего дня, а также от недостатка еды и отдыха; и так мало заботился о своей внешности, что еще не смыл кровь со своей одежды. Я был объектом ужаса даже для самого себя. Жизнь в Балтиморе, когда она была самой гнетущей, была раем по сравнению с этой. Что я сделал, что сделали мои родители, что такая жизнь, как эта, должна быть моей? В тот день, в лесу, я бы променял свою мужественность на жестокость быка.

Наступила ночь. Я все еще был в лесу, не зная, что делать. Голод еще не настолько измучил меня, чтобы идти домой, и я прилег отдохнуть в листьях; весь день я высматривал охотников, но днем меня никто не беспокоил, и я не ожидал, что ночью меня побеспокоят. Я пришел к выводу, что Кови полагался на голод, чтобы отвезти меня домой; и в этом я был совершенно прав — факты показывали, что с утра он не предпринимал никаких попыток поймать меня.

Ночью я услышал шаги человека в лесу. Он направлялся к тому месту, где я лежал. Человек, лежащий неподвижно, имеет преимущество перед человеком, идущим по лесу днем, и это преимущество намного больше ночью. Я был не в состоянии вступить в физическую борьбу, и мне пришлось прибегнуть к обычному средству слабых. Я спрятался в листьях, чтобы меня не обнаружили. Но по мере того, как ночной бродяга в лесу приближался, я обнаружил, что это был друг, а не враг; это был раб мистера Уильяма Грумса из Истона, добросердечный парень по имени Сэнди. В тот год Сэнди жил с мистером Кемпом примерно в четырех милях от Сент-Майкла. Он, как и я, был нанят на год; но, в отличие от меня, был нанят не для того, чтобы сломаться. Сэнди был мужем свободной женщины, которая жила в нижней части “Потпи Нек”, и сейчас он шел через лес, чтобы увидеть ее и провести с ней шаббат.

Как только я убедился, что нарушитель моего уединения был не врагом, а добросердечным Сэнди - человеком, столь же известным среди рабов по соседству как своим добродушием, так и здравым смыслом, я вышел из своего укрытия и представился ему. Я рассказал ему об обстоятельствах последних двух дней, которые привели меня в лес, и он глубоко посочувствовал моему горю. С его стороны было дерзостью приютить меня, и я не мог просить его об этом, потому что, если бы меня нашли в его хижине, он был бы наказан тридцатью девятью ударами плетью по голой спине, если не чем-нибудь похуже. Но Сэнди был слишком великодушен, чтобы страх наказания помешал ему спасти брата-раба от голода и беззащитности; и поэтому, по его собственной инициативе, я проводил его до дома, или, скорее, до дома его жены, поскольку дом и участок принадлежали ей. Позвали его жену — было уже около полуночи, — развели костер, вскоре смешали немного индийской еды с солью и водой и на скорую руку испекли лепешку из золы, чтобы утолить мой голод. Жена Сэнди не уступала ему в доброте — оба, казалось, считали за честь прийти мне на помощь; ибо, хотя меня ненавидели Кови и мой хозяин, меня любили цветные, потому что они думали, что меня ненавидят за мои знания и преследуют за то, что меня боятся. Я был единственным рабомсейчас в тех краях умел читать и писать. Был еще один человек, принадлежавший мистеру Хью Гамильтону, который умел читать (его звали “Джим”), но он, бедняга, вскоре после моего появления в наших краях был продан далеко на юг. Я видел выглаженного Джима в тележке, которую везли в Истон на продажу, связанного, как годовалый детеныш на убой. Теперь мои знания были предметом гордости моих братьев-рабов; и, без сомнения, Сэнди чувствовал ко мне некоторый общий интерес из-за этого. Ужин вскоре был готов, и хотя с тех пор я пировал с почетными гостями, лорд-мэрами и олдерменами, за морем, мой ужин из лепешек из золы и холодной воды с Сэнди был трапезой всей моей жизни, самой сладкой на мой вкус и сейчас самой яркой в моей памяти.

Поужинав, мы с Сэнди принялись обсуждать, что было возможно для меня в условиях опасностей и лишений, которые теперь омрачали мой путь. Вопрос заключался в том, должен ли я вернуться к Кови или должен сейчас поддаться искушению сбежать? При тщательном осмотре последнее оказалось невозможным, ибо я находился на узкой полоске земли, каждая аллея, с которой я мог попасть в поле зрения преследователей. Справа был Чесапикский залив, слева - река “Пот-пай”, а Сент-Майкл и его окрестности занимали единственное пространство, через которое можно было хоть как-то отступить.

Я нашел Сэнди старого советника. Он был не только религиозным человеком, но и заявлял, что верит в систему, названия которой у меня нет. Он был настоящим африканцем и унаследовал некоторые из так называемых магических способностей, которыми, как говорят, обладают африканские и восточные народы. Он сказал мне, что может мне помочь; что в том самом лесу есть трава, которую утром можно найти, обладающая всеми силами, необходимыми для моей защиты (я перевел его мысли на свой язык); и что, если я последую его совету, он раздобудет мне корень травы, о которой он говорил. Далее он сказал мне, что если я возьму этот корень и буду носить его на правом боку, Кови не сможет нанести мне удар; что с этим корнем при мне ни один белый человек не сможет меня выпороть. Он сказал, что носил его с собой много лет и что полностью испытал его достоинства. Он никогда не получал удара от рабовладельца с тех пор, как носил его; и он никогда не ожидал его получить, потому что всегда намеревался носить этот корень в качестве защиты. Он хорошо знал Кови, потому что миссис Кови была дочерью мистера Кемпа; и он (Сэнди) слышал о варварском обращении, которому я подвергался, и хотел что-нибудь для меня сделать.

Так вот, все эти разговоры о корне казались мне очень абсурдными и нелепыми, если не сказать определенно греховными. Сначала я отверг идею о том, что простой человек, носящий корень на правом боку (корень, кстати, по которому я ходил каждый раз, отправляясь в лес), мог обладать такой магической силой, какую он ему приписывал, и поэтому я не был расположен набивать им свой карман. У меня было стойкое отвращение ко всем претендентам на “гадание”. Это было ниже моего интеллекта - соглашаться на такие сделки с дьяволом, как подразумевала эта сила. Но, при всей моей учености — а ее было действительно очень мало — Сэнди была более чем достойной соперницей для меня. “Мое изучение книг, ” сказал он, “ не удержало Кови от меня” (на тот момент это был весомый аргумент), и он с горящими глазами умолял меня попробовать это. Если это не принесло мне пользы, то не могло причинить и вреда, и в любом случае это ничего бы мне не стоило. Сэнди был так серьезен и так уверен в полезных качествах этой травы, что я был вынужден принять ее скорее для того, чтобы угодить ему, чем из какой-либо убежденности в ее превосходстве. Он был для меня добрым Самаритянином и, почти провидчески, нашел меня и помог мне, когда я не мог помочь себе сам; откуда мне было знать, что в этом была рука Господа? С такими мыслями я взял у Сэнди корешки и положил их в правый карман.

Это было, конечно, воскресное утро. Сэнди теперь убеждала меня как можно скорее отправиться домой и смело подойти к дому, как будто ничего не случилось. Я видел в Сэнди слишком глубокое понимание человеческой природы, со всеми его суевериями, чтобы не относиться с некоторым уважением к его советам; и, возможно, также, легкий отблеск или тень его суеверия упала на меня. Как бы то ни было, я направился к "Кови", следуя указаниям Сэнди. Прошлой ночью, излив свои горести в уши Сэнди и завербовав его от моего имени, сделав его жену участницей моих горестей, а также хорошенько подкрепившись сном и едой, я довольно храбро двинулся в сторону наводящего ужас "Кови". Как ни странно, как только я вошел в ворота его двора, я встретил его и его жену, одетых в свои лучшие воскресные наряды, улыбающихся, как ангелы, направлявшихся в церковь. Манеры Кови поразили меня. В его выражении лица было что-то действительно доброжелательное. Он разговаривал со мной как никогда прежде; сказал мне, что свиньи забрались на стоянку, и он хотел, чтобы я их выгнал; спросил, как у меня дела, и показался мне изменившимся человеком. Это необычное поведение Кови действительно заставило меня начать думать, что в траве Сэнди было больше добродетели, чем я, в своей гордыне, был готов допустить; и, если бы день был не воскресный, я бы приписал изменившееся поведение Кови исключительно магической силе корня. Однако я подозревал, что Шаббат, а не корень, был настоящим объяснением поведения Кови. Его религия мешала ему нарушать субботу, но не порвать мне кожу. Он больше уважал день, чем человека, которому этот день был милостиво дарован; ибо, хотя он резал и кромсал мое тело в течение недели, в воскресенье он без колебаний учил меня ценности моей души или пути жизни и спасения Иисусом Христом.

Все шло со мной хорошо до утра понедельника; а потом, то ли корень утратил свою силу, то ли мой мучитель погрузился в черное искусство глубже, чем я (как иногда говорили о нем), то ли он получил особую индульгенцию за свое преданное поклонение дню субботнему, мне нет необходимости знать или информировать читателя; но вот что я могу сказать — благочестивая улыбка, украшавшая лицо Кови в воскресенье, полностью исчезла в понедельник. Задолго до рассвета меня вызвали наверх, чтобы пойти покормить, натереть и приготовить карри для лошадей. Я подчинился призыву и подчинился бы ему, если бы он прозвучал в более ранний час, ибо во время того воскресного размышления я принял твердое решение, а именно: подчиняться каждому приказу, каким бы неразумным он ни был, если это возможно, и, если мистер Кови затем попытается избить меня, защищаться изо всех сил. Мои религиозные взгляды на предмет сопротивления моему учителю подверглись серьезному потрясению из-за жестокого преследования, которому я подвергся, и мои руки больше не были связаны моей религией. Безразличие мастера Томаса послужило последним звеном. Теперь я до такой степени “отступил” от этого пункта религиозной веры раба; и вскоре мне представился случай сообщить о своем падшем состоянии моему воскресному благочестивому брату Кови.

Пока я выполнял его приказ накормить и подготовить лошадей к выходу в поле, и когда я поднимался на чердак конюшни, чтобы выбросить оттуда несколько травинок, Кови прокрался в конюшню своим особенным змееподобным способом и, внезапно схватив меня за ногу, повалил на пол конюшни, заставив мое только что вылеченное тело страшно дернуться. Теперь я забыл о своих корнях и вспомнил о своем обещании встать на свою защиту. Этот грубиян умело пытался завязать мне на ногах скользящий узел, прежде чем я успел подтянуть ступни. Как только я понял, что он задумал, я внезапно подпрыгнул (мой двухдневный отдых сослужил мне большую службу), и таким образом, без сомнения, он смог с такой силой опрокинуть меня на пол. Он потерпел поражение в своем плане связать меня. Находясь внизу, он, казалось, думал, что я очень надежно в его власти. Он не думал, что его, как говорят хулиганы, ждет “жестокая драка”, но таков был факт. Откуда взялась смелость, необходимая для схватки с человеком, который сорок восемь часов назад малейшим словом мог заставить меня дрожать, как лист во время бури, я не знаю; во всяком случае, я был полон решимости бороться, и, что еще лучше, я действительно усердствовал в этом. Мной овладело боевое безумие, и я обнаружил, что мои сильные пальцы крепко вцепились в горло моего трусливого мучителя, в тот момент не обращая внимания на последствия, как будто мы стояли на равных перед законом. Даже цвет кожи этого человека был забыт. Я чувствовала себя гибкой, как кошка, и была готова встретить змееподобное существо на каждом шагу. Каждый его удар был парирован, хотя я не наносил ударов по очереди. Я был строго в обороне, не давая ему ранить меня, вместо того, чтобы пытаться ранить его. Я несколько раз швырнул его на землю, когда он хотел швырнуть туда меня. Я так крепко держал его за горло, что его кровь потекла по моим ногтям. Он обнимал меня, и я обнимала его.

До сих пор все было честно, и борьба была примерно равной. Мое сопротивление было совершенно неожиданным, и Кови был совершенно ошеломлен этим, потому что у него дрожали все конечности. - Ты собираешься сопротивляться, негодяй? ” спросил он. На что я ответил вежливым “Да, сэр”; пристально глядя моему допрашивающему в глаза, чтобы встретить первое приближение или рассвет удара, который, как я ожидал, вызовет мой ответ. Но конфликт недолго оставался таким равным. Вскоре Кови громко позвал на помощь; не потому, что я получал какое-то заметное преимущество перед ним или причинял ему вред, а потому, что он ничего не получал надо мной и не был способен победить меня в одиночку. Он позвал своего кузена Хьюза, чтобы тот пришел к нему на помощь, и теперь сцена изменилась. Я был вынужден наносить удары, равно как и парировать их; и, поскольку мне в любом случае предстояло пострадать за сопротивление, я чувствовал (как гласит затхлая пословица), что “я мог бы с таким же успехом быть повешенным за старую овцу, как и за ягненка”. Я все еще защищался по отношению к Кови, но агрессивно относился к Хью; и при первом приближении последнего я в отчаянии нанес удар, который вызвал отвращение у моего юного противника. Он ушел, согнувшись от боли и не проявляя ни малейшего желания снова оказаться в пределах моей досягаемости. Бедняга пытался поймать и перевязать мою правую руку, и, теша себя успехом, я нанес ему удар ногой, от которого он отшатнулся от боли, в то же время я крепко держал Кови.

Захваченный врасплох, Кови, казалось, утратил свою обычную силу и хладнокровие. Он был напуган и стоял, пыхтя и отдуваясь, по-видимому, неспособный командовать словами или ударами. Когда он увидел, что бедняга Хьюз стоит, согнувшись пополам от боли — его мужество совершенно иссякло, - трусливый тиран спросил, “намерен ли я продолжать свое сопротивление”. Я сказал ему: “Я действительно намеревался сопротивляться, что бы ни случилось”; что в течение последних шести месяцев он обращался со мной как с грубой личностью; и что я больше не потерплю этого. С этими словами он встряхнул меня и попытался подтащить к деревянной палке, которая лежала сразу за дверью конюшни. Он хотел сбить меня с ног, но в тот момент, когда он наклонился, чтобы взять палку, я схватил его обеими руками за воротник и сильным и внезапным рывком повалил нападавшего во весь рост, не причинив ему вреда, на не слишком чистую землю, потому что теперь мы были на коровьем дворе. Он сам выбрал место для боя, и было совершенно правильно, что у него должны были быть все преимущества его собственного выбора.

К этому времени Билл, наемный работник, вернулся домой. Он был у мистера Хемсли, чтобы провести воскресенье со своей номинальной женой, и возвращался домой в понедельник утром, чтобы идти на работу. Мы с Кови перестреливались еще до рассвета, и до сих пор, когда солнце почти пробивалось своими лучами над восточными лесами, мы все еще были заняты этим. Я не мог понять, чем должен был закончиться этот вопрос. Он, очевидно, боялся отпустить меня, чтобы я снова не убежал в лес; в противном случае он, вероятно, принес бы из дома оружие, чтобы напугать меня. Держа меня, Кови обратился за помощью к Биллу. В этой сцене было что-то комичное. “Билл”, который точно знал, чего от него хочет Кови, притворился невежественным и притворился, что не знает, что делать. “Что мне делать, мистер Кови”, - сказал Билл. “Возьмите его— возьмите его!” - сказал Кови. Тряхнув головой, что было характерно для Билла, он сказал: “Действительно, мистер Кови, я хочу пойти на работу”. “Это твоя работа, - сказал Коуви. - Займись им”. Билл ответил с воодушевлением: “Мой хозяин нанял меня сюда работать, а не помогать тебе пороть Фредерика”. Теперь была моя очередь говорить. “Билл, ” сказал я, - не прикасайся ко мне”. На что он ответил: “Боже мой! Фредерик, я не собираюсь тебя сдавать”, - и Билл ушел, оставив нас с Кови улаживать наши дела так, как мы можем.

Но мое нынешнее преимущество оказалось под угрозой, когда я увидел Кэролайн (рабыню из Кови), идущую на скотный двор доить коров, потому что она была сильной женщиной и могла бы очень легко справиться со мной, такой измученной, какой я сейчас была. Как только она вошла во двор, Кови попытался позвать ее к себе на помощь. Как ни странно — и, могу добавить, к счастью, — Кэролайн была не в настроении принимать участие в подобном спорте. В то утро мы все были в открытом бунте. Кэролайн ответила на команду своего хозяина “обними меня”, в точности так, как ответил Билл, но для нее такой ответ был сопряжен с большей опасностью; она была рабыней Кови, и он мог делать с ней все, что ему заблагорассудится. С Биллом все было не так, и Билл это знал. Сэмюэл Харрис, к которому принадлежал Билл, не позволял избивать своих рабов, если только они не были виновны в каком-то преступлении, которое каралось законом. Но бедная Кэролайн, как и я, оказалась во власти безжалостного Кови; не избежала она и ужасных последствий своего отказа. Он нанес ей несколько резких ударов.

В конце концов (прошло два часа) Кови отказался от состязания. Отпустив меня, он сказал, с огромной скоростью отдуваясь: “А теперь, негодяй, возвращайся к своей работе; я бы не выпорол тебя и вполовину так сильно, как выпорол, если бы ты не сопротивлялся”. Дело в том, что он вообще меня не порол. За всю потасовку он не пролил из меня ни капли крови. Я пустил ему кровь; и даже без этого удовлетворения я был бы победителем, потому что моей целью было не ранить его, а помешать ему ранить меня.

За все шесть месяцев, что я прожил с Кови, после этой сделки, он ни разу не поднял на меня руку в гневе. Время от времени он говорил, что не хочет снова схватываться со мной — заявление, которому я без труда поверил; и у меня было тайное чувство, которое говорило: “Тебе не нужно желать схватиться со мной снова, потому что во втором бою ты, скорее всего, покажешь себя хуже, чем в первом”.

Что ж, мой дорогой читатель, эта битва с мистером Кови — какой бы недостойной она ни была, и каковым, боюсь, является мое повествование о ней, — стала поворотным моментом в моей “жизни раба”. Это вновь разожгло в моей груди тлеющие угли свободы; это пробудило мои мечты о Балтиморе и возродило чувство собственной мужественности. После той битвы я изменился. Раньше я был никем, а ТЕПЕРЬ я МУЖЧИНА. Это вернуло к жизни мое подорванное самоуважение и уверенность в себе и вдохновило меня на новую решимость быть СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ. Человек без силы лишен основного человеческого достоинства. Человеческая природа так устроена, что она не может почитать беспомощного человека, хотя и может жалеть его; и даже этого она не может делать долго, если не проявляются признаки силы.

Он может только понять влияние этой битвы на мой дух, который сам принял на себя что-то, рискнул чем-то, отражая несправедливую и жестокую агрессию тирана. Кови был тираном, к тому же трусливым. Оказав ему сопротивление, я почувствовал себя так, как никогда раньше. Это было воскрешение из темной и зловонной могилы рабства на небеса сравнительной свободы. Я больше не был раболепным трусом, дрожащим под хмурым взглядом брата-пыльного червя, но мой давно запуганный дух пробудился к мужественной независимости. Я достиг той точки, когда не боялся умереть. Этот дух сделал меня свободным фактически, в то время как по форме. Когда раба нельзя выпороть, он более чем наполовину свободен. У него есть владения, столь же широкие, как его собственное мужественное сердце, которые нужно защищать, и он действительно “сила на земле”. В то время как рабы предпочитают свою жизнь с поркой мгновенной смерти, они всегда найдут достаточно христиан, таких как энтон Кови, которые согласятся с этим предпочтением. С этого времени и до моего побега из рабства меня ни разу не били по-настоящему. Было предпринято несколько попыток выпороть меня, но они всегда были безуспешными. Синяки я действительно получил, о чем позже сообщу читателю; но случай, который я описал, был концом мучений, которым меня подвергли в рабстве.

Читатель будет рад узнать, почему после того, как я так жестоко оскорбил мистера Кови, он не отдал меня в руки властей; в самом деле, почему закон Мэриленда, предусматривающий повешение раба, оказавшего сопротивление своему хозяину, не был применен ко мне; во всяком случае, почему меня не схватили, как это обычно бывает в таких случаях, и публично не выпороли, в назидание другим рабам и как средство удержания меня от совершения того же преступления снова. Признаюсь, легкая манера, с которой я долгое время отделывался, была для меня неожиданностью, и я даже сейчас не могу полностью объяснить причину.

Единственное объяснение, которое я могу рискнуть предложить, - это тот факт, что Кови, вероятно, стыдился того, что об этом стало известно, и признался, что им овладел шестнадцатилетний мальчик. Мистер Кови пользовался безграничной и очень ценной репутацией первоклассного надсмотрщика и уничтожителя негров. Благодаря такой репутации он смог получить рабочие руки за очень незначительную компенсацию и с очень большой легкостью. Его интерес и гордость взаимно подсказывали, что разумнее было бы пройти мимо этого вопроса в молчании. История о том, что он попытался выпороть парня и получил сопротивление, сама по себе была достаточной, чтобы повредить ему; ибо его поведение, по мнению рабовладельцев, должно было соответствовать тому императорскому порядку, который должен был сделать подобное невозможным. Исходя из этих обстоятельств, я сужу, что Кови счел за лучшее дать мне добро. Возможно, не совсем похвально моему природному характеру, что после этого конфликта с мистером Кови я иногда намеренно стремился спровоцировать его на атаку, отказываясь оставаться с другими игроками на поле боя, но я никогда не мог вызвать его на еще одно сражение. Я решил нанести ему серьезный ущерб, если он когда-нибудь снова попытается насильно прикоснуться ко мне.

Наследственные рабы, разве вы не знаете

Кто хотел бы быть свободным, тот сам должен нанести удар?

ГЛАВА XVIII. Новые отношения и обязанности

ИЗМЕНИТЬ МАСТЕРОВ — ВЫГОДЫ, ПОЛУЧАЕМЫЕ ЗА СЧЕТ ИЗМЕНЕНИЯ СЛАВЫ БОРЬБЫ С КОВИ — БЕЗРАССУДНОЙ БЕСПЕЧНОСТЬЮ — МОЕ НЕПРИЯТИЕ РАБСТВА — УМЕНИЕ ЧИТАТЬ ВЫЗВАТЬ ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ — КАНИКУЛЫ — КАК ПРОВОДИЛ ОСТРЫЕ НАЖМИТЕ НА РАБСТВО — ПОСЛЕДСТВИЯ ПРАЗДНИКОВ — УСТРОЙСТВО РАБСТВА — РАЗНИЦА МЕЖДУ КОВИ И ФРИЛАНД — НЕВЕРУЮЩИЙ МАСТЕР ПРЕДПОЧИТАЛ РЕЛИГИОЗНОЙ ОДНО — КАТАЛОГ FLOGGABLE ПРАВОНАРУШЕНИЯХ — ТЯЖЕЛАЯ ЖИЗНЬ У КОВИ ПОЛЕЗНО — УЛУЧШАЕТСЯ СОСТОЯНИЕ НЕ СОПРОВОЖДАЕТСЯ ДОВОЛЬСТВО — БЛАГОПРИЯТНЫЙ ОБЩЕСТВА В ФРИЛАНДА — СШ ВОЗБУЖДЕНО СЕКРЕТНОСТИ НАДО — ЛАСКОВЫЙ ОТНОШЕНИЙ ВОСПИТАТЕЛЯ И ВОСПИТАННИКОВ УВЕРЕННОСТЬ В СЕБЕ И ДРУЖБА СРЕДИ РАБОВ — Я ОТКАЗЫВАЮСЬ ПУБЛИКАЦИИ СВЕДЕНИЙ О РАЗГОВОРАХ С ДРУЗЬЯМИ — РАБСТВО ПРИГЛАШАЮЩЕГО МЕСТИ.


МГ срок от фактической службы в Мистера Эдварда Кови закончился на Рождество, 1834. Я с радостью покинул змеиный выводок, хотя теперь он был кроток, как ягненок. Мой дом на 1835 год был уже обеспечен — мой следующий хозяин уже был выбран. Переход из рук в руки всегда вызывает большее или меньшее волнение, но я стал несколько безрассудным. Меня мало заботило, в чьи руки я попаду — я намеревался пробивать себе дорогу. Несмотря и на Кови, распространился слух, что меня трудно выпороть; что я виновен в том, что бью в ответ; что, хотя в целом негр с добрым характером, иногда во мне “сидит дьявол”. Эти высказывания были распространены в округе Талбот, и они выделяли меня среди моих раболепных собратьев. Рабы, как правило, сражаются друг с другом и умирают друг от друга; но мало найдется таких, кто не испытывал бы благоговейного трепета перед белым человеком. Приученные с пеленок думать и чувствовать, что их хозяева выше, и наделенные своего рода святостью, мало кто может перерасти или подняться над контролем, который осуществляет это чувство. Теперь я освободился от этого, и это было известно. Одна паршивая овца испортит целое стадо. Среди рабов я был паршивой овцой. Я ненавидел рабство, рабовладельцев и все, что с ними связано; и я не переставал внушать другим то же чувство, где бы и когда бы ни представлялась возможность. Это сделало меня заметным парнем среди рабов и подозрительным среди рабовладельцев. Сведения о моем умении читать и писать получили довольно широкое распространение, что было очень сильно направлено против меня.

Дни между Рождеством и Новым годом разрешены рабам как праздничные. В эти дни все обычные работы были приостановлены, и ничего не оставалось делать, кроме как разводить костры и присматривать за скотом. Это время считалось нашим собственным, по милости наших хозяев, и поэтому мы использовали его или злоупотребляли им, как нам заблагорассудится. Те, у кого были семьи на расстоянии, теперь должны были навестить их и провести с ними всю неделю. Младшие рабы или те, кто не состоял в браке, должны были присматривать за скотом и выполнять второстепенные обязанности по дому. Праздники проводились по-разному. Самые трезвые, думающие и трудолюбивые из нас занимались изготовлением кукурузных веников, циновок, хомутов для лошадей и корзин, и некоторые из них были очень хорошо сделаны. Другой класс проводил свое время в охоте на опоссумов, енотов, кроликов и другую дичь. Но большинство проводило каникулы за занятиями спортом: игрой в мяч, борьбой, боксом, бегом наперегонки, танцами и распитием виски; и этот последний способ времяпрепровождения, как правило, был наиболее приятен их хозяевам. Раб, который работал в праздничные дни, считался своим хозяином недостойным отпусков. Такой человек отверг благосклонность своего хозяина. В этом простом акте продолжения работы было обвинение против рабов; и раб не мог не думать, что если он зарабатывал три доллара во время праздников, то мог бы зарабатывать триста в течение года. Не напиваться во время праздников было позором; и его считали ленивым и расточительным человеком, который не мог позволить себе пить виски на Рождество.

Игра на скрипке, танцы и “юбилейный бит”слышались со всех сторон. Это последнее исполнение сугубо южное. Оно заменяет скрипку или другие музыкальные инструменты, и играть на нем так легко, что почти на каждой ферме есть колотушка “Джуба”. Исполнитель импровизирует, отбивая ритм, и поет свои веселые песни, так упорядочивая слова, чтобы они падали в такт движениям его рук. Среди массы бессмыслицы и дикого веселья время от времени резко подчеркивается подлость рабовладельцев. Возьмем для примера следующее:

Мы выращиваем пшеницу,

Они загрызают нам кукурузу;

Мы печем хлеб,

Они гибнут, когда мы де крусс;

Мы готовим еду,

Они убили нас де гуса;

Мы готовим мясо,

Они снимают с нас кожу,

И так оно и есть

Они принимают нас.

Мы снимаем пенку,

Они угостят нас выпивкой,

И скажи, что это достаточно хорошо для ниггера.

Подойди! подойди!

Томить сливочное масло и обезжиривать;

Бедный ниггер, ты никак не можешь с этим смириться;

Подойди!

Это неплохое резюме очевидной несправедливости и обмана рабства, дающего — как оно и есть — ленивым и праздным удобства, которые, по замыслу Бога, должны быть предоставлены исключительно честному труженику. Но за праздничные дни.

Исходя из моих собственных наблюдений и опыта, я считаю, что эти праздники являются в руках рабовладельцев одним из наиболее эффективных средств подавления духа восстания среди рабов.

Чтобы успешно и безопасно порабощать людей, необходимо, чтобы их умы были заняты мыслями и стремлениями, не связанными со свободой, которой они лишены. Перед ними должна быть поставлена определенная степень достижимого блага. Эти праздники служат цели занять умы рабов ожидаемыми удовольствиями в рамках рабства. Молодой человек может ухаживать; женатый мужчина может навестить свою жену; отец и мать могут повидаться со своими детьми; трудолюбивый и любящий деньги человек может заработать несколько долларов; великий борец может снискать лавры; молодые люди могут встречаться и наслаждаться обществом друг друга; пьяница может выпить много виски; а религиозный человек может проводить молитвенные собрания, проповедовать, молиться и увещевать во время праздников. Перед праздниками это будущие удовольствия; после праздников они становятся удовольствиями на память и служат для того, чтобы отгонять мысли и желания более опасного характера. Если бы рабовладельцы сразу отказались от практики периодического предоставления своим рабам этих свобод и держали их круглый год в тесном кругу своих домов, я не сомневаюсь, что юг вспыхнул бы восстаниями. Эти праздники являются проводниками или предохранительными клапанами для отвода взрывоопасных элементов, неотделимых от человеческого разума, доведенного до состояния рабства. Если бы не они, тяготы рабства стали бы слишком суровыми, чтобы выдержать их, и раб был бы доведен до опасного отчаяния. Горе рабовладельцу, когда он берется препятствовать работе этих электрических проводников. Череда землетрясений была бы менее разрушительной, чем мятежные пожары, которые, несомненно, вспыхнули бы в разных частях юга от такого вмешательства.

Таким образом, праздники стали неотъемлемой частью грубого мошенничества, несправедливости и бесчеловечности рабства. Якобы это институты доброжелательности, призванные смягчить тяготы рабской жизни, но на практике это обман, созданный человеческим эгоизмом, чтобы лучше обеспечить цели несправедливости и угнетения. Счастье раба - это не цель, к которой он стремится, а, скорее, безопасность хозяина. Это прекращение труда допускается не из великодушного безразличия к труду раба, а из благоразумного отношения к безопасности рабовладельческой системы. Меня укрепляет в этом мнении тот факт, что большинству рабовладельцев нравится, когда их рабы проводят праздники таким образом, чтобы это не приносило реальной пользы рабам. Очевидно, что все, что похоже на рациональное развлечение, среди рабов осуждается; и поощряются только те дикие и низменные виды спорта, которые свойственны полуцивилизованным людям. Вся разрешенная вольность, по-видимому, не преследует иной цели, кроме как вызвать у рабов отвращение к их временной свободе и заставить их с такой же радостью вернуться к своей работе, с какой они были рады ее оставить. Погружая их в изматывающие глубины пьянства и распутства, этот эффект почти наверняка последует. Я знал, что рабовладельцы прибегают к хитрым уловкам, чтобы напоить своих рабов до безобразия. Обычный план состоит в том, чтобы заключить пари на раба, что он сможет выпить больше виски, чем любой другой; и таким образом вызвать соперничество между ними за господство в этой деградации. Сцены, разыгрываемые таким образом, часто были скандальными и отвратительными до крайности. Целые толпы людей можно было застать распростертыми в зверском опьянении, одновременно беспомощными и отвратительными. Таким образом, когда раб просит о нескольких часах добродетельной свободы, его хитрый хозяин пользуется его невежеством и подбадривает его дозой порочного и отвратительного разгула, искусно обозначенного именем СВОБОДЫ. Нас заставили выпить, меня в том числе, и когда каникулы закончились, мы все, пошатываясь, выбрались из грязи и барахтанья, глубоко вздохнули и разошлись по своим различным сферам деятельности; чувствуя, в целом, скорее радость от того, что наши хозяева искусно обманули нас, заставив поверить в свободу, снова вернулись в объятия рабства. Это было не то, за что мы это принимали, и не то, чем это могло бы быть, если бы мы не злоупотребляли этим. Быть рабом хозяина было примерно так же хорошо, как быть рабом рома и виски.

Я тем более склонен придерживаться такого взгляда на систему отпусков, принятую рабовладельцами, что я знаю об их обращении с рабами в отношении других вещей. Для них самое обычное дело - пытаться внушить своим рабам отвращение к тому, что они не хотят, чтобы они имели или наслаждались. Рабу, например, нравится патока; он крадет немного; чтобы избавить его от пристрастия к ней, его хозяин во многих случаях отправляется в город и покупает большое количество самого плохого. качества, ставит это перед своим рабом и с кнутом в руке заставляет его есть это, пока беднягу не начинает тошнить при одной мысли о патоке. Тот же курс часто используется, чтобы излечить рабов от неприятной и неудобной практики просить больше еды, когда их рацион иссяк. Тот же отвратительный процесс хорошо работает и в других вещах, но мне нет необходимости их приводить. Когда раб пьян, рабовладелец не боится, что он замышляет восстание; не боится, что он сбежит на север. Опасен трезвый, думающий раб, который нуждается в бдительности своего хозяина, чтобы оставаться рабом. Но, чтобы продолжить мое повествование.

Первого января 1835 года я отправился из церкви Святого Михаила в дом мистера Уильяма Фриленда, мой новый дом. Мистер Фриленд жил всего в трех милях от Сент-Майкла, на старой изношенной ферме, которая требовала много труда, чтобы превратить ее в нечто похожее на самоокупаемое заведение.

Вскоре я обнаружил, что мистер Фриленд сильно отличается от мистера Кови. Хотя мистер Фриленд и не был богат, он был тем, кого можно назвать хорошо воспитанным джентльменом-южанином, столь же непохожим на Кови, как хорошо обученный и закаленный негр-брейкер отличается от лучшего представителя знатных семей юга. Хотя Фриленд был рабовладельцем и разделял многие пороки своего класса, в нем, казалось, было живо чувство чести. У него было некоторое чувство справедливости и человечности. Он был раздражительным, импульсивным и страстным, но я должен отдать ему справедливость и сказать, что он был свободен от подлых и эгоистичных черт, которые отличали существо, от которого я сейчас, к счастью, сбежал. Он был открытым, откровенным, повелительным и не скрывал ничего, презирая роль шпиона. Во всем этом он был полной противоположностью хитрому Кови.

Среди многих преимуществ, полученных мной при переходе из "Кови" во "Фрилендз", каким бы поразительным ни было это заявление, был тот факт, что последний джентльмен не исповедовал религию. Я утверждаю самым решительным образом, что религия юга — как я это наблюдал и доказал — является простым прикрытием для самых ужасных преступлений; оправданием самого ужасающего варварства; освящением самого отвратительного мошенничества; и надежным убежищем, под которым гноятся и процветают самые темные, гнусные, грубые и адские мерзости. Если бы я снова был низведен до положения раба, следующего за этим бедствием, я счел бы тот факт, что я раб религиозного рабовладельца, величайшим, что могло бы со мной случиться. Для всех рабовладельцев, с которыми я когда-либо встречался, религиозные рабовладельцы - худшие. Я почти неизменно считал их самыми мерзкими, подлыми и низменными представителями своего класса. Исключения могут быть, но это верно для религиозных рабовладельцев, как класса. Не мне объяснять этот факт. Другие могут так поступать; я просто констатирую это как факт и оставляю решение богословских и психологических вопросов, которые он поднимает, другим, более компетентным, чем я. Религиозные рабовладельцы, как и религиозные преследователи, всегда крайни в своей злобе и насилии. Совсем рядом с моим новым домом, на соседней ферме, жил преподобный Дэниел Уиден, который был одновременно набожен и жесток по образцу настоящего Кови. Мистер Уиден был местным проповедником протестантско-методистского толка и самым ревностным сторонником религиозных предписаний в целом. У этого Уидена была женщина по имени Сил, которая была постоянным доказательством его безжалостности. Спина бедняги Сила, всегда скудно одетая, была буквально ободрана плетью этого религиозного человека и служителя Евангелия. Самый отъявленный злодей — так его называли в отличие от членов церкви — мог бы нанять рабочих легче, чем это животное. Когда раба отправляли на поиски дома, он никогда не входил в ворота проповедника Уидена, в то время как грешнику нужна была помощь. Будь болен или веди себя хорошо - известная максима Уидена гласила, что долг мастера - использовать плеть. Если бы, ни по какой другой причине, он не утверждал, что это было необходимо, чтобы напомнить рабу о его положении и о власти его хозяина. Хорошего раба нужно выпороть, чтобы он оставался хорошим, а плохого раба нужно выпороть, чтобы он стал хорошим. Такова была теория Уидена, и такова была его практика. Спина его рабыни на суде будет самым быстрым свидетелем против него.

Приводя конкретные случаи, я мог бы с таким же успехом увековечить другого моего соседа, назвав его по имени и опубликовав в печати. Он не думал, что рядом находится ”чиел“, "делающий заметки”, и, несомненно, будет очень зол из-за того, что его персонаж написан неровным стилем рабского загона. Позвольте представить читателю преподобного. РИГБИ Хопкинса. Мистер Хопкинс проживает между Истоном и Сент-Майклзом, в округе Талбот, штат Мэриленд. Суровость этого человека наводила ужас на рабов по соседству. Особенностью его правительства была, по его словам, система порки рабов, заранее того, что они этого заслужат. Ему всегда удавалось выпороть одного или двух рабов в понедельник утром, чтобы приступить к работе, вдохновленный новым заверением в понедельник, что его проповедь о доброте, милосердии, братской любви и тому подобном в воскресенье не помешает ему установить свою власть с помощью коровьей шкуры. Казалось, он хотел заверить их, что его слезы над бедными, потерянными и разоренными грешниками и его жалость к ним не доходят до чернокожих, возделывающих его поля. Этот святой Хопкинс любил хвастаться, что он был лучшим помощником в управлении неграми в округе. Он порол за самые мелкие проступки, чтобы предотвратить совершение крупных.

Читатель может представить себе, как трудно найти недостатки, достаточные для столь частой порки. Но это потому, что вы понятия не имеете, как легко обидеть человека, который всегда начеку. Человек, непривычный к рабовладению, был бы поражен, заметив, сколько туманных проступков содержится в перечне преступлений рабовладельца; и как легко совершить любое из них, даже когда раб меньше всего этого желает. Рабовладелец, склонный находить недостатки, будет высиживать по дюжине в день, если захочет, и каждый из них будет наказуем. Простой взгляд, слово или движение, ошибка, несчастный случай или недостаток власти - все это то, за что раба могут выпороть в любое время. Выглядит ли раб недовольным своим положением? Говорят, что в нем сидит дьявол, и его нужно изгнать. Отвечает ли он громко, когда к нему обращается хозяин, с видом смущения? Затем его нужно опустить на петлицу пониже, за плеть, хорошо уложив. Не забывает ли он снять шляпу, приближаясь к белому человеку? Тогда его должны или могут выпороть за плохие манеры. Отваживается ли он когда-нибудь оправдываться за свое поведение, когда его грубо и несправедливо обвиняют? Тогда он виновен в дерзости, одном из величайших преступлений в социальном каталоге южного общества. Позволить рабу избежать наказания, который дерзко пытался оправдаться от несправедливых обвинений, выдвинутых против него каким-либо белым человеком, - значит быть виновным в серьезном нарушении долга. Осмеливается ли раб когда-нибудь предложить лучший способ сделать что-то, несмотря ни на что? Он, в общем—то, слишком назойлив — выше того, что написано, - и он заслуживает, даже если и не получит, порки за свою самонадеянность. Ломает ли он во время вспашки плуг, или во время рыхления, ломает ли мотыгу, или во время рубки ломает ли топор? Независимо от того, каковы были недостатки сломанного орудия труда или естественная склонность к поломке, раб может быть выпорот за неосторожность. Преподобный рабовладелец всегда мог найти что-нибудь в этом роде, чтобы оправдать применение плети несколько раз в течение недели. Хопкинса, как Кови и Уидена, избегали рабы, которые имели привилегию (как и многие другие) находить своих хозяев в конце каждого года; и все же во всей этой части страны не было человека, который громче провозглашал свою религию, чем мистер РИГБИ ХОПКИНС.

Но, чтобы продолжить нить моего рассказа, расскажу о своем опыте пребывания у мистера Уильяма Фриленда.

Теперь моя бедная, побитая непогодой лодка достигла более гладкой воды и дул более нежный бриз. Моя бурная жизнь в "Кови" пошла мне на пользу. То, что казалось бы очень трудным, если бы я пошел прямо к мистеру Фриленду из дома мастера Томаса, теперь (после трудностей у Кови) было “пустяками, легкими как воздух”. Я все еще был полеводом и предпочитал тяжелый труд в поле изматывающим обязанностям домашней прислуги. Я стал большим и сильным и начал гордиться тем фактом, что могу выполнять такую же тяжелую работу, как некоторые мужчины постарше. Временами между рабами возникает сильное соперничество по поводу того, кто может выполнить больше работы, и хозяева обычно стремятся поощрять такое соперничество. Но некоторые из нас были слишком мудры, чтобы долго соревноваться друг с другом. Такие гонки, как у нас хватило проницательности понять, вряд ли окупятся. У нас было время померяться силами друг с другом, но мы знали слишком много, чтобы продолжать соревнование до тех пор, пока это не приведет к экстраординарной дневной работе. Мы знали, что если за один день путем экстраординарных усилий будет выполнено большое количество работы, то этот факт, став известным мастеру, может привести к тому, что он будет требовать одно и то же количество каждый день. Этой мысли было достаточно, чтобы заставить нас резко остановиться, когда мы были так взволнованы предстоящей гонкой.

У мистера Фриленда мое состояние значительно улучшилось. Я больше не был тем бедным козлом отпущения, каким был в "Кови", где все плохое возлагалось на меня и где других рабов хлестали кнутом по моим плечам. Мистер Фриленд был слишком справедливым человеком, чтобы навязываться мне или кому-либо еще.

Вполне обычно сделать одного раба объектом особого жестокого обращения и часто избивать его, скорее рассчитывая на то, что это подействует на других, чем ожидая, что выпоротый раб улучшит результат, но человек, с которым я сейчас был, не мог опуститься до такой подлости и нечестия. Каждый человек здесь нес личную ответственность за свое поведение.

Это было значительным улучшением по сравнению с правилами в Covey's. Там я был главной вьючной лошадью. Билл Смит был защищен категорическим запретом, наложенным его богатым хозяином, а приказание богатого рабовладельца - ЗАКОН для бедняка; Хьюзу оказали предпочтение из-за его родства с Кови; и рабочие, нанятые временно, избежали порки, за исключением того, что возложили ее на мои бедные плечи. Конечно, это сравнение относится к тому времени, когда Кови мог выпороть меня.

Мистер Фриленд, как и мистер Кови, давал своим рукам достаточно еды, но, в отличие от мистера Кови, он давал им время поесть; он усердно работал в течение дня, но давал нам ночь для отдыха — еще одно преимущество, которое следует поставить в заслугу грешнику по сравнению со святым. Мы редко бывали в поле после наступления темноты вечером или до восхода солнца утром. Наши сельскохозяйственные орудия были самого совершенного образца и намного превосходили те, что использовались у Кови.

Несмотря на улучшившееся состояние, в котором я теперь находился, и множество преимуществ, которые я получил благодаря моему новому дому и новому хозяину, я все еще был беспокойным и недовольным. Хозяину было так же трудно угодить мне, как хозяину - рабу. Свобода от телесных пыток и непрестанного труда придала моему уму повышенную чувствительность и придала ему большую активность. Я еще не был точно в правильных отношениях. “Как же так, сначала было не то, что духовно, а то, что естественно, а потом то, что духовно”. Когда они были погребены у Кови, окутанные тьмой и физической убогостью, временное благополучие было главным желанием; но, удовлетворяя временные потребности, дух предъявляет свои требования. Бейте и надевайте наручники своему рабу, держите его голодным и лишенным духа, и он будет следовать за цепью своего хозяина, как собака; но кормите и одевайте его хорошо, работайте с ним умеренно, окружите его физическим комфортом — и мечты о свободе вторгнутся в его жизнь. Дайте ему плохого мастера, и он устремится к хорошему мастеру; дайте ему хорошего мастера, и он захочет стать своим собственным мастером. Такова природа человека. Вы можете низвергнуть человека так низко, ниже уровня ему подобных, что он утратит все справедливые представления о своем естественном положении; но немного возвысьте его, и возникнет ясное представление о правах на жизнь и власть и поведет его вперед. Так, немного приподнявшись у Фриленда, мечты, воплощенные в жизнь этим добрым человеком, отцом Лоусоном, когда он был в Балтиморе, начали посещать меня; и на побегах дерева свободы начали распускаться нежные почки, и забрезжили смутные надежды на будущее.

У мистера Фриленда я оказался в приятном обществе. Там были Генри Харрис, Джон Харрис, Хэнди Колдуэлл и Сэнди Дженкинс. 6

Генри и Джон были братьями и принадлежали мистеру Фриленду. Они оба были удивительно сообразительными, хотя ни один из них не умел читать. Теперь о проказах! Не успел я долго пробыть у Фриленда, как пустил в ход свои старые уловки. Я рано начал рассуждать со своими товарищами на тему образования и преимуществ интеллекта перед невежеством, и, насколько я осмеливался, я пытался показать, как невежество удерживает людей в рабстве. Снова были изучены орфографический справочник Вебстера и колумбийский оратор. Когда наступило лето и долгие субботние дни потянулись из-за нашего безделья, мне стало не по себе, и я захотел посетить субботнюю школу, в которой можно было бы проявить свои способности и передать моим братьям-рабам те скудные познания в грамоте, которыми я обладал. Летом в доме вряд ли была необходимость; я мог проводить свою школу в тени старого дуба, как и в любом другом месте. Суть заключалась в том, чтобы привлечь учеников и полностью проникнуться в них желанием учиться. Двух таких мальчиков, Генри и Джона, быстро нашли, и от них распространилась зараза. Вскоре я собрал вокруг себя двадцать или тридцать молодых людей, которые с радостью записались в мою субботнюю школу и были готовы регулярно встречаться со мной, под деревьями или в другом месте, с целью научиться читать. Удивительно, с какой легкостью они раздобыли себе книги по правописанию. В основном это были книги, которые выбросили их молодые хозяева или хозяйки. Сначала я преподавал на нашей собственной ферме. Все были поражены необходимостью сохранить это дело в максимально возможной тайне, поскольку судьба покушения на Святого Михаила была печально известна и свежа в памяти всех. Наши благочестивые хозяева в церкви Святого Михаила не должны знать, что несколько их смуглых братьев учились читать слово Божье, иначе они обрушатся на нас с плетью и цепью. Мы могли бы встретиться, чтобы выпить виски, побороться и совершить другие неприличные поступки, не опасаясь, что нам помешают святые или грешники из церкви Святого Михаила.

Но собрания с целью совершенствования ума и сердца посредством обучения чтению священных Писаний считались самой опасной помехой, которую следовало немедленно пресекать. Рабовладельцы Сент-Майкла, как и рабовладельцы других стран, всегда предпочитали видеть рабов занятыми унизительными видами спорта, а не видеть, как они ведут себя как моральные и ответственные существа.

Если бы двадцать лет назад кто-нибудь спросил религиозного белого человека в Сент-Майклсе, как зовут трех человек в этом городе, чья жизнь больше всего соответствовала образцу нашего Господа и Наставника Иисуса Христа, первые трое были бы следующими:

ЗАПАДНЫЙ ГАРРИСОН, лидер класса.

РАЙТ ФЭРБЕНКС, классный руководитель.

ТОМАС ОЛД, классный руководитель.

И все же это были люди, которые яростно ворвались в мою субботнюю школу при соборе Святого Михаила, вооруженные подобными толпе ракетами, и, должен сказать, я считал его христианином, пока он не принял участие в "кровавой битве плетью". Этот самый Гаррисон Уэст был моим классным руководителем, и, должен сказать, я считал его христианином, пока он не принял участие в разгоне моей школы. После этого он больше не руководил мной. Причиной этого безобразия тогда, как и сейчас, и во все времена, была угроза порядку. Если бы рабы научились читать, они научились бы чему-нибудь другому, и кое-чему похуже. Мир рабства был бы нарушен; рабовладельческое правление оказалось бы под угрозой. Я предоставляю читателю самому охарактеризовать систему, которой угрожают подобные причины. Я не оспариваю обоснованность рассуждений. Это совершенно разумно; и, если рабство - это правильно, субботние школы для обучения рабов чтению Библии неправильны и должны быть ликвидированы. Эти христианские классные лидеры были в этой степени последовательны. Они решили вопрос о том, что рабство - это правильно, и, исходя из этого стандарта, они определили, что субботние школы - это неправильно. Конечно, они были протестантами и придерживались великого протестантского права каждого человека “исследовать Священные Писания” для себя; но, с другой стороны, из всех общих правил есть исключения. Как удобно! Какие преступления не могут быть совершены в соответствии с доктриной последнего замечания. Но, мои дорогие, ведущие в классе методистские братья, не снизошли до того, чтобы назвать мне причину для роспуска Субботней школы при церкви Святого Михаила; достаточно было того, что они приняли решение о ее уничтожении. Я, однако, отвлекся.

После того, как я ловко запустил школу в эксплуатацию, во второй раз разместив ее в лесу, за сараем, в тени деревьев, мне удалось уговорить свободного цветного человека, который жил в нескольких милях от нашего дома, разрешить мне проводить занятия в комнате в его доме. Он, очень любезно, предоставил мне эту свободу; но, поступая так, он подвергался большой опасности, поскольку собрание было незаконным. Я не буду упоминать здесь имя этого человека, поскольку это может даже сейчас подвергнуть его преследованию, хотя преступления были совершены более двадцати лет назад. Когда-то у меня было более сорока учеников, и все они были подходящего сорта, и многим из них удалось научиться читать. Я встречал нескольких рабов из Мэриленда, которые когда-то были моими учениками; и которые получили свою свободу, я не сомневаюсь, отчасти благодаря идеям, привитым им в этой школе. За свою короткую жизнь у меня были разные занятия, но ни на одно из них я не оглядываюсь с большим удовлетворением, чем на то, которое давала мне моя воскресная школа. Привязанность, глубокая и длительная, возникла между мной и моими преследуемыми учениками, что сделало расставание с ними чрезвычайно тяжелым; и когда я думаю, что большинство из этих дорогих душ все еще заперты в этом жалком рабстве, меня переполняет скорбь.

Помимо занятий в воскресной школе, зимой я посвящал три вечера в неделю своим товарищам-рабам. Пусть читатель поразмыслит над тем фактом, что в этой христианской стране мужчины и женщины прячутся от проповедников религии в сараях, в лесах и полях, чтобы научиться читать святую Библию. Те дорогие души, которые приходили в мою субботнюю школу, приходили не потому, что посещать такое место было популярно или уважаемо, ибо они несли ответственность за нанесение сорока полос на их обнаженные спины. Каждое мгновение, проведенное ими в моей школе, они были под этой ужасной ответственностью; и в этом отношении я был более солидарен с ними. Их умы были стеснены и заморены голодом их жестоких хозяев; свет образования был полностью исключен; и их тяжелый заработок уходил на обучение детей их хозяина. Я испытывал наслаждение, обходя тиранов и благословляя жертв их проклятий.

Год у мистера Фриленда прошел очень гладко, судя по всему. За весь год меня не ударили. К чести мистера Фриленда, каким бы нерелигиозным он ни был, следует отметить, что он был лучшим учителем, который у меня когда-либо был, пока я не стал сам себе хозяином и не взял на себя, как я имел на это право, ответственность за свое собственное существование и осуществление своих собственных полномочий. Большей частью счастья — или отсутствия горя, — с которым я провела этот год с мистером Фрилендом, я обязана добродушному нраву и горячей дружбе моих братьев-рабов. Они были, все до единого, мужественными, щедрыми и храбрыми, да; я говорю, что они были храбры и, добавлю, прекрасно выглядели. Редко на долю смертных выпадают более верные и лучшие друзья, чем рабы на этой ферме. Нередко обвиняют рабов в большом предательстве друг к другу и считают их неспособными доверять друг другу; но я должен сказать, что я никогда не любил, не уважал и не доверял людям больше, чем этим. Они были верны, как сталь, и никакая группа братьев не могла бы быть более любящей. Не было никаких подлых выгод друг от друга, как это иногда бывает, когда рабы находятся в таком положении, в каком оказались мы; не было сплетен; не было обзывания друг друга дурными словами в адрес мистера Фриленда; и не было возвышения одного за счет другого. Мы никогда не брались за какие-либо важные дела, которые могли повлиять друг на друга, без взаимной консультации. Обычно мы были единым целым и двигались вместе. Угнетатели и тираны обменивались между нами мыслями и чувствами, которые вполне можно было бы назвать очень зажигательными; и, возможно, даже сейчас не пришло время, когда можно было бы безопасно раскрывать все мимолетные предположения, возникающие в умах разумных рабов. Несколько моих друзей и братьев, если они еще живы, все еще находятся в какой-то части дома рабства; и хотя прошло двадцать лет, подозрительная злоба рабства может наказать их даже за то, что они подслушали мои мысли.

Рабовладелец, добрый или жестокий, все равно остается рабовладельцем — ежечасным нарушителем справедливых и неотъемлемых прав человека; и поэтому он ежечасно молча точит нож мести для своего собственного горла. Он никогда не произносит ни единого слова в похвалу отцам этой республики и не осуждает любые попытки угнетения себя, не приставив нож к собственному горлу и не отстаивая права на восстание для своих собственных рабов.

Год закончился, и сейчас мы находимся в разгаре рождественских каникул, которые в этом году считаются последними, согласно общему описанию, приведенному ранее.

ГЛАВА XIX. Заговор сбежавших

Новый год-это мысли и размышления — снова куплена Фриланд — нет амбиций быть рабом — доброты не присуждать компенсацию в отношении рабства — начальной шаги в направлении бежать — соображения, ведущие к ним, — непримиримая враждебность к рабству — торжественной клятвы приняты, — План оглашена в рабов — Колумбийский оратор — схема получает пользу, НЕСМОТРЯ НА ПРО-РАБСТВО ПРОПОВЕДЬ — ОПАСНОСТЬ ОБНАРУЖЕНИЯ — УМЕНИЕ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ В ЧТЕНИИ УМЫ СВОИХ РАБОВ — ПОДОЗРИТЕЛЬНОСТЬ И ПРИНУЖДЕНИЯ — ГИМНЫ С ДВОЙНОЙ СМЫСЛ — ЗНАЧЕНИЕ, В ДОЛЛАРАХ, НАШЕЙ КОМПАНИИ — ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЕ КОНСУЛЬТАЦИИ — ПРОПУСК-СЛОВО — КОНФЛИКТЫ, НАДЕЖДЫ И СТРАХА — ТРУДНОСТИ, КОТОРЫЕ НАДО ПРЕОДОЛЕТЬ — НЕЗНАНИЕ ГЕОГРАФИИ — ИССЛЕДОВАНИЕ МНИМЫХ ТРУДНОСТЕЙ — ВЛИЯНИЕ НА НАШИ УМЫ — ПАТРИК ГЕНРИ — ПЕСЧАНОГО СТАНОВИТСЯ МЕЧТАТЕЛЕМ — МАРШРУТ НА СЕВЕР ИЗЛОЖЕННЫХ ВОЗРАЖЕНИЙ ЯВЛЯЕТСЯ — МОШЕННИЧЕСТВО ПРАКТИКУЕТСЯ НА ВОЛЬНИЦЫ — ПРОХОДИТ НАПИСАНО — ТРЕВОГИ, КАК БЛИЗИЛОСЬ ВРЕМЯ — СТРАХ НЕУДАЧИ — ОБРАЩАЕТСЯ К ТОВАРИЩАМ, — СТРАННОЕ ПРЕДЧУВСТВИЕ — СОВПАДЕНИЕ, — ПРЕДАТЕЛЬСТВО ОБНАРУЖИЛ ПОРЯДОК, АРЕСТОВАВ НАС — СОПРОТИВЛЕНИЕ ГЕНРИ ХАРРИС — ЕГО ЭФФЕКТ — УНИКАЛЬНАЯ РЕЧИ ГОСПОЖИ ФРИЛЕНД — НАШЕ ПЕЧАЛЬНОЕ ШЕСТВИЕ В ТЮРЬМУ — ЖЕСТОКИЕ НАСМЕШКИ ТОЛПЫ ВДОЛЬ ДОРОГИ — СЪЕДЕННЫЕ ПЕРЕВАЛЫ — ОТРИЦАНИЕ — СЭНДИ СЛИШКОМ ЛЮБИЛИ, ЧТОБЫ ЕЕ SUSPECTED — DRAGGED BEHIND HORSES — THE JAIL A RELIEF — A NEW SET OF TORMENTORS — SLAVE-TRADERS — JOHN, CHARLES AND HENRY RELEASED — ALONE IN .


Я AM СЕЙЧАС в начале 1836 года, время, благоприятное для серьезных размышлений. Разум естественным образом занимается тайнами жизни во всех ее фазах — идеальной, реальной и действительной. Трезвые люди в начале года смотрят в обе стороны, анализируя ошибки прошлого и готовясь к возможным ошибкам в будущем. Я тоже был таким упражнением. Оглядываясь назад, я получал мало удовольствия, и перспектива была не очень блестящей. “Несмотря на многие решения и молитвы, которые я принял во имя свободы, ” думал я, “ в этот первый день 1836 года я все еще раб, все еще блуждающий в глубинах пожирающего дух рабства. Мои способности и силы тела и души принадлежат не мне, а другому смертному, который ни в каком смысле не превосходит меня, за исключением того, что у него есть физическая сила заставить меня принадлежать ему и контролировать его. Благодаря объединенной физической силе сообщества я его рабыня — рабыня на всю жизнь ”. Подобные мысли приводили меня в замешательство и раздражали; они делали меня мрачной и безутешной. Муки моего разума, возможно, не будут описаны.

В конце 1835 года мистер Фриленд, мой временный хозяин, выкупил меня у капитана. Томаса Олда на 1836 год. Его оперативность в получении моих услуг польстила бы моему тщеславию, если бы я стремился завоевать репутацию ценного раба. Несмотря на это, я чувствовала легкую степень самодовольства в связи с обстоятельствами. Это показывало, что он был так же доволен мной как рабыней, как и я им как хозяином. Я уже высказывал свое уважение к мистеру Фриленду и могу сказать здесь, обращаясь к читателям с севера — у которых нет эгоистичных мотивов восхвалять рабовладельца, — что мистер Фриленд был человеком со многими превосходными качествами, и для меня он был гораздо предпочтительнее любого хозяина, который у меня когда-либо был.

Но доброта рабовладельца только позолотит цепь рабства и нисколько не умаляет ее веса или силы. Мысль о том, что люди созданы для других и лучших целей, чем рабство, лучше всего развивается при мягком обращении доброго хозяина. Но мрачный лик рабства не допускает улыбок, способных очаровать частично просветленного раба, заставить его забыть ни о своем рабстве, ни о желанности свободы.

Не прошло и первого месяца этого, моего второго года с добрым и джентльменским мистером Фрилендом, как я начал серьезно обдумывать планы обретения свободы, которая, как я убедился, когда был всего лишь ребенком, является естественным и врожденным правом каждого члена человеческой семьи. Желание этой свободы было подавлено, пока я находился под жестоким владычеством Кови; и оно было отложено и вышло из строя из-за моих поистине приятных занятий в воскресной школе с моими друзьями в 1835 году у мистера Фриленда. Это, однако, никогда полностью не утихало. Я всегда ненавидел рабство, и желанию свободы требовался только попутный ветерок, чтобы в любой момент раздуть его в пламя. Мысль о том, что я всего лишь существо из настоящего и прошлого, беспокоила меня, и я страстно желал иметь будущее - будущее, в котором есть надежда. Быть полностью замкнутым на прошлом и настоящем отвратительно для человеческого разума; это для души, чья жизнь и счастье — непрерывный прогресс, то же самое, что тюрьма для тела; гниль и плесень, ад ужасов. Наступление этого, еще одного года, пробудило меня от моего временного сна и пробудило к жизни мои скрытые, но давно лелеемые стремления к свободе. Теперь мне было не только стыдно быть довольным в рабстве, но и стыдно казаться довольным, и в моем нынешнем благоприятном положении, под мягким правлением мистера Ф., я не уверен, что какой-нибудь добрый читатель не осудит меня за чрезмерное честолюбие и большой недостаток должного смирения, когда я скажу правду, что теперь я прогнал от себя все мысли о том, чтобы извлечь максимум пользы из своей участи, и приветствовал только те мысли, которые уводили меня из дома рабства. Испытываемое сейчас сильное желание быть свободным, усиленное моими нынешними благоприятными обстоятельствами, привело меня к решимости действовать, а также думать и говорить. Соответственно, в начале этого 1836 года я дал себе торжественную клятву, что наступивший для меня год не завершится, не став свидетелем серьезной попытки с моей стороны обрести свободу. Эта клятва обязывала меня совершить побег только в одиночку; но год, проведенный с мистером Фрилендом, привязал меня, как “стальными крюками”, к моим братьям-рабам. Между нами существовала самая нежная и доверительная дружба, и я счел своим долгом дать им возможность разделить мою добродетельную решимость, откровенно раскрыв им мои планы и цели. По отношению к Генри и Джону Харрисам я испытывал дружбу настолько сильную, насколько один человек может испытывать дружбу к другому; потому что я мог бы умереть вместе с ними и за них. Поэтому с соответствующей степенью осторожности я начал раскрывать им свои чувства и планы; озвучивая их, пока речь шла о побеге, я предполагал, что представится хороший шанс. Вряд ли мне нужно говорить читателю, что я сделал все, что мог, чтобы вселить в умы моих дорогих друзей свои собственные взгляды и чувства. Теперь, когда я полностью пробудился и дал себе определенный обет, все мои небольшие книги, которые имели какое-либо отношение к теме прав человека, были доступны в моих сообщениях с моими друзьями. Эта (для меня) жемчужина книги, "Колумбийский оратор", с ее красноречивыми речами и пикантными диалогами, осуждающими угнетение и рабство — рассказывающими о том, на что отваживались, что делали и от чего страдали люди, чтобы обрести неоценимое благо свободы, — была все еще свежа в моей памяти и ворвалась в мою речь со сноровкой хорошо обученных солдат, проходящих муштру. Дело в том, что здесь я начал свое публичное выступление. Я обсуждал с Генри и Джоном тему рабства и обрушил на него осуждающий клеймо вечной божьей справедливости, которую оно ежечасно нарушает. Мои коллеги-слуги не были ни равнодушными, ни скучными, ни неспособными. Наши чувства были больше похожи, чем мнения. Однако все были готовы действовать, когда должен был быть предложен осуществимый план. “Покажите нам, как это должно быть сделано, - сказали они, - и все станет ясно”.

Мы все, кроме Сэнди, были совершенно свободны от рабовладельческого ига священников. Напрасно нас учили с кафедры в соборе Святого Михаила долгу повиновения нашим хозяевам; признавать Бога виновником нашего порабощения; считать бегство преступлением, в равной степени направленным против Бога и человека; считать наше порабощение милосердным и благотворным решением; считать наше положение в этой стране раем по сравнению с тем, из которого мы были вырваны в Африке; рассматривать наши жесткие руки и темный цвет кожи как Божий знак неудовольствия и как указание на то, что мы являемся надлежащими субъектами рабства; что отношения хозяина и рабыни были одним из основных правил. взаимной выгоды; что наша работа была не более полезна для наших хозяев, чем мышление нашего хозяина было полезно для нас. Я говорю, что напрасно кафедра Святого Михаила постоянно проповедовала эти правдоподобные доктрины. Природа посмеялась над ними. Что касается меня, то теперь я стал слишком большим для своих цепей. Торжественные слова отца Лоусона о том, кем я должен быть и мог бы быть в провидении Божьем, не запали мертвецки в мою душу. Я быстро приближался к зрелости, а пророчества моего детства все еще оставались невыполненными. Мысль о том, что год за годом проходил мимо, а мои решения сбежать потерпели неудачу и поблекли — что я все еще был рабом, и к тому же рабыней, шансы на обретение свободы уменьшались и продолжают уменьшаться, — была не из тех, от которых можно легко избавиться; да и мне нелегко было заснуть из-за этого.

Но тут пришла новая беда. Мысли и цели, столь зажигательные, как те, которые я сейчас лелеял, не могли долго будоражить разум без опасности проявиться перед пристальными и недружелюбными наблюдателями. У меня были основания опасаться, что мое соболиное личико может оказаться слишком прозрачным для надежного сокрытия моего опасного предприятия. Планы более важного значения просочились сквозь каменные стены и обнажили своих исполнителей. Но здесь не было каменной стены, которая скрывала бы мою цель. Я бы отдал свое бедное, красноречивое лицо за неподвижное выражение лица индейца, ибо оно было далеко не защищено от ежедневных испытующих взглядов тех, с кем я встречался.

В интересах и бизнесе рабовладельцев изучать человеческую природу с целью получения практических результатов, и многие из них достигают поразительного мастерства в распознавании мыслей и эмоций рабов. Им приходится иметь дело не с землей, деревом или камнем, а с людьми; и, заботясь о своей безопасности и процветании, они должны учиться разбираться в материале, с которым работают. Такой интеллект, каким обладает рабовладелец вокруг себя, требует наблюдения. Их безопасность зависит от их бдительности. Сознавая несправедливость, которую они совершают ежечасно, и зная, что бы они сами сделали, если бы стали жертвами такого зла, они высматривают первые признаки страшного возмездия правосудия. Поэтому они наблюдают опытными глазами и научились с большой точностью читать состояние ума и сердец рабов по его черному лицу. Эти беспокойные грешники быстро разбираются в том, что касается раба. Необычная трезвость, кажущаяся абстрактность, угрюмость и безразличие — да и вообще любое необычное настроение - дают почву для подозрений и расспросов. Часто полагаясь на свое превосходящее положение и мудрость, они избивают и пытают раба, добиваясь признания, притворяясь, что знают правду о своих обвинениях. “В тебе сидит дьявол, - говорят они, - и мы выбьем его из тебя”. Меня часто подвергали таким пыткам по голому подозрению. У этой системы есть свои недостатки, а также их противоположность. Иногда раба заставляют признаться в проступках, которых он никогда не совершал. Читатель увидит, что старое доброе правило — “человек должен считаться невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана” — не действует на рабовладельческих плантациях. Подозрение и пытки - это одобренные здесь методы докопаться до истины. Поэтому мне было необходимо следить за своим поведением, чтобы враг не взял надо мной верх.

Но при всей нашей осторожности и нарочитой сдержанности, я не уверен, что мистер Фриленд не подозревал, что с нами не все в порядке. Действительно казалось, что он наблюдал за нами более пристально после того, как план побега был разработан и обсужден среди нас. Люди редко видят себя такими, какими их видят другие; и хотя для нас самих все, связанное с нашим предполагаемым побегом, казалось скрытым, мистер Фриленд, возможно, с особой проницательностью рабовладельца овладел огромной мыслью, которая нарушала наш покой в рабстве.

Я тем более склонен думать, что он подозревал нас, потому что, какими бы благоразумными мы ни были, сейчас, оглядываясь назад, я вижу, что мы совершили много глупостей, очень хорошо рассчитанных на то, чтобы возбудить подозрения. Временами мы были удивительно жизнерадостны, распевали гимны и издавали радостные восклицания, почти такие же торжествующие, как если бы мы достигли страны свободы и безопасности. Внимательный наблюдатель мог бы уловить в нашем повторяющемся пении

О Ханаан, милый Ханаан,

Я направляюсь в землю Ханаанскую,

нечто большее, чем надежда попасть на небеса. Мы намеревались достичь севера, а север был нашим Ханааном.

Мне показалось, я слышал, как они сказали:

На пути стояли львы,

Я не рассчитываю сниматься

Здесь гораздо дольше.

Беги к Иисусу — избегай опасности —

Я не собираюсь оставаться

Здесь я пробуду гораздо дольше.

это была любимая фраза, и она имела двойное значение. В устах некоторых это означало ожидание скорого призыва в мир духов; но в устах нашей компании это просто означало скорейшее паломничество к свободному государству и избавление от всего зла и опасностей рабства.

Мне удалось привлечь на свою сторону (то, что рабовладельцы назвали бы порочным) планом компанию из пяти молодых людей, цвет нашего района, каждый из которых на внутреннем рынке стоил бы тысячу долларов. В Новом Орлеане они принесли бы по полторы тысячи долларов за штуку, а, возможно, и больше. Имена нашей группы были следующими: Генри Харрис; Джон Харрис, брат Генри; Сэнди Дженкинс из root memory; Чарльз Робертс и Генри Бейли. Я был самым молодым, но единственным в группе. Однако у меня было преимущество перед ними всеми в опыте и знании букв. Это давало мне большое влияние на них. Возможно, ни один из них, предоставленный самому себе, и не помышлял бы о побеге как о чем-то возможном. Ни один из них не был уверен в себе в этом вопросе. Все они хотели быть свободными; но серьезная мысль о побеге не приходила им в голову до тех пор, пока я не убедил их в этом предприятии. Все они были довольно состоятельны — для рабов - и питали смутные надежды на то, что когда-нибудь их хозяева освободят их. Если кто-то и виноват в том, что нарушается покой рабов и рабовладельцев по соседству с Сент-Майклзом, то этот человек - я. Я утверждаю, что был зачинщиком тяжкого преступления (как считают это рабовладельцы), и я сохранял в нем жизнь до тех пор, пока в нем больше нельзя было сохранять жизнь.

В ожидании предполагаемого отъезда из Египта мы часто встречались по ночам и каждое воскресенье. На этих встречах мы обсуждали этот вопрос; делились нашими надеждами и страхами, а также обнаруженными или воображаемыми трудностями; и, как здравомыслящие люди, подсчитывали стоимость предприятия, на которое мы себя брали.

Эти собрания, должно быть, в малом масштабе напоминали собрания революционных заговорщиков по своему первоначальному состоянию. Мы замышляли заговор против наших (так называемых) законных правителей; с той разницей, что мы стремились к нашему собственному благу, а не к причинению вреда нашим врагам. Мы стремились не свергнуть их, а убежать от них. Что касается мистера Фриленда, то он всем нам нравился, и мы бы с радостью остались с ним, как с фрименом. СВОБОДА была нашей целью; и теперь мы пришли к мысли, что имеем право на свободу вопреки любым препятствиям, даже вопреки жизням наших поработителей.

У нас было несколько слов, выражающих важные для нас вещи, которые мы понимали, но которые, даже если бы их отчетливо услышал посторонний, не передали бы определенного значения. У меня есть причины не использовать эти пароли, о которых читатель легко догадается. Я ненавидел секретность; но там, где рабство могущественно, а свобода слаба, последняя вынуждена скрываться или разрушаться.

Перспектива не всегда была радужной. Временами у нас возникало почти искушение отказаться от этого предприятия и вернуться к тому сравнительному душевному спокойствию, которое мог бы ощутить даже человек под виселицей, когда исчезла всякая надежда на спасение. Тихое рабство ощущалось лучше, чем сомнения, страхи и неуверенность, которые сейчас так печально озадачивали и тревожили нас.

Слабости человечества, в целом, были представлены в нашей маленькой группе. Временами мы были уверенными, смелыми и решительными; и, опять же, сомневающимися, робкими и колеблющимися; насвистывали, как мальчик на кладбище, чтобы отогнать духов.

Если взглянуть на карту и отметить близость Восточного побережья, штат Мэриленд, к Делавэру и Пенсильвании, читателю может показаться совершенно абсурдным рассматривать предлагаемый побег как грандиозное предприятие. Но чтобы понять, кто-то сказал, что человек должен стоять подРеальное расстояние было достаточно велико, но воображаемое расстояние, к нашему невежеству, было еще больше. Каждый рабовладелец стремится внушить своему рабу веру в безграничность рабовладельческой территории и в свою собственную почти безграничную власть. У всех нас были смутные представления о географии страны.

Расстояние, однако, не главная проблема. Чем ближе границы рабовладельческого государства к границам свободного, тем больше опасность. Наемные похитители наводняют эти границы. Тогда мы также знали, что простое достижение свободного состояния не освобождает нас; что, где бы нас ни поймали, нас могут вернуть в рабство. Мы не видели ни одного места по эту сторону океана, где мы могли бы быть свободны. Мы слышали о Канаде, настоящем Ханаане американских рабов, просто как о стране, куда дикие гуси и лебеди возвращаются в конце зимы, спасаясь от летней жары, но не как о доме человека. Я немного разбирался в теологии, но ничего не знал о географии. В то время я действительно не знал, что существует штат Нью-Йорк или Массачусетс. Я слышал о Пенсильвании, Делавэре и Нью-Джерси, а также обо всех южных штатах, но в целом ничего не знал о свободных штатах. Нью-Йорк был нашей северной границей, и отправиться туда и вечно подвергаться преследованиям с угрозой быть выслеженными и возвращенными в рабство — с уверенностью, что с нами будут обращаться в десять раз хуже, чем с нами когда-либо обращались раньше, было перспективой, далекой от приятной, и это вполне могло вызвать некоторые колебания относительно участия в предприятии. Иногда в наших возбужденных видениях дело обстояло так: у каждых ворот, через которые нам приходилось проезжать, мы видели сторожа; у каждого парома - стражника; на каждом мосту - часового; и в каждом лесу - патруль или охотников за рабами. Мы были окружены со всех сторон. Добро, которого следовало искать, и зло, которого следовало избегать, были брошены на чашу весов и сопоставлены друг с другом. С одной стороны, существовало рабство; суровая реальность, устрашающе взиравшая на нас, с кровью миллионов на его запачканных юбках — страшно смотреть — жадно пожирающая наши кровные заработки и питающаяся нашей плотью. Вот зло, от которого нужно спастись. С другой стороны, далеко, в туманной дали, где все формы казались всего лишь тенями, под мерцающим светом полярной звезды - за каким-нибудь скалистым холмом или покрытой снегом горой — стояла сомнительная свобода, наполовину замороженная, манящая нас в свои ледяные владения. Это было то благо, к которому следовало стремиться. Неравенство было таким же большим, как между определенностью и неопределенностью. Этого самого по себе было достаточно, чтобы ошеломить нас; но когда мы увидели нехоженую дорогу и предположили множество возможных трудностей, мы пришли в ужас и временами, как я уже говорил, были готовы совсем отказаться от борьбы.

Читатель может иметь слабое представление о призраках беды, которые при таких обстоятельствах проносятся перед необразованным умом раба. С обеих сторон мы видели беспощадную смерть, принимающую различные ужасные формы. Теперь это был голод, заставляющий нас в чужой и лишенной друзей стране есть собственную плоть. Теперь мы боролись с волнами (поскольку наше путешествие частично проходило по воде) и утонули. Теперь за нами охотились собаки, их безжалостные клыки настигли и разорвали на куски. Нас жалили скорпионы, за нами гнались дикие звери, нас кусали змеи; и, что хуже всего, после того, как нам удалось переплыть реки, встретиться с дикими зверями, переночевать в лесу, испытать голод, холод, жару и наготу, мы предположили, что нас настигнут наемные похитители, которые именем закона и за свою трижды проклятую награду, возможно, откроют по нам огонь — убьют одних, ранят других и захватят всех. Эта мрачная картина, нарисованная невежеством и страхом, временами сильно поколебывала нашу решимость и нередко заставляла нас

Лучше перенести те беды, которые у нас были

Чем лететь к другим, о которых мы не знали.

Исходя из своего опыта, я не склонен преувеличивать это обстоятельство, и все же, думаю, читателю покажется, что я именно так и настроен. Ни один человек не может описать сильную агонию, которую испытывает раб, колеблясь на грани побега. На карту поставлено все, что у него есть; и даже то, чего у него нет, тоже поставлено на карту. Жизнь, которая у него есть, может быть потеряна, а свобода, к которой он стремится, может и не быть обретена.

Патрик Генри, обращаясь к слушающему его сенату, взволнованный его волшебным красноречием и готовый поддержать его в самых смелых полетах, мог сказать: "ДАЙТЕ МНЕ СВОБОДУ ИЛИ ДАРУЙТЕ МНЕ СМЕРТЬ", и это высказывание было возвышенным даже для свободного человека; но несравненно более возвышенным является то же самое чувство, когда его практически утверждают люди, привыкшие к кнутам и цепям, — люди, чьи чувства, должно быть, более или менее притупились из-за рабства. Что касается нас, то мы искали в лучшем случае сомнительной свободы; и верной, затяжной смерти на рисовых болотах и сахарных полях, если мы потерпим неудачу. Люди в здравом уме не относятся к жизни легкомысленно. Это драгоценно одинаково и для нищего, и для принца, и для раба, и для его господина; и все же я верю, что среди нас не было ни одного, кто не предпочел бы быть застреленным, чем провести жизнь в безнадежном рабстве.

В процессе наших приготовлений Сэнди, человек корня, забеспокоился. Ему начали сниться сны, и некоторые из них были очень тревожными. Одно из них, произошедшее в пятницу вечером, имело для него большое значение; и я вполне готов признаться, что сам чувствовал себя несколько подавленным из-за этого. Он сказал: “Прошлой ночью мне приснилось, что я был разбужен ото сна странными звуками, похожими на голоса стаи разъяренных птиц, которые, пролетая мимо, вызывали рев, который обрушивался на мои уши, как надвигающийся шторм над верхушками деревьев. Подняв голову, чтобы посмотреть, что бы это могло значить, ” сказала Сэнди. “ Я увидела тебя, Фредерик, в когтях огромной птицы, окруженного большим количеством птиц всех цветов и размеров. Все они теребили тебя, в то время как ты, казалось, пытался защитить глаза руками. Пролетая надо мной, птицы улетели в юго-западном направлении, и я наблюдал за ними, пока они полностью не скрылись из виду. Так вот, я видел это так же ясно, как теперь вижу тебя; и фердер, милая, посмотри сон в пятницу вечером; дерзость - это чудо, в нем ты родилась; дерзость - это, действительно, милая.

Признаюсь, мне не понравился этот сон; но я отбросил беспокойство по этому поводу, приписав его общему возбуждению и смятению, вызванным нашим обдуманным планом побега. Однако я не мог сразу избавиться от его эффекта. Я чувствовал, что это не сулит мне ничего хорошего. Сэнди был необычайно решителен и красноречив, и его манеры во многом определяли впечатление, произведенное на меня.

План побега, который я рекомендовал и с которым согласились мои товарищи, состоял в том, чтобы взять большое каноэ, принадлежащее мистеру Гамильтону, и в субботу вечером, накануне пасхальных каникул, выйти в Чесапикский залив и изо всех сил грести к его истоку — расстояние в семьдесят миль. Достигнув этой точки, мы направили каноэ по течению и направили наши шаги к полярной звезде, пока не достигнем свободного состояния.

Против этого плана было несколько возражений. Одно из них касалось опасности штормов в заливе. В плохую погоду воды Чесапика сильно волнуются, и в каноэ существует опасность быть захлестнутым волнами. Другое возражение состояло в том, что каноэ скоро хватятся; отсутствующих сразу заподозрят в том, что они его взяли; и нас будут преследовать какие-нибудь быстроходные суда залива Сент-Майкл. С другой стороны, если мы доберемся до устья залива и пустим каноэ по течению, она может оказаться проводницей по нашему следу и привести за нами сухопутных охотников.

Эти и другие возражения были отклонены более сильными, которые можно было выдвинуть против любого другого плана, который тогда можно было предложить. На воде у нас был шанс прослыть рыбаками, находящимися на службе у хозяина. С другой стороны, выбрав сухопутный маршрут через графства, прилегающие к Делавэру, мы подвергнемся всевозможным помехам и множеству очень неприятных вопросов, которые могут доставить нам серьезные неприятности. Любой белый человек имеет право остановить цветного человека на любой дороге, допросить его и арестовать, если он того пожелает.

При таком устройстве происходит много злоупотреблений (которые считаются таковыми даже рабовладельцами). Известны случаи, когда кучка хулиганов требовала от свободных людей предъявить их документы о свободе — и по предъявлении документов хулиганы рвали их, хватали свою жертву и продавали ее на жизнь в бесконечном рабстве.

За неделю до нашего предполагаемого старта я выписал пропуск для каждого из нашей группы, разрешив им посетить Балтимор во время пасхальных каникул. Проход проходил следующим образом:

Настоящим удостоверяю, что я, нижеподписавшийся, передал

носителю, моему слуге Джону, полной свободы отправиться в Балтимор, в

проведите пасхальные каникулы.

В.Х.

Недалеко от Сент-Майкла, округ Талбот, Мэриленд

Хотя мы направлялись не в Балтимор, а намеревались высадиться к востоку от Норт-Пойнта, в том направлении, куда, как я видел, уходили пароходы Philadelphia steamers, эти проходы могли пригодиться нам в нижней части залива, когда мы направлялись к Балтимору. Однако мы не должны были показывать их до тех пор, пока все остальные ответы не смогли удовлетворить спрашивающего. Мы все прекрасно понимали, как важно сохранять спокойствие и самообладание, когда к нам обращаются, и если к нам обратятся, то так и должно быть; и мы не раз репетировали друг с другом, как нам следует вести себя в час испытания.

Это были долгие, утомительные дни и ночи. Ожидание было крайне болезненным. Чтобы сбалансировать вероятности, когда от результата зависят жизнь и свобода, требуются крепкие нервы. Я жаждал действий и был рад, когда наступил день, в конце которого мы должны были начать. О сне предыдущей ночью не могло быть и речи. Я, вероятно, переживал глубже, чем кто-либо из моих товарищей, потому что я был зачинщиком движения. Ответственность за все предприятие лежала на моих плечах. Слава успеха, а также стыд и замешательство от неудачи не могли быть для меня безразличны. Наша еда была приготовлена; наша одежда упакована; мы все были готовы идти и с нетерпением ждали субботнего утра — учитывая, что это было последнее утро нашего рабства.

Я не могу описать бурю и смятение, царившие в моем мозгу в то утро. Читатель, пожалуйста, должен иметь в виду, что в рабовладельческом государстве неудачливого беглеца не только подвергают жестоким пыткам и продают далеко на юг, но и часто проклинают другие рабы. Его обвиняют в том, что он сделал невыносимым положение других рабов, поставив их всех под подозрение их хозяев, заставив их проявлять большую бдительность и наложив большие ограничения на их привилегии. Я опасался ропота в этом квартале. Рабовладельцу также трудно поверить, что сбежавшим рабам не помогал кто-то из их товарищей по рабству. Поэтому, когда раб пропадает, каждого раба на месте тщательно допрашивают на предмет его осведомленности об этом предприятии; иногда их даже пытают, чтобы заставить раскрыть то, в чем они подозреваются, зная о таком побеге.

Наше беспокойство становилось все более и более сильным по мере того, как приближалось время нашего предполагаемого отъезда на север. Для нас это действительно было вопросом жизни и смерти; и мы были полны решимости сражаться так же, как бежать, если возникнет крайняя необходимость. Но час суда еще не наступил. Это было легко решить, но не так легко действовать. Я ожидал, что в конце концов может быть какая-то задержка. Это было естественно; поэтому в течение прошедшего времени я не упускал возможности объяснить трудности, развеять сомнения, развеять страхи и вселить в всех твердость. Было слишком поздно оглядываться назад; и сейчас было самое время идти вперед. Как и большинство других людей, мы долго и хорошо выполняли разговорную часть нашей работы; и пришло время действовать так, как если бы мы были серьезны и намеревались быть такими же правдивыми в действиях, как и в словах. Я не забыл воззвать к гордости моих товарищей, сказав им, что, если после того, как они торжественно пообещали уйти, как они это сделали, они теперь не предпримут попытки, они, по сути, заклеймят себя трусостью и могут с таким же успехом сесть, сложить руки на груди и признать себя годными только на то, чтобы быть рабами. Этот отвратительный персонаж все не желали принимать на себя. Все, кроме Сэнди (он, к большому нашему сожалению, удалился), были непреклонны; и на нашей последней встрече мы еще раз поклялись, причем самым торжественным образом, что в назначенное время мы непременно отправимся в наше долгое путешествие к свободной стране. Эта встреча была в середине недели, в конце которой мы должны были начать.

Рано утром мы, как обычно, отправились в поле, но с сердцами, которые бились быстро и тревожно. Любой человек, близко знакомый с нами, мог бы заметить, что с нами не все в порядке и что в наших мыслях поселилось какое-то чудовище. Наша работа в то утро была такой же, как и в предыдущие несколько дней, — выкапывание и разбрасывание навоза. Пока я занимался этим, у меня возникло внезапное предчувствие, которое озарило меня, как молния темной ночью, открывая одинокому путнику пропасть впереди и врага позади. Я немедленно повернулся к Сэнди Дженкинсу, который был рядом со мной, и сказал ему, “Сэнди, нас предали; что-то только что сказало мне об этом”. Я был уверен в этом так же, как если бы офицеры были там, в поле зрения. Сэнди сказала: “Старик, это странно, но я чувствую то же, что и ты”. Если бы моя мать — тогда уже давно в могиле — предстала передо мной и сказала, что нас предали, я не могла бы в тот момент быть более уверенной в этом факте.

Через несколько минут после этого протяжные, низкие и отдаленные звуки горна призвали нас с поля завтракать. Я чувствовал себя так, как должен чувствовать человек перед тем, как его поведут на казнь за какое-нибудь тяжкое преступление. Я не хотел завтракать, но для проформы пошел с другими рабами к дому. Мои чувства не были затронуты по поводу права на побег; с этим у меня не было никаких проблем. Мое беспокойство возникло из-за ощущения последствий неудачи.

Через тридцать минут после этого яркого предчувствия произошла предполагаемая авария. Когда я подошел к дому, чтобы позавтракать, и бросил взгляд в сторону калитки на переулке, мне сразу стало известно худшее. Дорожные ворота дома мистера Фриленда находятся почти в полумиле от двери и затенены густым лесом, окаймляющим главную дорогу. Однако я смог разглядеть приближающихся четырех белых мужчин и двух цветных. Белые люди были верхом, а цветные шли позади и, казалось, были связаны. “С нами все кончено, -подумал я, - нас наверняка предали”. Теперь я успокоился, или, по крайней мере, относительно успокоился, и спокойно ожидал результата. Я наблюдал за зловещей компанией, пока не увидел, как они входят в ворота. Успешное бегство было невозможно, и я решил выстоять и встретить зло, каким бы оно ни было; ибо у меня была слабая надежда, что все может обернуться иначе, чем я ожидал вначале. Через несколько минут въехал мистер Уильям Гамильтон, ехавший очень быстро и явно сильно взволнованный. У него была привычка ездить очень медленно, и он редко пускал свою лошадь галопом. На этот раз его лошадь мчалась почти во весь опор, поднимая за собой густую пыль. Мистер Гамильтон, хотя и был одним из самых решительных людей во всей округе, тем не менее отличался удивительно мягким голосом; и даже когда он был сильно взволнован, его речь оставалась холодной и осмотрительной. Он подошел к двери и осведомился, дома ли мистер Фриленд. Я сказал ему, что мистер Фриленд в амбаре. Пожилой джентльмен поскакал к амбару с непривычной скоростью. Мэри, кухарка, была в растерянности, не понимая, в чем дело, а я не проявил ни малейшего умения объяснить ей, в чем дело. Я знал, что она с такой же готовностью, как и любой другой, объединилась бы, проклиная меня за то, что я принес беду в семью; поэтому я промолчал, предоставив событиям развиваться самим, без моей помощи. Через несколько минут мистер Гамильтон и мистер Фриленд спустились из сарая к дому; и, как только они появились во дворе перед домом, трое мужчин (которые оказались констеблями) верхом на лошадях стремительно въехали в переулок, словно их подозвал знак, требующий быстрой работы. Через несколько секунд они оказались во дворе, где поспешно спешились и привязали лошадей. Покончив с этим, они присоединились к мистеру Фриленду и мистеру Гамильтону, которые стояли недалеко от кухни. Прошло несколько мгновений, как бы советуясь, как действовать дальше, а затем вся компания подошла к кухонной двери. Теперь на кухне не было никого, кроме меня и Джона Харриса. Генри и Сэнди все еще были в сарае. Мистер Фриленд вошел в кухонную дверь и взволнованным голосом позвал меня по имени и велел подойти; что там какие-то джентльмены, которые желают меня видеть. Я шагнул к ним в дверях и спросил, чего они хотят, когда констебли схватили меня и сказали, что мне лучше не сопротивляться; что я попал в передрягу, или, как говорили, был в ней; что они просто собираются отвести меня туда, где меня смогут осмотреть; что они собираются отвезти меня в больницу Святого Михаила, чтобы я предстал перед моим хозяином. Далее они сказали, что в случае, если улики против меня не соответствуют действительности, я должен быть оправдан. Теперь я был крепко связан и полностью находился во власти моих похитителей. Сопротивление было бесполезным. Их было пятеро, вооруженных до зубов. Когда они схватили меня, то затем повернулись к Джону Харрису и за несколько мгновений связали его так же крепко, как уже связали меня. Затем они повернулись к Генри Харрису, который к этому времени вернулся из сарая. “ Скрестите руки, ” сказали констебли Генри. “Я не буду”, - сказал Генри таким твердым и ясным голосом и в такой решительной манере, что на мгновение остановил все действия. “Не скрестите ли вы руки?” - спросил Том Грэхем, констебль. “Нет, я не буду”, - сказал Генри с возрастающим акцентом. Мистер Гамильтон, мистер Фриленд и полицейские подошли поближе к Генри. Двое констеблей вытащили свои сверкающие пистолеты и поклялись именем Божьим, что он должен скрестить руки, иначе они пристрелят его. Теперь каждый из этих наемных головорезов взвел курок своих пистолетов и, держа пальцы, очевидно, на спусковых крючках, приставил свое смертоносное оружие к груди безоружного раба, сказав при этом, что, если он не скрестит руки, они “вышибут из него его чертово сердце”.

“ Стреляй! стреляй в меня! - сказал Генри. “Ты можешь убить меня только один раз. Стреляй! — стреляй! и будь проклят. Я не буду связан. Это храбрый парень произнес голосом столь же вызывающим и героическим по своему тону, как и сам язык; и в тот момент, когда он произнес это, приставив пистолеты к самой своей груди, он быстро поднял руки и вырвал их из тщедушных рук своих убийц, оружие разлетелось в разные стороны. Теперь началась борьба. Все силы были брошены на храброго парня, и, избив его некоторое время, им удалось одолеть и связать его. Генри опозорил меня; он сражался, и сражался храбро. Мы с Джоном не оказывали сопротивления. Дело в том, что я никогда не вижу особого смысла в драке, если только нет разумной вероятности кого-нибудь выпороть. И все же было что-то почти провиденциальное в сопротивлении, оказанном доблестным Генрихом. Если бы не это сопротивление, каждая душа из нас была бы поспешно изгнана далеко на юг. Буквально за минуту до неприятностей с Генри мистер Гамильтон мягко сказал — и это дало мне безошибочный ключ к разгадке причины нашего ареста — “Возможно, сейчас нам лучше поискать те меры защиты, которые, как мы понимаем, Фредерик написал для себя и остальных”. Если бы эти пропуска были найдены, они были бы неопровержимым доказательством против нас и подтвердили бы все заявления нашего предателя. Благодаря сопротивлению Генри, возбуждение, вызванное потасовкой, привлекло все внимание в этом направлении, и мне удалось незаметно бросить свой пропуск в огонь. Неразбериха, вызванная потасовкой, и, возможно, опасение дальнейших неприятностей, побудили наших похитителей на время отказаться от любых поисков “тех средств защиты”, которые, как говорили, Фредерик написал для своих товарищей; таким образом, мы еще не были уличены в намерении убежать; и было очевидно, что у всех были некоторые сомнения, были ли мы виновны в таком намерении.

Как раз в тот момент, когда мы все были полностью связаны и почти готовы отправиться в больницу Святого Михаила, а оттуда в тюрьму, миссис Бетси Фриленд (мать Уильяма, которая была очень привязана — по южному обычаю — к Генри и Джону, поскольку они с детства воспитывались в ее доме) подошла к кухонной двери с полными руками печенья — в то утро у нас не было времени позавтракать — и разделила их между Генри и Джоном. Покончив с этим, дама обратилась ко мне со следующим прощальным обращением, глядя и указывая на меня своим костлявым пальцем. “Ты дьявол! ты желтый дьявол! Это ты вбил Генри и Джону в головы мысль сбежать. Если бы не ты, ты, длинноногий желтый дьявол, Генри и Джону никогда бы не пришло в голову сбежать. Я бросил на леди взгляд, вызвавший крик смешанного гнева и ужаса, когда она захлопнула кухонную дверь и ушла, оставив меня с остальными в руках, таких же грубых, как ее собственный надтреснутый голос.

Если бы добрый читатель спокойно ехал в то утро по главной дороге в Истон или из Истона, его глазам предстало бы мучительное зрелище. Он увидел бы пятерых молодых людей, не виновных ни в каком преступлении, за исключением того, что они предпочли свободу жизни в неволе, тащащихся по большой дороге — крепко связанных друг с другом, бредущих по пыли и жаре босиком и с непокрытой головой, — привязанных к трем сильным лошадям, всадники которых были вооружены до зубов пистолетами и кинжалами, - на пути в тюрьму, как уголовники, и терпящих всевозможные оскорбления от толпы праздных, вульгарных людей, которые столпились вокруг и бессердечно превратили их неудачу в повод для всякого рода непристойностей и развлечений. . Когда я смотрел на эту толпу мерзких личностей и видел, как на меня и моих друзей нападают и преследуют таким образом, я не мог не видеть исполнения мечты Сэнди. Я был в руках высоконравственных стервятников, крепко зажат в их острых когтях, и меня поспешно увозили в Истон, в юго-восточном направлении, под насмешки новых птиц того же оперения, через каждый район, который мы проезжали. Мне показалось (и это показывает хорошее взаимопонимание между рабовладельцами и их союзниками), что все, кого мы встречали, знали причину нашего ареста и ждали, когда мы пройдем мимо, чтобы насладиться своими мстительными глазами нашими страданиями и позлорадствовать над нашим крахом. Одни говорили, что меня следует повесить, другие - что меня следует сжечь, третьи - что с меня следует снять “шкуру”; в то время как никто не сказал нам доброго слова или сочувственного взгляда, за исключением бедных рабов, которые поднимали свои тяжелые мотыги и осторожно поглядывали на нас через заборы из столбов и жердей, за которыми они работали. Наши страдания в то утро легче представить, чем описать. Все наши надежды рухнули одним ударом. Жестокая несправедливость, победоносное преступление и беспомощность невинности побудили меня в моем невежестве и слабости спросить: “Где сейчас Бог справедливости и милосердия? И почему эти нечестивые люди имеют власть таким образом попирать наши права и оскорблять наши чувства?” И все же в следующий момент пришла утешительная мысль, “Наконец-то настанет день угнетателя”. Одному я мог быть рад — ни словом, ни взглядом ни один из моих дорогих друзей, на которых я навлек это великое бедствие, не упрекнул меня за то, что я втянул их в это. Мы были группой братьев, и никогда еще не были друг другу так дороги, как сейчас. Мысль, которая причиняла нам больше всего боли, была о вероятном расставании, которое теперь произойдет, в случае, если нас продадут далеко на юг, как это, скорее всего, и должно было случиться. Пока констебли смотрели вперед, мы с Генри, будучи привязанными друг к другу, могли время от времени перекидываться парой слов, оставаясь незамеченными похитителями, которые за нами присматривали. “Что мне делать со своим пропуском?” - спросил Генри. “Съешь его со своим бисквитом”, - сказал я. “Не годится его рвать”. Мы были уже возле церкви Святого Михаила. Указание, касающееся проходов, было передано по кругу и выполнено. “Ничем не владей!” - сказал я. “Ничем не владей!” передавалось по кругу, предписывалось и исполнялось. Наше доверие друг к другу было непоколебимым, и мы были полны решимости добиться успеха или потерпеть неудачу вместе — так же сильно, как и прежде, после постигшего нас бедствия.

По прибытии в Сент-Майкл мы подверглись своего рода допросу в лавке моего хозяина, и мне стало очевидно, что мастер Томас подозревал правдивость улик, на основании которых они действовали при нашем аресте; и что он лишь до некоторой степени преувеличивал уверенность, с которой утверждал о нашей вине. Никто из нашей компании не сказал ничего, что могло бы каким-либо образом нанести ущерб нашему делу; и все же была надежда, что мы сможем вернуться в наши дома — хотя бы для того, чтобы найти виновного мужчину или женщину, которые предали нас.

С этой целью мы все отрицали свою вину в преднамеренном побеге. Мастер Томас сказал, что имеющиеся у него доказательства нашего намерения сбежать были достаточно вескими, чтобы повесить нас по делу об убийстве. “Но, ” сказал я, “ случаи не равны. Если было совершено убийство, кто—то должен был его совершить - дело сделано! В нашем случае ничего не было сделано! Мы не убегали. Где доказательства против нас? Мы спокойно занимались своей работой ”. Я говорил так с необычной свободой, чтобы привести доказательства против нас, ибо все мы больше всего на свете хотели узнать виновного негодяя, который предал нас, чтобы у нас было что-то осязаемое, на что можно было бы излить проклятия. Из того, что обронили в ходе беседы, следовало, что против нас был только один свидетель - и что этот свидетель не мог быть представлен. Мастер Томас не сказал нам, кем был его информатор; но мы подозревали, и подозревали одного человекатолько. Несколько обстоятельств, казалось, указывали на СЭНДИ как на нашего предателя. Все его знание о наших планах, его участие в них, его уход от нас, его мечта и его одновременное предчувствие, что нас предали, — то, что он взял нас и оставил его, — были рассчитаны на то, чтобы обратить подозрение на него; и все же мы не могли заподозрить его. Мы все слишком сильно любили его, чтобы думать, что возможно, что он мог предать нас. Так что мы переложили вину на другие плечи.

В то утро нас буквально протащили за лошадьми расстояние в пятнадцать миль и поместили в Истонскую тюрьму. Мы были рады достичь конца нашего путешествия, потому что наш путь был ареной оскорблений и унижения. Такова сила общественного мнения, что даже невинным людям трудно чувствовать счастливое утешение невинности, когда они попадают под проклятия этой власти. Как мы могли считать себя правыми, когда все вокруг осуждали нас как преступников и имели власть и расположение обращаться с нами как с таковыми.

В тюрьме мы были переданы под опеку мистера Джозефа Грэма, шерифа округа. Генри, Джона и меня поместили в одну комнату, а Генри Бейли и Чарльза Робертса - в другую, одних. Это разделение было задумано для того, чтобы лишить нас возможности выступать на концерте и предотвратить неприятности в тюрьме.

Как только мы замолчали, на нас набросилась новая свора мучителей. Рой бесов в человеческом обличье - работорговцев, заместителей работорговцев и агентов работорговцев, - которые собираются в каждом провинциальном городке штата, высматривая возможность купить человеческое мясо (как канюки едят падаль), слетелся к нам, чтобы убедиться, что наши хозяева поместили нас в тюрьму для продажи. Такого сборища униженных и злодейских существ я никогда раньше не видел и надеюсь никогда не увидеть снова. Я чувствовал себя окруженным, как стая извергов, только что вышедших из погибели. Они смеялись, косились и ухмылялись нам, говоря: “А! ребята, мы вас поймали, не так ли? Итак, вы собирались сбежать? Куда вы направлялись?” Поиздевавшись над нами и разглядывая нас, сколько им заблагорассудится, они одного за другим подвергли нас осмотру, чтобы убедиться в нашей ценности; ощупывали наши руки и ноги и трясли нас за плечи, чтобы убедиться, что мы здоровы; нагло спрашивали нас: “Хотели бы мы иметь их в качестве хозяев?” На такие вопросы мы, к их большому неудовольствию, отвечали довольно тупо, пренебрегая ответами. Во-первых, я терпеть не мог накачанных виски игроков в человеческую плоть; и я думаю, что они, в свою очередь, ненавидели меня не меньше. Один парень сказал мне: “Если бы я был у него, он бы довольно быстро изгнал из меня дьявола”.

Эти покупатели-негры очень оскорбительны для благородной христианской общественности юга. В респектабельном обществе Мэриленда на них смотрят как на необходимых, но отвратительных персонажей. Как класс, они закоренелые негодяи, созданные природой и профессией. Их уши хорошо знакомы с мучительным криком возмущенного и убитого горем человечества. Их глаза всегда открыты на человеческие страдания. Они ходят среди поруганных чувств, оскорбленной добродетели и разбитых надежд. Они сблизились с пороком и кровью; они злорадствуют над самыми дикими иллюстрациями своего душераздирающего и загрязняющего землю бизнеса и являются моральными вредителями. Да; они являются законным плодом рабства; и трудно представить случай большей подлости для них, чем для рабовладельцев, которые делают такой класс возможным. Это всего лишь торговцы излишками рабской продукции Мэриленда и Вирджинии, грубые, жестокие и чванливые хулиганы, само дыхание которых пропитано богохульством и кровью.

Если не считать этих скупщиков рабов, которые время от времени наводняли тюрьму, наши покои были гораздо комфортабельнее, чем мы имели право ожидать. Наш рацион питания был скудным и грубым, но наша комната была лучшей в тюрьме — опрятной и просторной, и ничто в ней не напоминало нам о пребывании в тюрьме, кроме тяжелых замков и засовов и черных железных решеток на окнах. Мы были пленниками государства по сравнению с большинством рабов, которых сажают в истонскую тюрьму. Но это место не было местом довольства. Засовы, решетки на окнах неприемлемы для свободолюбивых людей любого цвета кожи. Ожидание тоже было мучительным. К каждому шагу на лестнице прислушивались в надежде, что поворот прольет луч света на нашу судьбу. Мы бы отдали волосы с головы за то, чтобы перекинуться парой слов с одним из официантов в Соле. Отель Лоу. Такие официанты мешали услышать за столом вероятный ход событий. Мы видели, как они расхаживали в своих белых куртках перед зданием отеля, но ни с кем из них не могли заговорить.

Вскоре после окончания праздников, вопреки всем нашим ожиданиям, господа. Гамильтон и Фриленд приехали в Истон; не для того, чтобы заключить сделку с “торговцами Джорджии”, и не для того, чтобы отправить нас в Остин Уолдфолк, как это обычно бывает в случае с сбежавшими бальзамами, но чтобы освободить Чарльза, Генри Харриса, Генри Бейли и Джона Харриса из тюрьмы, и это тоже без нанесения им единого удара. Теперь я остался в тюрьме совершенно один. Невиновных забрали, а виновных оставили. Мои друзья были разлучены со мной, и, по-видимому, навсегда. Это обстоятельство причинило мне больше боли, чем любой другой инцидент, связанный с нашим захватом и заключением в тюрьму. Тридцать девять ударов плетью по моей обнаженной и кровоточащей спине я бы с радостью перенес, предпочтя разлуку с этими друзьями моей юности. И все же я не мог не чувствовать, что стал жертвой чего-то вроде правосудия. Почему эти молодые люди, которых я втянул в этот план, должны страдать так же сильно, как и зачинщик? Я был рад, что их освободили из тюрьмы и избавили от ужасной перспективы жизни (или, скорее, смерти) на рисовых болотах. Надо сказать, что это заслуга благородного Генри в том, что он, казалось, почти с такой же неохотой покидал тюрьму вместе со мной, как и в том, что его связали и потащили в тюрьму. Но он и остальные знали, что, по всей вероятности, нас разделят в случае продажи; и поскольку теперь мы были полностью в руках наших владельцев, мы все пришли к выводу, что лучше всего будет мирно разойтись по домам.

До этой последней разлуки, дорогой читатель, я не прикасался к тем более глубоким глубинам отчаяния, которых часто достигают рабы. Я был одинок в этом мире, в стенах каменной тюрьмы, обреченный на пожизненные страдания. Несколько месяцев назад я на многое надеялся и ожидал, но теперь мои надежды и чаяния увяли и были разбиты вдребезги. Вечный ужас рабской жизни в Джорджии, Луизиане и Алабаме, от которого сбежать сейчас, в моем одиночестве, практически невозможно, стоял у меня перед глазами. Возможность когда-либо стать кем угодно, кроме жалкого раба, простой машиной в руках владельца, теперь исчезла, и мне казалось, что она исчезла навсегда. Жизнь, полная живой смерти, окруженная бесчисленными ужасами хлопкового поля и сахарной плантации, казалось, была моим уделом. Изверги, которые ворвались в тюрьму, когда нас только поместили туда, продолжали навещать меня и засыпать вопросами и своими дразнящими замечаниями. Я был оскорблен, но беспомощен; остро ощущал требования справедливости и свободы, но не имел возможности их отстаивать. Говорить с этими бесами о справедливости и милосердии было бы так же абсурдно, как рассуждать с медведями и тиграми. Свинец и сталь - единственные аргументы, которые они понимают.

Пробыв в этой жизни, полной страданий и отчаяния, около недели, которая, кстати, показалась мне месяцем, мастер Томас, к моему большому удивлению и огромному облегчению, приехал в тюрьму и забрал меня оттуда с целью, как он сказал, отправить меня в Алабаму со своим другом, который освободит меня по истечении восьми лет. Я был рад выйти из тюрьмы; но я не верил в историю о том, что этот друг капитана. Олд освободит меня по истечении указанного срока. Кроме того, я никогда не слышал о том, что у него есть друг в Алабаме, и воспринял это объявление просто как легкий и удобный способ отправить себя на дальний юг. Был также небольшой скандал, связанный с идеей о том, что один христианин продает другого торговцам из Джорджии, в то время как для них считалось правильным продавать другим. Я думал, что этот друг в Алабаме был выдумкой, чтобы справиться с этой трудностью, потому что мастер Томас очень ревниво относился к своей христианской репутации, как бы безразличен он ни был к своему настоящему христианскому характеру. Однако в этих замечаниях, возможно, я несправедлив к мастеру Томасу Олду. Он, конечно, не исчерпал своей власти по отношению ко мне в этом деле, но действовал, в целом, очень великодушно, учитывая характер моего проступка. У него была власть и провокация, чтобы отправить меня без всяких оговорок в самые эверглейдс Флориды, без малейшей надежды на освобождение; и его отказ воспользоваться этой властью должен быть поставлен ему в заслугу.

Пробыв несколько дней в церкви Святого Михаила и не увидев ни одного друга из Алабамы, который мог бы отвезти меня туда, мастер Томас решил отправить меня обратно в Балтимор, жить со своим братом Хью, с которым он теперь жил в мире; возможно, он стал таким из-за своего исповедания религии на лагерном собрании в Бэй-Сайде. Мастер Томас сказал мне, что хотел бы, чтобы я поехала в Балтимор и выучилась ремеслу; и что, если я буду вести себя должным образом, он освободит меня в двадцать пять лет! Спасибо за этот единственный луч надежды в будущем. У обещания был только один недостаток: оно казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.

ГЛАВА XX. Жизнь ученика

НИЧЕГО НЕ ПОТЕРЯНО ПРИ ПОПЫТКЕ К БЕГСТВУ — ТОВАРИЩИ В ИХ СТАРЫХ ДОМАХ — ПРИЧИНЫ, ПО КОТОРЫМ МЕНЯ ВЫСЛАЛИ — ВОЗВРАЩЕНИЕ В БАЛТИМОР — КОНТРАСТ Между ТОММИ И ЕГО ЦВЕТНЫМ ТОВАРИЩЕМ — СУДЕБНЫЕ ПРОЦЕССЫ На ВЕРФИ ГАРДИНЕРА SHIP YARD — DESPERATE FIGHT — ITS CAUSES — CONFLICT BETWEEN WHITE AND BLACK LABOR — DESCRIPTION OF THE OUTRAGE — COLORED TESTIMONY NOTHING — CONDUCT OF MASTER HUGH — SPIRIT OF SLAVERY IN BALTIMORE — MY CONDITION IMPROVES — NEWАССОЦИАЦИИ — ПРАВО РАБОВЛАДЕЛЬЦА ПОЛУЧАТЬ СВОЮ ЗАРАБОТНУЮ ПЛАТУ — КАК ЗАРАБОТАТЬASSOCIATIONS — SLAVEHOLDER’S RIGHT TO TAKE HIS WAGES — HOW TO MAKE A ДОВОЛЬНЫЙ РАБ.


ЧЭЛ! ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ, я не являюсь, как вы, возможно, уже поняли, неудачником из-за общего подъема, описанного в предыдущей главе. Маленькая домашняя революция, несмотря на внезапный отпор, нанесенный ей предательством кого—то - я не осмеливаюсь сказать или подумать, кого именно, — в конце концов, закончилась не так катастрофически, как я предполагал, находясь в железной клетке в Истоне. Перспектива с этого момента действительно выглядела такой же мрачной, как любая другая, которая когда-либо омрачала видение встревоженного, устремленного вдаль человеческого духа. “Все хорошо, что хорошо кончается”. Мои любящие товарищи, Генри и Джон Харрис, все еще с мистером Уильямом Фрилендом. Чарльз Робертс и Генри Бейли в безопасности у себя дома. Поэтому мне не о чем сожалеть из-за них. Их хозяева милостиво простили их, вероятно, на основании небольшой вдохновенной речи миссис Фриленд, обращенной ко мне непосредственно перед отъездом в тюрьму, а именно: что я вовлек их в злонамеренный план побега; и что, если бы не я, им бы и в голову не пришло совершить нечто столь шокирующее! Моим друзьям тоже не о чем было сожалеть; ибо, хотя за ними наблюдали более пристально из-за того, что произошло, с ними, несомненно, обращались более доброжелательно, чем раньше, и они получили новые гарантии, что когда-нибудь они будут юридически освобождены, при условии, что их поведение с этого времени сделает их достойными. Как я узнал, ни одному из них не было нанесено ни единого удара. Что касается мастера Уильяма Фриленда, доброй, ничего не подозревающей души, он вообще не верил, что мы собираемся бежать. Не дав своим мальчикам, как он думал, повода покинуть его, он не мог считать вероятным, что они вынашивали столь ужасный замысел. Однако такой точки зрения на этот счет не придерживался "Мэс Билли“, как мы привыкли называть мягкотелого, но хитрого и решительного мистера Уильяма Гамильтона. Он не сомневался, что преступление было спланировано; и, считая меня его зачинщиком, он откровенно сказал мастеру Томасу, что должен увезти меня из этого района, иначе он пристрелит меня. Он не допустил бы, чтобы такой опасный человек, как “Фредерик”, вмешивался в дела его рабов. Уильям Гамильтон был не из тех, чьими угрозами можно было спокойно пренебречь. Я не сомневаюсь, что он сдержал бы свое слово, если бы данное предупреждение не было незамедлительно принято. Он был в ярости при мысли о такой дерзкой краже, когда мы собирались совершить кражу наших собственных тел и душ! Осуществимость этого плана, если бы были предприняты первые шаги, тоже была удивительно ясна. Кроме того, это была новая идея - использовать залив. Рабы, спасавшиеся бегством, до сих пор уходили в леса; им и в голову не приходило осквернять воды благородного Чесапика, превращая их в дорогу от рабства к свободе. Здесь была широкая дорога разрушения к рабству, на которую раньше рабовладельцы смотрели как на стену безопасности. Но мастер Билли не мог заставить мистера Фриленда смотреть на вещи именно так, как он сам; не мог он и возбудить мастера Томаса так, как был взволнован он сам. Последний — я должен сказать это к его чести — проявил много гуманности в своей части сделки и искупил многое из того, что было резким, безжалостным и неразумным в его прежнем обращении со мной и другими. Его милосердие было довольно необычным и неожиданным. “Кузен Том” рассказал мне, что, пока я был в тюрьме, мастер Томас был очень несчастен; и что в ночь перед тем, как он поднялся, чтобы освободить меня, он почти всю ночь ходил по комнате, изображая сильное огорчение; что торговцы неграми делали ему очень заманчивые предложения, но он отверг их все, сказав, что деньги не могли заставить его продать меня далеко на юг. Во все это я легко могу поверить, потому что ему, казалось, вообще не хотелось отсылать меня прочь. Он сказал мне, что согласился на это только из-за очень сильного предубеждения ко мне по соседству и что он опасается за мою безопасность, если я останусь там.

Таким образом, после трех лет, проведенных в сельской местности, в полевых условиях и испытав всевозможные лишения, мне снова разрешили вернуться в Балтимор, то самое место из всех, за исключением свободного штата, где я больше всего хотел жить. Три года, проведенные в деревне, произвели некоторые изменения во мне и в доме мастера Хью. “Маленький Томми” больше не был маленьким Томми; и я не был тем стройным парнем, который уехал на Восточное побережье всего три года назад. Любовные отношения между мной и Масом Томми были разорваны. Он больше не зависел от моей защиты, но чувствовал себя мужчиной, у которого были другие, более подходящие партнеры. В детстве он вряд ли считал меня ниже себя, конечно, таким же хорошим, как любой другой мальчик, с которым он играл; но пришло время, когда его друг должен был стать его рабом. Итак, мы охладели друг к другу и расстались. Мне было грустно, что, любя друг друга так, как мы любили раньше, мы теперь должны идти разными дорогами. Для него были открыты тысячи путей. Образование познакомило его со всеми сокровищами мира, и свобода распахнула перед ним ворота; но я, который ходил за ним семь лет и присматривал за ним с заботой старшего брата, сражаясь с ним на улице и оберегая его от бед, до такой степени, что побудил его мать сказать: “О! Томми всегда в безопасности, когда он с Фредди”, должно быть ограничено одним условием. Он мог вырасти и стать МУЖЧИНОЙ; я мог вырасти, хотя и не мог стать мужчиной, но должен был всю свою жизнь оставаться несовершеннолетним — простым мальчиком. Томас Олд-младший получил место на борту брига “Твид” и вышел в море. Я не знаю, что с ним стало; я, безусловно, передаю ему мои наилучшие пожелания благополучия и процветание. Было мало людей, к которым я был более искренне привязан, чем к нему, и мало кого в мире я был бы более рад встретить.

Очень скоро после того, как я переехал жить в Балтимор, мастеру Хью удалось устроить меня на работу к мистеру Уильяму Гардинеру, крупному судостроителю на Феллс-Пойнт. Меня поместили сюда, чтобы я научился скалывать - ремеслу, о котором я уже имел некоторые знания, полученные на верфи мистера Хью Олда, когда он был мастером-строителем. "Гардинерс", однако, оказался очень неблагоприятным местом для достижения этой цели. Мистер Гардинер в тот сезон был занят строительством двух больших военных судов, якобы для мексиканского правительства. Эти суда должны были быть спущены на воду в июле месяце того же года, и в случае провала мистер Дж. лишился бы очень значительной суммы денег. Итак, когда я вошел на верфь, там царила суета. На верфи находилось около ста человек; из них около семидесяти или восьмидесяти были обычными плотниками - привилегированными людьми. Говоря о моем состоянии, я писал здесь много лет назад — и сейчас у меня нет причин изменять картину следующим образом:

Не было времени ничему учиться. Каждый человек должен был делать то, что он умел делать. При поступлении на верфь мистер Гардинер приказал мне делать все, что прикажут плотники. Таким образом, я оказался в полном распоряжении примерно семидесяти пяти человек. Я должен был относиться ко всем этим как к хозяевам. Их слово должно было быть для меня законом. Моя ситуация была самой тяжелой. Временами мне требовалась дюжина пар рук. Меня звали дюжиной способов в течение одной минуты. Три или четыре голоса звучали у меня в ушах одновременно. Это было— “Фред, иди сюда, помоги мне обтесать этот брус”. “Фред., иди отнеси вон то бревно”. — “Фред., принеси сюда этот валик”. — “Фред., сходи за свежей банкой воды”. — “Фред., иди помоги отпилить конец этого бревна”. — “Фред., иди быстро и принеси брусок”. — “Фред., продержись до конца этого падения”. — “Фред., сходи в кузницу и купи новый удар.” —

“Ура, Фред.! сбегай и принеси мне холодную стамеску”. — "Послушай, Фред, помоги мне и разведи огонь со скоростью молнии вон в той паровой камере”. — “Привет, ниггер! давай, поверни этот точильный камень”. — “Давай, давай! шевелись, шевелись! и подай этот брус вперед”. — "Слушай, чернявый, разрази тебя гром, почему бы тебе не подогреть немного смолы?” — “Привет! аллу! аллу! (Три голоса одновременно.) “Иди сюда! — Иди туда! — Стой, где стоишь! Черт бы тебя побрал, если ты пошевелишься, я вышибу тебе мозги!”

Таков, дорогой читатель, краткий обзор школы, которая была моей в течение первых восьми месяцев моего пребывания в Балтиморе. По прошествии восьми месяцев мастер Хью отказался позволить мне дольше оставаться с мистером Гардинером. Обстоятельством, побудившим его увезти меня, было жестокое надругательство, совершенное надо мной белыми подмастерьями с верфи. Бой был отчаянным, и я вышел из него совершенно изуродованным. Я был в порезах и синяках в разных местах, а мой левый глаз был почти выбит из глазницы. Факты, приведшие к этому варварскому надругательству надо мной, иллюстрируют фазу рабства, которой суждено стать важным элементом в свержении рабовладельческой системы, и поэтому я могу изложить их с некоторой подробностью. Эта фаза такова: конфликт рабства с интересами белых механиков и чернорабочих юга. В сельской местности этот конфликт не столь очевиден, но в таких городах, как Балтимор, Ричмонд, Новый Орлеан, Мобил и др., он виден довольно отчетливо. Рабовладельцы, со свойственным им коварством, поощряя вражду бедного, трудящегося белого человека к неграм, преуспевают в том, что делают упомянутого белого человека почти таким же рабом, как и самого черного раба. Разница между белым рабом и черным рабом заключается в следующем: последний принадлежит одному рабовладельцу, а первый принадлежит всем рабовладельцам вместе взятым. Белый раб отнял у него косвенным путем то, что черный раб отнял у него напрямую и без церемоний. Оба разграблены одними и теми же грабителями. Раб лишается своим хозяином всего своего заработка, сверх того, что требуется для удовлетворения его элементарных физических потребностей; а рабовладельческая система лишает белого человека справедливых результатов своего труда, потому что он вынужден конкурировать с классом рабочих, которые работают без заработной платы. Конкуренция и ее пагубные последствия однажды настроят не являющихся рабовладельцами белых людей рабовладельческих штатов против рабовладельческой системы и сделают их наиболее эффективными работниками в борьбе с великим злом. В настоящее время рабовладельцы закрывают им глаза на эту конкуренцию, поддерживая их предубеждение против рабов, как людей, а не против них как рабов. Они взывают к своей гордости, часто осуждая эмансипацию, как стремление поставить белого человека на равное положение с неграми, и, таким образом, им удается отвлечь умы бедных белых от реального факта, что богатый рабовладелец уже рассматривает их как всего лишь на один шаг от равенства с рабами. Хитро создается впечатление, что рабство - это единственная сила, которая может предотвратить падение трудящегося белого человека до уровня бедности и деградации раба. Чтобы сделать эту вражду глубокой и широкой между рабом и бедным белым человеком, последнему разрешается беспрепятственно оскорблять и хлестать первого. Но — как я уже предположил — такое положение вещей преобладает в основном в стране. В городе Балтимор нередки слухи о том, что обучение рабов ремеслам может, в конце концов, дать рабовладельцам возможность вообще отказаться от услуг бедного белого человека. Но, со свойственным им страхом оскорбить рабовладельцев, эти бедные белые механики с верфи мистера Гардинера - вместо того, чтобы применить естественное, честное средство от предполагаемого зла и сразу же возразить против работы там бок о бок с рабами — трусливо напали на свободных цветных механиков, заявив, что они едят хлеб, который должны есть свободные люди Америки, и поклялись, что не будут работать с ними. Чувство было, действительно, против того, чтобы их труд вообще конкурировал с трудом цветных людей; но это было слишком, чтобы прямо ущемлять интересы рабовладельцев; и, таким образом, доказывая свое раболепие и трусость, они наносили удары бедному цветному свободному человеку и стремились помешать ему служить себе на закате жизни тем ремеслом, которым он служил своему хозяину в более энергичную пору своих дней. Если бы им удалось изгнать черных свободных людей с верфи, они бы также приняли решение об изгнании черных рабов. Примерно в то же время (1836 год) это чувство было очень горьким по отношению ко всем цветным людям в Балтиморе, и они — свободные и рабы - страдали от всевозможных оскорблений и несправедливости.

Незадолго до того, как я попал туда, белые и черные корабельные плотники работали бок о бок на верфях мистера Гардинера, мистера Дункана, мистера Уолтера Прайса и мистера Робба. Казалось, никто не увидел в этом ничего неприличного. Внешне все рабочие были вполне довольны. Некоторые из чернокожих были первоклассными рабочими, и им поручали работу, требующую высочайшего мастерства. Однако внезапно белые плотники прекратили работу и поклялись, что больше не будут работать на одной сцене со свободными неграми. Воспользовавшись тяжелым контрактом, возложенным на мистера Гардинера, по подготовке военных судов для Мексики к спуску на воду в июле, и трудностью привлечения других рабочих рук в это время года, они поклялись, что больше не нанесут ему удара, если он не уволит своих чернокожих рабочих.

Теперь, хотя это движение не распространилось на меня, по форме, оно дошло до меня, фактически. Дух, который это пробудило, был духом злобы и горечи по отношению к цветным людям вообще, и я страдал вместе со всеми, и страдал жестоко. Мои товарищи-подмастерья очень скоро начали чувствовать, что работать со мной унизительно. Они начали напускать на себя надменный вид и презрительно и злобно отзываться о “ниггерах"; говорили, что “они захватят страну", что “их следует убить”. Поощряемые трусливыми рабочими, которые, зная, что я рабыня, не стали спорить с мистером Гардинером по поводу моего пребывания там, эти молодые люди сделали все возможное, чтобы я не смогла остаться. Они редко призывали меня к чему-либо, не сопровождая призыв проклятием, и Эдвард Норт, самый большой во всем, включая негодяйство, отважился ударить меня, после чего я поднял его и швырнул на скамью подсудимых. Всякий раз, когда кто-нибудь из них наносил мне удар, я наносил ответный, невзирая на последствия. Я мог справиться с любым из них поодиночке, и, хотя я мог удержать их от объединения, мне это очень хорошо удавалось. В конфликте, которым закончилось мое пребывание у мистера Гардинера, на меня напали сразу четверо из них — Нед Норт, Нед Хейз, Билл Стюарт и Том Хамфриз. Двое из них были такими же крупными, как я, и они едва не убили меня при ярком дневном свете. Нападение было совершено внезапно и одновременно. Один шел впереди, вооруженный кирпичом; по одному было с каждой стороны и по одному сзади, и они сомкнулись вокруг меня. Меня били со всех сторон; и, пока я ухаживал за теми, кто был впереди, я получил удар по голове сзади, нанесенный тяжелым ручным штырем. Я был совершенно оглушен ударом и тяжело рухнул на землю, среди бревен. Воспользовавшись моим падением, они бросились на меня и начали колотить кулаками. Я позволил им полежать некоторое время, после того как пришел в себя, с целью набраться сил. Пока они не причинили мне особого вреда, но, в конце концов, устав от этого вида спорта, я сделал внезапный рывок и, несмотря на их вес, поднялся на четвереньки. Как только я это сделал, один из них (я не знаю, кто именно) нанес мне удар ботинком в левый глаз, который, на какое-то время, казалось, разорвал мое глазное яблоко. Когда они увидели, что мой глаз полностью закрыт, лицо залито кровью, и я пошатываюсь под ошеломляющими ударами, которые они мне нанесли, они оставили меня. Как только я собрал достаточно сил, я схватил ручной штырь и, как безумный, попытался преследовать их; но тут вмешались плотники и вынудили меня прекратить мое бешеное преследование. Выстоять против стольких было невозможно.

Дорогой читатель, вы вряд ли поверите этому заявлению, но оно правдиво, и поэтому я записываю его: не менее пятидесяти белых мужчин стояли рядом и видели, как совершалось это жестокое и бесстыдное надругательство, и ни один из них не произнес ни единого слова милосердия. Их было четверо против одного, и лицо этого человека было избито самым ужасным образом, и никто не сказал: “Этого достаточно”, но некоторые кричали: “Убейте его, убейте его, убейте проклятого ниггера! вышибите ему мозги — он ударил белого человека”. Я упоминаю об этом бесчеловечном вопле, чтобы показать характер людей и дух времени на верфи Гардинера, да и вообще в Балтиморе в целом, в 1836 году. Оглядываясь назад, на тот период, я почти поражаюсь, что меня не убили сразу, на той верфи, настолько кровожадным был царивший там дух. В двух случаях, находясь там, я был близок к тому, чтобы расстаться с жизнью. Я закручивал болты в трюме, через кильсон, с Хейсом. В процессе работы болт погнулся. Хейз проклял меня и сказал, что это мой удар погнул засов. Я отрицал это и обвинил его в этом. В приступе ярости он схватил тесло и бросился ко мне. Я встретил его ударом кувалды и парировал его удар, иначе я бы тогда расстался с жизнью. Сын старого Тома Ланмана (в двойном убийстве последнего я в другом месте обвинял его), в духе своего несчастного отца, напал на меня, но удар его дубинки прошел мимо меня. После объединенного наступления Норта, Стюарта, Хейса и Хамфриса, обнаружив, что плотники относятся ко мне так же враждебно, как и подмастерья, и что последние, вероятно, были натравлены первыми, я обнаружил, что мой единственный шанс на спасение - это бегство. Мне удалось уйти без дополнительного удара. Удар белого человека по закону Линчевания на верфи Гардинера приравнивался к смертной казни; в то время в любой другой части Мэриленда не существовало почти никаких других законов по отношению к цветным людям. Все настроения в Балтиморе были убийственными.

Сбежав с верфи, я отправился прямиком домой и рассказал историю этого безобразия мастеру Хью Олду; и ему следует сказать, что его поведение — хотя он и не был религиозным человеком — было во всех отношениях более гуманным, чем поведение его брата Томаса, когда я попал к последнему в примерно таком же положении из рук “брата Эдварда Кови”. Он внимательно выслушал мой рассказ об обстоятельствах, приведших к этому негодующему поступку, и привел множество доказательств своего сильного возмущения тем, что было сделано. Хью был грубым, но мужественным парнем, и в это время проявилась его лучшая натура.

Сердце моей некогда почти чрезмерно доброй хозяйки Софии снова растаяло от жалости ко мне. Мой заплывший глаз и покрытое шрамами и кровью лицо растрогали дорогую леди до слез. Она любезно придвинула ко мне стул и с дружескими, утешающими словами набрала воды и смыла кровь с моего лица. Рука матери не могла быть нежнее, чем у нее. Она перевязала мне голову и прикрыла раненый глаз нежирным куском свежей говядины. Это было почти компенсацией за жестокое нападение и мои страдания, которые это дало и поводом для еще одного проявления изначально (sic) характерной доброты моей хозяйки. Ее любящее сердце еще не умерло, хотя и сильно ожесточилось от времени и обстоятельств.

Что касается мастера Хью, то, как я уже сказал, он был в ярости из-за этого; и он выразил свою ярость обычными в этой местности формами речи. Он осыпал проклятиями головы всей компании верфи и поклялся, что получит удовлетворение за это безобразие. Его негодование было действительно сильным и здоровым; но, к сожалению, оно было вызвано мыслью о том, что его права собственности в моем лице не были соблюдены, больше, чем каким-либо чувством оскорбления, совершенного по отношению ко мне как к мужчине. Я сделал такой вывод из того факта, что он сам мог бить и калечить, когда ему это было удобно. Желая, по его словам, получить удовлетворение, как только мои синяки немного пройдут, мастер Хью отвез меня в офис эсквайра Уотсона на Бонд-стрит, Феллс-Пойнт, с целью добиться ареста тех, кто напал на меня. Он рассказал о случившемся мировому судье, как я рассказал об этом ему, и, по-видимому, ожидал, что немедленно будет выдан ордер на арест беззаконных негодяев.

Мистер Уотсон все это слышал и вместо того, чтобы предъявить ордер, поинтересовался.

- Мистер Олд, кто видел нападение, о котором вы говорите?

- Это было сделано, сэр, в присутствии целой команды верфи.

“Сэр, - сказал Уотсон, - мне очень жаль, но я не могу действовать в этом вопросе иначе, как под присягой белых свидетелей”.

“Но вот мальчик; посмотрите на его голову и лицо”, - сказал взволнованный мастер Хью. “Они показывают что было сделано”.

Но Уотсон настаивал на том, что он не был уполномочен что-либо делать, если только белые свидетели сделки не выйдут вперед и не засвидетельствуют то, что имело место. Под мое слово он не мог выдать ордер на арест белых людей; и, если бы я был убит в присутствии тысячи чернокожих, их показаний, вместе взятых, было бы недостаточно, чтобы арестовать одного убийцу. Мастер Хью в кои-то веки был вынужден сказать, что такое положение вещей слишком плохо; и он с отвращением покинул кабинет магистрата.

Конечно, было невозможно заставить ни одного белого мужчину свидетельствовать против нападавших на меня. Плотники видели, что было сделано; но актеры были всего лишь исполнителями их злого умысла и только того, что плотники санкционировали. Они в один голос закричали: “Убейте ниггера!” “Убейте ниггера!” Даже тем, кто, возможно, жалел меня, если таковые были среди них, не хватило морального мужества прийти и добровольно дать свои показания. Малейшее проявление симпатии или справедливости по отношению к цветному человеку осуждалось как аболиционизм, а само название аболициониста налагало на его носителя ужасную ответственность. “Проклятые аболиционисты”, и “Убивайте ниггеров”, были лозунгами сквернословящих хулиганов тех дней. Ничего не было сделано, и, вероятно, ничего бы не было сделано, если бы я был убит в этой стычке. Законы и мораль христианского города Балтимор не давали никакой защиты добропорядочным жителям этого города.

Мастер Хью, обнаружив, что не может добиться возмещения нанесенного ему жестокого ущерба, уволил меня с работы у мистера Гардинера и принял в свою семью, миссис Старик любезно заботился обо мне и перевязывал мои раны, пока они не зажили и я не был готов снова приступить к работе.

Пока я был на Восточном побережье, мастер Хью столкнулся с неприятностями, которые разрушили его бизнес; он отказался от строительства кораблей на своей собственной верфи в Городском квартале и теперь исполнял обязанности бригадира мистера Уолтера Прайса. Лучшее, что он мог теперь для меня сделать, - это отвести меня во двор мистера Прайса и предоставить мне там все условия для занятий ремеслом, которому я начал обучаться у Гардинера. Здесь я быстро стал экспертом в использовании своих калькуляционных инструментов; и в течение одного года я смог добиться самой высокой заработной платы, выплачиваемой подмастерьям калькуляторов в Балтиморе.

Читатель заметит, что теперь я представлял некоторую денежную ценность для моего хозяина. В течение напряженного сезона я приносил шесть-семь долларов в неделю. Иногда я приносил ему до девяти долларов в неделю, потому что получал полтора доллара в день.

Научившись увиливать, я сам искал работу, сам заключал контракты и сам получал заработок, не доставляя мастеру Хью никаких хлопот ни в одной части сделок, стороной которых я был.

Значит, для рабов Восточного побережья настали лучшие времена. Теперь я был свободен от назойливых нападок подмастерьев мистера Гардинера, свободен от опасностей жизни на плантации и снова оказался в благоприятных условиях для пополнения моего небольшого запаса образования, который застопорился с момента моего переезда из Балтиморы. На Восточном побережье я был всего лишь учителем, когда жил в компании с другими рабами, но теперь там были цветные, которые могли наставлять меня. Многие молодые калкеры умели читать, писать и считать. У некоторых из них были высокие представления об умственном совершенствовании; а свободные на Феллс-Пойнт организовали то, что они назвали “Обществом умственного совершенствования Восточного Балтимора”. В это общество, несмотря на то, что предполагалось, что к нему должны присоединяться только свободные люди, меня приняли, и несколько раз мне отводили видную роль в его дебатах. Я многим обязан обществу этих молодых людей.

Читатель уже достаточно знает о пагубных последствиях хорошего обращения с рабом, чтобы предвидеть, что сейчас имело место в моем улучшенном состоянии. Прошло незадолго до того, как я начал проявлять признаки беспокойства по поводу рабства и оглядываться в поисках средств выйти из этого состояния кратчайшим путем. Я жил среди свободных мужчин; и, во всех отношениях, приравненным к ним по природе и по достижениям. Почему я должен быть рабом? Не было никаких причин, по которым я должна быть рабыней какого-либо мужчины.

Кроме того, теперь я получал — как я уже сказал — доллар пятьдесят центов в день. Я нанимался на это, работал на это, зарабатывал это, коллекционировал это; это было выплачено мне, и это было по праву моим; и все же, возвращаясь субботним вечером, мастер Хью требовал у меня эти деньги — мой собственный кровный заработок, каждый цент из них — и забирал их у меня. Он этого не заслужил; он не приложил к этому руки; почему же тогда они должны быть у него? Я ему ничего не должен. Он не давал мне никакого образования, и я получал от него только пищу и одежду; и за это мои услуги должны были быть оплачены с самого начала. Право забрать мой заработок было правом грабителя. У него была власть заставить меня отдать ему плоды моего труда, и эта власть была его единственным правом в данном случае. Я становился все более и более неудовлетворенным таким положением вещей; и, становясь таким, я только доказывал ту же самую человеческую природу, обладание которой осознает каждый читатель этой главы в моей жизни — рабовладелец или не рабовладелец.

Чтобы сделать довольного раба, вы должны сделать его бездумным. Необходимо затемнить его моральное и ментальное видение и, насколько это возможно, уничтожить его силу разума. Он должен быть способен не обнаруживать никаких несоответствий в рабстве. Человек, который забирает его заработки, должен быть способен убедить его, что у него есть на это полное право. Это не должно зависеть от простой силы; раб не должен знать более Высокого Закона, чем воля своего хозяина. Все отношения должны, по его мнению, демонстрировать не только их необходимость, но и их абсолютную правоту. Если есть хоть одна щель, через которую может упасть хоть одна капля, она непременно заржавеет на цепи раба.

ГЛАВА XXI. Мой побег из рабства

ЗАКЛЮЧИТЕЛЬНЫЕ ЭПИЗОДЫ “МОЕЙ РАБСКОЙ ЖИЗНИ” — ПРИЧИНЫ, ПО КОТОРЫМ НЕ БУДУТ ПРИВЕДЕНЫ ПОЛНЫЕ ПОДРОБНОСТИ СПОСОБА МОЕГО ПОБЕГА — КОВАРСТВО И ЗЛОБА РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ — ПОДОЗРЕНИЕ В ПОСОБНИЧЕСТВЕ ПОБЕГУ РАБА ПРИМЕРНО СТОЛЬ ЖЕ ОПАСНО, КАК И ПОЛОЖИТЕЛЬНЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА — НЕДОСТАТОК МУДРОСТИ, ПРОЯВЛЕННЫЙ При ПУБЛИКАЦИИ ПОДРОБНОСТЕЙ ПОБЕГА БЕГЛЕЦОВ — ОПУБЛИКОВАННЫЕ ОТЧЕТЫ ДОХОДЯТ До ХОЗЯЕВ, А НЕ До РАБОВ — РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ ПОБУЖДАЮТ К БОЛЬШЕЙ БДИТЕЛЬНОСТИ — МОЕ СОСТОЯНИЕ — НЕДОВОЛЬСТВО — ПОДОЗРЕНИЯ, ВЫСКАЗАННЫЕ ХОЗЯИНОМ МАНЕРЫ ХЬЮ, КОГДА ПОЛУЧАЛ МОЕ ЖАЛОВАНЬЕ — ЕГО РЕДКОСТНАЯ ЩЕДРОСТЬ! — ТРУДНОСТИ На ПУТИ К OF ESCAPE — EVERY AVENUE GUARDED — PLAN TO OBTAIN MONEY — I AM ALLOWED TO HIRE MY TIME — A GLEAM OF HOPE — ATTENDS CAMP-MEETING, WITHOUT PERMISSION — ANGER OF MASTER HUGH THEREAT — THE RESULT — MY PLANS OF ESCAPEУСКОРИЛИСЬ — НАЗНАЧЕН ДЕНЬ МОЕГО ОТЪЕЗДА — ТЕРЗАЕМЫЙ СОМНЕНИЯМИИ СТРАХАМИ — БОЛЕЗНЕННЫЕ МЫСЛИ О РАЗЛУКЕ С ДРУЗЬЯМИ — ПОПЫТКАБЫЛА ПРЕДПРИНЯТА — ОНА УДАЛАСЬ..


Я NOWпознакомлю любезного читателя с заключительными эпизодами моей “Жизни раба", поскольку уже перешел границы, отведенные моей “Жизни свободного человека”. Однако, прежде чем продолжить это повествование, возможно, будет уместно, если я заранее откровенно заявлю о своем намерении утаить часть (sic), связанную с моим побегом из рабства. Для этого есть причины, которые, я надеюсь, читатель сочтет вполне обоснованными. Легко понять, что полное изложение всех фактов, относящихся к бегству раба, может замешать и поставить в неловкое положение тех, кто, возможно, вольно или невольно помогал ему; и никто не может желать, чтобы я вовлекал какого-либо мужчину или женщину, оказавших мне поддержку, даже в ответственность за затруднения или неприятности.

У рабовладельца острый нюх; подобно клыкам гремучей змеи, его злоба долго сохраняет свой яд; и, хотя прошло уже почти семнадцать лет с тех пор, как я совершил побег, следует быть осторожным, разбираясь в связанных с этим обстоятельствах. Если бы я дал лишь смутные очертания процесса, принятого с характерной для меня сноровкой, хитрые и злонамеренные рабовладельцы, возможно, напали бы на след, по которому я шел, и навлекли бы на кого-нибудь подозрение, которое в рабском государстве примерно так же плохо, как и положительные доказательства. Цветной человек там должен не только избегать зла, но и избегать самого проявления зла, иначе его осудят как преступника. Рабовладельческое сообщество имеет особый вкус к выявлению преступлений против рабовладельческой системы, поскольку правосудие там более чувствительно относится к особым правам этой системы, чем к каким-либо другим интересам или институтам. Собрав воедино цепочку событий и обстоятельств, даже если бы я не был предельно откровенен, можно было бы установить способы побега, и, возможно, впоследствии эти средства стали бы недоступны для ищущих свободы детей рабства, которых я оставил позади. Ни один человек, выступающий против рабства, не может желать, чтобы я сделал что-либо, способствующее таким результатам, и ни один читатель-рабовладелец не имеет права ожидать распространения подобной информации.

Следовательно, хотя это доставило бы мне удовольствие и, возможно, существенно повысило бы интерес к моему рассказу, если бы я мог удовлетворить любопытство, которое, как я знаю, существует в умах многих, относительно способа моего побега, я должен лишить себя этого удовольствия, а любопытных - удовлетворения, которое могло бы дать такое изложение фактов. Я позволил бы себе страдать от величайших обвинений, которые могли бы выдвинуть злонамеренные люди, вместо того, чтобы оправдать себя объяснениями, и тем самым подвергся бы риску перекрыть малейший путь, с помощью которого брат по несчастью мог бы освободиться от цепей и оков рабства.

Практика публикации каждого нового изобретения, с помощью которого, как известно, раб сбежал из рабства, не имеет ни мудрости, ни необходимости поддерживать ее. Если бы Генри Бокс Браун и его друзья не привлекли внимание рабовладельцев к способу своего побега, у нас могла бы быть тысяча Бокс Браунов в год. Исключительно оригинальный план, принятый Уильямом и Эллен Крафтс, погиб при первом же использовании, потому что каждый рабовладелец в стране был проинформирован о нем. Раб из соленой воды, который висел на ограждениях парохода, три дня и три ночи омываемый морскими волнами, как другой Иона, благодаря огласке, приданной этому обстоятельству, приставил шпиона к охранникам каждого парохода, отходящего из южных портов.

Я никогда не одобрял очень публичную манеру, в которой некоторые из наших западных друзей проводили то, что они называют “Подземной железной дорогой”, но которую, я думаю, по их открытым заявлениям, наиболее решительно называли “Надземной железной дорогой”. Его положение гораздо лучше известно рабовладельцам, чем самим рабам. Я уважаю этих добрых мужчин и женщин за их благородную отвагу, за то, что они добровольно подвергли себя преследованиям, открыто признав свое участие в побеге рабов; тем не менее, польза, проистекающая из таких признаний, носит весьма сомнительный характер. Это может разжечь энтузиазм, который очень приятно вдыхать; но это не приносит никакой практической пользы ни им самим, ни сбежавшим рабам. Нет ничего более очевидного, чем то, что такое раскрытие информации является настоящим злом для оставшихся рабов, стремящихся сбежать. Публикуя такие отчеты, человек, выступающий против рабства, обращается к рабовладельцу, а не к рабу; он побуждает первого к большей бдительности и расширяет возможности поимки своего раба. Мы кое-чем обязаны рабам к югу от линии Мейсона и Диксона, а также тем, кто находится к северу от нее; и, выполняя долг по оказанию помощи последним на их пути к свободе, мы должны быть осторожны и не делать ничего, что могло бы помешать первым в их побеге из рабства. Мое отвращение к рабству таково, что я хотел бы оставить безжалостного рабовладельца в глубоком неведении о средствах бегства, используемых рабом. Ему следует предоставить воображать себя окруженным мириадами невидимых мучителей, всегда готовых вырвать из его адских объятий свою дрожащую жертву. Преследуя свою жертву, пусть ему предоставят самому нащупывать дорогу в темноте; пусть тени тьмы, соразмерные его преступлению, преграждают ему путь ко всем лучам света; и пусть ему дадут почувствовать, что на каждом шагу, который он делает с адской целью обратить брата-человека в рабство, он подвергается ужасному риску того, что его горячие мозги будут вышиблены невидимой рукой.

Но хватит об этом. Теперь я перейду к изложению тех фактов, связанных с моим побегом, за которые я один несу ответственность и за которые никто не может пострадать, кроме меня самого.

Мое состояние в год (1838) моего побега было сравнительно свободным и непринужденным, по крайней мере, в том, что касалось физических потребностей человека; но читатель должен иметь в виду, что мои проблемы с самого начала были не столько физическими, сколько умственными, и, таким образом, он будет готов обнаружить, после того, что рассказано в предыдущих главах, что рабская жизнь ничего не добавляла к своим прелестям для меня, по мере того как я становился старше и лучше узнавал ее. Практика из недели в неделю открыто отнимать у меня все мои заработки постоянно напоминала мне о природе рабства. Меня могли обокрасть косвенным обращением, но это было слишком открыто и неприкрыто, чтобы я мог это вынести. Я не видел причин, по которым я должен в конце каждой недели пересыпать награду за свой честный труд в кошелек какого-либо мужчины. Сама эта мысль раздражала меня, и то, как мастер Хью получал мое жалованье, раздражало меня больше, чем первоначальная несправедливость. Тщательно пересчитывая деньги и выкатывая их, доллар за долларом, он смотрел мне в лицо, как будто хотел заглянуть не только в карман, но и в мое сердце, и с упреком спрашивал: “Это все?” — подразумевая, что я, возможно, утаил часть своего жалованья; или, если это не так, требование было выдвинуто, возможно, для того, чтобы заставить меня почувствовать, что, в конце концов, я был “никчемным слугой”. Забирая у меня последний цент из моих кровных заработков, он, однако, время от времени — когда я приносил домой очень крупную сумму — выдавал мне шесть пенсов или шиллинг, возможно, с целью разжечь мою благодарность; но эта практика имела противоположный эффект — это было признание моего права на всю сумму. Тот факт, что он отдавал мне какую-то часть моей зарплаты, был доказательством того, что он подозревал, что я имею право на всю ее. Я всегда чувствовал себя неловко после того, как получал что-либо таким образом, потому что боялся, что, дав мне несколько центов, я, возможно, облегчу его совесть и, в конце концов, заставлю его почувствовать себя довольно почтенным грабителем!

Я был на строгом учете и находился под пристальным наблюдением — старые подозрения в моем побеге не были полностью сняты — сбежать из рабства, даже в Балтиморе, было очень трудно. На железной дороге из Балтимора в Филадельфию действовали настолько строгие правила, что даже свободные цветные путешественники были практически исключены. У них должны быть бесплатные документы; они должны быть измерены и тщательно осмотрены, прежде чем им разрешат сесть в вагоны; они ездят только в дневное время, даже при таком осмотре. На пароходы действовали столь же строгие правила. Все большие заставы, ведущие на север, были кишмя кишели похитителями, классом людей, которые просматривали в газетах объявления о беглых рабах, зарабатывая на жизнь проклятым вознаграждением в виде охоты на рабов.

Мое недовольство росло во мне, и я стал искать пути к спасению. Имея деньги, я мог бы легко справиться с этим делом, и поэтому мне в голову пришел план выпросить привилегию нанимать мое время. В Балтиморе довольно распространено предоставлять рабам эту привилегию, и такая практика существует также в Новом Орлеане. Раб, который считается заслуживающим доверия, может, регулярно выплачивая своему хозяину определенную сумму в конце каждой недели, распоряжаться своим временем так, как ему заблагорассудится. Так получилось, что у меня был не очень приятный запах, и я был далек от того, чтобы считаться заслуживающим доверия рабом. Тем не менее, я воспользовался случаем, когда мастер Томас приехал в Балтимор (поскольку я все еще был его собственностью, Хью действовал только как его агент) весной 1838 года, чтобы закупить весенний запас товаров, и обратился непосредственно к нему за столь желанной привилегией нанять меня на время. Эту просьбу мастер Томас без колебаний отказался удовлетворить; и он с некоторой суровостью обвинил меня в том, что я придумал эту уловку для своего побега. Он сказал мне: “Я мог бы никуда пойти, но он мог бы поймать меня; и, в случае моего побега, я мог бы быть уверен, что он приложит все усилия, чтобы снова поймать меня”. Он с изрядной долей красноречия рассказал о многих добрых услугах, которые он мне оказал, и призвал меня быть довольным и послушным. “Не стройте никаких планов на будущее”, - сказал он. “Если ты будешь вести себя должным образом, я позабочусь о тебе”. Каким бы добрым и внимательным ни было это предложение, оно не успокоило меня. Вопреки мастеру Томасу, и, могу сказать, также вопреки самому себе, я продолжал думать, и что еще хуже, думать почти исключительно о несправедливости и порочности рабства. Никакие усилия ни мои, ни его не могли заглушить эту тревожную мысль или изменить мое намерение убежать.

Примерно через два месяца после обращения к мастеру Томасу за привилегией нанять меня на работу, я обратился к мастеру Хью с просьбой о такой же вольности, предположив, что он не осведомлен о том факте, что я обращался с аналогичной просьбой к мастеру Томасу и получил отказ. Моя смелость, с которой я обратился с этой просьбой, поначалу поразила его. Он изумленно уставился на меня. Но у меня было много веских причин настаивать на этом вопросе; и, выслушав их некоторое время, он не стал категорически отказываться, но сказал мне, что подумает об этом. Вот, значит, и проблеск надежды. Став хозяином своего времени, я был уверен, что смогу зарабатывать, помимо своих обязательств перед ним, доллар или два каждую неделю. Некоторые рабы зарабатывали таким образом достаточно, чтобы выкупить свою свободу. Это резкий толчок развитию промышленности, и некоторые из самых предприимчивых цветных людей в Балтиморе нанимают себя таким образом. После зрелого размышления — а я должен предположить, что это было так, - мастер Хью предоставил мне упомянутую привилегию на следующих условиях: мне было предоставлено все мое время; заключать любые сделки по поводу работы; самому находить себе работу и получать жалованье; и, в обмен на эту свободу, я был обязан платить ему три доллара в конце каждой недели, а также питаться и одеваться самому и покупать себе инструменты для раскатки. Ошибка в любой из этих деталей положила бы конец моим привилегиям. Это была трудная сделка. Износ одежды, потеря и поломка инструментов, а также расходы на столовые приборы привели к тому, что мне пришлось зарабатывать по меньшей мере шесть долларов в неделю, чтобы не отставать от мира. Все, кто знаком с ошкуриванием, знают, насколько ненадежным и нерегулярным является это занятие. Его можно выполнять с пользой только в сухую погоду, поскольку бесполезно закладывать в шов мокрую паклю. Однако в любую погоду, с работой или без нее, в конце каждой недели деньги должны поступать.

Какое-то время мастер Хью, казалось, был очень доволен таким соглашением; и хорошо, что так оно и было, поскольку оно было явно в его пользу. Это избавило его от всех тревог обо мне. Его деньги были надежны. Он вооружил мою любовь к свободе плетью и погонщиком, гораздо более эффективным, чем кто-либо из известных мне прежде; и, в то время как он извлекал все преимущества рабовладения благодаря этому соглашению, без его недостатков, я терпел все беды рабства и все же испытывал всю заботу и беспокойство ответственного свободного человека. “Тем не менее, ” подумал я, - это ценная привилегия, еще один шаг в моей карьере на пути к свободе”. Даже то, что мне позволили пошатнуться из-за неудобств свободы, было чем-то особенным, и я был полон решимости держаться за вновь завоеванную почву, прилагая все необходимые усилия. Я был готов работать как ночью, так и днем; и, обладая прекрасным здоровьем, я был в состоянии не только покрывать свои текущие расходы, но и откладывать небольшую сумму в конце каждой недели. Так продолжалось с мая по август; затем — по причинам, которые станут очевидны по мере того, как я продолжу, — у меня отняли мою столь ценную свободу.

За неделю, предшествующую этому (для меня) катастрофическому событию, я договорился с несколькими молодыми друзьями сопровождать их субботним вечером на лагерное собрание, проходившее примерно в двенадцати милях от Балтимора. Вечером, когда мы намеревались отправиться в лагерь, на верфи, где я работал, что-то произошло, что необычно задержало меня допоздна и вынудило либо разочаровать моих юных друзей, либо не отнести свои еженедельные взносы мастеру Хью. Зная, что у меня есть деньги и я могу передать их ему в другой день, я решил пойти на лагерное собрание и по возвращении заплатить ему три доллара за прошлую неделю. Оказавшись на территории лагеря, я был вынужден задержаться на один день дольше, чем намеревался, когда уходил из дома. Но, как только я вернулся, я отправился прямо к нему домой на Фелл-стрит, чтобы передать ему его (мои) деньги. К несчастью, была совершена роковая ошибка. Я нашел его чрезвычайно разгневанным. Он выказывал все признаки опасения и гнева, которые, как можно предположить, проявляет рабовладелец при предполагаемом побеге любимого раба. “Ты негодяй! Я очень хочу хорошенько тебя выпороть. Как ты смеешь уезжать из города, не спросив предварительно моего разрешения?” “Сэр, - сказал я, - я нанял свое время и заплатил вам ту цену, которую вы за него запросили. Я не знал, что это было какой-то частью сделки, согласно которой я должен был спрашивать тебя, когда и куда мне следует пойти.

“ Ты не знал, негодяй! Ты обязан появляться здесь каждую субботу вечером. Поразмыслив несколько мгновений, он несколько остыл; но, очевидно, сильно встревоженный, он сказал: “Ну вот, негодяй! ты покончил с собой; ты больше не будешь тратить время впустую. Следующее, о чем я услышу, будет твое бегство. Немедленно неси домой свои инструменты и одежду. Я научу тебя, как уйти таким образом.

Так закончилась моя частичная свобода. Я больше не мог тратить свое время; и я немедленно подчинился приказам моего хозяина. Тот небольшой вкус свободы, который я испытал — хотя, как читатель, вероятно, видел, он был далеко не беспримесным, — ни в коей мере не увеличил моего удовлетворения рабством. Наказанный таким образом мастером Хью, теперь была моя очередь наказать его. “Поскольку, - подумал я, - ты хочешь сделать из меня раба, я буду во всем ждать твоих приказаний”; и вместо того, чтобы отправиться в понедельник утром на поиски работы, как я делал раньше, я всю неделю оставался дома, не выполнив ни единого штриха работы. Наступил субботний вечер, и он, как обычно, потребовал у меня жалованья. Я, конечно, сказал ему, что не выполнял никакой работы и не получал жалованья. И вот мы были на грани драки. Его гнев копился в течение всей недели, ибо он, очевидно, видел, что я не прилагаю никаких усилий, чтобы получить работу, но самым раздражающим образом ожидаю его приказов во всем. Когда я оглядываюсь назад на свое поведение, я едва ли понимаю, что на меня нашло - так шутить с теми, кто обладал такой неограниченной властью благословлять или поносить меня. Мастер Хью бушевал и клялся в своей решимости “добраться до меня”; но, мудро для него и, к счастью для меня, в его гневе использовались только те самые безобидные, неосязаемые снаряды, которые срываются с гибкого языка. В своем отчаянии я твердо решил помериться силой с мастером Хью на случай, если он попытается привести в исполнение свои угрозы. Я рад, что в этом не было необходимости, потому что сопротивление ему не могло закончиться для меня так счастливо, как это произошло в случае с Кови. Он был не из тех людей, которым раб мог бы оказать безопасное сопротивление; и я свободно признаю, что в моем поведении по отношению к нему в данном случае было больше глупости, чем мудрости. Мастер Хью завершил свои упреки, сказав мне, что отныне мне не нужно беспокоиться о том, чтобы найти работу; что он “сам позаботится о том, чтобы найти для меня работу, и хватит об этом”. Признаюсь, в этой угрозе был некоторый ужас; и, обдумав этот вопрос в течение воскресенья, я решил не только избавить его от хлопот по поиску работы для меня, но и что третьего сентября я попытаюсь совершить побег из рабства. Таким образом, отказ разрешить мне нанять рабочее время ускорил время перелета. Теперь у меня было три недели, чтобы подготовиться к путешествию.

Приняв решение, я почувствовал некоторый покой, и в понедельник, вместо того чтобы ждать, пока мастер Хью подыщет мне работу, я встал ни свет ни заря и отправился на верфь мистера Батлера, расположенную в Городском квартале, недалеко от подъемного моста. Я был любимцем мистера Б. и, несмотря на свою молодость, служил у него бригадиром на плавучей платформе в калкинге. Конечно, я легко нашел работу, и в конце недели, которая, кстати, была чрезвычайно приятной, я принес мастеру Хью почти девять долларов. Эффект от этого знака возвращения здравого смысла с моей стороны был превосходным. Он был очень доволен; он взял деньги, похвалил меня и сказал, что я, возможно, поступил бы так же неделю назад. Счастье, что тиран не всегда может знать мысли и намерения своей жертвы. Мастер Хью Литтл знал, каковы были мои планы. Поход на лагерное собрание, не спросив его разрешения, дерзкие ответы на его упреки, угрюмое поведение через неделю после того, как меня лишили привилегии уделить мне время, пробудили в нем подозрение, что я, возможно, преследую нелояльные цели. Следовательно, моей целью в постоянной работе было устранить подозрения, и в этом я превосходно преуспел. Он, вероятно, думал, что я никогда не был так доволен своим состоянием, как в то самое время, когда планировал побег. Прошла вторая неделя, и я снова отнес ему все свое недельное жалованье — девять долларов; и он был так доволен, что дал мне ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ЦЕНТОВ! и “велел мне использовать это с пользой!” Я сказал ему, что сделаю это, поскольку одно из применений, которое я имел в виду, - это оплата проезда в метро.

Снаружи все шло своим чередом; но я испытывал то же внутреннее возбуждение и тревогу, которые испытывал два с половиной года назад. Неудача в том случае не была рассчитана на то, чтобы укрепить мою уверенность в успехе этой, моей второй попытки; и я знал, что вторая неудача не могла оставить меня там, где оставила первая — я должен был либо попасть на крайний север, либо быть отправленным на крайний юг. Помимо тренировки ума от такого положения вещей, у меня было болезненное ощущение, что я вот-вот разлучусь с кругом честных и сердечных друзей в Балтиморе. Мысль о такой разлуке, когда исключена надежда когда-либо встретиться снова и когда не может быть никакой переписки, очень болезненна. Мое мнение, что тысячи людей, которые сейчас остаются там, сбежали бы из рабства, если бы не крепкие узы привязанности, которые связывают их со своими семьями, родственниками и друзьями. Дочери мешает сбежать любовь, которую она питает к своей матери, а отцу - любовь, с которой он питает к своим детям; и так до конца главы. У меня не было родственников в Балтиморе, и я не видел никакой возможности когда-либо жить по соседству с сестрами и братьями; но мысль о том, что я брошу своих друзей, была одним из сильнейших препятствий к моему побегу. Последние два дня недели — пятница и суббота — были потрачены в основном на сбор моих вещей в дорогу. Проработав четыре дня на той неделе у моего хозяина, я в субботу вечером вручил ему шесть долларов. Я редко проводил воскресенья дома; и, опасаясь, что что-нибудь может обнаружиться в моем поведении, я придерживался своего обычая и отсутствовал весь день. В понедельник, третьего сентября 1838 года, в соответствии с моим решением, я попрощался с городом Балтимором и с тем рабством, которое вызывало у меня отвращение с детства.

Как я спасся — в каком направлении я путешествовал — по суше или по воде; с посторонней помощью или без нее — должно, по уже упомянутым причинам, остаться необъясненным.

ЖИЗНЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА


ГЛАВА XXII. Обретенная свобода

ПЕРЕХОД ОТ РАБСТВА К СВОБОДЕ — СТРАННИК В НЬЮ-ЙОРКЕ — ЧУВСТВА ПО ДОСТИЖЕНИИ ЭТОГО ГОРОДА — СТАРОГО ЗНАКОМОГО ВСТРЕТИЛ — НЕБЛАГОПРИЯТНЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ — ОДИНОЧЕСТВО И НЕУВЕРЕННОСТЬ — ИЗВИНЕНИЕ ЗА РАБОВ, КОТОРЫЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ К СВОИМ ХОЗЯЕВАМ — ВЫНУЖДЕН СКАЗАТЬ МОЕ УСЛОВИЕ — ПОЛУЧАТЬ ПОДДЕРЖКУ ОТ МАТРОСА — ДЭВИД РАГГЛЗ — ПОДЗЕМНАЯ ЖЕЛЕЗНАЯ ДОРОГА — БРАК — БАГАЖ ЗАБРАЛИ ОТ МЕНЯ — ДОБРОТА НАТАН ДЖОНСОН — МОЯ СМЕНА ИМЕНИ — ТЕМНО-ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О СЕВЕРНОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ — КОНТРАСТ — Цветные люди в Нью-Бедфорде — один случай, иллюстрирующий их дух — обычный работяга — отрицал работать в моей профессии — первая зима на северо — отбить у дверей церкви освятил ненависть — Освободителя и его редактор.


ТВот это без необходимости длительного уведомление о случаях это часть моей жизни. В моей карьере свободного человека нет ничего особенного, если рассматривать ее отдельно от моей жизни раба. Связь, существующая между моим ранним опытом и тем, о чем я сейчас собираюсь рассказать, является, пожалуй, моим лучшим извинением за добавление еще одной главы в эту книгу.

Скрываясь от любезного читателя на летящем облаке или воздушном шаре (простите за фигуру), гонимом ветром, и не зная, где мне приземлиться — в рабстве или на свободе, — мне следует сразу же избавиться от всех тревог, откровенно сообщив, где я приземлился. Полет был смелым и опасным, но вот я здесь, в великом городе Нью-Йорке, живой и невредимый, без потери крови и костей. Меньше чем через неделю после отъезда из Балтимора я шел среди спешащей толпы и любовался ослепительными чудесами Бродвея. Мечты моего детства и цели моей зрелости теперь исполнились. Свободное государство вокруг меня и свободная земля под моими ногами! Каким важным моментом это было для меня! Целый год был спрессован в один день. Новый мир ворвался в мое взволнованное видение. Добрые друзья, которым я рассказывал свою историю, часто спрашивали меня, что я чувствовал, когда впервые оказался за пределами рабства; и я должен сказать здесь, как я часто говорил им, едва ли есть что-то, на что я не мог бы дать более удовлетворительного ответа. Это был момент радостного возбуждения, которое невозможно описать никакими словами. В письме другу, написанном вскоре после прибытия в Нью-Йорк. Я сказал, что чувствовал себя так, как и должен чувствовать человек, вырвавшийся из логова голодных львов. Но в такой момент ощущения слишком интенсивны и слишком быстры, чтобы их можно было описать словами. Тоску и горе, подобные темноте и дождю, можно описать, но радость и умиротворение, подобные многообещающей радуге, не поддаются ни перу, ни карандашу.

В течение десяти или пятнадцати лет я таскал тяжелую цепь с прикрепленным к ней огромным блоком, затруднявшим каждое мое движение. Я чувствовал себя обреченным тащить эту цепь и этот блок по жизни. Все предыдущие попытки отделить себя от ненавистного бремени, казалось, только крепче приковывали меня к нему. Временами сбитый с толку и обескураженный, я задавал себе вопрос: "Не может ли это, в конце концов, быть Божьим промыслом?" Не может ли Он, ради благих целей, обречь меня на такую участь? В течение многих лет в моем сознании шло состязание между ясным сознанием правоты и правдоподобными ошибками суеверия; между мудростью мужского мужества и глупой слабостью робости. Теперь состязание закончилось; цепь была разорвана; Бог и справедливость были подтверждены. Я был СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ, и голос мира и радости наполнял трепетом мое сердце.

Однако, каким бы свободным и радостным я ни был, радость была не единственным ощущением, которое я испытывал. Это было похоже на быстрое пламя, вначале красивое, но когда оно утихает, здание остается обугленным и пустынным. Вскоре мне стало ясно, что я все еще на вражеской земле. Чувство одиночества и неуверенности в себе печально угнетало меня. Я пробыл в Нью-Йорке всего несколько часов, прежде чем меня встретил на улице беглый раб, хорошо мне знакомый, и информация, которую я получил от него о Нью-Йорке, нисколько не уменьшила моего предчувствия опасности. Беглецом, о котором идет речь, был “Джейк Аллендерс” из Балтимора; но, сказал он, я - “УИЛЬЯМ ДИКСОН” из Нью-Йорка! Я хорошо знал Джейка и знал, когда Толли Аллендер и мистер Прайс (ибо последний нанял мастера Хью бригадиром на своей верфи в Феллс-Пойнт) предприняли попытку вернуть Джейка, но потерпели неудачу. Джейк рассказал мне все о своих обстоятельствах и о том, как чудом он избежал возвращения в рабство; что город теперь полон южан, возвращающихся с родников; что чернокожим в Нью-Йорке нельзя доверять; что есть нанятые люди, которые ищут беглецов из рабства и которые за несколько долларов предадут меня в руки ловцов рабов; что я никому не должен доверять свою тайну; что я не должен думать ни о том, чтобы пойти на пристань работать, ни о том, чтобы поселиться в пансионе; и, что еще хуже, этот самый Джейк сказал мне, что не в его силах помочь мне. Казалось, даже предостерегая меня, он опасался, что, в конце концов, я могу быть участником второй попытки его поймать. Надо полагать, вдохновленный этой мыслью, он выказал признаки желания избавиться от меня и вскоре оставил мне в руках свою кисточку для побелки — как он сказал, для своей работы. Вскоре он скрылся из виду в толпе, и я снова остался один, став легкой добычей похитителей, если таковые попадутся мне на глаза.

Семнадцать лет назад Нью-Йорк был менее безопасным местом для беглых рабов, чем сейчас, и все знают, насколько это небезопасно сейчас, в соответствии с новым законом о беглых рабах. Я был очень встревожен. У меня было очень мало денег, чтобы купить себе несколько буханок хлеба, но недостаточно, чтобы оплатить питание на лесоповале. Я понял, что разумнее держаться подальше от верфей, потому что, если мастер Хью будет преследовать меня, он, естественно, будет ожидать, что я буду искать работу среди калкеров. Какое-то время казалось, что передо мной закрыты все двери. Чувство моего одиночества и беспомощности охватило меня, и меня охватило нечто, граничащее с отчаянием. Среди тысяч моих собратьев, и все же совершенно незнакомый человек! Среди братьев-людей, и все же боишься их больше, чем голодных волков! Я был без дома, без друзей, без работы, без денег и без какого-либо определенного представления о том, в какую сторону идти и где искать помощи.

Можно легко принести некоторые извинения тем немногим рабам, которые после удачного побега вернулись в рабство, предпочтя фактическую власть своих хозяев жизни в одиночестве, опасениях, голоде и тревоге, которая встречает их по прибытии в свободное государство. Свободному человеку трудно проникнуться чувствами таких беглецов. Он не может видеть вещи в одном свете с рабом, потому что он не смотрит и не может не смотреть с той же точки, с которой смотрит раб. “Почему ты дрожишь?” - говорит он рабу. “Ты в свободном состоянии”; но трудность в том, что, осознав, что он в свободном состоянии, раб может ответить. Свободный человек не может понять, почему тень рабовладельца для раба больше, чем мощь и величие свободного государства; но когда он размышляет о том, что раб знает о рабстве своего хозяина больше, чем тот о мощи и величии свободного государства, у него появляется объяснение. Раб всю свою жизнь изучал власть своего хозяина — его учили бояться его приближения — и всего несколько часов изучал власть государства. Хозяин для него - суровая и непоколебимая реальность, но государство - не более чем мечта. Он привык считать каждого белого человека другом своего хозяина, а каждого цветного - более или менее находящимся под контролем друзей своего хозяина — белых людей. Нужны крепкие нервы, чтобы выстоять в таких обстоятельствах. Человек, лишенный крова, хлеба, друзей и денег, не в том состоянии, чтобы принимать очень гордый или радостный тон; и именно в таком состоянии был я, когда бродил по улицам Нью-Йорка и провел, по крайней мере, одну ночь, среди бочек на одной из его пристаней. Я был свободен не только от рабства, но и от дома. Читатель легко увидит, что в этой крайности я имел в виду нечто большее, чем простой факт свободы мышления.

Я хранила свою тайну так долго, как могла, и в конце концов была вынуждена отправиться на поиски честного человека — человека, достаточно человечного, чтобы не выдать меня ловцам рабов. Я неплохо разбирался в людях и не задержался с выбором подходящего человека, когда однажды был вынужден рассказать кому-нибудь о своем состоянии.

Я нашел своего мужчину в лице человека, который сказал, что его зовут Стюарт. Он был моряком, добросердечным и щедрым, и выслушал мою историю с братским интересом. Я сказал ему, что бегу за своей свободой — не знаю, куда идти — денег почти нет — был голоден — считал небезопасным ходить на верфи в поисках работы и нуждался в друге. Стюарт быстро помог мне выпутаться из моих неприятностей. Он отвез меня к себе домой и отправился на поиски покойного Дэвида Рагглза, который в то время был секретарем Нью-Йоркского комитета бдительности и очень активным человеком во всех работах по борьбе с рабством. Попав в руки мистера Рагглза, я был в относительной безопасности. Я несколько дней прятался у мистера Рагглза. Тем временем из Балтимора приехала моя предполагаемая жена Анна, которой я написал, уведомив ее о моем благополучном прибытии в Нью—Йорк, и в присутствии миссис Митчелл и мистера Рагглза преподобный Джеймс У. К. Пеннингтон обвенчал нас.

Мистер Рагглз 7 был первым служащим подземной железной дороги, с которым я встретился после того, как добрался до севера, и, более того, первым, о ком я когда-либо что-либо услышал. Узнав, что по профессии я калкер, он тут же решил, что Нью-Бедфорд - самое подходящее место для моей отправки. “Там много кораблей, - сказал он, - приспособленных для китобойного промысла, и вы можете там найти работу по своему ремеслу и хорошо зарабатывать”. Таким образом, через две недели после моего бегства из Мэриленда я был в безопасности в Нью-Бедфорде, регулярно приступая к осуществлению прав, обязанностей свободного человека.

Я могу упомянуть о небольшом обстоятельстве, которое вызвало у меня досаду, когда я добрался до Нью-Бедфорда. У меня не было ни цента денег, и мне не хватило двух долларов, чтобы оплатить наш проезд из Ньюпорта, а наш багаж, не очень дорогой, забрал кучер дилижанса и держал до тех пор, пока я не соберу деньги, чтобы выкупить его. Эта трудность была вскоре преодолена. Мистер Натан Джонсон, к которому мы получили письмо от мистера Рагглса, не только принял нас любезно и гостеприимно, но, узнав о нашем багаже, немедленно одолжил мне два доллара, чтобы выкупить мое небольшое имущество. Я всегда буду глубоко благодарен мистеру и миссис Натан Джонсон за тот живой интерес, который они были рады проявить ко мне в этот час моей величайшей нужды. Они не только дали мне и моей жене хлеб и кров, но и научили нас, как начать обеспечивать эти блага для себя. Да здравствуют они долго, и да сопутствуют им благословения в этой жизни и в той, что грядет!

После того, как мистер Джонсон посвятил меня в новую жизнь свободы и заверил, что Нью-Бедфорд - безопасное место, возник сравнительно неважный вопрос о том, каким должно быть мое имя (sic). Моим новым родственникам было необходимо иметь имя. Имя, данное мне моей любимой матерью, было не менее претенциозным, чем “Фредерик Огастес Вашингтон Бейли”. Однако перед отъездом из Мэриленда я отказался от Огастеса Вашингтона и сохранил имя Фредерик Бейли. Однако между Балтимором и Нью-Бедфордом у меня было несколько разных имен, чтобы лучше избежать преследования со стороны охотников, которые, как у меня были все основания полагать, пустятся по моему следу. Среди честных людей честный человек вполне может довольствоваться одним именем и признавать его всегда и во всех местах; но по отношению к беглецам американцы нечестны. Когда я прибыл в Нью-Бедфорд, моя фамилия была Джонсон; и обнаружив, что семья Джонсонов в Нью-Бедфорде была уже довольно многочисленной — настолько, что попытки отличить одних от других вызывали некоторую путаницу, — у меня появилось еще больше причин еще раз изменить мое имя. Фактически, “Джонсон” носили почти все рабы, прибывшие в Нью-Бедфорд из Мэриленда, и это, к большому неудовольствию первоначальных “Джонсонов" (которых было много) в том месте. Мой хозяин, не желая, чтобы к сообществу таким несанкционированным образом добавлялось еще одно его собственное имя, после того, как я провел ночь и день в его доме, дал мне мое нынешнее имя. Он читал “Владычицу озера” и был рад, что счел меня подходящим человеком для ношения этого одного из многих известных имен Шотландии. Учитывая благородное гостеприимство и мужественный характер Натана Джонсона, я почувствовал, что он лучше, чем я, иллюстрировал добродетели великого шотландского вождя. Я уверен, что если бы какой-нибудь ловец рабов вошел в его жилище с целью приставать к кому-либо из его домочадцев, он показал бы себя таким же, как он, “крепкой рукой”.

Читателя позабавит мое невежество, когда я расскажу о своих представлениях о состоянии богатства, предприимчивости и цивилизации севера. Я полагал, что на севере нет ничего богаче и утонченнее. Моя книга "Колумбийский оратор", которая была почти моей единственной книгой, мало что прояснила для меня относительно северного общества. Все впечатления, которые я получил, были далеки от истины. Особенно Нью-Бедфорд застал меня врасплох своим огромным богатством и величием. Я сформировал свои представления о социальном положении свободных штатов на основе того, что я видел и знал о свободных, белых, не являющихся рабовладельцами людях в рабовладельческих штатах. Рассматривая рабство как основу богатства, я полагал, что ни один народ не мог бы стать очень богатым без рабства. Свободный белый человек, не имеющий рабов в стране, я знал, что он самый невежественный и бедный из людей и посмешище даже для самих рабов, которых они обычно в насмешку называли“бедным белым отребьем”. Подобно нерабовладельцам на юге, не имеющим рабов, я полагаю, что северяне также похожи на них в бедности и деградации. Судите же о моем изумлении и радости, когда я обнаружил — а я действительно обнаружил — что само трудящееся население Нью-Бедфорда живет в лучших домах, более элегантно обставленных, окруженных большим комфортом и изысканностью, — чем большинство рабовладельцев на Восточном побережье Мэриленда. Был мой друг, мистер Джонсон, сам цветной человек (который на юге считался бы вполне товарным товаром), который жил в лучшем доме— обедал за более богатым столом, был владельцем большего количества книг— читателем большего количества газет, был лучше знаком с политическим и социальным состоянием этой страны и мира, чем девять десятых всех рабовладельцев округа Талбот, штат Мэриленд. И все же мистер Джонсон был рабочим человеком, и его руки были закалены честным трудом. Итак, здесь было что наблюдать и изучать. В чем разница? Объяснение вскоре было представлено превосходством разума над простой грубой силой. Этому контрасту и объяснению его причин можно было бы посвятить много страниц. Но одного-двух случаев будет достаточно, чтобы показать читателю, как тайна постепенно рассеивалась передо мной.

Мой первый день по прибытии в Нью-Бедфорд был потрачен на посещение пристаней и осмотр судов. Вид широких полей и простого квакерского платья, которые встречались мне на каждом шагу, значительно усилил мое чувство свободы и защищенности. “Я среди квакеров, - подумал я, - и в безопасности“. У причалов, покачиваясь на волнах, стояли полностью оснащенные корабли лучшей модели, готовые отправиться в китобойное плавание. Справа и слева я был окружен большими складами с гранитными фасадами, битком набитыми благами этого мира. На пристанях я видел промышленность без суеты, труд без шума и тяжелый труд без кнута. Не было громкого пения, как в южных портах, где корабли идут на погрузку или разгрузку, не было громкой ругани, но все шло так же гладко, как работает хорошо отлаженная машина. Как все это отличалось от назойливой, жестокой и неуклюже абсурдной трудовой жизни в Балтиморе и Сент-Майкле! Одним из первых случаев, продемонстрировавших превосходство умственного труда северян над трудом южан, был способ разгрузки корабельного груза нефти. В южном порту потребовалось бы двадцать или тридцать рук, чтобы сделать то, что здесь делали пять или шесть человек, с помощью одного быка, привязанного к концу перекладины. Главная сила, не подкрепленная мастерством, - это рабский метод труда. Старый бык стоимостью в восемьдесят долларов делал в Нью-Бедфорде то, на что в южном порту потребовалось бы человеческих костей и мускулов стоимостью в пятнадцать тысяч долларов. Я обнаружил, что здесь все делалось со скрупулезным соблюдением экономии, как в отношении людей и вещей, так и времени и сил. Служанка, вместо того чтобы тратить по меньшей мере десятую часть своего времени на то, чтобы приносить воду, как в Балтиморе, держала насос под рукой. Дрова были сухими и аккуратно сложены на зиму. Деревянные дома, встроенные насосы, раковины, водостоки, самозакрывающиеся ворота, стиральные машины, барабанные бочки - все это было в новинку и говорило мне о том, что я нахожусь среди вдумчивых и здравомыслящих людей. Я отправился в судоремонтный док и увидел ту же мудрую предусмотрительность. Плотники били туда, куда целились, а калькуляторы не тратили удары впустую, размахивая молотком. Я узнал, что люди ездили из Нью-Бедфорда в Балтимор и покупали старые корабли, и привозили их сюда для ремонта, и делали их лучше и ценнее, чем они когда-либо были прежде. Люди говорили здесь о том, чтобы отправиться на китобойный промысел в четырехлетнее years’ voyage with more coolness than sailors where I came from talked of going a four months’.

Теперь я нахожу, что ни в одной части Соединенных Штатов я не смог бы приземлиться, где я нашел бы более разительный и отрадный контраст с положением свободных цветных людей в Балтиморе, чем здесь, в Нью-Бедфорде. Ни один цветной человек не является по-настоящему свободным в рабовладельческом государстве. Он носит знак рабства, хотя номинально свободен, и часто подвергается лишениям, к которым раб незнаком; но здесь, в Нью-Бедфорде, мне посчастливилось увидеть довольно близкое приближение к свободе со стороны цветных людей. Я был совершенно ошеломлен, когда мистер Джонсон, который, не теряя времени, ознакомил меня с этим фактом, сказал мне, что в конституции Массачусетса нет ничего, что препятствовало бы цветному мужчине занимать какие-либо должности в штате. Там, в Нью-Бедфорде, дети чернокожих — хотя борьба с рабством тогда была далеко не популярна — ходили в школу бок о бок с белыми детьми и, по-видимому, без возражений ни с чьей стороны. Чтобы я чувствовал себя как дома, мистер Джонсон заверил меня, что ни один рабовладелец не может увезти рабыню из Нью-Бедфорда; что там есть люди, которые отдадут свои жизни, прежде чем будет совершено такое безобразие. Сами цветные были сделаны из лучшего металла и были готовы сражаться за свободу не на жизнь, а на смерть.

Вскоре после моего прибытия в Нью-Бедфорд мне рассказали следующую историю, которая, как говорили, иллюстрирует дух цветных людей в этом прекрасном городке: случайно у цветного мужчины и беглого раба произошла небольшая ссора, и было слышно, как первый угрожал второму сообщить своему хозяину о его местонахождении. Как только об этой угрозе стало известно, со стола в тогдашней единственной цветной церкви в этом месте было зачитано уведомление, в котором говорилось, что важное дело должно быть совершено немедленно. Были приняты специальные меры, чтобы обеспечить присутствие потенциального Иуды, и они оказались успешными. Соответственно, в назначенный час пришли люди, и предатель тоже. Все обычные формальности публичных собраний были скрупулезно соблюдены, вплоть до вознесения молитвы о Божественном руководстве в выполнении возложенных на него обязанностей. Эту часть церемонии проводил сам президент, и мне сказали, что он был необычайно пылким. Тем не менее, в конце своей молитвы старик (один из многочисленной семьи Джонсонов) поднялся с колен, неторопливо обвел взглядом свою аудиторию, а затем сказал тоном торжественной решимости: “Что ж, друзья, он у нас здесь, и теперь я бы порекомендовал вам, молодые люди, просто вывести его за дверь и убить”. С этими словами большая часть прихожан, которые хорошо понимали, зачем они пришли сюда, бросились на злодея и, несомненно, убили бы его, если бы он не воспользовался открытой створкой и благополучно сбежал. С тех пор он ни разу не показывался в Нью-Бедфорде. Этот небольшой инцидент прекрасно характеризует дух цветных людей в Нью-Бедфорде. Раба нельзя было увезти из этого города семнадцать лет назад, так же как и сейчас. Причина в том, что цветные люди в этом городе образованы до такой степени, что могут бороться за свою свободу, а также выступать за нее.

Убедившись в своей безопасности в Нью-Бедфорде, я надел одежду простого рабочего и отправился на пристань в поисках работы. У меня и в мыслях не было жить за счет честного и великодушного сочувствия моего цветного брата Джонсона или аболиционистов. Мой крик был подобен крику рабочего Худа: “О! только дайте мне работу”. К счастью для меня, поиски не заставили себя долго ждать. На третий день после моего прибытия в Нью-Бедфорд я нашел работу по укладке шлюпа с грузом масла для нью-йоркского рынка. Это была новая, тяжелая и грязная работа, даже для калькулятора, но я взялся за нее с радостным сердцем и готовностью. Теперь я был сам себе хозяин — потрясающий факт, — и восторженное возбуждение, с которым я взялся за работу, нелегко понять разве что человеку с таким опытом, как у меня. Мысли — “Я могу работать! Я могу зарабатывать себе на жизнь; я не боюсь работы; у меня нет мастера Хью, который отнимал бы у меня заработок” — это поставило меня в состояние независимости, когда я не искал дружбы или поддержки у кого бы то ни было. Работу того дня я считал настоящей отправной точкой чего-то вроде нового существования. Закончив эту работу и получив за нее свою зарплату, я отправился на поиски работы в calking. Случилось так, что у мистера Родни Френча, покойного мэра города Нью-Бедфорд, было судно, готовившееся к выходу в море, на котором предстояла большая работа по ошкуриванию и меднению. Я обратился к этому благородному человеку с просьбой о приеме на работу, и он немедленно сказал мне, чтобы я приступал к работе; но, поднявшись с этой целью на плавучую платформу, я был проинформирован, что каждый белый человек покинет корабль, если я нанесу по нему удар. “Ну, что ж, - подумал я, - это трудность, но все же не очень серьезная для меня”. Разница между зарплатой калькулятора и обычного поденщика была на сто процентов в пользу первого; но тогда я был свободен и мог работать, хотя и не по своей профессии. Теперь я приготовился делать все, что попадется под руку, чтобы честно заработать пенни: пилил дрова, копал погреба, выгребал уголь, подметал дымоходы с дядей Лукасом Дебути, закатывал бочки с маслом на пристани, помогал загружать и разгружать суда, работал на свечном заводе Рикетсона, на литейном заводе Ричмонда и в других местах; и таким образом обеспечивал себя и семью в течение трех лет.

Первая зима была необычайно суровой из-за высоких цен на продовольствие; но даже в ту зиму мы, вероятно, страдали меньше, чем многие из тех, кто всю свою жизнь был свободен. В самую суровую зиму я нанимался за девять долларов в месяц; и на эти деньги снимал две комнаты за девять долларов в квартал, а также снабжал мою жену — которая не могла работать — едой и некоторыми необходимыми предметами мебели. Мы были очень стеснены в средствах, чтобы удовлетворять свои нужды, но тюрьма стояла на пути, и я испытывал вполне обоснованный страх перед последствиями влезания в долги. Прошла зима, и я шел в ногу со временем — у меня было много работы — мне хорошо за это платили — и я чувствовал, что не совершил глупости, бросив мастера Хью и мастера Томаса. Теперь я жил в новом мире и прекрасно осознавал его преимущества. Я рано начал посещать собрания цветного населения Нью-Бедфорда и принимать в них участие. Я был несколько поражен, увидев, как цветные мужчины составляют резолюции и предлагают их на рассмотрение. Несколько цветных молодых людей из Нью-Бедфорда в тот период обещали принести большую пользу. Они были образованны и обладали, как мне тогда казалось, очень выдающимися талантами. Некоторые из них были убиты смертью, другие разъехались по разным частям света, а некоторые остаются там и сейчас, и их нынешняя деятельность оправдывает мои ранние впечатления о них.

Одной из моих первых забот по прибытии в Нью-Бедфорд было воссоединение с церковью, поскольку на самом деле я никогда не отказывался от своей религиозной веры. Я стал тепловатым и впал в состояние отступничества, но я все еще был убежден, что присоединиться к методистской церкви - мой долг. Тогда я не осознавал мощного влияния этой религиозной организации на порабощение моей расы, и я не понимал, как северные церкви могут нести ответственность за поведение южных церквей; я также не понимал полностью, как это могло быть моим долгом оставаться отдельно от церкви, потому что с ней были связаны плохие люди. Рабовладельческую церковь с ее Кови, Уиденами, Олдами и Хопкинсами я сразу раскусил, но я не мог понять, как церковь на улице Вязов в Нью-Бедфорде можно рассматривать как санкционирующую христианство этих персонажей в церкви Святого Михаила. Поэтому я решил присоединиться к методистской церкви в Нью-Бедфорде и наслаждаться духовными преимуществами публичного богослужения. Священником методистской церкви на улице Вязов был преподобный мистер Бонни; и хотя мне не разрешили занять место в палате представителей и я был запрещен из-за моего цвета кожи, рассматривая это запрещение просто как приспособление непокрытой паствы, которая еще не была приобретена для Христа и его братства, я был готов таким образом подвергнуться запрещению, чтобы грешники не были изгнаны спасительной силой Евангелия. Я думал, что после обращения они наверняка будут относиться ко мне как к мужчине и брату. “Конечно, - подумал я, - у этих христиан нет ничего подобного по отношению к цвету кожи. Они, по крайней мере, отказались от этого нечестивого чувства”. Судите же, дорогой читатель, о моем изумлении и унижении, когда я обнаружил, как только обнаружил, что все мои благотворительные предположения ошибочны.

Вскоре мне представилась возможность выяснить точное положение церкви на улице Вязов по этому вопросу. У меня была возможность увидеть религиозную часть собрания наедине; и хотя они, по сути, отреклись от своих чернокожих братьев и сестер перед всем миром, я действительно думал, что там, где не было собрано никого, кроме святых, и никакое оскорбление не могло быть нанесено нечестивым, и Евангелие нельзя было “порицать”, они, несомненно, признали бы нас детьми одного Отца и наследниками одного спасения на равных условиях с самими собой.

Поводом, на который я ссылаюсь, было таинство Вечери Господней, это самое священное и торжественное из всех таинств христианской церкви. Мистер Бонни произнес очень торжественную и проникновенную речь, которая действительно доказала, что он знаком с самыми сокровенными тайнами человеческого сердца. По окончании его речи прихожане были распущены, и церковь осталась, чтобы принять причастие. Я остался, чтобы увидеть, как, как я думал, это святое таинство совершается в духе его великого Основателя.

В то время к церкви на улице Вязов было прикреплено всего около полудюжины цветных прихожан. После того как прихожане были распущены, они спустились с галереи и заняли места у самой дальней от алтаря стены. Брат Бонни был очень оживлен и очень сладко спел “Спасение - это радостный звук”, и вскоре начал совершать причастие. Мне не терпелось понаблюдать за поведением цветных участников, и результат был самым унизительным. На протяжении всей церемонии они выглядели как овцы без пастуха. Белые члены церкви прошли вперед к алтарю через заполненную скамью; и когда стало очевидно, что всем белым подали хлеб и вино, брат Бонни — благочестивый брат Бонни — после долгой паузы, как бы спрашивая, всем ли белым членам церкви подали, и полностью уверяя себя в этом важном моменте, затем повысил голос до неестественной высоты и, посмотрев в угол, где, казалось, была загнана его черная овца, поманил его рукой, воскликнув: “Выходите вперед, цветные друзья! выходите вперед! Вы тоже заинтересованы в крови Христа. Бог не уважает людей. Выходите вперед и примите это святое причастие в свое утешение ”. Цветные прихожане, бедные, раболепные души, вышли вперед, как их пригласили. Я вышел и с тех пор никогда не был в этой церкви, хотя честно ходил туда с целью присоединиться к этому органу. Я считал невозможным уважать религиозное исповедание любого, кто находился под властью этого порочного предрассудка, и поэтому я вообще не мог чувствовать, что, присоединяясь к ним, я присоединяюсь к христианской церкви. Я попробовал другие церкви в Нью-Бедфорде с тем же результатом и, наконец, присоединился к небольшой группе цветных методистов, известной как методисты Сиона. Облеченный любовью и доверием членов этого скромного сообщества, я вскоре стал среди них классным руководителем и местным проповедником. Много сезонов мира и радости я пережил среди них, воспоминание о которых до сих пор драгоценно, хотя я и не считал своим долгом оставаться с этим телом, когда обнаружил, что оно подчиняется тому же духу, который держал моих братьев в цепях.

Через четыре или пять месяцев после приезда в Нью-Бедфорд ко мне пришел молодой человек с экземпляром "Освободителя", газеты, редактируемой УИЛЬЯМОМ ЛЛОЙДОМ ГАРРИСОНОМ и издаваемой ИСААКОМ КНАППОМ, и попросил меня подписаться на нее. Я сказал ему, что я только что сбежал из рабства и, конечно, был очень беден, и заметил далее, что тогда я был не в состоянии заплатить за это; агент, однако, очень охотно принял меня в качестве подписчика и, казалось, был очень доволен внесением моего имени в его список. С этого времени я соприкоснулся с разумом Уильяма Ллойда Гаррисона. Его статья заняла свое место рядом со мной рядом с Библией.

"Освободитель" был газетой по душе мне. Оно ненавидело рабство, разоблачало лицемерие и злобу в высших кругах, не заключало перемирия с торговцами телами и душами людей; оно проповедовало человеческое братство, осуждало угнетение и со всей торжественностью слова Божьего требовало полной эмансипации моей расы. Мне не просто понравилось — я полюбил эту газету и ее редактора. Он казался подходящим для всех сторонников эмансипации, независимо от того, говорили ли они от имени закона или Евангелия. Его слова были немногословны, полны святого огня и прямо по существу. Научившись любить его через его статью, я была готова радоваться его присутствию. Поклонник героев по натуре, он с первого взгляда вызвал у меня любовь и благоговение.

Семнадцать лет назад мало кто обладал более божественным лицом, чем Уильям Ллойд Гаррисон, и мало кто проявлял более искреннее или более возвышенное благочестие. Библия была его учебником, который считался священным, как слово Вечного Отца, — безгрешное совершенство, полная покорность оскорблениям и увечьям, буквальное повиновение предписанию, если его ударили с одной стороны, поворачиваться и с другой. Не только воскресенье было субботой, но и все дни были субботой и должны соблюдаться свято. Весь сектантство ложно и вредно - возрожденные по всему миру члены одного тела и ГЛАВА Христос Иисус. Предубеждение против цвета кожи было бунтом против Бога. Из всех людей под небом рабы, поскольку ими больше всего пренебрегали и презирали, были ближе всего его великому сердцу. Те служители, которые защищали рабство на основании Библии, были от своего “отца дьявола”; а те церкви, которые принимали рабовладельцев как христиан, были синагогами сатаны, а наша нация была нацией лжецов. Никогда не шумный - спокойный и безмятежный, как летнее небо, и такой же чистый. “Ты — человек, Моисей, воздвигнутый Богом, чтобы освободить его современный Израиль от рабства”, - таково было спонтанное чувство моего сердца, когда я сидел в отдалении в зале и слушал его могущественные слова; могущественные по правде - могущественные в своей простой серьезности.

Я недолго был читателем "Освободителя" и слушал его редактора, прежде чем получил четкое представление о принципах движения против рабства. Я уже проникся духом движения, и мне оставалось только понять его принципы и меры. Их я получил от Освободителяи от тех, кто верил в эту статью. Мое знакомство с движением усилило мою надежду на окончательную свободу моей расы, и я присоединился к нему из чувства восторга, а также долга.

Каждую неделю приходил Освободитель, и каждую неделю я становился хозяином его содержимого. Я незамедлительно посещал все антирабовладельческие собрания, проходившие в Нью-Бедфорде, и мое сердце горело от каждого правдивого высказывания против рабовладельческой системы и каждого упрека ее друзей и сторонников. Так прошли первые три года моего проживания в Нью-Бедфорде. Тогда я и не мечтал о возможности стать общественным защитником дела, которое так глубоко укоренилось в моем сердце. Мне было достаточно слушать — принимать и аплодировать великим словам других и только шепотом рассказывать наедине, среди белых рабочих на пристанях и в других местах, истины, которые горели в моей груди.

ГЛАВА XXIII. Представлен аболиционистам

ПЕРВАЯ РЕЧЬ В НАНТАКЕТЕ — БОЛЬШАЯ СЕНСАЦИЯ — ЭКСТРАОРДИНАРНАЯ РЕЧЬ МИСТЕРА ГАРРИСОНА — АВТОР СТАНОВИТСЯ ПУБЛИЧНЫМ ЛЕКТОРОМ — ЧЕТЫРНАДЦАТИЛЕТНИЙ ОПЫТ РАБОТЫ — ЮНОШЕСКИЙ ЭНТУЗИАЗМ — СОВЕРШЕННО НОВЫЙ ФАКТ — СУТЬ МОЕЙ АВТОРСКОЙ РЕЧИ — НЕ СООТВЕТСТВОВАЛА ПРОГРАММЕ — РАБСТВО В БЕГАХ ПОСТАВЛЕНО Под СОМНЕНИЕ — ЧТОБЫ РАЗВЕЯТЬ ВСЕ СОМНЕНИЯ, я ПИШУ О СВОЕМ ОПЫТЕ РАБСТВА — ОПАСНОСТЬ ПОВТОРНОГО ЗАХВАТА ВОЗРОСЛА.


ЯН К ЛЕТУ 1841 года, большой анти-Конвенция о рабстве был проведен в Нантакет под эгидой мистер Гаррисон и его друзей. До сих пор у меня не было ни одного отпуска с момента моего побега из рабства. Очень усердно проработав ту весну и лето на литейном заводе в Ричмонде — иногда работая не только весь день, но и всю ночь, — и нуждаясь в дне или двух отдыха, я посетил этот съезд, никогда не предполагая, что мне придется принять участие в работе. Действительно, я не знал, что кто-либо, связанный с конвенцией, хотя бы в той степени, в какой знает мое имя. Однако я сильно ошибался. Мистер Уильям К. Коффин, видный аболиционист (sic) в те дни судебного разбирательства, слышал, как я разговаривал со своими цветными друзьями в маленьком школьном здании на Секонд-стрит, Нью-Бедфорд, где мы молились. Он отыскал меня в толпе и пригласил сказать несколько слов на съезде. Разысканный и приглашенный таким образом, я был вынужден высказать чувства, вызванные этим событием, и свежее воспоминание о сценах, через которые я прошел в качестве раба. Моя речь по этому поводу - едва ли не единственная, которую я когда-либо произносил, из которой я не помню ни одного связного предложения. С огромным трудом я мог стоять прямо, или что я мог командовать и произносить два слова без колебаний и заикания. Я дрожал всем телом. Я не уверен, что мое смущение не было самой эффектной частью моей речи, если это можно назвать речью. Во всяком случае, это, пожалуй, единственная часть моего выступления, которую я сейчас отчетливо помню. Но каким бы взволнованным и потрясенным я ни был, аудитория, до этого на удивление спокойная, взволновалась не меньше меня. Мистер Гаррисон последовал за мной, приняв меня за свой текст; и теперь, произнес ли я красноречивую речь в защиту свободы или нет, его никогда не забудут те, кто ее слышал. Те, кто чаще всего слышал мистера Гаррисона и знал его дольше всех, были поражены. Это было усилие несравненной силы, сметающее, подобно настоящему торнадо, все противостоящие барьеры, будь то чувства или мнения. На мгновение им овладело то почти сказочное вдохновение, на которое часто ссылаются, но которого редко достигают, при котором публичное собрание как бы превращается в единую индивидуальность — оратор, владеющий тысячей голов и сердец одновременно и простым величием своей всепоглощающей мысли превращающий своих слушателей в выразительный образ своей собственной души. В ту ночь в Нантакете находилось по меньшей мере тысяча гарнизонцев! A(так в оригинале) по окончании этого важного собрания меня должным образом встретил мистер Джон А. коллинз — в то время генеральный представитель массачусетского общества борьбы с рабством - и он настоятельно попросил меня стать агентом этого общества и публично отстаивать его принципы борьбы с рабством. Мне не хотелось принимать предложенную позицию. Я не пробыл и трех лет в рабстве — честно говоря, не доверял своим способностям — хотел, чтобы меня освободили; огласка подвергла меня разоблачению и аресту моим хозяином; возникли и другие возражения, но мистера Коллинза было не остановить, и я, наконец, согласился уехать на три месяца, поскольку полагал, что за это время я должен был дойти до конца своей истории и быть полезным.

Здесь передо мной открылась новая жизнь, к которой я никак не был подготовлен. Я был “выпускником необычного учебного заведения”, - обычно говорил мистер Коллинз, представляя меня, “с моим дипломом, написанным у меня на спине!” Три года моей свободы прошли в суровой школе невзгод. Природа снабдила мои руки чем-то вроде прочного кожаного покрытия, и я смело выбрал для себя жизнь в тяжелом труде, соответствующую твердости моих рук, как средство прокормить себя и вырастить своих детей.

Теперь, что мне сказать об этом четырнадцатилетнем опыте публичной защиты прав моих порабощенных братьев и сестер? Время — всего лишь крупинка, но достаточно большая, чтобы оправдать паузу для ретроспективного анализа - и паузой она только должна быть.

Молодой, пылкий и полный надежд, я вступил в эту новую жизнь в полном порыве ничего не подозревающего энтузиазма. Дело было благое; люди, участвовавшие в нем, были хорошими; средства для достижения его триумфа были хорошими; Благословение Небес должно было сопровождать всех, и свобода вскоре должна быть дарована миллионам изнывающих в безжалостном рабстве. Всем сердцем я был предан святому делу, и мои самые горячие молитвы Всемогущему Распорядителю сердец человеческих постоянно возносились за его скорейший триумф. “Кто или что, ” подумал я, “ может противостоять делу столь благому, столь святому, столь неописуемо славному. Бог Израиля с нами. Мощь Вечного на нашей стороне. Теперь пусть только правда будет произнесена, и на этот звук нация двинется вперед!” В этом восторженном настроении я вступил в ряды друзей свободы и отправился на битву. На какое-то время меня заставили забыть о том, что у меня темная кожа и жесткие волосы. На какое-то время я пожалел, что не мог разделить трудности и опасности, которым подверглись предыдущие работники по освобождению рабыни. Вскоре, однако, я обнаружил, что мой энтузиазм был чрезмерным; что трудности и опасности еще не миновали; и что в жизни, которая сейчас передо мной, есть тени так же, как и солнечные лучи.

Одной из первых обязанностей, возложенных на меня при вступлении в ряды, было путешествовать в компании с мистером Джорджем Фостером для привлечения подписчиков на "Антирабовладельческий стандарт" и "Освободитель". С ним я путешествовал и читал лекции по восточным округам Массачусетса. Был пробужден большой интерес — собирались большие собрания. Многие пришли, без сомнения, из любопытства услышать, что негр может сказать в защиту своего дела. Обычно меня представляли как “движимое имущество” — a”вещь” — часть “собственности” южан— председательствующий, уверяющий аудиторию, чтооно, в принципе, может говорить. Беглых рабов в то время было не так много, как сейчас; и как лектор по беглым рабам, у меня было преимущество в том, что я был “совершенно новым фактом” — первым. До того времени цветной человек считался глупцом, признавшимся в том, что он беглый раб, не только из-за опасности, которой он подвергал себя в случае повторного захвата, но и потому, что это было признание очень низкого происхождения! Некоторые из моих цветных друзей в Нью-Бедфорде были очень плохого мнения о моей мудрости за то, что я таким образом разоблачил и унизил себя. Единственной мерой предосторожности, которую я предпринял с самого начала, чтобы мастер Томас не узнал, где я нахожусь и чем занимаюсь, было умолчание моего прежнего имени, имени моего хозяина и названия штата и графства, из которых я родом. В течение первых трех или четырех месяцев мои речи почти исключительно состояли из рассказов о моем личном опыте рабства. “Давайте ознакомимся с фактами”, - сказали люди. То же самое говорил и мой друг Джордж Фостер, который всегда хотел подтолкнуть меня к моему простому повествованию. “Изложите нам факты, - сказал Коллинз, - а мы позаботимся о философии”. Как раз здесь и возникло некоторое замешательство. Для меня было невозможно месяц за месяцем повторять одну и ту же старую историю и поддерживать к ней интерес. Это правда, это было ново для людей, но для меня это была старая история; и повторять ее ночь за ночью было задачей, слишком механической для моей натуры. “Расскажи свою историю, Фредерик”, - шептал мой тогдашний уважаемый друг Уильям Ллойд Гаррисон, когда я выходил на сцену. Я не всегда мог подчиняться, потому что теперь читал и думал. Моему сознанию открылись новые взгляды на этот предмет. Меня не вполне удовлетворяло перечисление ошибок; мне хотелось разоблачить их. Я не всегда мог обуздать свое моральное негодование по отношению к виновникам рабовладельческого злодейства достаточно долго, чтобы подробно изложить факты, которые, как я чувствовал, должны знать почти все. Кроме того, я рос, и мне требовалось пространство. “Люди не поверят, что ты когда-либо был рабом, Фредерик, если ты будешь продолжать в том же духе”, - сказал друг Фостер. “Будь самим собой, ” сказал Коллинз, “ и расскажи свою историю”. Мне сказали: “Лучше иметь немного манеры говорить на плантациях, чем ее не иметь; не к лучшему, что ты кажешься слишком образованным”. Этими замечательными друзьями двигали самые лучшие побуждения, и они не совсем ошибались в своих советах; и все же я должен произнести именно то слово, которое, как мне казалось, должно быть произнесено by.

Наконец пришла ожидаемая беда. Люди сомневались, был ли я когда-нибудь рабом. Они сказали, что я не говорю как рабыня, не выгляжу как рабыня и не веду себя как рабыня, и что, по их мнению, я никогда не была южнее линии Мейсона и Диксона. “Он не рассказывает нам— откуда он пришел, как звали его хозяина, как он сбежал, а также историю своего опыта. Кроме того, он образован, и это противоречит всем имеющимся у нас фактам о невежестве рабов ”. Таким образом, я был вполне справедливо обвинен в самозванстве. Комитет Массачусетского общества борьбы с рабством знал все факты по моему делу и согласился со мной в том, что благоразумно хранить их в тайне. Поэтому они никогда не сомневались в том, что я настоящий беглец; но, проходя по проходам церквей, в которых я выступал, и слыша, как свободно говорящие янки постоянно повторяют: “Он никогда не был рабом, я вам гарантирую”, я решил в недалеком будущем развеять все сомнения таким раскрытием фактов, которое не смог бы сделать никто, кроме настоящего беглеца.

Таким образом, чуть менее чем через четыре года, после того как я стал публичным лектором, меня побудили записать основные факты, связанные с моим опытом пребывания в рабстве, указав имена людей, места и даты — таким образом, предоставив любому сомневающемуся возможность установить истинность или ложность моей истории о том, что я был беглым рабом. Это заявление вскоре стало известно в Мэриленде, и у меня были основания полагать, что будут предприняты усилия, чтобы снова поймать меня.

Маловероятно, что какая-либо открытая попытка заполучить меня в рабство могла иметь больший успех, чем получение моим хозяином денежной стоимости моих костей и сухожилий. К счастью для меня, за четыре года моих трудов в борьбе за отмену рабства я приобрел много друзей, которые позволили бы обложить себя налогами практически в любой степени, лишь бы спасти меня от рабства. Считалось, что я совершил двойное преступление: сбежал и разоблачил секреты и преступления рабства и рабовладельцев. У меня были двойные мотивы для возвращения в рабство — алчность и месть; и хотя, как я уже сказал, вероятность успешного возвращения была невелика, если попытаться открыто, я постоянно подвергался опасности быть похищенным в тот момент, когда мои друзья не могли оказать мне никакой помощи. Путешествуя с места на место, часто в одиночку, я был сильно подвержен такого рода нападкам. Любой, кто лелеял намерение предать меня, мог легко сделать это, просто отследив мое местонахождение по журналам борьбы с рабством, поскольку о моих встречах и передвижениях становилось известно заранее. Мои настоящие друзья, мистер Гаррисон и мистер Филлипс, не верили в то, что власти Массачусетса защитят меня в моем праве на свободу. Общественное мнение и закон, по их мнению, передали бы меня в руки мучителей. Мистер Филлипс, в частности, считал, что я в опасности, и сказал, когда я показал ему рукопись моего рассказа, что, будь он на моем месте, он бы бросил ее в огонь. Таким образом, читатель заметит, что разрешение одной трудности только открыло путь для другой; и что, хотя я достиг свободного состояния и занимал положение, полезное для общества, я все еще мучился из-за ответственности за потерю своей свободы. Как была устранена эта ответственность, будет рассказано в следующей главе с другими инцидентами.

ГЛАВА XXIV. Двадцать один месяц в Великобритании

ХОРОШО, ВЫТЕКАЮЩИЕ ИЗ НЕБЛАГОПРИЯТНЫЕ СОБЫТИЯ — ОТКАЗАНО КАБИНА ПРОХОДА — ЗАПРЕТ ПОЛУЧИЛОСЬ ПО ХОРОШЕМУ СЧЕТУ — ХАТЧИНСОН СЕМЬИ — МОБ НА ПАРОХОДЕ “КАМБРИЯ” — СЧАСТЛИВОЕ ЗНАКОМСТВО С БРИТАНСКОЙ ОБЩЕСТВЕННОСТИ — ПИСЬМО, АДРЕСОВАННОЕ УИЛЬЯМ ЛЛОЙД ГАРРИСОН — ВРЕМЯ И ТРУДЫ, А ЗА РУБЕЖОМ — ПРИОБРЕСТИ СВОБОДУ — МИССИС ГЕНРИ РИЧАРДСОН — СВОБОДНЫЕ PAPERS — ABOLITIONISTS DISPLEASED WITH THE RANSOM — HOW MY ENERGIES WERE DIRECTED — RECEPTION SPEECH IN LONDON — CHARACTER OF THE SPEECH DEFENDED — CIRCUMSTANCES EXPLAINED — CAUSES CONTRIBUTING TO THE SUCCESS OF .


Тон наделов в Провиденс, в сочетании с волнениями и беспокойством, часто скрывают от конечного представления о мудрости и благости, в которую они направляются; и, часто, что, казалось суровым и несправедливым устроения, преобразуется после опыта в счастливое и благоприятное расположение. Таким образом, болезненная необходимость снова вернуться в рабство, которая преследовала меня днем и тревожила мои сны по ночам, оказалась необходимым шагом на пути познания и полезности. Написание моей брошюры весной 1845 года поставило под угрозу мою свободу и побудило меня искать убежища от республиканского рабства в монархической Англии. Грубый, некультурный беглый раб был загнан суровой необходимостью в ту страну, куда молодые американские джентльмены отправляются пополнить свой запас знаний, искать удовольствий, смягчить свои грубые, демократические манеры контактом с английской аристократической утонченностью. При подаче заявления о проезде в Англию на борту “Камбрии” компании Cunard line моему другу Джеймсу Н. Баффуму из Линна, штат Массачусетс, сообщили, что я не могу быть принят на борт в качестве каютного пассажира. Американское предубеждение против цвета кожи восторжествовало над британской либеральностью и цивилизацией и установило проверку цвета кожи и условие для пересечения моря в каюте британского судна. Это оскорбление было остро воспринято моими белыми друзьями, но для меня оно было обычным, ожидаемым и поэтому не имело большого значения, заходил ли я в каюту или в кают-компанию третьего класса. Более того, я чувствовал, что если я не смогу войти в первую каюту, то пассажиры первой каюты смогут войти во вторую, и результат в полной мере оправдал мои ожидания. Действительно, вскоре я обнаружил, что являюсь объектом большего всеобщего интереса, чем мне хотелось бы; и эта часть корабля не только не унизилась из-за того, что меня поместили во вторую каюту, но и стала местом такого же удовольствия и изысканности во время путешествия, как и сама каюта. Семья Хатчинсонов, знаменитые вокалисты — попутчики — часто приходили на мою грубую палубу в кубрике и пели свои самые сладкие песни, оживляя это место красноречивой музыкой, а также оживленными разговорами во время путешествия. Через два дня после отплытия из Бостона одна часть корабля была для меня почти такой же свободной, как и другая. Мои попутчики не только навестили меня, но и пригласили к себе в кают-компанию. Мои визиты туда, однако, были весьма редкими. Я предпочитал жить в рамках своих привилегий и не покидать своих владений. Я обнаружил, что это в такой же степени соответствует хорошей политике, как и моим собственным чувствам. Результатом было то, что с большинством пассажиров все цветовые различия были отброшены на ветер, и я обнаружил, что со мной обращались со всеми знаками уважения с начала и до конца путешествия, за исключением единственного случая; и в этом случае я чуть не подвергся нападению толпы за то, что согласился на приглашение, данное мне пассажирами и капитаном “Камбрии”, прочитать лекцию о рабстве. Наши пассажиры из Нового Орлеана и Джорджии с удовольствием восприняли мою лекцию как нанесенное им оскорбление и поклялись, что я не должен ничего говорить. Они зашли так далеко, что пригрозили выбросить меня за борт, и, если бы не твердость капитана Джадкинса, вероятно, попытались бы (под влиянием рабства и бренди) привести свои угрозы в исполнение. У меня нет места описывать эту сцену, хотя ее трагические и комические особенности вполне заслуживают описания. Рукопашнойсхватке был положен конец, когда капитан призвал команду корабля заковать в кандалы морских мобократов. Повинуясь этому решительному приказу, джентльмены с "плети" бросились врассыпную и до конца путешествия вели себя очень пристойно.

Этот инцидент во время путешествия, произошедший через два дня после высадки в Ливерпуле, сразу же поставил меня перед британской общественностью, и это не было моим собственным поступком. Джентльмены так быстро отказались от своего преднамеренного насилия, что обратились к прессе, чтобы оправдать свое поведение и осудить меня как никчемного и наглого негра. Этот курс был еще менее мудрым, чем поведение, которое он должен был поддерживать; ибо, помимо пробуждения во мне чего-то вроде национального интереса и обеспечения мне аудиенции, он вызвал встречные заявления и возложил вину на них самих, которую они пытались возложить на меня и доблестного капитана корабля.

Некоторое представление о разнице в моих чувствах и обстоятельствах пребывания за границей можно составить из следующего отрывка из одного из серии писем, адресованных мной мистеру Гаррисону и опубликованных в "Либерейторе". Оно было написано в первый день января 1846 года:

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ ГАРРИСОН: До сих пор я не давал прямого выражения взглядам, чувствам и мнениям, которые у меня сформировались, относительно характера и положения людей на этой земле. Я намеренно воздержался от этого. Я хочу говорить обдуманно, и для того, чтобы сделать это, я подождал, пока, я надеюсь, опыт не доведет мои мнения до разумной зрелости. Я был так осторожен не потому, что думаю, что то, что я говорю, окажет большое влияние на формирование мнений мира, а потому, что каким бы влиянием я ни обладал, небольшим или большим, я хочу, чтобы оно шло в правильном направлении и соответствовало истине. Вряд ли нужно говорить, что, говоря об Ирландии, я не буду руководствоваться никакими предубеждениями в пользу Америки. Я думаю, что все мои обстоятельства запрещают это. У меня нет цели служить, нет веры, которую нужно отстаивать, нет правительства, которое нужно защищать; а что касается нации, я ни к какой не принадлежу. У меня нет защиты дома или места отдыха за границей. Страна, где я родился, приветствует меня на своих берегах только как раба и с презрением отвергает саму мысль о том, чтобы обращаться со мной по-другому; так что я изгнанник из общества моего детства и вне закона в стране моего рождения. “Я странник у тебя и пришелец, как и все мои отцы”. То, что люди должны быть патриотами, для меня совершенно естественно; и как философский факт, я могу дать этому интеллектуальное признание. Но дальше я идти не могу. Если когда-либо у меня и был какой-то патриотизм или хоть какая-то способность к этому чувству, то это было давно выбито из меня плетью американских погонщиков душ.

Думая об Америке, я иногда ловлю себя на том, что восхищаюсь ее ярко-голубым небом, ее величественными старыми лесами, ее плодородными полями, ее прекрасными реками, ее могучими озерами и горами, увенчанными звездами. Но мой восторг скоро угасает, моя радость вскоре превращается в скорбь. Когда я вспоминаю, что все проклято адским духом рабовладения, грабежа и неправды; когда я вспоминаю, что вместе с водами ее благороднейших рек слезы моих братьев уносятся в океан, пренебрегаемые и забытые, и что ее самые плодородные поля ежедневно пьют теплую кровь моих оскорбленных сестер; я преисполняюсь невыразимого отвращения и начинаю упрекать себя за то, что что-либо могло сорваться с моих уст в похвалу такой земле. Америка не позволит своим детям любить ее. Похоже, она стремится превратить тех, кто мог бы стать ее самыми теплыми друзьями, в ее злейших врагов. Пусть Бог дарует ей раскаяние, пока не стало слишком поздно, - вот горячая молитва моего сердца. Я буду продолжать молиться, трудиться и ждать, веря, что она не может всегда быть нечувствительной к требованиям справедливости или глухой к голосу человечества.

У меня были очень большие возможности узнать характер и положение людей на этой земле. Я проехал почти от Холма Хоут до Дамбы Гигантов, а от Дамбы Гигантов - до мыса Клир. Во время этих путешествий я встретил в характере и состоянии людей многое, что можно одобрить, и многое осудить; многое, что доставило мне удовольствие, и очень многое, что наполнило меня болью. В этом письме я пытаюсь дать любое описание тех сцен, которые причинили мне боль. Это я сделаю позже. У меня достаточно сведений, и их больше, чем ваши подписчики будут расположены прочитать за один раз, о светлой стороне картины. Я могу искренне сказать, что с момента прибытия в эту страну я пережил одни из самых счастливых моментов в своей жизни. Кажется, я претерпел трансформацию. Я живу новой жизнью. Теплое и щедрое сотрудничество, оказанное мне друзьями моей презираемой расы; оперативная и либеральная манера, с которой пресса оказала мне свою помощь; великолепный энтузиазм, с которым тысячи людей собрались, чтобы услышать о жестоких преступлениях моих угнетенных и надолго порабощенных соотечественников; глубокое сочувствие к рабу и сильное отвращение к рабовладельцу, проявляемые повсюду; сердечность, с которой члены и служители различных религиозных организаций и различных оттенков религиозных убеждений обняли меня и оказали мне свою помощь; доброе отношение к моим соотечественникам. гостеприимство, постоянно оказываемое мне людьми самого высокого ранга в обществе; дух свободы, который, кажется, одушевляет всех, с кем я вступаю в контакт, и полное отсутствие всего, что выглядело как предубеждение против меня из-за цвета моей кожи, - все это так сильно контрастировало с моим долгим и горьким опытом в Соединенных Штатах, что я с удивлением наблюдаю за этим переходом. В южной части Соединенных Штатов я был рабом, о котором думали и говорили как о собственности; выражаясь языком ЗАКОНА, “удерживаемый, взятый, пользующийся репутацией и признанный движимым имуществом в руках моих владельцев и обладательниц, а также их исполнителей, администраторов и правопреемников, со всеми намерениями, постройками и целями, какими бы они ни были”. (Отрывок. Сборник, 224). В северных штатах беглый раб, на которого в любой момент могут начать охоту, как на преступника, и швырнуть в ужасные пасти рабства, — обреченный из—за закоренелого предубеждения против цвета кожи на оскорбления и бесчинства со всех сторон (о Массачусетсе не может быть и речи), — лишенный привилегий и вежливости, обычных для других, при пользовании самыми скромными средствами передвижения, — изгнанный из кают на пароходах, — отказанный во въезде в респектабельные отели, - подвергнутый карикатурам, презрению, насмешкам и жестокому обращению со стороны любого человека (неважно, какого происхождения). какое черное у него сердце), поэтому у него белая кожа. Но теперь взгляните на перемены! Прошло одиннадцать с половиной дней, и я пересек три тысячи миль опасной глубины. Вместо демократического правительства я нахожусь под властью монархического правительства. Вместо яркого голубого неба Америки я покрыт мягким серым туманом Изумрудного острова. Я дышу, и о чудо! движимое имущество становится человеком. Я тщетно оглядываюсь в поисках того, кто усомнится в моей равной человечности, объявит меня своим рабом или нанесет мне оскорбление. Я нанимаю такси — меня сажают рядом с белыми людьми — Я добираюсь до отеля — я вхожу в ту же дверь — Меня проводят в ту же гостиную — Я обедаю за тем же столом, и никто не обижается. Ни один изящный нос не деформируется в моем присутствии. Я не нахожу здесь никаких трудностей в получении доступа в любое место поклонения, обучения или развлечения на равных условиях с такими белыми людьми, каких я когда-либо видел в Соединенных Штатах. Я не встречаю ничего, что напоминало бы мне о моем цвете лица. Я обнаруживаю, что на каждом шагу ко мне относятся с добротой и почтением, как к белым людям. Когда я иду в церковь, меня не встречают со вздернутым носом и презрительно поджатыми губами, чтобы сказать мне: “Мы не допускаем сюда ниггеров!”

Я помню, около двух лет назад в Бостоне, недалеко от юго-западного угла Бостон-Коммон, был зверинец. Я давно хотел увидеть подобную коллекцию, поскольку, как я понял, там выставлялась выставка. У меня никогда не было такой возможности, пока я был рабом, и я решил воспользоваться этим, моим первым после побега. Я пошел, и когда я подошел ко входу, чтобы получить допуск, меня встретил привратник и сказал резким и презрительным тоном: “Мы не допускаем сюда ниггеров”. Я также помню, как присутствовал на собрании пробуждения в молитвенном доме преподобного Генри Джексона в Нью-Бедфорде, и когда я шел по широкому проходу, чтобы найти место, меня встретил хороший дьякон, который сказал мне благочестивым тоном: “Мы не допускаем сюда ниггеров!” Вскоре после моего приезда в Нью-Бедфорд с юга у меня было сильное желание поступить в Лицей, но мне сказали: “Сюда не пускают ниггеров!” Во время путешествия из Нью-Йорка в Бостон на пароходе "Массачусетс" в ночь на 9 декабря 1843 года, когда я почти насквозь продрог от холода, я зашел в каюту, чтобы немного согреться. Вскоре меня тронули за плечо и сказали: “Мы не допускаем сюда ниггеров!” Приехав в Бостон из антирабовладельческого турне, голодный и уставший, я зашел в закусочную неподалеку от моего друга мистера Кэмпбелла, чтобы перекусить. Меня встретил парень в белом фартуке: “Мы не пускаем сюда ниггеров!” За неделю или две до отъезда из Соединенных Штатов у меня была назначена встреча в Веймуте, доме этой славной группы истинных аболиционистов, семьи Уэстон и других. При попытке занять место в омнибусе, идущем до этого места, мне сказал об этом водитель (и я никогда не забуду его дьявольской ненависти). “Я не допускаю сюда ниггеров!” Благодарю небеса за передышку, которой я сейчас наслаждаюсь! Я пробыл в Дублине всего несколько дней, когда джентльмен весьма респектабельного вида любезно предложил провести меня по всем общественным зданиям этого прекрасного города; а немного позже я оказался за ужином с лордом-мэром Дублина. Как жаль, что у дверей его великолепного особняка не было какого-нибудь американского христианина-демократа, который при моем приближении рявкнул бы: “Сюда не пускают ниггеров!” Правда в том, что здешние люди ничего не знают о ненависти республиканцев к неграм, распространенной на нашей славной земле. Они оценивают мужчин по их моральным и интеллектуальным достоинствам, а не по цвету их кожи. Что бы ни говорили здесь об аристократии, ни одна из них не основана на цвете кожи мужчины. Эта разновидность аристократии принадлежит преимущественно “стране свободных и дому храбрых”. Я никогда не встречал ее за границей, ни у кого, кроме американцев. Она прилипает к ним, куда бы они ни поехали. Избавиться от них почти так же трудно, как от собственной кожи.

На второй день после моего прибытия в Ливерпуль я в компании моего друга Баффама и еще нескольких друзей отправился в Итон-Холл, резиденцию маркиза Вестминстерского, одно из самых великолепных зданий в Англии. Подойдя к двери, я обнаружил нескольких наших американских пассажиров, которые вышли вместе с нами в “Камбрии”, ожидающих пропуска, поскольку одновременно в дом допускалась только одна компания. Нам всем пришлось подождать, пока компания, находившаяся внутри, выйдет. И из всех лиц, выражавших огорчение, наиболее заметными были лица американцев. Они выглядели кислыми, как уксус, и горькими, как желчь, когда обнаружили, что меня принимают на равных с ними. Когда дверь открылась, я вошел наравне со своими белыми согражданами, и, судя по всему, слуги, проводившие нас по дому, уделили мне столько же внимания, сколько и любому человеку с более бледной кожей. Когда я проходил по зданию, скульптуры не падали, картины не срывались со своих мест, двери не отказывались открываться, а слуги не говорили: “Мы не пускаем сюда негров!”

Счастливого нового года вам и всем друзьям свободы.

Мое время и труды за границей были разделены между Англией, Ирландией, Шотландией и Уэльсом. Основываясь только на этом опыте, я мог бы написать книгу вдвое большего объема, чем эта, "Мое рабство и моя свобода". Я посетил почти все крупные города Соединенного Королевства и читал лекции в них, и у меня было много благоприятных возможностей для наблюдений и получения информации. Но книг об Англии предостаточно, и публика может, следовательно, отбросить любые опасения, что я замышляю очередное причинение вреда в этой области; хотя, по правде говоря, я бы очень хотел написать книгу об этих странах, хотя бы для того, чтобы с благодарностью упомянуть о многих дорогих друзьях, чьи доброжелательные действия по отношению ко мне неизгладимо запечатлелись в моей памяти и тепло хранятся в моем сердце. Этим друзьям я обязан своей свободой в Соединенных Штатах. По собственной инициативе, без каких-либо просьб с моей стороны (миссис Генри Ричардсон, умная женщина, замечательная своей преданностью всякому доброму делу, взяла на себя инициативу), они собрали сумму, достаточную для выкупа моей свободы, и фактически выплатили ее, и передали в мои руки документы 8 о моем освобождении, прежде чем они смирились с мыслью о моем возвращении в эту, мою родную страну. Этой коммерческой сделке я обязан своим освобождением от действия демократического закона о беглых рабах 1850 года. Если бы не это, я мог бы в любой момент стать жертвой этого самого жестокого и скандального акта и быть обреченным закончить свою жизнь так, как я ее начал, рабом. Сумма, заплаченная за мою свободу, составила сто пятьдесят фунтов стерлингов.

Некоторые из моих бескомпромиссных друзей-противников рабства в этой стране не смогли увидеть мудрости такого соглашения и были недовольны тем, что я согласился на него, даже моим молчанием. Они сочли это нарушением принципов борьбы с рабством — признанием права собственности за человеком - и расточительной тратой денег. С другой стороны, рассматривая это просто в свете выкупа или как деньги, вымогаемые грабителем, и мою свободу, представляющую большую ценность, чем сто пятьдесят фунтов стерлингов, я не мог усмотреть в этой сделке ни нарушения законов морали, ни экономии.

Это правда, я не находился во владении моих претендентов и мог бы легко остаться в Англии, поскольку те же друзья, которые так великодушно выкупили мою свободу, помогли бы мне обосноваться в этой стране. С этим, однако, я не мог согласиться. Я чувствовал, что должен выполнять свой долг - трудиться и страдать вместе с угнетенными на моей родной земле. Таким образом, принимая во внимание все обстоятельства, включая счет за беглых рабов, я думаю, что было сделано самое лучшее, что позволил мастеру Хью получить сто пятьдесят фунтов стерлингов и оставил меня свободным вернуться к моей соответствующей сфере деятельности. Если бы я был частным лицом, не имеющим никаких других отношений или обязанностей, кроме отношений личного и семейного характера, я бы никогда не согласился на выплату такой крупной суммы за привилегию жить в безопасности при нашей славной республиканской форме правления. Я мог бы остаться в Англии или уехать в какую-нибудь другую страну; и, возможно, я даже смог бы жить здесь незамеченным. Но на это я не мог согласиться. Я уже приобрел некоторую дурную славу и, к тому же, был столь же непопулярен, сколь и печально известен; и поэтому я был очень подвержен аресту и повторной поимке.

Главной целью, на которую были направлены мои труды в Великобритании, была концентрация моральных и религиозных чувств ее народа против американского рабства. Англию часто обвиняют в том, что она установила рабство в Соединенных Штатах, и если бы не было другого оправдания, кроме этого, для обращения к ее народу с просьбой оказать моральную помощь в деле отмены рабства, я был бы оправдан. Мои выступления в Великобритании были полностью импровизированными, и, возможно, я не всегда был так осторожен в выражениях, как следовало бы в противном случае. Тогда я был на десять лет моложе, чем сейчас, и до рабства оставалось всего семь лет. Я не могу дать читателю лучшего представления о характере моих выступлений, чем переиздав одно из них, прочитанное в часовне Финсбери в Лондоне перед аудиторией примерно в две тысячи человек и опубликованное в то время в London Universe. 9

Те в Соединенных Штатах, кто может посчитать эту речь резкой по своему духу и несправедливой по своим заявлениям, поскольку она была произнесена перед аудиторией, которая, как предполагается, настроена антиреспубликански по своим принципам и чувствам, могут взглянуть на дело иначе, когда узнают, что предполагаемого дела не существовало. Так случилось, что большая часть людей в Англии, которые посещали мои антирабовладельческие собрания и покровительствовали им, были, по правде говоря, примерно такими же хорошими республиканцами, как и масса американцев, и с этим решающим преимуществом перед последними — они являются сторонниками республиканизма для всех людей, как для черных, так и для белых. Это люди, которые сочувствуют Луи Кошуту и Мадзини, а также угнетенным и порабощенным, любого цвета кожи и нации во всем мире. Они составляют демократический элемент в британской политике и так же сильно выступают против союза церкви и государства, как мы, в Америке, против такого союза. На собрании, где была произнесена эта речь, Джозеф Стердж — всемирно известный филантроп и член общества друзей - председательствовал и обратился к собравшимся с речью. Джордж Уильям Александер, еще один Друг, потративший более чем американское состояние на продвижение дела борьбы с рабством в различных частях мира, был на трибуне; а также доктор Кэмпбелл (ныне член Британского знамени), который сочетает в себе всю гуманную нежность Меланхтона с прямотой и смелостью Лютера. Он находится в самых первых рядах нонконформистов и не смотрит недружелюбно на Америку. Джордж Томпсон тоже был там; и Америка еще признает, что он проделал истинно мужскую работу, вновь зажег быстро угасающий огонь истинного республиканизма в американском сердце, и будет стыдиться обращения, которому подвергся от ее рук. Грядущие поколения в этой стране будут аплодировать духу этого сильно ущемленного республиканского друга свободы. На трибуне сидели и другие известные люди, которые с радостью привили бы английским институтам все, что является чисто республиканским в институтах Америки. Следовательно, ничто не должно быть поставлено в вину этой речи на тот счет, что она была произнесена в присутствии тех, кто не может оценить многие прекрасные качества, присущие нашей системе правления, и с целью возбудить предубеждение против республиканских институтов.

Опять же, давайте также помнить — ибо это простая истина, — что ни в этой речи, ни в какой-либо другой, которую я произносил в Англии, я никогда не позволял себе обращаться к англичанам в противовес американцам. Я отстаивал высокие принципы человеческого братства и говорил с англичанами как с мужчинами, от имени людей. Рабство - это преступление не против англичан, а против Бога и всех членов человеческой семьи; и стремиться к его искоренению принадлежит всей человеческой семье. В письме мистеру Грили из "Нью-Йорк Трибюн", написанном за границей, я писал:

Тем не менее, я осознаю, что мудрость разоблачения грехов одной нации в присутствии другой была серьезно поставлена под сомнение добрыми и дальновидными людьми как по эту, так и по вашу сторону Атлантики. И эта мысль не лишена веса в моем собственном сознании. Я удовлетворен тем, что есть много зол, от которых лучше всего избавиться, ограничив наши усилия непосредственной местностью, где это зло существует. Однако это ни в коем случае не относится к системе рабства. Это такой гигантский грех — такое чудовищное скопление беззакония, — такой ожесточающий человеческое сердце, такой разрушительный для нравственного чувства и так хорошо рассчитанный на то, чтобы сформировать у каждого из окружающих характер, благоприятный для его продолжения, — что я чувствую себя не только свободным, но и вполне оправданным, обращаясь ко всему миру с просьбой помочь в его устранении.

Но, даже если бы я — в чем меня часто обвиняли — трудился над тем, чтобы подорвать репутацию американских институтов в целом, и не ограничивал бы свой труд строго рамками человечности и морали, я не остался бы без ярких примеров, которые поддерживали бы меня. Загнанный в полуизгнание гражданскими и варварскими законами и системой, о которой нельзя думать без содрогания, я имел полное право повернуть, если это возможно, волну нравственной вселенной против дерзкого возмущения небес.

Четыре обстоятельства очень помогли мне поставить вопрос об американском рабстве перед британской общественностью. Во-первых, уже упоминавшаяся толпа на борту “Камбрии", которая была своего рода национальным объявлением о моем прибытии в Англию. Во-вторых, крайне предосудительный курс, проводимый Свободной Церковью Шотландии по вымогательству, получению и удержанию денег в своем фонде поддержки Евангелия в Шотландии, который, очевидно, был наживой, полученной нечестным путем рабовладельцами и работорговцами. В—третьих, великий евангелический альянс — или, скорее, попытка сформировать такой альянс, в который должны были входить рабовладельцы определенного типа, - значительно усилил интерес к вопросу о рабстве. Примерно в то же время проходил Всемирный съезд трезвости, где я имел несчастье столкнуться с различными американскими докторами богословия, в том числе с доктором Коксом, с которым у меня возникли небольшие разногласия.

Мне случалось — как и большинству других людей, занятых благим делом, — часто быть в большем долгу перед моими врагами, чем перед моим собственным мастерством или помощью моих друзей, за любой успех, сопутствовавший моим трудам. Американские газеты, северные и южные, во время моего пребывания в Великобритании выразили большое удивление, что такой неграмотный и незначительный человек, как я, мог пробудить столь заметный интерес к Англии. Эти документы были не единственными, кто удивил стороны. Я сам не сильно отставал от них в удивлении. Но само презрение, систематическое и экстравагантное поношение, объектом которого я был, служило, возможно, для того, чтобы преувеличить мои немногочисленные заслуги и привлечь ко мне внимание, независимо от того, заслуживал я этого или нет. Человек иногда становится великим из-за величия оскорблений, которые часть человечества может счесть уместными обрушить на него. Был ли я таким влиятельным человеком, каким меня изображали английские газеты, или нет, в Англии было легко увидеть, что я не мог быть тем невежественным и никчемным созданием, каким меня пытались представить некоторые американские газеты. Мужчины в здравом уме не берут охотничьих ножей, чтобы убивать комаров, или пистолетов, чтобы отстреливать мух; и американские пассажиры, которые сочли уместным собрать толпу, чтобы заставить меня замолчать, на борту “Камбрии” избрали самый эффективный метод донести до британской публики, что мне есть что сказать.

Перейдем ко второму обстоятельству, а именно к позиции Свободной церкви Шотландии во главе с великими докторами Чалмерсом, Каннингемом и Кэндлишем. Эта церковь со своими лидерами лишила шотландцев возможности задавать старый вопрос, который мы, северяне, часто задаем самым злобным образом: “Какое отношение мы имеем к рабству?” Эта церковь взяла цену крови в свою казну, на которую строила свободные церкви и платила свободным церковным служителям за проповедь Евангелия; и, что еще хуже, когда честный Джон Мюррей из Боулин—Бей — ныне ушедший к своей награде на небесах - вместе с Уильямом Смилом, Эндрю Патоном, Фредериком Кардом и другими безупречными борцами с рабством в Глазго осудил сделку как позорную и шокирующую религиозные чувства Шотландии, эта церковь через своих ведущих богословов, вместо того, чтобы покаяться и попытаться исправить ошибку, в которую она была вовлечена. падший, сделал это вопиющим грехом, взяв на себя обязательство защищать, во имя Бога и Библии, принцип не только брать деньги работорговцев на строительство церквей, но и поддерживать общение с владельцами и торговцами человеческой плотью. Это, как увидит читатель, подняло весь вопрос о рабстве и открыло путь к его всестороннему обсуждению без какого-либо моего участия. Я никогда не видел людей, более глубоко тронутых этим вопросом, чем жители Шотландии. Публичное собрание следовало за публичным собранием. Речь за речью, брошюра за брошюрой, передовица за передовицей, проповедь за проповедью вскоре произвели на добросовестных шотландцев настоящий фурор. “ВЕРНИТЕ ДЕНЬГИ!” - возмущенно закричали от Гринока до Эдинбурга и от Эдинбурга до Абердина. Джордж Томпсон из Лондона, Генри К. Райт из Соединенных Штатов, Джеймс Н. Баффам из Линна, Массачусетс, и я были на стороне противников рабства; а доктора Чалмерс, Каннингем и Кэндлиш - на другой. В конфликте, где у последних могла быть хотя бы видимость правоты, правда в наших руках против них должна была быть приперта к стенке; и хотя я верю, что мы смогли поднять совесть страны против действий Свободной Церкви, битва, надо признать, была упорной. Более умелых защитников доктрины товарищества рабовладельцев как христиан еще не встречалось. Защищая эту доктрину, было необходимо отрицать, что рабство является грехом. Будучи изгнанными с этой позиции, они были вынуждены отрицать, что рабовладельцы были ответственны за грех; и если их изгнать с обеих этих позиций, они должны были отрицать, что это грех в таком смысле и что рабовладельцы являются грешниками в таком смысле, что в тех обстоятельствах, в которые они были поставлены, признавать их христианами было бы неправильно. Доктор Каннингем был самым влиятельным спорщиком по вопросу о рабстве; мистер Томпсон был самым способным сторонником борьбы с рабством. Между этими двумя мужчинами произошла сцена, параллели с которой, я думаю, я никогда не был свидетелем раньше и знаю, что никогда не был с тех пор. Эта сцена была вызвана единственным восклицанием мистера Томпсона.

Генеральная ассамблея Свободной церкви проходила в Кэннон Миллс, Эдинбург. Здание вмещало около двух с половиной тысяч человек; и по этому случаю оно было битком набито, поскольку было объявлено, что доктора Каннингем и Кэндлиш выступят в тот день в защиту отношения Свободной Церкви Шотландии к рабству в Америке. Господа. Томпсон, Баффам, я и несколько друзей-противников рабства присутствовали, но сидели на таком расстоянии и в такой позе, что, возможно, нас не заметили с платформы. Волнение было сильным, поскольку оно значительно усилилось в результате серии встреч, проведенных господами Дж. Томпсон, Райт, Баффам и я в самом великолепном зале этого самого красивого города, как раз перед заседаниями генеральной ассамблеи. “ВЕРНИТЕ ДЕНЬГИ!” смотрели на нас с каждого угла улицы; “ВЕРНИТЕ ДЕНЬГИ!”, написанные крупными буквами, украшали широкие флаги тротуаров; “ВЕРНИТЕ ДЕНЬГИ!” - звучал припев популярных уличных песен; “ВЕРНИТЕ ДЕНЬГИ!” - были заголовки ведущих передовиц ежедневных газет. В этот день на Кэннон Миллс великие учителя церкви должны были дать ответ на это громкое и суровое требование. Люди всех партий и всех сект с нетерпением ждали ответа. Ожидалось нечто великое. Событие было великим, люди великими, и от них ожидались великие речи.

В дополнение к внешнему давлению на докторов Каннингема и Кэндлиша, в их собственных рядах наблюдались колебания. Совесть самой церкви была неспокойна. Недовольство позицией церкви, касающейся рабства, было явно выражено среди членов церкви, и необходимо было что-то сделать, чтобы противодействовать этому неблагоприятному влиянию. В то время у великого доктора Чалмерса было слабое здоровье. Его самое мощное красноречие теперь не могло быть призвано на Кэннон Миллс, как раньше. Тот, чей голос был способен разорвать на части и обрушить гранитные стены утвержденной шотландской церкви и возглавить торжественную процессию из нее, как из обреченного города, теперь был стар и немощен. Кроме того, он сказал свое слово по этому самому вопросу; и его слово не заставило замолчать шум снаружи и не уняло тревожных вздохов внутри. Событие было важным, и это ощущалось именно так. Церковь находилась в опасном состоянии. В ее состоянии должно произойти какое-то изменение, или она должна развалиться на части. Стоять там, где она стояла, было невозможно. Вся тяжесть этого дела легла на плечи Каннингема и Кэндлиша. В церкви не было плеч шире, чем у них; и я должен сказать, что, как бы сильно я ни ненавидел принципы, заложенные и защищаемые ими, я был вынужден признать обширные умственные способности этих людей. Каннингем встал, и его вставание послужило сигналом к почти бурным аплодисментам. Вы скажете, что это едва ли соответствовало торжественности мероприятия, но для меня это лишь усилило его величие и серьезность. Аплодисменты, хотя и бурные, не были радостными. Когда это прогремело из огромной аудитории, мне показалось, что это падение огромной стрелы, сброшенной с плеч, уже измученных ее сокрушительным весом. Это было все равно что сказать: “Доктор, мы достаточно долго несли это бремя и охотно взваливаем его на вас. Поскольку это ты навлек на нас это, возьми это сейчас и делай с этим, что хочешь, ибо мы слишком устали, чтобы выносить это. [“близко не подходи”].

Доктор Каннингем продолжил свою речь, изобилующую логикой, ученостью и красноречием и, по-видимому, сокрушающую все возражения; но в тот момент — роковой момент, — когда он как раз доводил все свои аргументы до точки, и эта точка заключалась в том, что ни Иисус Христос, ни его святые апостолы не считали рабовладение грехом, Джордж Томпсон ясным, звучным, но упрекающим голосом нарушил глубокую тишину аудитории, воскликнув: "СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! СЛУШАЙТЕ! Эффект от этого простого и распространенного восклицания почти невероятен. Это было похоже на то, как если бы гранитная стена внезапно была воздвигнута против наступающего течения могучей реки. На мгновение оратор и аудитория погрузились в мертвую тишину. И доктор, и его слушатели, казалось, были потрясены дерзостью, а также уместностью упрека. Наконец послышался крик: “Уберите его!” К счастью, никто не попытался выполнить этот трусливый приказ, и доктор продолжил свою речь. Однако ученый доктор продолжал не так, как раньше. Восклицание Томпсона, должно быть, тысячу раз звучало в его памяти в течение оставшейся части его речи, потому что доктор так и не оправился от удара.

Однако дело было сделано; столпы церкви — гордая, Свободная Церковь Шотландии — были преданы, а смирение покаяния отсутствовало. Свободная Церковь держалась за запятнанные кровью деньги и продолжала оправдывать себя в своей позиции — и, конечно, извиняться за рабство — и делает это по сей день. Она упустила великолепную возможность отдать свой голос, свой голос и свой пример делу человечества; и сегодня она шатается под проклятием порабощенных, чья кровь на ее юбках. Народ Шотландии по сей день глубоко опечален курсом, проводимым Свободной Церковью, и приветствовал бы, как избавление от глубокого и губительного позора, “отправку денег обратно” рабовладельцам, у которых они были собраны.

За поведением Свободной Церкви последовал один хороший результат; это дало возможность народу Шотландии досконально ознакомиться с характером рабства и противопоставить системе моральные и религиозные чувства этой страны. Таким образом, хотя нам и не удалось достичь конкретной цели нашей миссии, а именно — обеспечить отправку денег обратно, мы были полностью оправданы тем благом, которое действительно явилось результатом наших трудов.

Далее следует Евангельский альянс. Это была попытка сформировать союз всех евангельских христиан по всему миру. Присутствовало шестьдесят или семьдесят американских богословов, и некоторые из них отправились туда просто для того, чтобы соткать всемирную одежду для евангельских рабовладельцев. Выдающимся среди этих богословов был преподобный Сэмюэл Хэнсон Кокс, модератор Генеральной ассамблеи пресвитериан Новой школы. Он и его друзья не жалели сил, чтобы обеспечить платформу, достаточно широкую, чтобы вместить американских рабовладельцев, и в этом частично преуспели. Но вопрос о рабстве - это слишком серьезный вопрос, чтобы от него можно было избавиться окончательно, даже Евангелическим союзом. Мы апеллировали к решению Североатлантического союза, к решению народа Великобритании, и с самым счастливым результатом. Этот спор с Альянсом можно было бы сделать предметом подробного обсуждения, но я должен воздержаться, за исключением того, что скажу, что эта попытка защитить христианский характер рабовладельцев в значительной степени открыла британскому слуху путь для антирабовладельческой дискуссии, и что она была значительно усовершенствована.

Четвертым и последним обстоятельством, которое помогло мне предстать перед британской общественностью, была попытка некоторых докторов богословия заставить меня замолчать на платформе Всемирной конвенции о трезвости. Здесь я столкнулся в упор с преподобным доктором Коксом, который сделал меня предметом не только едких замечаний на съезде, но и длинного обличительного письма, опубликованного в "Нью-Йорк Евангелист" и других американских газетах. Я ответил доктору так хорошо, как только мог, и добился успеха в том, что меня уважительно выслушала британская публика, которая по натуре и практике является ярой приверженкой честной игры, особенно в конфликте между слабым и сильным.

Таким образом, обстоятельства благоприятствовали мне и делу, защитником которого я стремился быть. После такого выдающегося признания общественность обеих стран была вынуждена придать моему труду определенное значение. Из-за очень дурного обращения, которому я подвергся со стороны доктора Кокса и его партии, из-за толпы на борту “Камбрии”, из-за нападок на меня в американских газетах и из-за клеветы, брошенной на меня органами Свободной церкви Шотландии, я стал одним из того класса людей, которым, по крайней мере, на данный момент, “навязали величие”. Люди стали еще больше стремиться услышать самим и судить о правде, которую я должен был раскрыть. Таким образом, хотя незнакомцу отнюдь не легко честно предстать перед британской общественностью, на мою долю выпало сделать это как можно проще.

Пробыв в Великобритании и Ирландии почти два года и собираясь вернуться в Америку — не таким, каким я ее покинул, рабом, а свободным человеком, — ведущие друзья дела освобождения в этой стране намекнули на свое намерение выступить со мной в качестве свидетеля не только из личного уважения ко мне, но и к делу, которому они были так горячо преданы. Я не знаю, насколько это могло бы увенчаться успехом; но многие причины побудили меня предпочесть, чтобы мои друзья просто предоставили мне средства для приобретения печатного станка и печатных материалов, которые позволили бы мне основать газету, посвященную интересам моего порабощенного и угнетенного народа. Я сказал им, что, возможно, самым большим препятствием на пути принятия принципов отмены смертной казни народом Соединенных Штатов была низкая оценка, повсеместно в этой стране, негра как человека; что из-за его предполагаемой природной неполноценности люди примирились с его порабощением и угнетением, как с вещами неизбежными, если не желательными. Следовательно, великое дело, которое предстояло сделать, состояло в том, чтобы изменить оценку, которой пользовались цветные жители Соединенных Штатов; устранить предрассудки, которые их обесценивали и подавляли; доказать, что они достойны более высокого отношения; опровергнуть их предполагаемую неполноценность и продемонстрировать их способность к более возвышенной цивилизации, чем та, которую приписывали им рабство и предрассудки. Далее я заявил, что, по моему мнению, достаточно хорошо управляемая пресса в руках представителей презираемой расы, вызывающая умственную энергию самой расы; знакомящая их с их собственными скрытыми способностями; зажигающая среди них надежду на то, что для них есть будущее; развивая их моральную силу; объединяя и отражая их таланты, оказалась бы самым мощным средством устранения предрассудков и пробуждения интереса к ним. Далее я сообщил им — и в то время это утверждение было правдой, — что в Соединенных Штатах не было ни одной газеты, регулярно издаваемой цветными людьми; что было предпринято много попыток учредить такие газеты; но что до этого времени все они терпели неудачу. Этими соображениями я поделился со своими друзьями. В результате было быстро собрано почти две тысячи пятьсот долларов на создание моей газеты. За эту быструю и щедрую помощь, оказанную по моему простому предложению, без каких-либо личных усилий с моей стороны, я никогда не перестану испытывать глубокую благодарность; и мысль о том, чтобы оправдать благородные ожидания дорогих друзей, которые дали мне это доказательство своего доверия, никогда не перестанет быть мотивом для настойчивых усилий.

Намереваясь покинуть Англию и обратившись лицом к Америке весной 1847 года, я был встречен на пороге чем-то, что до боли напомнило мне о той жизни, которая ожидала меня на моей родине. Впервые за многие месяцы, проведенные за границей, я столкнулся с запретом из-за моего цвета кожи. За несколько недель до отъезда из Англии, находясь в Лондоне, я позаботился о том, чтобы купить билет и обеспечить себе место для возвращения домой на “Камбрии" — пароходе, на котором я покинул Соединенные Штаты, — заплатив за это круглую сумму в сорок фунтов девятнадцать шиллингов стерлингов. Это была плата за проезд в первой каюте. Но, поднявшись на борт "Камбрии", я обнаружил, что ливерпульский агент распорядился уступить мою койку другому и запретил мне входить в салон! Это презренное поведение вызвало суровую критику со стороны британской прессы. Ибо, собираясь покинуть Англию, я воспользовался случаем, чтобы разоблачить отвратительную тиранию в колонках лондонской Times. Этот журнал и другие ведущие журналы по всему Соединенному Королевству подвергли это возмущение безоговорочному осуждению. Такой хорошей возможности для полного выражения британских настроений по этому вопросу раньше не представлялось, и она была использована наиболее полно. Результатом было то, что мистер Кунард обратился с письмом в public journals, заверяя их в своем сожалении по поводу совершенного безобразия и обещая, что подобное больше никогда не повторится на борту его пароходов; и подобного, мы полагаем, с тех пор никогда не происходило на борту пароходов Cunard line.

Не очень приятно становиться объектом подобных оскорблений; но если бы все это неизбежно привело к такому результату, как это, я был бы очень счастлив терпеливо перенести гораздо больше, чем я перенес, подобных оскорблений. Хотя плеть проскрипции для человека, привыкшего к равному социальному положению, даже на какое-то время, каким был я, причиняет душе боль едва ли менее сильную, чем та, что впивается в плоть и пускает кровь из спины раба с плантации. Это было довольно тяжело, после того как я почти два года пользовался равными социальными привилегиями в Англии, часто обедал с джентльменами, занимавшими видное литературное, социальное, политическое и религиозное положение, и за все это время ни разу не встретил ни единого слова, взгляда или жеста, которые дали бы мне малейший повод думать, что мой цвет кожи кого—то оскорбляет, - а теперь сидеть взаперти на корме “Камбрии" и лишаться права входить в салон, чтобы мое мрачное присутствие не было сочтено оскорблением для некоторых моих демократичных попутчиков. Читатель легко представит, каковы, должно быть, были мои чувства.

ГЛАВА XXV. Различные происшествия

ГАЗЕТА ПРЕДПРИЯТИЯ — НЕОЖИДАННАЯ ОППОЗИЦИЯ — ВОЗРАЖЕНИЯ — ИХ ПРАВДОПОДОБНОСТЬ ПРИЗНАЛСЯ — МОТИВЫ ДЛЯ ВСТУПЛЕНИЯ В РОЧЕСТЕР — УЧЕНИК МИСТЕР ГАРРИСОН — ИЗМЕНЕНИЕ МНЕНИЯ — ПРИЧИН, ПРИВОДЯЩИХ К НЕМУ — ПОСЛЕДСТВИЯ ИЗМЕНЕНИЙ ПРЕДУБЕЖДЕНИЙ ПРОТИВ ЦВЕТА — УДИВИТЕЛЬНАЯ СНИСХОДИТЕЛЬНОСТЬ— “ДЖИМ КРОУ АВТО” — СТОЛКНОВЕНИЯ С ПРОВОДНИКАМИ И РАЗГОНЯЮЩЕГО — ПОЕЗДА ПРИКАЗАЛ НЕ ОСТАНАВЛИВАТЬСЯ НА ЛИНН — ЗАБАВНЫЕ БЫТОВЫЕ СЦЕНЫ — ОТДЕЛЬНЫЕ ТАБЛИЦЫ ДЛЯ УЧИТЕЛЯ И ЧЕЛОВЕКА — ПРЕДУБЕЖДЕНИЕ НЕЕСТЕСТВЕННО — ИЛЛЮСТРАЦИИ — В СРЕДНЕЙ КОМПАНИИ — ПОВЫШЕНИЕ СВОБОДНЫХ ЛЮДЕЙ ЦВЕТА — ОБЕЩАНИЕ НА БУДУЩЕЕ.


Я NOWдал читателю неполный обзор девятилетнего опыта свободы — три года в качестве простого рабочего на пристанях Нью-Бедфорда, четыре года в качестве лектора в Новой Англии и два года полуизгнания в Великобритании и Ирландии. Остается пролить хоть один луч света на мою жизнь за последние восемь лет, и моя история будет закончена.

По возвращении из Англии в Соединенные Штаты меня ожидал судебный процесс, к которому я был подготовлен весьма несовершенно. Все мои планы относительно моей тогдашней будущей полезности в качестве защитника от рабства были улажены. Мои друзья в Англии решили собрать определенную сумму, чтобы приобрести для меня станок и печатные материалы; и я уже видел себя орудующим своим пером, а также своим голосом в великой работе по обновлению общественного сознания и формированию общественного настроения, которое должно, по крайней мере, свести в могилу рабство и угнетение и вернуть “свободу и стремление к счастью” людям, с которыми я страдал, как рабом, так и свободным человеком. Мои друзья в Бостоне узнали о том, что я намеревался сделать, еще до моего приезда, и я был готов обнаружить их благосклонное отношение к моему столь желанному предприятию. В этом я ошибся. Я обнаружил, что они очень серьезно возражали против идеи моего создания газеты, и по нескольким причинам. Во-первых, доклад был не нужен; во-вторых, это помешало бы моей полезности как лектора; в-третьих, я лучше умел говорить, чем писать; в-четвертых, доклад не мог иметь успеха. Это противодействие, исходившее из столь высоко уважаемых кругов, к которым я привык обращаться за советом и руководством, не только заставило меня заколебаться, но и склонило меня отказаться от этого предприятия. Все предыдущие попытки создать такой журнал потерпели неудачу, и я почувствовал, что, вероятно, мне следует добавить еще одну к списку неудач и таким образом внести еще одно доказательство умственных и моральных недостатков моей расы. Очень многое из того, что мне говорили о моих несовершенных литературных познаниях, я считал до боли правдивым. Неудачливые редакторы всех предыдущих цветных газет были моими начальниками в плане образования, и если они потерпели неудачу, как я мог надеяться на успех? И все же я надеялся на успех и упорствовал в этом начинании. Некоторые из моих английских друзей очень поощряли меня двигаться вперед, и я никогда не перестану быть благодарным за их ободряющие слова и щедрые поступки.

Я могу легко простить тех, кто обвинял меня в честолюбии и самонадеянности, принимая во внимание мое упорство в этом предприятии. Я был всего в девяти годах от рабства. Что касается ментального опыта, то мне было всего девять лет. То, что кто-то в таких обстоятельствах должен стремиться установить печатный станок среди образованных людей, вполне может считаться если не амбициозным, то довольно глупым. Мои американские друзья смотрели на меня с изумлением! “Лесопильщик”, предлагающий себя публике в качестве редактора! Раб, воспитанный в глубочайшем невежестве, предполагающий обучать высокоцивилизованный народ севера принципам свободы, справедливости и гуманности! Это выглядело абсурдно. Тем не менее, я упорствовал. Я чувствовал, что недостаток образования, каким бы большим он ни был, может быть преодолен учебой, и что знания придут с опытом; и далее (что, пожалуй, было самым важным соображением). Я думал, что интеллигентная публика, зная мою раннюю биографию, легко простит большую долю недостатков, которые, я был уверен, обнаружатся в моей статье. Однако самым неприятным было оскорбление, которое я собирался нанести своим бостонским друзьям, показавшись им безрассудным пренебрежением к их мудрым советам. Я не уверен, что я не находился под влиянием чего-то вроде рабского обожания моих бостонских друзей, и я изо всех сил старался убедить их в мудрости своего предприятия, но безуспешно. На самом деле, я никогда не ожидал успеха, хотя time ответил на все их первоначальные возражения. Статья была успешной. Это большой лист стоимостью восемьдесят долларов в неделю, у него три тысячи подписчиков, он регулярно выходит почти восемь лет и вполне может простоять еще восемь лет. Во всяком случае, предстоящие восемь лет столь же многообещающи, как и восемь прошедших.

Однако не следует скрывать, что ведение такого дневника при сложившихся обстоятельствах было делом весьма трудным; и если бы можно было ясно предвидеть все связанные с этим затруднения, тревоги и неприятности, я, возможно, отказался бы от этого предприятия. Как бы то ни было, я радуюсь тому, что участвовал в этом предприятии, и считаю радостью то, что смог во многом пострадать за его успех и за успех дела, которому оно было преданно. Я рассматриваю время, деньги и труд, потраченные на это, как щедро вознагражденные развитием моей собственной умственной и моральной энергии и соответствующим развитием моего глубоко травмированного и угнетенного народа.

Из мирных побуждений, вместо того чтобы выпускать свою газету в Бостоне, среди моих друзей из Новой Англии, я приехал в Рочестер, западный штат Нью-Йорк, среди незнакомых людей, где тираж моей газеты не мог мешать местному тиражу Liberator и Standard; поскольку в то время в вопросе борьбы с рабством я был верным учеником Уильяма Ллойда Гаррисона и полностью привержен его доктрине, касающейся рабовладельческого характера конституции Соединенных Штатов и принципа отсутствия права голоса, сторонником которого он является. известный и выдающийся адвокат. Вместе с мистером Гаррисоном я считал первейшим долгом нерабовладельческих штатов расторгнуть союз с рабовладельческими штатами; и поэтому мой крик, как и его, был: “Никакого союза с рабовладельцами”. С этими взглядами я приехал в западный Нью-Йорк; и в течение первых четырех лет моей работы здесь я отстаивал их пером и языком, насколько это было в моих силах.

Около четырех лет назад, после повторного рассмотрения всего вопроса, я пришел к убеждению, что не было необходимости в роспуске “союза между северными и южными штатами”; что добиваться такого роспуска не входило в мои обязанности как аболициониста; что воздержаться от голосования означало отказаться от использования законных и действенных средств для отмены рабства; и что конституция Соединенных Штатов не только не содержит никаких гарантий в пользу рабства, но, напротив, по своей букве и духу является инструментом борьбы с рабством, требующим отмены рабства как условия свободы. его собственное существование, как высший закон страны.

Произошла радикальная перемена в моих взглядах и в действиях, логически вытекающих из этой перемены. Для тех, с кем я был согласен и симпатизировал, я теперь был в оппозиции. То, что они считали великой и важной истиной, я теперь рассматривал как опасное заблуждение. Теперь произошло очень болезненное и в то же время очень естественное событие. Тем, кто не мог видеть никаких честных причин для изменения своих взглядов, как это сделал я, было нелегко увидеть какие-либо подобные причины для моего изменения, и обычное наказание отступников было моим.

Высказанные вначале мнения были естественными и честно принимались во внимание, и я надеюсь, что мои нынешние мнения заслуживают такого же уважения. Столкнувшись непосредственно, когда я сбежал из рабства, с классом аболиционистов, рассматривающих конституцию как инструмент рабовладения, и обнаружив, что их взгляды поддерживаются единой и целостной историей каждого ведомства правительства, неудивительно, что я предположил, что конституция именно такая, какой ее сделала их интерпретация. Я был обязан не только из-за их превосходных знаний принимать их мнения за истинные в отношении данного предмета, но и потому, что у меня не было средств доказать их несостоятельность. Если бы не ответственность за ведение общественного журнала и необходимость, возложенная на меня, сталкиваться с противоположными взглядами аболиционистов в этом штате, я, по всей вероятности, остался бы таким же твердым в своих взглядах на разделение, как и любой другой ученик Уильяма Ллойда Гаррисона.

Мои новые обстоятельства вынудили меня переосмыслить весь предмет и с некоторой тщательностью изучить не только справедливые и надлежащие правила юридического толкования, но и происхождение, устройство, природу, права, полномочия и обязанности гражданского правительства, а также отношения, которые люди поддерживают с ним. В результате такого хода мыслей и чтения я пришел к выводу, что конституция Соединенных Штатов, принятая “для формирования более совершенного союза, установления справедливости, обеспечения внутреннего спокойствия, обеспечения общей обороны, содействия общему благосостоянию и закрепления благословения свободы”, не могла быть одновременно разработана для поддержания и увековечения системы грабежей и убийств, подобной рабству; тем более, что в конституции нельзя найти ни единого слова, подтверждающего подобную веру. Затем, опять же, если заявленные цели документа состоят в том, чтобы регулировать значение всех его частей и деталей, как это явно должно быть, конституция нашей страны является нашим ордером на отмену рабства в каждом штате Американского Союза. Однако я имею в виду не спорить, а просто изложить свою точку зрения. Потребовалось бы очень много страниц в таком томе, как этот, чтобы изложить аргументы, демонстрирующие неконституционность и полную незаконность рабства в нашей стране; и поскольку мой опыт, а не мои аргументы, входят в сферу охвата и рассмотрения этого тома, я опускаю последнее и продолжаю с первым.

Теперь я попрошу любезного читателя вернуться немного назад в моем рассказе, пока я поднимаю нить, оставленную ради удобства, но которую, какой бы маленькой она ни была, нельзя полностью опускать; и эта нить - американское предубеждение против цвета и его разнообразные иллюстрации на моем собственном опыте.

Когда я впервые оказался среди аболиционистов Новой Англии и начал путешествовать, я обнаружил, что это предубеждение очень сильно и очень раздражает. Сами аболиционисты не были полностью свободны от этого, и я видел, что они благородно боролись с этим. Иногда в своем стремлении показать свое презрение к этому чувству они доказывали, что еще не полностью оправились от него; часто своим поведением они иллюстрировали поговорку о том, что человек может “стоять так прямо, что откинется назад”. Когда мне сказали: “Мистер Дуглас, я пойду на встречу с тобой пешком; я не боюсь черного человека”, — невольно подумал я, не видя ничего особо страшного в своей внешности. — “А почему ты должен бояться?” Всех детей на севере учили верить, что, если они будут плохими, старый черный человек, а не старый дьявол, доберется до них; и это было свидетельством некоторой смелости для любого, кто был настолько образован, чтобы одержать верх над своими страхами.

Обычай предоставлять отдельные вагоны для размещения цветных путешественников установился почти на всех железных дорогах Новой Англии дюжину лет назад. Считая этот обычай укрепляющим дух касты, я взял за правило самому садиться в вагоны для размещения пассажиров в целом. Сидя таким образом, я был уверен, что меня попросят сесть в “вагон Джима Кроу”. Отказываясь повиноваться, кондукторы и тормозные машинисты часто стаскивали меня с места, избивали и оставляли серьезные синяки. Однажды, пытаясь отправиться из Линна в Ньюберипорт по Восточной железной дороге, я, по своему обыкновению, сел в один из лучших железнодорожных вагонов на дороге. Сиденья были очень роскошными и красивыми. Вскоре ко мне подошел кондуктор и приказал выйти; после чего я потребовал объяснить причину моего возмутительного удаления. После долгих переговоров мне сказали, что это потому, что я черный. Я отрицал это и обратился к компании с просьбой поддержать мое отрицание; но они, очевидно, не желали связывать себя обязательствами по столь деликатному вопросу, требующему такой замечательной проницательности, поскольку оставались немы как смерть. Вскоре меня обслужили с полдюжины парней более низкого пошиба (как раз таких, которые вызвались бы вывести бульдога из молитвенного дома во время публичного богослужения) и сказали, что я должен убраться с этого места, и если я этого не сделаю, они вытащат меня вон. Я отказывался двигаться, и они схватили меня за голову, шею и плечи. Но в ожидании растяжения, которому меня собирались подвергнуть, я втиснулся между сиденьями. Вытаскивание меня оттуда в данном случае, должно быть, обошлось компании в двадцать пять или тридцать долларов, потому что я порвал сиденья и все такое. Волнение в Линне по этому поводу было настолько велико, что суперинтендант, мистер Стивен А. Чейз, приказал поездам проходить через Линн без остановок, пока я оставался в этом городе; и этот нелепый фарс был разыгран. В течение нескольких дней поезда мчались через Линн без остановок. В то же время, когда они исключили свободного цветного мужчину из своих машин, эта же компания разрешила рабам ездить вместе со своими хозяевами и любовницами без всяких помех.

После многих схваток с железнодорожными кондукторами и грубого обращения во многих случаях запрет был наконец отменен; и "вагон Джима Кроу”, созданный для унижения цветных людей, нигде не встречается в Новой Англии. Такого результата удалось добиться не без вмешательства людей и угрозы принятия закона, обязывающего железнодорожные компании уважать права пассажиров. Уважаемый. Чарльз Фрэнсис Адамс оказал важную услугу законодательному собранию Массачусетса, проведя эту реформу; и цветные граждане этого штата в глубоком долгу перед ним.

Хотя меня часто раздражает, а иногда и возмущает это предубеждение против цвета кожи, я обязан ему многими эпизодами тихого веселья. Наполовину излеченный от этого недуга субъект иногда оказывается в неловком положении, особенно если ему посчастливилось заполучить в свой дом подлинного представителя этой расы.

Летом 1843 года я путешествовал и читал лекции в компании с Уильямом А. Уайтом, эсквайром, по штату Индиана. Друзей-борцов с рабством в то время в Индиане было не очень много, и кроватей было не больше, чем друзей. В некоторые моменты мы часто ночевали вне дома, предпочитая ночевать в домах. В конце одного из наших собраний нас пригласили домой вместе с доброжелательным старым фермером, который, охваченный великодушным энтузиазмом момента, казалось, забыл, что у него была только одна свободная кровать и что его гости были неподходящей парой. Все шло довольно хорошо, пока не пришло время ложиться спать, когда среди простодушных сыновей и дочерей начали проявляться признаки беспокойства. Уайт удивительно хорош собой и, очевидно, прирожденный джентльмен; мысль о том, чтобы уложить нас в одну постель, была невыносима; и все же мы были там, и у нас была только одна кровать, и она, кстати, находилась в той же комнате, которую занимали другие члены семьи. Уайт, так же как и я, понимал трудность, потому что там спали старики, там сыновья, а чуть дальше спали дочери; и оставалась только одна кровать. Кому достанется эта кровать, было загадочным вопросом. Старики немного перешептывались, молодежь смущенно переглядывалась по мере приближения времени отхода ко сну. Понаблюдав за неразберихой столько, сколько мне хотелось, я успокоил доброжелательно настроенную семью, игриво сказав: “Друг Уайт, полностью избавившись от своего предубеждения против цвета кожи, я думаю, в качестве доказательства этого я должен позволить тебе переночевать у меня сегодня ночью”. Уайт продолжал шутить, делая вид, что считает себя избранной стороной, и таким образом трудность была устранена. Если мы приходили в отель и заказывали ужин, хозяин обязательно накрывал один стол для Уайта и другой для меня, всегда считая его хозяином, а меня слугой. Большие глаза обычно делались, когда отдавался приказ убрать посуду с моего стола на стол Уайта. В те дни считалось странным, что белый человек и цветной могут мирно обедать за одним столом, и в некоторых местах странность такого зрелища еще не полностью улеглась.

Некоторые люди сочтут, что в сердце белой расы живет естественное, врожденное и непреодолимое отвращение к темнокожим людям; и некоторые очень умные цветные люди думают, что их запрет объясняется исключительно цветом кожи, которым наделила их природа. Они считают, что их оценивают в соответствии с их цветом кожи и что белые люди никогда не смогут смотреть на представителей темных рас или мужчин, принадлежащих к африканской расе, иначе, чем с чувством отвращения. Мой опыт, как серьезный, так и веселый, опровергает этот вывод. Оставляя на мгновение вне поля зрения серьезные факты, я приведу один или два, которые иллюстрируют очень интересную черту американского характера, а также американские предрассудки. Несколько лет назад, когда я ехал из Бостона в Олбани, я оказался в большой машине, битком набитой пассажирами. Сиденье рядом со мной было, пожалуй, единственным свободным. На каждой остановке мы брали новых пассажиров, все они, занимая место рядом со мной, бросали на него презрительный взгляд и переходили в другой вагон, оставляя меня в полном наслаждении видом дыры. Какое-то время я не знал, что моя поездка туда наносит ущерб интересам железнодорожной компании. Однако произошло обстоятельство, которое сразу же обеспечило мне высокое положение. Среди пассажиров этого поезда был губернатор. Джордж Н. Бриггс. Я не был знаком с ним и понятия не имел, что он меня знает, однако это было так, потому что, заметив меня, губернатор покинул свое место и, направившись ко мне, почтительно попросил разрешения сесть рядом со мной; и, представившись, мы завязали беседу, очень приятную и поучительную для меня. Презираемое место теперь стало почетным. Его превосходительство устранил все предубеждения против сидения рядом с негром; и когда он покинул это место, как он это и сделал, приехав в Питсфилд, на это место нашлось по меньшей мере с дюжину претендентов. Губернатор, ни на йоту не изменив цвет моей кожи, сделал респектабельным место, которое раньше вызывало презрение.

Однажды со мной произошел похожий инцидент на железной дороге Бостон-Нью-Бедфорд, и ведущей стороной в нем с тех пор стал губернатор штата Массачусетс. Я имею в виду полковника Дж. Джон Генри Клиффорд. Чтобы читатель не подумал, что я стремлюсь возвыситься, заявляя о чрезмерной близости с великими людьми, я должен заявить, что мое единственное знакомство с полковником Дж. Клиффорд сформировался, когда я был его наемным слугой, в первую зиму моего побега из рабства. Я обязан сказать ему, что в этом отношении я всегда находил его добрым и джентльменским. Но вернемся к инциденту. В Бостоне я сел в вагон, следующий в Нью-Бедфорд, который, за исключением единственного места, был занят, и обнаружил, что должен занять его или стоять во время поездки. Не собираясь этого делать, я подошел к мужчине, сидевшему рядом и у которого на сиденье лежало несколько свертков, и мягко попросил разрешения присесть рядом с ним. Мой попутчик бросил на меня взгляд, полный упрека и негодования, и спросил, почему я должен сесть именно на это место. Я самым вежливым образом заверил его, что из всех остальных это место для меня. Обнаружив, что я действительно собираюсь сесть, он пропел: “О! остановись, остановись! и дайте мне выйти!” Сообразуя действие со словом, взволнованный мужчина встал и побрел в другой конец вагона, после чего был вынужден стоять большую часть пути. На полпути к Нью-Бедфорду, или даже больше, полковник . Клиффорд, узнав меня, встал со своего места и, не видя меня раньше с тех пор, как я перестал прислуживать ему (во всем, кроме жестких аргументов против его позиции в пользу рабства), очевидно, забыв о своем ранге, поприветствовал меня с чувством старого друга. Эта демонстрация не ускользнула от внимания джентльмена, достоинство которого я часом ранее самым серьезным образом оскорбил. Полковник. Клиффорд был известен как едва ли не самый аристократичный джентльмен в графстве Бристоль; и, очевидно, считалось, что я должен быть кем-то особенным, иначе на меня не обратила бы внимания столь выдающаяся личность. Конечно же, после того, как кол . Клиффорд оставил меня, и я оказалась окруженной друзьями; и среди них мой оскорбленный друг стоял ближе всех и приносил извинения за свою грубость, перед которыми я не могла устоять, хотя это было одно из самых нелепых извинений, когда-либо произносимых. Имея перед глазами подобные факты — а у меня их много, — я склонен думать, что гордость и мода во многом связаны с тем обращением, которое обычно применяется к цветным людям в Соединенных Штатах. Однажды я слышал, как очень некрасивый человек сказал (а он был косоглазым и неуклюже скроенным в других отношениях), что он должен стать красивым мужчиной, когда изменится общественное мнение.

С тех пор, как я редактирую и издаю журнал, посвященный делу свободы и прогресса, мои мысли больше сосредоточены на состоянии свободных цветных людей, чем когда я был агентом общества отмены смертной казни. Результатом стало соответствующее изменение в распределении моего времени и трудов. Я чувствовал, что это часть моей миссии — по милости Провидения внушить моим соболиным братьям в этой стране убеждение в том, что, несмотря на десять тысяч разочарований и могущественных препятствий, которые окружают их существование в этой стране, несмотря на написанную кровью историю Африки и ее детей, от которых мы произошли, или на облака и тьму (чье безмолвие и мрак становятся только ужаснее из—за гневного грома и молнии), которые сейчас осеняют их, прогресс все еще возможен, и ясное небо все еще будет освещать их путь; и что “Эфиопия еще протянет свою руку к Богу”.

Полагая, что одним из лучших средств освобождения рабов юга является улучшение и возвышение характера свободных цветных людей севера, я буду трудиться в будущем, как трудился в прошлом, для содействия моральному, социальному, религиозному и интеллектуальному подъему свободных цветных людей; никогда не забывая о моем собственном скромном происхождении (так в оригинале) и не отказываясь, пока Небеса наделяют меня способностями, использовать свой голос, свое перо или свой голос, чтобы отстаивать великую и первостепенную работу по всеобщему и безусловному освобождению всей моей расы.

ПРИЕМНАЯ РЕЧЬ.


10. В часовне Финсбери, Мурфилдс, Англия, 12 мая,

1846

Мистер Дуглас встал под громкие возгласы и сказал: "Я чрезвычайно рад представившейся мне возможности представить требования моих братьев по облигациям в Соединенных Штатах столь многим в Лондоне и из разных частей Британии, которые собрались здесь по этому случаю. У меня нет ничего, что могло бы привлечь ваше внимание ко мне в плане обучения, ничего в плане воспитания, что дало бы мне право на ваше внимание; и вы знаете, что рабство - очень плохая школа для воспитания учителей морали и религии. Двадцать один год моей жизни был проведен в рабстве — личном рабстве — в окружении унижающих влияний, каких не может быть нигде за пределами рабства; и не будет ничего странного, если при таких обстоятельствах в том, что я должен вам сказать, я обнаружу недостаток той утонченности, которая редко или вообще когда-либо встречается, за исключением людей, испытавших преимущества, превосходящие те, которыми пользовался я. Но я буду считать само собой разумеющимся, что вы кое-что знаете об унизительном влиянии рабства и что сегодня вечером вы не будете ожидать от меня великих поступков, а просто тех фактов, которые я, возможно, смогу немедленно изложить в связи с моим собственным опытом рабства.

Итак, что это за система рабства? Это тема моей лекции сегодня вечером — каков характер этого института? Я собираюсь ответить на вопрос, что такое американское рабство? Я делаю это тем охотнее, что я нашел в этой стране людей, которые отождествляли термин "рабство" с тем, чем, по моему мнению, оно не является, и в некоторых случаях, как я опасался, поступая таким образом, скорее (невольно, я знаю) умаляли значение ужаса, с которым воспринимается термин "рабство". В этой стране принято называть все плохое рабством. Невоздержанность - это рабство; быть лишенным права голоса - это рабство, говорит один; быть вынужденным много работать - это рабство, говорит другой; и я не знаю, но если бы мы позволили им продолжать, они сказали бы, что есть, когда мы голодны, ходить, когда мы хотим заниматься спортом, или удовлетворять свои потребности, или вообще иметь предметы первой необходимости - это рабство. Я ни на минуту не хочу умалять того ужаса, с которым воспринимается зло невоздержанности - вовсе нет; я также не хочу создавать ни малейшего препятствия на пути любой политической свободы, которую любой класс людей в этой стране может пожелать обрести. Но я здесь для того, чтобы сказать, что, по моему мнению, термином "рабство" иногда злоупотребляют, отождествляя его с тем, чем оно не является. Рабство в Соединенных Штатах - это предоставление той власти, с помощью которой один человек осуществляет и обеспечивает соблюдение права собственности на тело и душу другого. Состояние раба - это просто состояние грубого животного. Он является частью собственности — рыночным товаром, выражаясь языком закона, который может быть куплен или продан по воле и капризу хозяина, который объявляет его своей собственностью; о нем говорят, думают и с ним обращаются как с собственностью. Его собственное благо, его совесть, его интеллект, его привязанности - все это отвергается хозяином. Воля и желания хозяина - закон для раба. Он такая же собственность, как лошадь. Если его кормят, то кормят потому, что он собственность. Если его одевают, то с целью увеличения его ценности как собственности. Все удобства, необходимые ему для его тела или души, которые несовместимы с тем, что он является собственностью, тщательно отбираются у него не только общественным мнением, но и законом страны. Его тщательно лишают всего, что хоть в малейшей степени может умалить его ценность как собственности. Его лишают образования. Бог дал ему интеллект; рабовладелец заявляет, что его нельзя развивать. Если его моральное восприятие ведет его по пути, противоречащему его ценности как собственности, рабовладелец заявляет, что он не должен им пользоваться. Институт брака не может существовать среди рабов, и закон страны лишает одну шестую часть населения демократической Америки ее привилегий. Что следует думать о нации, кичащейся своей свободой, своей человечностью, своим христианством, своей любовью к справедливости и чистоте, и все же имеющей в своих собственных границах три миллиона человек, которым закон отказывает в праве на брак? — каким должно быть состояние этого народа? Мне нет необходимости приоткрывать завесу, рассказывая вам о своем собственном опыте. Каждый, кто может соединить две идеи воедино, должен увидеть самые страшные результаты такого положения вещей, о котором я только что упомянул. Если кто—нибудь из этих трех миллионов найдет себе компаньонов и докажет друг другу, что они честные, прямолинейные, добродетельные люди, то все же в таких случаях — хотя я вынужден признать, что их немного - добродетельные люди живут в постоянном страхе быть разорванными на части безжалостными похитителями людей, которые претендуют на них как на свою собственность. Это американское рабство; ни брака, ни образования — свет Евангелия не проникает в темный разум раба, и закон запрещает ему учиться читать. Если мать будет учить своих детей читать, закон Луизианы гласит, что она может быть повешена за шею. Если отец попытается научить своего сына грамоте, в одном случае он может быть наказан кнутом, а в другом - убит, по усмотрению суда. Три миллиона людей отрезаны от света знания! Вам легко представить себе зло, которое должно быть результатом такого положения вещей.

Теперь я перехожу к физическому злу рабства. Я не хочу подробно останавливаться на них, но мне кажется правильным говорить о них не столько для того, чтобы повлиять на ваше мнение по этому вопросу, сколько для того, чтобы дать понять рабовладельцам Америки, что занавес, скрывающий их преступления, приподнимается за границей; что мы открываем темную камеру и ведем людей в ужасные глубины того, что они с удовольствием называют своим внутренним институтом. Мы хотим, чтобы они знали, что информация об их порке, бичевании, клеймении, заковывании в цепи распространяется не только на их плантации, но и на то, что какой—то их негр освободился от своих цепей - прорвался сквозь темный налет рабства и теперь выставляет их дела, несущие глубокое проклятие, на обозрение христианского народа Англии.

Рабовладельцы прибегают ко всем видам жестокости. Если бы я был расположен, у меня было бы достаточно материала, чтобы заинтересовать вас этим вопросом на пять или шесть вечеров, но я не буду подробно останавливаться на этих жестокостях. Достаточно сказать, что ко всем особым способам пыток, к которым прибегали на островах Вест-Индии, прибегают, я полагаю, еще чаще в Соединенных Штатах Америки. Голодная смерть, кровавый кнут, цепь, кляп, шуруп для большого пальца, таскание кошек, девятихвостый кот, темница, ищейка - все это используется для поддержания рабского положения в Соединенных Штатах. Если у кого-то есть сомнения на этот счет, я бы попросил его прочитать главу о рабстве в "Заметках об Америке" Диккенса. Если у кого-то есть сомнения по этому поводу, у меня здесь есть “показания тысячи свидетелей”, которые я могу приводить сколь угодно долго, и все они докажут истинность моего утверждения. В Соединенных Штатах собаку-ищейку регулярно дрессируют, и в южных газетах Союза можно найти рекламные объявления от людей, рекламирующих себя как дрессировщиков собак-ищеек, и предлагающих охотиться на рабов по пятнадцать долларов за штуку, рекомендуя своих собак как самых быстрых в округе, которые, как известно, никогда не подводят. Время от времени появляются рекламные объявления, в которых утверждается, что рабы совершали побеги с железными ошейниками на шеях, с железными полосами на ногах, отмеченные плетью, заклейменные раскаленным железом, с инициалами имени своего хозяина, выжженными на их плоти; и хозяева рекламируют факт того, что они были заклеймены таким образом своей собственной подписью, тем самым доказывая миру, что, каким бы ужасным это ни казалось для не-работорговцев, такая практика не считается порочащей самих рабовладельцев. Что ж, я верю, что если бы человек в этой стране заклеймил свою лошадь — выжег инициалы своего имени на любом из своих коров и опубликовал этот жестокий поступок здесь, — то объединенные проклятия христиан Британии обрушились бы на него. И все же в Соединенных Штатах людей клеймят таким образом. Как говорит Уиттиер —

... Наши соотечественники в цепях,

Хлыст на сжимающейся женской плоти,

Наша почва все еще краснеет от пятен

Спасенный от ее бичевания теплый и свежий.

Работорговец смело сообщает о своих позорных деяниях всему миру. Из всего, что было сказано о рабстве, исключение из которого сделали рабовладельцы, это обвинение в жестокости стоит на первом месте, и все же нет обвинения, способного быть более ясным доказательством, чем обвинение в самой варварской бесчеловечности со стороны рабовладельцев по отношению к своим рабам. И все это необходимо; необходимо прибегать к этим жестокостям, чтобы сделать раба рабом и держать его в рабстве. Да ведь весь мой опыт доказывает истинность того, что вы назовете чудесным утверждением, что чем лучше вы обращаетесь с рабом, тем больше вы разрушаете его ценность как раба и повышаете вероятность того, что он ускользнет из рук рабовладельца; чем добрее вы к нему относитесь, тем более несчастным вы его делаете, удерживая в положении раба. Я говорю, что мой опыт подтверждает истинность этого утверждения. Когда со мной обращались крайне жестоко; когда мою спину ежедневно били плетьми; когда меня били до полусмерти — жизнь была всем, что меня заботило. “Сохрани мне жизнь”, - было моей постоянной молитвой. Когда я ожидал удара, который вот-вот обрушится на мою голову, я думал не о своей свободе; это была моя жизнь. Но как только удара перестали бояться, пришло желание свободы. Если у раба плохой хозяин, его честолюбивое намерение - получить лучшего; когда он получает лучшего, он стремится получить лучшее; а когда он получает лучшее, он стремится быть сам себе хозяином. Но с рабом нужно обращаться жестоко, чтобы сохранить его как раба. Рабовладелец чувствует эту необходимость. Я признаю эту необходимость. Если вообще правильно содержать рабов, то правильно держать их единственным способом, которым их можно содержать; а это можно сделать, только затмив свет образования в их умах и жестоко обращаясь с ними. Кнут, цепь, кляп, шуруп для большого пальца, ищейка, колодки и все другие кровавые атрибуты рабовладельческой системы совершенно необходимы для отношений хозяина и рабыни. Раб должен быть подчинен им, иначе он перестает быть рабом. Дайте ему понять, что кнут сожжен; что оковы были обращены на какое-то полезное и прибыльное занятие; что цепь больше не предназначена для его конечностей; что ищейку больше нельзя пускать по его следу; что власть его хозяина над ним больше не может быть усилена лишением его жизни — и он немедленно выйдет из дома рабства и утвердит свою свободу как человек. Рабовладелец считает необходимым иметь эти орудия для удержания раба в рабстве; считает необходимым иметь возможность сказать: “Если ты не сделаешь то—то и то-то; если ты не сделаешь так, как я тебе говорю, - я лишу тебя жизни!”

Некоторые из самых ужасных сцен жестокости постоянно происходят в средних штатах Союза. У нас в этих штатах есть так называемые штаты, где разводят рабов. Позвольте мне говорить прямо. Хотя это ранит ваши чувства, необходимо изложить факты по делу. У нас в Соединенных Штатах есть штаты, где разводят рабов. Сам штат, из которого прибыл министр от нашего двора к вашему, является одним из таких штатов — Мэриленд, где мужчин, женщин и детей выращивают для рынка, точно так же, как лошадей, овец и свиней выращивают для рынка. Выращивание рабов там рассматривается как законное занятие; закон его санкционирует, общественное мнение поддерживает, церковь его не осуждает. Это продолжается во всех своих кровавых ужасах, поддерживаемое блокировкой аукциониста. Если вы хотите увидеть жестокость этой системы, послушайте следующий рассказ. Не так давно произошла следующая сцена. Рабыня и рабовладелец объединились как муж и жена в отсутствие какого-либо закона, защищающего их как мужа и жену. Они жили вместе с разрешения, а не по праву своего хозяина, и они вырастили семью. Хозяин счел целесообразным продать их в своих интересах. Он вообще не спрашивал их пожеланий по этому поводу; с ними не советовались. Мужчину и женщину подвели к месту проведения аукциона под стук молотка. Поднялся крик: “Начинается; кто предлагает наличные?” Подумайте об этом — муж и жена, которых продают! Женщину положили на помост аукциониста; ее конечности, как это обычно бывает, были грубо выставлены напоказ покупателям, которые осматривали ее со всей свободой, с какой они осматривали бы лошадь. Там стоял муж, бессильный; никаких прав на свою жену; право хозяина превыше всего. Она была продана. Следующим на место аукциониста привели его. Его глаза следили вдалеке за своей женой; и он умоляюще посмотрел на человека, который купил его жену, чтобы тот купил и его. Но в конце концов ему было предложено перейти к другому человеку. Он был близок к тому, чтобы навсегда расстаться с той, кого любил. Ни одно его слово, ни одна его работа не могли спасти его от этой разлуки. Он попросил разрешения у своего нового хозяина пойти и взять за руку свою жену на прощание. Ему было отказано. В душевной агонии он бросился прочь от человека, который только что купил его, чтобы попрощаться со своей женой; но ему преградили путь, ударили заряженным кнутом по голове, и его на мгновение задержали; но его агония была слишком велика. Когда его отпустили, он упал трупом к ногам своего хозяина. Его сердце было разбито. Подобные сцены - повседневные плоды американского рабства. Примерно два года назад достопочтенный Дж. Сет М. Гейтс, джентльмен, выступающий против рабства в штате Нью-Йорк, представитель в конгрессе Соединенных Штатов, сказал мне, что он собственными глазами видел следующие обстоятельства. В национальном округе Колумбия, над которым постоянно развевается звездно-полосатый герб, где ораторы постоянно рассуждают на тему американской свободы, американской демократии, американского республиканизма, есть две тюрьмы для рабов. Переходя по мосту, ведущему в одну из этих тюрем, он увидел выбежавшую молодую женщину, босую, с непокрытой головой и почти без одежды. Она со всех ног бежала к мосту, к которому он приближался. Его взгляд был прикован к ней, и он остановился, чтобы посмотреть, в чем дело. Не успел он долго остановиться, как увидел троих мужчин, выбежавших вслед за ней. Теперь он знал, в чем суть дела: рабыня, сбегающая со своих цепей — молодая женщина, сестра, — сбегающая из рабства, в котором ее держали. Она направилась к мосту, но не успела дойти, как со стороны Вирджинии появились два рабовладельца. Как только они увидели их, ее преследователи закричали: “Остановите ее!” Верные своим виргинским инстинктам, они пришли на помощь своим братьям-похитителям через мост. Теперь бедная девочка поняла, что у нее нет шансов. Это было трудное время. Она знала, что если вернется, то навсегда останется рабыней — ее должны будут втянуть в сцены осквернения, которые рабовладельцы постоянно устраивают большинству бедных, тонущих, несчастных молодых женщин, которых они называют своей собственностью. Она приняла решение; и как раз в тот момент, когда те, кто собирался схватить ее, собирались положить на нее руки, чтобы оттащить назад, она перепрыгнула через балюстрады моста и полетела вниз, чтобы больше не подниматься. Она предпочла смерть, чем вернуться в руки тех христианских рабовладельцев, от которых она сбежала.

Возможно ли, что подобные вещи существуют в Соединенных Штатах? Разве это не исключения? Являются ли какие-либо подобные сцены общими? Разве такие деяния не осуждаются законом и общественным мнением? Позвольте мне зачитать вам несколько законов рабовладельческих штатов Америки. Я думаю, что лучшего разоблачения рабства нельзя найти, чем в законах государств, в которых существует рабство. Я предпочитаю читать законы, чем делать какие-либо заявления в подтверждение того, что я сказал сам; ибо рабовладельцы не могут возражать против этого свидетельства, поскольку это спокойное, хладнокровное, обдуманное действие их самых мудрых голов, их самых дальновидных, их собственных официальных представителей. “Если более семи рабов вместе будут обнаружены на какой-либо дороге без белого человека, по двадцать ударов плетью на каждого; за посещение плантации без письменного пропуска - десять ударов плетью; за то, что отвязал лодку там, где она пришвартована, - тридцать девять ударов плетью за первое нарушение; а за второе - отрубит ему одно ухо; за хранение или ношение дубинки - тридцать девять ударов плетью; за наличие какого-либо предмета на продажу без билета от хозяина - десять ударов плетью; за путешествие любой дорогой, отличной от самой обычной, когда он направляется в одиночку в какое-либо место, - сорок ударов плетью”. плетей; за путешествие ночью без пропуска - сорок плетей. Боюсь, вы не понимаете ужасного характера этих ресниц. Вы должны осознать это. Совершенно обнаженное человеческое существо, привязанное по рукам и ногам к столбу, и сильный мужчина, стоящий сзади с тяжелым кнутом с узлом на конце, каждый удар которого врезается в плоть и оставляет теплую кровь стекать к ногам; и за эти мелочи. “За обнаружение в негритянских кварталах другого человека - сорок ударов плетью; за охоту с собаками в лесу - тридцать ударов плетью; за нахождение верхом без письменного разрешения своего хозяина - двадцать пять ударов плетью; за езду верхом или выезд за границу ночью или верхом на лошадях днем без разрешения раб может быть выпорот, обрезан или заклеймен на щеке буквой R. или иным образом наказан, такое наказание не распространяется на жизнь, или таким образом, чтобы сделать его непригодным к труду”. С упомянутыми законами можно ознакомиться, обратившись к Сборнику Бреварда; Руководству Хейвуда; Пересмотренному Кодексу Вирджинии; Сборнику Принса; Законам Миссури; Пересмотренному Кодексу Миссисипи. Человек, отправившийся навестить своих братьев без разрешения своего хозяина — а во многих случаях у него может и не быть такого разрешения; его хозяин из каприза или по другим причинам может не захотеть этого допустить, — может быть схвачен по дороге, подтащен к столбу, раскалено клеймо и имя его хозяина или буква R выбиты у него на щеке или на лбу. Они обращаются с рабами таким образом, исходя из принципа, что они должны наказывать за легкие проступки, чтобы предотвратить совершение более крупных. Я хочу, чтобы вы отметили, что в одном штате Вирджиния совершено семьдесят одно преступление, за которое цветной человек может быть казнен; в то время как есть только три из этих преступлений, которые, будучи совершены белым человеком, повлекут за собой такое наказание. Есть много таких преступлений, которые, если бы белый человек не совершал, его считали бы негодяем и трусом. В штате Мэриленд существует закон на этот счет: если раб ударит своего хозяина, он может быть повешен, его голова отделена от тела, тело четвертовано, а голова и четвертованные части тела выставлены на самых видных местах по соседству. Если цветная женщина, защищая свою собственную добродетель, свою личность, защитит себя от жестоких нападок своего хозяина-тирана или окажет малейшее сопротивление, она может быть убита на месте. Никакой закон не привлечет виновного к ответственности за это преступление.

Но вы спросите меня, возможно ли все это в стране, исповедующей христианство? Да, это так; и это не самое худшее. Нет; еще предстоит представить более мрачную черту, чем само существование этих фактов. Я должен сообщить вам, что религия южных штатов в настоящее время является великим сторонником, великим санкционировщиком кровавых злодеяний, о которых я говорил. В то время как Америка печатает трактаты и Библии, отправляет миссионеров за границу для обращения язычников, различными способами расходует свои деньги на пропаганду Евангелия в зарубежных странах, раб не только остается забытым, о нем не заботятся, но и его попирают ногами сами церкви страны. Что у нас есть в Америке? Да ведь у нас рабство стало частью религии страны. Да, тамошняя кафедра выступает как великий защитник этого проклятого учреждения, как его называют. Служители религии выходят вперед и истязают священные страницы вдохновенной мудрости, чтобы санкционировать кровавое деяние. Они выступают как передовые, сильнейшие защитники этого “института”. В качестве доказательства этого мне ничего не нужно делать, кроме как констатировать общий факт, что рабство существовало под навозом святилища юга в течение последних двухсот лет, и не было никакой войны между религией и рабством юга. Кнуты, цепи, кляпы и шурупы для большого пальца - все это лежало под пометом святилища, и вместо того, чтобы ржаветь на конечностях раба, этот помет сохранил их во всей их прочности. Вместо того чтобы проповедовать Евангелие против этой тирании, порицания и несправедливости, служители религии стремились всеми средствами отодвинуть на задний план все, что в Библии могло быть истолковано как противодействие рабству, и выдвинуть в его поддержку то, что они могли подвергнуть пыткам. Я считаю это самой мрачной чертой рабства, с которой труднее всего бороться, потому что она отождествляется с религией и подвергает тех, кто осуждает ее, обвинению в неверии. Да, те, с кем я работал, а именно, старая организация "Общество борьбы с рабством Америки", снова и снова подвергались клейму как неверные, и по какой причине? Да ведь исключительно из-за верности их нападок на рабовладельческую религию южных штатов и северную религию, которая ей симпатизирует. Мне было трудно говорить по этому вопросу без того, чтобы люди не выступили вперед и не сказали: “Дуглас, вы не боитесь нанести вред делу Христа? Мы знаем, что вы не хотите этого делать, но разве вы не подрываете религию?” Это говорилось мне снова и снова, даже с тех пор, как я приехал в эту страну, но меня невозможно убедить прекратить эти разоблачения. Я люблю религию нашего благословенного Спасителя. Я люблю ту религию, которая приходит свыше, в “мудрости Божьей”, которая сначала чиста, затем миролюбива, кротка, к которой легко обратиться с просьбой, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и лицемерна. Я люблю ту религию, которая посылает своих приверженцев перевязывать раны того, кто пал среди воров. Я люблю ту религию, которая считает долгом своих последователей меньше навещать отца и вдову в их скорби. Я люблю ту религию, которая основана на славном принципе любви к Богу и человеку; которая заставляет своих последователей поступать с другими так, как поступили бы они сами. Если вы требуете свободы для себя, говорится в нем, предоставьте ее своим соседям. Если вы требуете права думать самостоятельно, говорится в нем, предоставьте своим соседям такое же право. Если вы утверждаете, что действуете самостоятельно, говорится в нем, предоставьте своим соседям такое же право. Именно потому, что я люблю эту религию, я ненавижу рабовладение, порку женщин, затемняющую разум, разрушающую душу религию, которая существует в южных штатах Америки. Именно потому, что я считаю одно хорошим, чистым и святым, я не могу не считать другое плохим, испорченным и порочным. Любя одного, я должен ненавидеть другого; держась за одного, я должен отвергать другого.

Меня могут спросить, почему я так стремлюсь донести эту тему до британской общественности - почему я не ограничиваю свои усилия Соединенными Штатами? Мой ответ таков, во-первых, что рабство является общим врагом человечества, и все человечество должно быть ознакомлено с его отвратительным характером. Мой следующий ответ заключается в том, что раб - мужчина и, как таковой, имеет право на ваше сочувствие как брата. Все чувства, вся восприимчивость, все способности, которые есть у вас, есть и у него. Он - часть человеческой семьи. Он был добычей — обычной добычей — христианского мира в течение последних трехсот лет, и это только правильно, это только справедливо, это только подобает, чтобы о его грехах стало известно всему миру. У меня есть еще одна причина вынести этот вопрос на рассмотрение британской общественности, и она заключается в следующем: рабство - это система зла, настолько ослепляющая окружающих, настолько ожесточающая сердца, настолько разлагающая мораль, настолько пагубная для религии, настолько подрывающая все принципы справедливости в непосредственной близости от него, что окружающему его сообществу не хватает моральной стойкости, необходимой для его устранения. Это система такого гигантского зла, такого сильного, такого подавляющего в своей мощи, что ни одна нация не способна ее устранить. Для ее устранения требуется гуманность христианства, мораль всего мира. Следовательно, я призываю народ Британии взглянуть на этот вопрос и оказать влияние, которым, как я собираюсь показать, они обладают, для отмены рабства в Америке. Я могу обратиться к ним с таким же настоятельным призывом из-за их уважения к рабовладельцу, как и к рабыне, трудиться ради этого дела. Я здесь, потому что вы оказываете влияние на Америку, которого не может иметь ни одна другая нация. Сила пара в удивительной степени сплотила вас; расстояние между Лондоном и Бостоном теперь сократилось до двенадцати-четырнадцати дней, так что осуждения рабства, прозвучавшие в Лондоне на этой неделе, через две недели могут быть услышаны на улицах Бостона и эхом разнесутся по холмам Массачусетса. Здесь нет ничего сказанного против рабства, что не было бы зафиксировано в Соединенных Штатах. Я здесь еще и потому, что рабовладельцы не хотят, чтобы я был здесь; они предпочли бы, чтобы меня здесь не было. Я принял принцип, заложенный Наполеоном, - никогда не занимать территорию, которую враг хотел бы, чтобы я занял. Рабовладельцы предпочли бы, чтобы я, если я осужу рабство, осудил его в северных штатах, где есть их друзья и сторонники, которые будут стоять рядом и толпиться вокруг меня за то, что я его осудил. Они чувствуют нечто подобное тому, что чувствовал этот человек, когда произносил свою молитву, в которой описывал самый ужасный случай для себя, и один из его соседей прикоснулся к нему и сказал: “Мой друг, у меня всегда было о тебе мнение, которое ты сейчас высказал сам, — что ты очень великий грешник”. В устах самого себя все это было очень хорошо, но в устах незнакомца это было довольно резковато. Рабовладельцы чувствовали, что когда рабство осуждалось между ними, это было не так уж плохо; но дайте одному из рабов вырваться на свободу, пусть он соберет народ Британии и расскажет им о поведении рабовладельцев по отношению к своим рабам, и это задело бы их за живое и произвело такую сенсацию, какой не произвело бы ничто другое. Власть, которой я обладаю сейчас, чем-то похожа на власть, которой обладает человек на конце рычага; мое влияние сейчас прямо пропорционально расстоянию, на котором я нахожусь от Соединенных Штатов. Мое разоблачение рабства за границей скажется больше на сердцах и совести рабовладельцев, чем если бы я нападал на них в Америке; ибо почти каждая газета, которую я сейчас получаю из Соединенных Штатов, изобилует заявлениями об этом беглом негре, называющем его “болтливым на язык негодяем” и утверждающем, что он выступает против институтов и народа Америки. Я отрицаю обвинение в том, что я говорю хоть слово против институтов Америки или народа как такового. То, что я должен сказать, направлено против рабства и рабовладельцев. Я чувствую себя вправе говорить на эту тему. У меня на спине следы от плети; у меня четыре сестры и один брат, которые сейчас находятся в мучительной цепи. Я считаю своим долгом громко плакать и не жалеть. Я не прочь иметь хорошее мнение о своих ближних. Я не прочь, чтобы все люди относились ко мне по-доброму; но я обязан, даже рискуя вызвать ненависть большого класса религиозных деятелей в этой стране, выступить против меня и оклеветать меня, как это сделали они — я обязан молитвами, слезами и мольбами трех миллионов коленопреклоненных рабов, не идти на компромисс с людьми, которые в какой-либо форме связаны с рабовладельцами Америки. Я разоблачаю рабство в этой стране, потому что разоблачать его - значит убивать его. Рабство - одно из тех чудовищ тьмы, для которых свет истины - смерть. Разоблачите рабство, и оно умрет. Свет для рабства - то же, что жар солнца для корня дерева; оно должно умереть под ним. Все, чего рабовладелец требует от меня, - это тишины. Он не просит меня ехать за границу и проповедовать в пользу рабства; он никого не просит этого делать. Он бы не сказал, что рабство - это хорошо, но в данных обстоятельствах это лучшее. Рабовладельцы хотят полной темноты по этому вопросу. Они хотят, чтобы люк был закрыт, чтобы чудовище могло заползти в свое логово тьмы, сокрушая человеческие надежды и счастье, уничтожая раба по своему желанию, и чтобы некому было упрекнуть его. Рабство уклоняется от света; оно ненавидит свет и не идет к свету, чтобы его деяния не были порицаемы. Сорвать маску с этой отвратительной системы, выставить ее на свет небес, да, на солнечный жар, чтобы она могла сжечь и иссушить ее существование, - вот цель моего приезда в эту страну. Я хочу, чтобы рабовладелец был окружен, как стеной огня против рабства, чтобы он мог видеть осуждение себя и своей системы, сияющее буквами света. Я хочу, чтобы он почувствовал, что у него нет сочувствия в Англии, Шотландии или Ирландии; что у него нет сочувствия ни в Канаде, ни в Мексике, ни среди бедных диких индейцев; что голос цивилизованного, да, и дикого мира настроен против него. Я хотел бы, чтобы осуждение обрушилось на него со всех сторон, пока, ошеломленный и переполненный стыдом и замешательством, он не будет вынужден ослабить хватку, которой он держит личности своих жертв, и восстановить их в давно утраченных правах.

Ответ доктора кэмпбелла


ИзРОМ REV. DR. Блестящего ответа кэмпбелла мы извлекаем следующее: ФРЕДЕРИК ДУГЛАС, “вьючное животное”, часть ”товаров и движимого имущества", представитель трех миллионов людей, был воскрешен! Должен ли я сказать "мужчина"? Если на земле есть мужчина, то это мужчина. Моя кровь вскипела во мне, когда я услышал его обращение сегодня вечером и подумал, что он оставил после себя три миллиона таких людей.

Мы должны больше видеть этого человека; мы должны больше знать об этом человеке. Можно было бы совершить кругосветное путешествие около сорока лет назад — особенно с момента появления пара, — чтобы услышать такое разоблачение рабства из уст раба. Это будет целая эпоха в индивидуальной истории нынешней ассамблеи. Наши дети — наши мальчики и девочки — сегодня вечером я видел восхитительное сочувствие их сердец, проявлявшееся в вздымающейся груди, в то время как их глаза сверкали от удивления и восхищения тем, что у этого чернокожего человека — этого раба — было столько логики, столько остроумия, столько фантазии, столько красноречия. Согласно их скромным представлениям, он был чем-то большим, чем человек. Тогда, говорю я, мы должны услышать его снова. У нас есть цель, которую нужно выполнить. Он обратился к кафедре Англии. Английская кафедра на его стороне. Он обратился к английской прессе; английской прессой руководят сердца англичан, и эта пресса воздаст ему должное. Примерно через десять дней его второй хозяин, который вполне может оценить “такой товар”, будет иметь удовольствие прочесть его горящие слова, а его первый хозяин будет благословлять себя за то, что избавился от него. Мы должны создавать общественное мнение, или, скорее, не создавать его, ибо оно уже создано; но мы должны поощрять его; и когда сегодня вечером я услышал эти великолепные слова — слова Каррана, которые часто глубоко трогали мое сердце с детства, — я рад думать, что они воплощают инстинкт природы англичанина. Я с невыразимым восторгом слушал, как они рассказывали об этой могучей массе граждан метрополии.

В Британии сейчас нет рабов; следовательно, сейчас мы можем разговаривать с другими нациями так, как не могли разговаривать дюжину лет назад. Я хочу, чтобы все лондонское министерство встретилось с Дугласом. Поскольку его призыв обращен к Англии и ко всей Англии, я должен радоваться идее о том, что церковники и раскольники объединяют все секционные различия ради этого дела. Давайте устроим общественный завтрак. Пусть министры встретятся с ним; пусть они выслушают его; пусть они пожмут ему руку; и пусть он заручится их сочувствием в защиту раба. Пусть он внушит им отвращение к похитителю людей — рабовладельцу. Ни один американец-рабовладелец никогда не переступит порога моей двери. Ни один рабовладельческий или поддерживающий рабство служитель никогда не должен осквернять мою кафедру. Пока у меня есть язык, чтобы говорить, или рука, чтобы писать, я буду, насколько это в моих силах, противостоять этим рабовладельцам. Среди нас должен быть Дуглас, чтобы способствовать формированию общественного мнения.

Великий конфликт с рабством сейчас должен произойти в Америке; и пока они присоединяют к Союзу другие рабовладельческие штаты, наше дело - сделать шаг вперед и помочь тамошним аболиционистам. Отрадно, что такая группа людей восстала в Америке, и пока мы обрушиваем наши громы на ее работорговцев, давайте проведем различие между теми, кто выступает за рабство, и теми, кто выступает против него. Джордж Томпсон был там. Этот человек, Фредерик Дуглас, был там и был вынужден бежать. Я хотел бы, чтобы, когда он впервые ступил на наши берега, он дал торжественную клятву и сказал: “Теперь, когда я свободен и нахожусь в святилище свободы, я никогда не вернусь, пока не увижу завершение освобождения моей страны”. Он хочет окружить этих людей, рабовладельцев, как огненной стеной; и он сам может многое сделать для того, чтобы разжечь ее. Пусть он путешествует по острову — на восток, запад, север и юг — повсюду распространяя знания и пробуждая принципы, пока вся нация не превратится в группу просителей к Америке. Он сделает, он должен это сделать. Он должен на сезон сделать Англию своим домом. Он должен послать за своей женой. Он должен послать за своими детьми. Я хочу увидеть сыновей и дочерей такого отца. Мы тоже должны сделать для него и для них что-то, достойное английского имени. Мне не нравится мысль о том, что человек такого склада ума, такого морального мужества и почти несравнимого таланта имеет свои собственные скромные потребности и потребности далекой жены и детей, удовлетворяемые скудными доходами от его публикации "Очерка его жизни". Пусть брошюру раскупят десятки тысяч. Но мы сделаем для него нечто большее, не так ли?

Нам остается только принять резолюцию благодарности Фредерику Дугласу, рабу, который был, и человеку, который есть! Тот, кто был закован в цепи, а теперь покрыт славой, и кого мы отправим обратно джентльменом.

ПИСЬМО СВОЕМУ СТАРОМУ ХОЗЯИНУ. 11. Моему старому хозяину Томасу Олду


SIR —ЕГО давние и близкие, хотя и отнюдь не дружеские отношения, которые, к несчастью, существовали между вами и мной, позволяют мне надеяться, что вы легко объясните большую вольность, которую я сейчас беру на себя, обращаясь к вам в такой открытой и публичной манере. Тот же факт может устранить любое неприятное удивление, которое вы можете испытать, снова обнаружив свое имя в сочетании с моим, любым другим способом, кроме как в рекламе, точно описывающей мою личность и предлагающей крупную сумму за мой арест. Таким образом, снова выставляя вас перед публикой, я отдаю себе отчет в том, что подвергну себя немалому порицанию. Вероятно, меня обвинят в неоправданном, если не сказать бессмысленном и безрассудном пренебрежении правами и ценностями частной жизни. Как на севере, так и на юге есть люди, которые с гораздо большим уважением относятся к правам, которые являются чисто условными, чем к правам личным и существенным. В нашей стране немало таких, кто, хотя и не гнушается отнимать у рабочего с трудом заработанные результаты его терпеливого труда, будут шокированы крайне неделикатной манерой предавать ваше имя огласке. Полагая, что это так, и желая учесть все разумные или правдоподобные возражения против моего поведения, я откровенно изложу основание, на котором я только что обосновал себя в этом случае, а также в предыдущих случаях, когда я считал уместным упомянуть ваше имя публично. Все согласятся с тем, что человек, виновный в краже, ограблении или убийстве, утрачивает право на сокрытие информации и частную жизнь; что общество имеет право подвергать таких людей наиболее полному разоблачению. Как бы сильно они ни желали уйти на пенсию и ни стремились скрыть себя и свои передвижения от общественного внимания, общественность имеет право разыскать их и передать их поведение в соответствующие суды страны для расследования. Сэр, вы, несомненно, правильно примените эти общепринятые принципы и без труда поймете, в каком свете я вас представляю; поэтому я не буду проявлять дурного тона, обзывая вас грубыми словами. Я знаю, что вы человек определенного ума, и могу легко определить точную оценку, которой я придерживаюсь о вашем характере. Поэтому я могу позволить себе высказывания, которые другим могут показаться косвенными и двусмысленными, и все же быть вполне понятны вам самим.

Я выбрал этот день, чтобы обратиться к вам, потому что это годовщина моего освобождения; и, не зная лучшего способа, я решил, что это лучший способ отпраздновать это действительно важное событие. Всего десять лет назад, этим прекрасным сентябрьским утром, то яркое солнце узрело меня рабом — бедное униженное имущество, — дрожащее при звуке твоего голоса, сетующее на то, что я мужчина, и желающее, чтобы я был животным. Надеждам, которые я лелеял в течение нескольких недель на безопасный и успешный побег из ваших рук, в этот последний час сильно противостояли темные тучи сомнения и страха, заставляя меня дрожать, а мою грудь вздыматься от тяжелого противостояния надежды и страха. У меня нет слов, чтобы описать вам глубокую душевную муку, которую я испытал в то незабываемое утро, потому что я ушел при свете дня. Я совершал прыжок в темноте. Вероятности, насколько я мог рассудком определить их, были категорически против этого предприятия. Предварительные меры предосторожности, которые я предпринял ранее, сработали плохо. Я был подобен человеку, идущему на войну без оружия — десять шансов на поражение против одного на победу. Тот, кому я доверился, и тот, кто обещал мне помощь, охваченный страхом в час испытания, покинул меня, таким образом, возложив ответственность за успех или неудачу исключительно на меня. Вы, сэр, никогда не сможете познать мои чувства. Оглядываясь назад, я с трудом осознаю, что пережил такую мучительную сцену. Однако, какими бы тяжелыми они ни были и какой бы мрачной ни была перспектива, благодарение Всевышнему, который всегда является Богом угнетенных, в момент, который должен был определить всю мою земную карьеру, Его милости было достаточно; мое решение было принято. Я воспользовался прекрасной возможностью, воспользовался утренним приливом во время наводнения, и результатом стал свободный человек, молодой, активный и сильный.

Я часто думал, что мне хотелось бы объяснить вам, на каких основаниях я оправдал свое бегство от вас. Мне почти стыдно делать это сейчас, потому что к этому времени вы, возможно, уже обнаружили их сами. Я, однако, взгляну на них. Когда мне было всего шесть лет, я проникся решимостью сбежать. Самым первым умственным усилием, которое я сейчас помню с моей стороны, была попытка разгадать тайну — почему я рабыня? и этот вопрос беспокоил мой юношеский ум в течение многих дней, временами давя на меня сильнее, чем другие. Когда я увидел, как надсмотрщик хлестал рабыню, до крови порезав ей шею, и услышал ее жалобные крики, я отошел в угол ограды, заплакал и задумался над этой тайной. Я каким-то образом, сам не знаю каким, получил некоторое представление о Боге, Создателе всего человечества, черного и белого, и о том, что он создал черных, чтобы они служили белым как рабы. Как он мог делать это и быть хорошим, я не мог сказать. Я не был удовлетворен этой теорией, которая возлагала ответственность за рабство на Бога, потому что это причиняло мне сильную боль, и я долго и часто оплакивал это. Одно время ваша первая жена, миссис Лукреция услышала, как я вздыхаю, и увидела, что я плачу, и спросила меня о случившемся, но я побоялся ей сказать. Я был озадачен этим вопросом, пока однажды вечером, сидя на кухне, не услышал, как некоторые старые рабы говорили о том, что их родители были похищены из Африки белыми людьми и проданы сюда в рабство. Вся тайна была разгадана сразу. Очень скоро после этого мои тетя Джинни и дядя Ной сбежали, и большой шум, поднятый по этому поводу вашим тестем, впервые познакомил меня с тем фактом, что существуют как свободные, так и рабовладельческие государства. С того времени я решил, что когда-нибудь сбегу. Мораль поступка, которым я распоряжаюсь, такова: я - это я; ты - это ты; мы - две разные личности, равные личности. Кем ты являешься, тем являюсь и я. Ты мужчина, как и я. Бог создал обоих и сделал нас отдельными существами. Я по природе не связан с тобой узами, а ты со мной. Природа не ставит ваше существование в зависимость от меня, или мое - в зависимость от вашего. Я не могу ходить на ваших ногах, или вы - на моих. Я не могу дышать за вас, или вы за меня; я должен дышать за себя, а вы за себя. Мы разные личности, и каждый в равной степени наделен способностями, необходимыми для нашего индивидуального существования. Покидая вас, я не взял ничего, кроме того, что принадлежало мне, и никоим образом не уменьшил ваши возможности вести честную жизнь. Ваши способности остались вашими, а мои пригодились их законному владельцу. Поэтому я не вижу ничего плохого ни в одной части сделки. Это правда, я уехал тайно; но это была скорее ваша вина, чем моя. Если бы я посвятил вас в тайну, вы бы полностью провалили наше предприятие; но для этого я был бы действительно рад ознакомить вас с моими намерениями уехать.

Возможно, вы захотите узнать, нравится ли мне мое нынешнее состояние. Могу смело сказать, что оно мне гораздо больше нравится, чем то, в котором я жил в Мэриленде. Однако я ни в коей мере не испытываю предубеждения против государства как такового. Его география, климат, плодородие и продукты таковы, что делают его очень желанным местом жительства для любого человека; и если бы не существование там рабства, не исключено, что я мог бы снова поселиться в этом штате. Дело не в том, что я меньше люблю Мэриленд, а в том, что свобода мне нравится больше. Вы будете удивлены, узнав, что люди на севере пребывают в странном заблуждении, что если бы рабы были освобождены на юге, они бы устремились на север. Это далеко не так, но в таком случае вы снова увидели бы много старых и знакомых лиц на юге. Дело в том, что здесь мало кто не вернулся бы на юг в случае освобождения. Мы хотим жить на земле нашего рождения и сложить свои кости рядом с нашими отцами; и ничто, кроме сильной любви к личной свободе, не удерживает нас от поездки на юг. Ради этого большинство из нас питалось бы коркой хлеба и чашкой холодной воды.

С тех пор, как я покинул тебя, у меня был богатый опыт. Я занимал должности, о которых и не мечтал, когда был рабом. Три из десяти лет, прошедших с тех пор, как я ушел от тебя, я провел простым рабочим на пристанях Нью-Бедфорда, Массачусетс. Именно там я заработал свой первый свободный доллар. Он был моим. Я мог тратить их, как мне заблагорассудится. Я мог купить на них ветчину или селедку, ни у кого не спрашивая денег. Для меня это был драгоценный доллар. Ты помнишь, когда я зарабатывал семь, или восемь, или даже девять долларов в неделю в Балтиморе, ты забирал у меня каждый субботний вечер каждый цент, говоря, что я принадлежу тебе, и мой заработок тоже. Мне никогда не нравилось такое поведение с твоей стороны — мягко говоря, я считал его немного подлым. Я бы так не поступил с тобой. Но оставим это в прошлом. Мне было немного неловко считать деньги по моде Новой Англии, когда я впервые приземлился в Нью-Бедфорде. Несколько раз я был близок к тому, чтобы выдать себя. Я поймал себя на том, что говорю "фип", за четыре пенса; и однажды один человек действительно обвинил меня в побеге, после чего я был настолько глуп, что стал беглецом, сбежав от него, потому что очень боялся, что он может принять меры, чтобы снова заполучить меня в рабство, а этого состояния я тогда боялся больше смерти.

Однако вскоре я научился считать деньги так же хорошо, как и зарабатывать их, и все шло гладко. Я женился вскоре после того, как ушел от тебя; на самом деле, я был помолвлен до того, как ушел от тебя; и вместо того, чтобы считать мою спутницу жизни обузой, она действительно была помощницей. Она ушла жить в услужение, а я - работать на пристани, и хотя в первую зиму мы усердно трудились, никогда еще мы не жили так счастливо. Пробыв в Нью-Бедфорде три года, я встретился с Уильямом Ллойдом Гаррисоном, человеком, о котором вы, возможно, слышали, поскольку он довольно широко известен среди рабовладельцев. Он вбил мне в голову, что я мог бы принести пользу делу раба, посвятив часть своего времени рассказу о своих собственных горестях и горестях других рабов, которые попали под мое наблюдение. Это было началом более высокого состояния существования, чем любое из тех, к которым я когда-либо стремился. Я оказался в обществе самом чистом, просвещенном и доброжелательном, какое только может предложить страна. Среди них я никогда не забывал вас, но неизменно делал вас темой для разговоров, тем самым придавая вам всю известность, на которую был способен. Мне нет нужды говорить вам, что мнение, сложившееся о вас в этих кругах, далеко не благоприятное. Они мало уважают вашу честность и еще меньше - вашу религию.

Но я собирался рассказать вам кое-что из моего интересного опыта. Я недолго наслаждался прекрасным обществом, о котором я говорил, прежде чем свет его превосходства оказал благотворное влияние на мой разум и сердце. Большая часть моей ранней неприязни к белым людям исчезла, и их манеры, привычки и обычаи, столь непохожие на то, к чему я привык в кухонных помещениях на южных плантациях, совершенно очаровали меня и внушили стойкую неприязнь к грубым и унижающим достоинство обычаям моего прежнего положения. Поэтому я приложил усилия к тому, чтобы улучшить свой ум и манеры поведения, чтобы в какой-то степени соответствовать тому положению, к которому я, казалось, был призван почти провидением. Переход от деградации к респектабельности был действительно велик, и перейти от одного к другому, не сохранив на себе каких-либо следов своего прежнего состояния, поистине непросто. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что теперь я полностью избавлен от всех плантационных особенностей, но мои здешние друзья, хотя и питают к ним сильнейшую неприязнь, относятся ко мне с тем милосердием, на которое отчасти дает мне право моя прошлая жизнь, так что мое положение в этом отношении чрезвычайно приятное. Что касается моих домашних дел, то я могу похвастаться таким же комфортабельным жилищем, как и ваше собственное. У меня трудолюбивая и аккуратная компаньонка и четверо милых детей — старшей девочке девять лет и трем замечательным мальчикам, старшему восемь, следующему шесть, а младшему четыре года. Трое старших сейчас регулярно ходят в школу — двое умеют читать и писать, а другой сносно правильно произносит слова из двух слогов. Дорогие ребята! все они в удобных кроватях и крепко спят, в полной безопасности под моей собственной крышей. Здесь нет рабовладельцев, которые могли бы разорвать мое сердце, вырвав их из моих рук, или разрушить самые дорогие надежды матери, вырвав их из ее груди. Эти дорогие дети принадлежат нам — не для того, чтобы перерабатывать их на рис, сахар и табак, но для того, чтобы присматривать, уважать и защищать, а также воспитывать их в наставлениях Евангелия — наставлять их на пути мудрости и добродетели и, насколько мы можем, делать их полезными миру и самим себе. О, сэр, рабовладелец никогда не представляется мне в такой степени агентом ада, как когда я думаю о своих дорогих детях и смотрю на них. Именно тогда мои чувства выходят за рамки моего контроля. Я хотел сказать больше о моем собственном процветании и счастье, но мысли и чувства, которые пробудил этот рассказ, не позволяют мне двигаться дальше в этом направлении. Мрачные ужасы рабства встают передо мной во всем своем ужасе; вопли миллионов людей пронзают мое сердце и леденят кровь. Я помню цепь, кляп, окровавленный хлыст; подобный смерти мрак, омрачающий сломленный дух закованного в кандалы раба; ужасающую ответственность за то, что его оторвали от жены и детей и продали, как скотину на рынке. Не говорите, что это фантастическая картина. Вы хорошо знаете, что я ношу на спине полосы, нанесенные по вашему указанию; и что вы, когда мы были братьями в одной церкви, приказали, чтобы моя правая рука, которой я сейчас пишу это письмо, была крепко привязана к моей левой, и меня протащили под дулом пистолета пятнадцать миль от Бэй-Сайда до Истона, чтобы продать, как скотину на рынке, за предполагаемое преступление - намерение сбежать из вашего владения. Все это и многое другое вы помните и знаете как абсолютную правду не только о себе, но и почти обо всех рабовладельцах вокруг вас.

В этот момент ты, вероятно, виновен в том, что по меньшей мере три мои дорогие сестры и мой единственный брат находятся в рабстве. Их ты считаешь своей собственностью. Они занесены в вашу бухгалтерскую книгу или, возможно, были проданы торговцам человеческой плотью с целью наполнения нашего собственного вечно голодного кошелька. Сэр, я желаю знать, как и где находятся эти дорогие сестры. Вы продали их? или они все еще у вас? Что с ними стало? они живые или мертвые? А моя дорогая старая бабушка, которую ты бросил, как старую лошадь, умирать в лесу, — она все еще жива? Напиши и дай мне знать все о них. Если моя бабушка еще жива, она вам ничем не поможет, потому что к этому времени ей, должно быть, почти восемьдесят лет — слишком старая, чтобы о ней заботился тот, кому она перестала быть полезной; отправьте ее ко мне в Рочестер или привезите в Филадельфию, и заботиться о ней в старости будет высшим счастьем моей жизни. О! она была мне матерью и отцом, насколько тяжелый труд ради моего комфорта мог сделать ее такой. Пошли мне мою бабушку! чтобы я мог присматривать за ней и заботиться о ней в старости. И мои сестры — расскажи мне о них все. Я бы написал им и узнал о них все, что хочу, никоим образом не беспокоя вас, но из-за вашего неправедного поведения они были полностью лишены способности читать и писать. Вы держали их в полном неведении и, следовательно, лишили их сладкого удовольствия писать или получать письма от отсутствующих друзей и родственников. Ваше зло и жестокость, совершенные в этом отношении по отношению к вашим ближним, больше, чем все раны, которые вы нанесли по моей спине или по их собственным. Это надругательство над душой, война против бессмертного духа, за которую вы должны дать отчет перед судом нашего общего Отца и Создателя.

Ответственность, которую вы взяли на себя в этом отношении, поистине ужасна, и то, как вы могли шататься под ее тяжестью все эти годы, просто удивительно. Ваш разум, должно быть, помрачился, ваше сердце ожесточилось, ваша совесть иссушена и окаменела, иначе вы бы давно сбросили с себя проклятый груз и искали облегчения в руках Бога, прощающего грехи. Как, позвольте спросить, вы бы посмотрели на меня, если бы я однажды темной ночью в компании банды закоренелых негодяев проник в пределы вашего элегантного жилища и овладел вашей собственной прелестной дочерью Амандой и увез ее от вашей семьи, друзей и всех близких ее юности — сделал ее своей рабыней — заставил ее работать, и я забираю ее заработную плату — внес ее имя в свою бухгалтерскую книгу как собственность — пренебрег ее личными правами — сковал силы ее бессмертной души, отказав ей в праве и привилегии научиться читать и писать — кормил ее грубо — скудно одевать ее и время от времени хлестать по обнаженной спине; более того, и это еще более ужасно, оставлять ее без защиты — униженной жертвой грубой похоти дьявольских надзирателей, которые осквернят, отравят и изувечат ее прекрасную душу, лишат ее всякого достоинства, уничтожат ее добродетель и уничтожат в ее личности все достоинства, украшающие характер добродетельной женщины? Я спрашиваю, как бы вы отнеслись ко мне, если бы таково было мое поведение? О! в словаре проклятых не нашлось бы слова, достаточно инфернального, чтобы выразить ваше представление о моем провоцирующем Бога зле. И все же, сэр, ваше обращение с моими возлюбленными сестрами во всех существенных моментах точно такое же, как в том случае, который я сейчас предположил. Каким бы ужасным ни был такой поступок с моей стороны, он был бы не более ужасным, чем то, что вы совершили против меня и моих сестер.

Теперь я заканчиваю это письмо; вы получите от меня известие снова, если только вы сами не дадите мне о себе знать. Я намерен использовать вас как оружие для нападения на систему рабства - как средство сосредоточения общественного внимания на этой системе и усиления ужаса торговли душами и телами людей. Я использую вас как средство разоблачения характера американской церкви и духовенства — и как средство приведения этой виновной нации вместе с вами к покаянию. Делая это, я не питаю никакой злобы по отношению к вам лично. Нет крыши, под которой вы были бы в большей безопасности, чем у меня, и в моем доме нет ничего, что могло бы вам понадобиться для вашего комфорта, чего я бы с готовностью не предоставил. Действительно, я счел бы за честь показать вам пример того, как человечество должно относиться друг к другу.

Я твой ближний, но не раб.

ПРИРОДА РАБСТВА. Выдержка из лекции о рабстве в Рочестере,


1ДЕКАБРЯ 1850 г.

Более двадцати лет моей жизни прошли в состоянии рабства. Мое детство было окружено пагубными особенностями рабовладельческой системы. Я вырос и возмужал в присутствии этого монстра с головой гидры — не как хозяин, не как праздный зритель, не как гость рабовладельца, — а как РАБ, вкушающий хлеб и пьющий чашу рабства с самыми униженными из моих братьев-рабовладельцев и разделяющий с ними все тягостные условия их жалкой участи. Принимая во внимание эти факты, я чувствую, что у меня есть право говорить, и говорить решительно. И все же, друзья мои, я чувствую себя обязанным говорить правду.

Какими бы жестокими ни были те, которым я подвергался, какими бы горькими ни были испытания, через которые я прошел, какими бы невыносимыми ни были и остаются унижения, которым подвергалось мое мужское достоинство, я не нахожу в них оправдания ни малейшему отклонению от истины при рассмотрении любой ветви этого предмета.

Прежде всего, я изложу, насколько смогу, юридические и социальные отношения хозяина и раба. Хозяин — это тот, если говорить языком южных штатов, кто заявляет о праве собственности в лице ближнего и осуществляет его. Это он делает с помощью силы закона и санкции южной религии. Закон дает хозяину абсолютную власть над рабом. Он может работать с ним, пороть его, нанимать на работу, продавать и, при определенных обстоятельствах, убивать его совершенно безнаказанно. Раб — это человеческое существо, лишенное всех прав — низведенное до уровня животного — простое “движимое имущество” в глазах закона — помещенное за пределы круга человеческого братства — отрезанное от себе подобных - его имя, которое “ангел-регистратор”, возможно, записал на небесах среди благословенных, нечестиво внесено в бухгалтерскую книгу хозяинавместе с лошадьми, овцами и свиньями. По закону у раба нет ни жены, ни детей, ни страны, ни дома. Он не может ничем владеть, ничему не владеть, ничего не приобретать, кроме того, что должно принадлежать другому. Вкушать плоды своего собственного труда, облачать себя в изделия своих рук считается воровством. Он трудится, чтобы другой мог пожинать плоды; он трудолюбив, чтобы другой мог жить в праздности; он ест неразбавленную пищу, чтобы другой мог есть хлеб из муки высшего сорта; он трудится в цепях дома, под палящим солнцем и хлесткой плетью, чтобы другой мог легко и великолепно разъезжать по стране; он живет в невежестве, чтобы другой мог получить образование; его оскорбляют, чтобы другой мог возвыситься; он кладет свои измученные трудом конечности на холодную, влажную землю, чтобы другой мог отдохнуть на мягчайшей подушке; он одет в грубую и изодранную одежду, чтобы другой мог легко и великолепно разъезжать по стране. другой может быть одет в пурпур и тонкую льняную ткань; его защищает только жалкая лачуга, в то время как хозяин может жить в великолепном особняке; и к этому состоянию он прикован, как железной рукой.

Из этих чудовищных отношений вытекает нескончаемый поток самых отвратительных жестокостей. Сами условия рабовладельческой системы клеймят ее как порождение самого ада. Чтобы обеспечить хорошее поведение, рабовладелец полагается на кнут; чтобы вызвать надлежащее смирение, он полагается на кнут; чтобы осудить то, что ему нравится называть наглостью, он полагается на кнут; чтобы заменить заработную плату в качестве стимула к труду, он полагается на кнут; чтобы сковать дух раба, растлить и уничтожить его мужественность, он полагается на кнут, цепь, кляп, винт для большого пальца, позорный столб, охотничий нож, пистолет и ищейку. Это необходимое и неизменное сопровождение системы. Везде, где встречается рабство, встречаются и эти ужасные инструменты. Будь то на побережье Африки, среди диких племен, или в Южной Каролине, среди утонченных и цивилизованных, рабство одно и то же, и сопутствующие ему явления одни и те же. Не имеет значения, поклоняется ли рабовладелец Богу христиан или является последователем Магомета, он является проводником той же жестокости и виновником тех же страданий. Рабство всегда остается рабством; всегда одно и то же грязное, изможденное и губительное бедствие, независимо от того, встречается ли оно в восточном или в западном полушарии.

Этой картине следует придать еще более глубокий оттенок. Физическая жестокость действительно достаточно мучительна и отвратительна; но она подобна нескольким песчинкам на морском берегу или нескольким каплям воды в великом океане по сравнению с колоссальным ущербом, который она наносит умственной, моральной и религиозной природе своих несчастных жертв. Только когда мы рассматриваем раба как моральное и интеллектуальное существо, мы можем адекватно осознать беспрецедентную чудовищность рабства и крайнюю преступность рабовладельца. Я сказал, что рабом был мужчина. “Что за произведение искусства человек! Как благороден разум! Как безграничны способности! По форме и движению, как выразительно и восхитительно! В действии как ангел! В восприятии как Бог! Красота мира! Образец животных!”

Раб - это человек, “образ Божий”, но “немного ниже ангелов”; обладающий душой, вечной и неуничтожимой; способный к бесконечному счастью или неизмеримому горю; создание надежд и страхов, привязанностей и страстей, радостей и печалей, и он наделен теми таинственными силами, с помощью которых человек воспаряет над вещами времени и смысла и с неумирающим упорством постигает возвышенную и величественно-славную идею Бога. Это такое существо, которое поражено и уничтожено. Первая работа рабства заключается в том, чтобы испортить те характеристики его жертв, которые отличают людей от вещей, а личностей от собственности. Его первая цель - уничтожить всякое чувство высокой моральной и религиозной ответственности. Он низводит человека до простой машины. Это отрезает его от его Создателя, это скрывает от него законы Божьи и оставляет его нащупывать свой путь из времени в вечность в темноте, под произвольным и деспотическим контролем хрупкого, развращенного и грешного ближнего-человека. Как заклинатель змей в Индии вынужден удалять смертоносные зубы своей ядовитой жертвы, прежде чем он сможет безнаказанно расправиться с ней, так и рабовладелец должен подавить совесть раба, прежде чем он сможет получить полную власть над своей жертвой.

Таким образом, первым делом поработителя людей является притупление, омертвение и разрушение центрального принципа человеческой ответственности. Совесть для индивидуальной души и общества - это то же самое, что закон всемирного тяготения для вселенной. Это скрепляет общество; это основа всякого доверия; это столп любой моральной прямоты. Без этого подозрительность заняла бы место доверия; порок не шел бы ни в какое сравнение с добродетелью; люди охотились бы друг на друга, как дикие звери в пустыне; и земля превратилась бы в ад.

И рабство не является более пагубным для совести, чем для разума. Об этом свидетельствует тот факт, что в каждом штате Американского Союза, где существует рабство, за исключением штата Кентукки, существуют законы, абсолютно запрещающие образование среди рабов. Преступление, заключающееся в обучении раба чтению, карается суровыми штрафами и тюремным заключением, а в некоторых случаях и самой смертью.

И законы, касающиеся этого вопроса, не являются мертвой буквой. Могут иметь место случаи, когда ими пренебрегают, и можно найти несколько примеров, когда рабы, возможно, научились читать; но это единичные случаи, и они только подтверждают правило. Огромная масса рабовладельцев рассматривает образование среди рабов как совершенно подрывное действие рабовладельческой системы. Я хорошо помню, как моя госпожа впервые объявила моему хозяину, что обнаружила, что я умею читать. Его лицо покраснело одновременно от удивления и досады. Он сказал, что “я был разорен, и моя ценность как раба была уничтожена; что раб не должен знать ничего, кроме подчинения своему хозяину; что уступка негру на дюйм приведет к тому, что он возьмет локоть; что, научившись читать, я вскоре захочу научиться писать; и что мало-помалу я убегу”. Я думаю, что моя аудитория станет свидетелем правильности этой философии и буквального исполнения этого пророчества.

На юге прекрасно понимают, что дать рабу образование - значит заставить его разочароваться в рабстве и наделить его властью, которая откроет ему сокровища свободы; и поскольку целью рабовладельца является сохранение полной власти над своим рабом, он проявляет постоянную бдительность, чтобы предотвратить все, что препятствует стабильности его власти или угрожает ей. Образование относится к числу угрожающих влияний и, возможно, является самым опасным, поэтому его наиболее тщательно оберегают.

Это правда, что мы не часто слышим об исполнении закона, карающего как преступление обучение рабов чтению, но это не из-за отсутствия склонности к его исполнению. Истинная причина или объяснение этого вопроса таково: среди белого населения юга существует величайшее единодушие во мнениях в пользу политики содержания рабов в невежестве. Возможно, есть и другая причина, по которой закон об образовании так редко нарушается. Раб слишком беден, чтобы быть в состоянии предложить искушение, достаточно сильное, чтобы побудить белого человека нарушить его; и не следует предполагать, что в сообществе, где моральные и религиозные чувства поддерживают рабство, найдется много мучеников, жертвующих своей свободой и жизнями, нарушая эти запрещающие акты.

Таким образом, как правило, тьма царит над жилищами порабощенных, и “как велика эта тьма!”

Нам иногда рассказывают о довольстве рабов и развлекают яркими картинами их счастья. Нам говорят, что они часто танцуют и поют; что их хозяева часто дают им повод повеселиться; в общем, им не на что жаловаться. Я признаю, что рабыня иногда поет, танцует и кажется веселой. Но что это доказывает? На мой взгляд, это только доказывает, что, хотя рабство вооружено тысячей жал, оно не способно полностью убить упругий дух раба. Этот дух поднимется и выйдет за пределы общества, несмотря на кнуты и цепи, и будет извлекать из чаши природы случайные капли радости. Не благодаря ни рабовладельцу, ни рабству жизнерадостный пленник может иногда танцевать в своих цепях; само его веселье в таких обстоятельствах предстает перед Богом как ангел-обвинитель против своего поработителя.

Противники борьбы с рабством часто говорят, что положение народа Ирландии более плачевно, чем положение американских рабов. Я далек от того, чтобы недооценивать страдания ирландского народа. Они долгое время были угнетены; и то же самое сердце, которое побуждает меня защищать дело американского раба, делает невозможным для меня не сочувствовать угнетенным всех стран. И все же я должен сказать, что между этими двумя случаями нет аналогии. Ирландец беден, но он не раб. Он может быть в лохмотьях, но он не раб. Он по-прежнему хозяин своего тела и может сказать вместе с поэтом: “Рука Дугласа - его собственная”. “Весь мир перед ним, где выбирать”; и каким бы плохим ни было мое мнение о британском парламенте, я не могу поверить, что он когда-нибудь опустится до такой глубины позора, чтобы принять закон о возвращении беглых ирландцев! Позор и скандал, связанные с похищением людей, еще долго будут оставаться полностью монополизированными американским конгрессом. Ирландец имеет не только право эмигрировать из своей страны, но и свободу у себя дома. Он может писать, говорить и сотрудничать для достижения своих прав и исправления своих ошибок.

Толпы людей могут собираться на всех зеленых холмах и плодородных равнинах Изумрудного острова; они могут изливать свои жалобы и заявлять о своих нуждах, не докучая никому; а пресса, этот “быстрокрылый вестник”, может разносить весть об их деяниях до самых пределов цивилизованного мира. У них есть свой “Зал примирения” на берегах Лиффи, свои реформ-клубы и свои газеты; они принимают резолюции, рассылают обращения и пользуются правом подачи петиций. Но как обстоят дела с американским рабом? Где он может собираться? Где его Зал примирения? Где его газеты? Где его право на петицию? Где его свобода слова? его свобода прессы? и его право на передвижение? Говорят, что он счастлив; счастливые люди могут говорить. Но спросите раба, каково его состояние— каково его душевное состояние, что он думает о порабощении? и с таким же успехом вы могли бы обратиться со своими запросами к безмолвным мертвецам. От порабощенных не доносится голоса. Нам остается разобраться в его чувствах, представив, какими были бы наши, будь наши души на месте его души.

Если бы не было другого факта, описывающего рабство, кроме того, что раб немой, одного этого было бы достаточно, чтобы обозначить рабовладельческую систему как грандиозное скопление человеческих ужасов.

Большинство присутствующих, вероятно, заметили, что ведущие люди в этой стране демонстрируют свое мастерство, чтобы обеспечить спокойствие нации. Система мер по продвижению этой цели была принята конгрессом несколько месяцев назад. Результат этих мер известен. Вместо спокойствия они посеяли тревогу; вместо мира они принесли нам войну; и так должно быть всегда.

Хотя эта нация виновна в порабощении трех миллионов невинных мужчин и женщин, думать о прочном мире так же бессмысленно, как думать, что нет Бога, который ведал бы делами людей. Нечестивым не может быть мира, пока на земле продолжается рабство. Это будет осуждено; и пока это будет осуждаться, будет волнение. Природа должна перестать быть природой; люди должны стать чудовищами; человечество должно быть преобразовано; христианство должно быть уничтожено; все идеи справедливости и законы вечного добра должны быть полностью изгнаны из человеческой души — прежде чем такая грязная и инфернальная система сможет избежать осуждения или в этой виновной республике установится прочный мир.

БЕСЧЕЛОВЕЧНОСТЬ РАБСТВА. Отрывок из лекции о рабстве в Рочестере,


D 1850 года

Отношения господина и раба были названы патриархальными и уступали по доброте и нежности лишь отношениям родителя и ребенка. В это представление, несомненно, верят многие северяне; и это может частично объяснить отсутствие интереса, которое мы обнаруживаем у людей, которых мы обязаны считать честными и гуманными. Каковы же тогда факты? Здесь я не буду приводить свой собственный опыт пребывания в рабстве; это можно назвать односторонним свидетельством. Я не буду цитировать заявления аболиционистов; вы можете счесть их преувеличениями. Я не буду полагаться на вырезанные из газет рекламные объявления; вы могли бы назвать их единичными случаями. Но я сошлюсь на законы, принятые законодательными органами рабовладельческих штатов. Я привожу вам такие доказательства, потому что они не могут быть признаны недействительными или опровергнуты. Я держу в руках различные выдержки из законов о рабстве нашей страны, которые я процитирую. * * *

Итак, если вышесказанное свидетельствует о доброте, то что такое жестокость? Если это родительская привязанность, то что же такое горькая злоба? Более жестокий и кровожадный свод законов трудно было себе представить. И все же я должен сказать, что они не указывают на ужасные жестокости, постоянно практикуемые в рабовладельческих государствах.

Я признаю, что есть отдельные рабовладельцы, менее жестокие и варварские, чем это разрешено законом; но они составляют исключение. Большинство рабовладельцев считают необходимым, чтобы обеспечить послушание, время от времени использовать все возможности закона, и многие выходят за его рамки. Если бы доброта была правилом, мы бы не видели объявлений, заполняющих колонки почти каждой южной газеты, предлагающих большое вознаграждение за беглых рабов и описывающих их как заклейменных железом, закованных в цепи и покрытых шрамами от кнута. Одним из наиболее красноречивых свидетельств против мнимой доброты рабовладельцев является тот факт, что бесчисленное количество беглецов в настоящее время населяет Мрачные Болота, предпочитая дикую природу своим возделанным домам — предпочитая скорее сталкиваться с голодом и жаждой и бродить с дикими зверями в лесу, подвергаясь риску быть затравленными и застреленными, чем подчиняться власти добрых хозяев.

Говорю вам, друзья мои, человечество никогда не было доведено до такого неестественного образа жизни без большой несправедливости. Раб находит больше молока человеческой доброты в груди дикого индейца, чем в сердце своего христианина-хозяина. Он покидает человека из Библии и находит убежище у человека с томагавком. Он бросается от молящегося рабовладельца в лапы медведя. Он покидает дома людей ради волчьих логовищ. Он предпочитает встретить жизнь, полную испытаний, какими бы горькими они ни были, или смерть, какой бы ужасной она ни была, чем влачить свое существование под властью этих добрых хозяев.

Апологеты рабства часто говорят о злоупотреблениях рабства; и они говорят нам, что они так же сильно выступают против этих злоупотреблений, как и мы; и что они зашли бы так же далеко, чтобы исправить эти злоупотребления и улучшить положение раба, как и кто-либо другой. Ответ на эту точку зрения заключается в том, что рабство само по себе является злоупотреблением; что оно живет благодаря злоупотреблениям; и умирает из-за отсутствия злоупотреблений. Допустим, что рабство - это правильно; допустим, что отношения хозяина и раба могут существовать невинно; и нет ни единого оскорбления, которое когда-либо было совершено против раба, кроме того, что находит извинение в самой необходимости данного случая. Как сказал нам рабовладелец (преподобный А. Г. Фью) на методистской конференции, “Если отношения правильные, то и средства для их поддержания тоже правильные”, ибо без этих средств рабство не могло бы существовать. Снимите ужасный бич — плетеный ремень — раздражающие оковы — проклятую цепь - и позвольте рабовладельцу полагаться исключительно на моральную и религиозную силу, с помощью которой можно добиться повиновения своим приказам, и как долго, по-вашему, раб останется на его плантации? Дело нуждается только в изложении; оно несет в себе собственное опровержение.

Абсолютная и произвольная власть одного человека над телом и душой другого человека никогда не может сохраняться без жестокого наказания и чудовищной жестокости.

Говорить о доброте, вступая в отношения, в которых у одной из сторон отнимают жену, детей, его нелегкий заработок, дом, друзей, общество, знания и все, что делает эту жизнь желанной, в высшей степени абсурдно, порочно и нелепо.

Я показал, что рабство порочно — порочно, поскольку оно нарушает великий закон свободы, начертанный в сердце каждого человека — порочно, поскольку оно нарушает первую заповедь десятисловия — порочно, поскольку оно поощряет самую отвратительную распущенность — порочно, поскольку оно искажает образ Божий жестокими и варварскими наказаниями — порочно, поскольку оно противоречит законам вечной справедливости и попирает в прах все человеческие и небесные заповеди Нового Завета.

Зло, проистекающее из этой огромной системы беззакония, не ограничивается штатами к югу от линии Мейсона и Диксона. Его пагубное влияние легко прослеживается на наших северных границах. Оно распространяется даже на север штата Нью-Йорк. Следы его можно увидеть даже в Рочестере; и путешественники рассказывали мне, что он отбрасывает свои мрачные тени на озеро, приближаясь к самым берегам владений королевы Виктории.

Наличие рабства может быть объяснено — поскольку это и есть объяснение — мобократическим насилием, которое недавно опозорило Нью-Йорк и которое еще совсем недавно опозорило город Бостон. Эти насильственные демонстрации, эти возмутительные нарушения прав человека слабо указывают на присутствие и силу рабства здесь. Важным фактом является то, что, хотя собрания практически с любой целью под небесами могут беспрепятственно проводиться в городе Бостон, в том же городе невозможно мирно провести собрание с целью проповеди доктрины Американской декларации независимости, “что все люди созданы равными”. Зловонное дыхание рабства отравляет всю моральную атмосферу севера и ослабляет моральную энергию всего народа.

В тот момент, когда иностранец отваживается ступить на нашу землю и выражает естественное отвращение к угнетению, в этот момент ему дают почувствовать, что в этой стране к нему мало сочувствия. Если раньше его встречали улыбками, то теперь он встречает хмурые взгляды; и ему будет хорошо, если его не подвергнут этому особенно суровому методу демонстрации верности рабству - нападениям толпы.

Теперь, скажет ли мне кто-нибудь, что такое положение вещей естественно и что такое поведение людей севера проистекает из сознания своей правоты? Нет! все фибры человеческого сердца объединены в отвращении к тирании, и только когда человеческий разум познакомился с рабством, привык к его несправедливости и развращен его эгоизмом, он перестает осознавать свое отвращение к рабству и не ликует по поводу триумфа свободы.

Северные народы издавна были связаны с рабством; они были связаны с разлагающимся трупом, который разрушал нравственное здоровье. Союз правительства; союз севера и юга в политических партиях; союз религиозных организаций страны - все это способствовало притуплению моральных чувств северян и пропитыванию их чувствами и идеями, вечно противоречащими тому, что мы как нация называем гениальностью американских институтов. При правильном рассмотрении это тревожный факт, который должен объединить все чистое, справедливое и святое в одном решительном усилии сокрушить монстра коррупции и развеять ”его преступные прибыли" по ветру. В высоком моральном смысле, а также в национальном смысле, весь американский народ несет ответственность за рабство и должен разделить свою вину и позор с самыми закоренелыми похитителями людей юга.

Пока существует рабство и сохраняется союз этих штатов, каждый американский гражданин должен испытывать огорчение, слыша, как его страну клеймят перед всем миром как нацию лжецов и лицемеров; и видеть, как на его любимый флаг указывают с величайшим презрением и насмешкой. Даже сейчас на американца, находящегося за границей, в толпе указывают как на выходца из страны, где люди наживают свое состояние “кровью душ”, из страны невольничьих рынков, ищеек и охотников за рабами; и в некоторых кругах такого человека вообще избегают, как морального вредителя. Не пора ли в таком случае каждому американцу проснуться и осознать свой долг в отношении этого предмета?

Уэнделл Филлипс — красноречивый оратор из Новой Англии — по возвращении из Европы в 1842 году сказал: “Когда я стоял на берегах Генуи и видел плывущий по спокойным водам Средиземного моря прекрасный американский военный корабль ”Огайо", его мачты пропорционально сужались кверху, а восточное солнце отражало его благородные очертания в сверкающих водах, привлекая взгляды толпы, моим первым порывом была гордость - считать себя американцем; но когда я подумал, что впервые этот доблестный корабль наденет свое великолепное одеяние и выйдет из-под воды, я почувствовал себя американцем". ее стороны, ее дремлющие громы, это было бы в защиту африканской работорговли, я покраснел от стыда за свою страну".

Позвольте мне сказать еще раз, рабство - это в равной степени грех и позор американского народа; это пятно на имени Америки и единственный национальный упрек, который должен заставить американца опустить голову от стыда в присутствии монархических правительств.

С этим гигантским злом в стране нам постоянно говорят, чтобы мы смотрели на дом; если мы выступаем против коронованных особ, нам указывают на наши миллионы порабощенных; если мы говорим о посылке миссионеров и библий за границу, нам указывают на три миллиона, которые сейчас находятся во тьме худшей, чем языческая; если мы выражаем слова сочувствия Кошуту и его венгерским братьям-беглецам, нам указывают на этот ужасный и адски черный акт, “закон о беглых рабах”.

Рабство притупляет остроту всех наших упреков в тирании за рубежом — критика, которую мы высказываем в адрес других наций, вызывает только насмешки, презрение. Одним словом, мы стали укором и притчей во языцех для насмешливой земли, и мы должны оставаться такими до тех пор, пока рабство продолжает загрязнять нашу почву.

В последнее время мы много слышали о добродетели патриотизма, любви к родине и т. Д., И это чувство, такое естественное и такое сильное, было нечестиво призвано всеми силами человеческого эгоизма лелеять гадюку, которая жалит нашу национальную жизнь. Во имя этого мы были призваны усугубить наш позор перед миром, покрепче заклепать оковы на конечностях порабощенных и стать совершенно нечувствительными к голосу человеческого горя, который доносится до нас при каждом шторме на юге. От его имени нас призвали осквернить всю нашу землю следами охотников за рабами и даже заняться таким ужасным делом, как похищение людей.

Я тоже хотел бы призвать дух патриотизма; не в узком и ограниченном смысле, но, я надеюсь, в широком и мужественном значении; не для того, чтобы прикрыть наши национальные грехи, но чтобы вдохновить нас на искреннее раскаяние; не для того, чтобы скрыть наш позор от взоров мира, а для того, чтобы полностью устранить причину этого позора; не для того, чтобы объяснить нашу грубую непоследовательность как нации, но для того, чтобы убрать ненавистные, раздражающие и несовместимые элементы с нашей земли; не для того, чтобы поддержать вопиющее зло, но для того, чтобы объединить все наши народы. энергии в грандиозных усилиях исправить эту ошибку.

Я хотел бы призвать дух патриотизма во имя закона Бога живого, естественного и явленного, и в полной вере в то, что “праведность возвышает нацию, в то время как грех является поношением для любого народа”. “Тот, кто ходит праведно и говорит прямо; тот, кто презирает наживу от притеснений, кто удерживает свои руки от взяточничества, тот будет жить на высоте, местом его защиты будут скалы, хлеб будет дан ему, вода у него будет надежной”.

В последнее время мы не только много слышали о патриотизме и призывах к его помощи в борьбе с рабством и несправедливостью, но и само процветание этого народа было призвано заглушить в нем голос долга и вести его вперед по пути греха. Так благословение Божье превратилось в проклятие. В духе подлинного патриотизма я предупреждаю американский народ всем справедливым и благородным, ЧТОБЫ он ОСТЕРЕГАЛСЯ!

Я предупреждаю их, что какими бы сильными, гордыми и процветающими мы ни были, над нами есть сила, которая может “низвергнуть высокие взоры; от дыхания уст которой наше богатство может обрести крылья; и перед которой преклонится каждое колено”; и кто может сказать, как скоро ангел мщения пройдет над нашей землей, и черные рабы, которые сейчас в цепях, могут стать орудиями наказания нашей нации! Не взывая к каким-либо высшим чувствам, я хотел бы предостеречь американский народ и американское правительство от того, чтобы они были мудры в свое время и в своем поколении. Я призываю их помнить историю других наций; и я напоминаю им, что Америка не может всегда сидеть “как королева” в мире и покое; что более гордые и сильные правительства, чем это, были разрушены ударами молнии справедливого Бога; что может наступить время, когда те, кого они сейчас презирают и ненавидят, могут оказаться нужными; когда те, кого они сейчас угнетением вынуждают быть врагами, могут понадобиться как друзья. Что было, то может быть снова. Есть предел, за который человеческая выносливость не может перейти. Раздавленный червь еще может повернуться под пятой угнетателя. Поэтому я предупреждаю их со всей торжественностью и во имя карающего правосудия, присмотреться к своим путям; ибо в недобрый час эти соболиные руки, которые на протяжении последних двух столетий обрабатывали и украшали прекрасные поля нашей страны, все еще могут стать орудиями террора, опустошения и смерти по всей территории наших границ.

Это был мудрец Старого Доминиона, который сказал, говоря о возможности конфликта между рабами и рабовладельцами— “У Бога нет атрибута, который мог бы встать на сторону угнетателя в таком соперничестве. Я трепещу за свою страну, когда думаю о том, что Бог справедливи что его правосудие не может спать вечно”. Таков предостерегающий голос Томаса Джефферсона; и повседневный опыт с момента его произнесения до настоящего времени подтверждает его мудрость и подтверждает его истинность.

ЧТО ДЛЯ РАБА ЗНАЧИТ ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ?. Отрывок из речи на


ROCHESTER, JULY 1852 года

Сограждане, простите меня и позвольте мне спросить, почему я призван выступать здесь сегодня? Какое отношение имею я или те, кого я представляю, к вашей национальной независимости? Распространяются ли на нас великие принципы политической свободы и естественной справедливости, воплощенные в этой Декларации независимости? и призван ли я, следовательно, принести наше смиренное приношение на национальный алтарь, признать пользу и выразить искреннюю благодарность за благословения, полученные нами в результате вашей независимости?

Молю Бога, и ради вас, и ради нас, чтобы на эти вопросы можно было правдиво ответить утвердительно! Тогда моя задача была бы легкой, а бремя - легким и восхитительным. Ибо кто же здесь настолько холоден, что сочувствие нации не могло бы согреть его? Кто настолько упрям и мертв для требований благодарности, что с благодарностью не признает такие бесценные блага? Кто настолько флегматичен и эгоистичен, что не позволил своему голосу возносить "аллилуйя" в честь национального юбилея, когда цепи рабства были сорваны с его конечностей? Я не тот человек. В подобном случае немой может говорить красноречиво, а “хромой прыгает, как олень”.

Но дело обстоит не так. Я говорю это с печальным чувством несоответствия между нами. Я не вписываюсь в рамки этой славной годовщины! Ваша высокая независимость лишь показывает неизмеримую дистанцию между нами. Благословениями, которым вы радуетесь сегодня, мы наслаждаемся не вместе. Богатое наследие справедливости, свободы, процветания и независимости, завещанное вашими отцами, разделяете вы, а не я. Солнечный свет, который принес жизнь и исцеление тебе, принес раны и смерть мне. Это Четвертое июля твое, не мое. Вы можете радоваться, я должен скорбеть. Втаскивать закованного в кандалы человека в величественный освещенный храм свободы и призывать его присоединиться к вам в радостных гимнах было бесчеловечной насмешкой и кощунственной иронией. Граждане, вы хотите посмеяться надо мной, прося меня выступить сегодня? Если так, то в вашем поведении есть параллель. И позвольте мне предупредить вас, что опасно копировать пример нации, чьи преступления, возвышающиеся до небес, были низвергнуты дыханием Всемогущего, похоронив эту нацию в безвозвратном разорении! Сегодня я могу подхватить жалобный плач ободранного и убитого горем народа.

“Там мы сели у рек Вавилона. Да! мы плакали, когда вспоминали Сион. Мы повесили наши арфы на ивах посреди них. Ибо там те, кто увел нас в плен, требовали от нас песни; а те, кто расточал нас, требовали от нас веселья, говоря: спойте нам одну из песен Сиона. Как можем мы петь песнь Господню в чужой стране? Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть моя правая рука забудет свое коварство. Если я не вспомню тебя, пусть мой язык прильнет к небу”.

Сограждане, над вашей национальной бурной радостью я слышу скорбный вопль миллионов людей, чьи цепи, еще вчера тяжелые и горестные, сегодня стали еще более невыносимыми из-за доносящихся до них ликующих криков. Если я забуду, если я не буду преданно помнить этих истекающих кровью детей скорби в этот день, “пусть моя правая рука забудет о ее коварстве, и пусть мой язык прильнет к небу моего рта!” Забыть о них, легкомысленно отнестись к их обидам и подхватить популярную тему было бы самым скандальным и шокирующим предательством, которое сделало бы меня позором перед Богом и всем миром. Итак, сограждане, моя тема - АМЕРИКАНСКОЕ РАБСТВО. Я рассмотрю этот день и его популярные характеристики с точки зрения раба. Стоя там, отождествляя себя с американским рабом, перекладывая его вину на меня, я, не колеблясь, заявляю от всей души, что характер и поведение этой нации никогда не казались мне более черными, чем в это Четвертое июля. Обращаемся ли мы к заявлениям прошлого или к профессиям настоящего, поведение нации кажется одинаково отвратительным. Америка лжива по отношению к прошлому, лжива по отношению к настоящему и торжественно обещает быть лживой по отношению к будущему. Стоя рядом с Богом и раздавленным и истекающим кровью рабом в этом случае, я, во имя оскорбленного человечества, во имя свободы, которая скована, во имя конституции и Библии, которыми пренебрегают и попираются, осмелюсь поставить под сомнение и осудить, со всей возможной для меня настойчивостью, все, что служит увековечиванию рабства — великого греха и позора Америки! “Я не стану увиливать; я не стану оправдываться”. Я буду использовать самые строгие выражения, на какие только способен; и все же от меня не ускользнет ни одно слово, которое любой человек, чье суждение не ослеплено предрассудками или который в душе не рабовладелец, не признал бы правильным.

Но мне кажется, я слышу, как кто-то из моих слушателей говорит: "Именно в этих обстоятельствах вам и вашим братьям-аболиционистам не удается произвести благоприятное впечатление на общественное сознание". Если бы вы больше спорили и меньше осуждали, если бы вы больше убеждали и меньше упрекали, у вашего дела было бы гораздо больше шансов на успех. Но, я полагаю, там, где все ясно, спорить не о чем. С каким пунктом антирабовладельческого кредо вы хотели бы, чтобы я поспорил? В какой области вопроса народу этой страны нужен свет? Должен ли я взять на себя обязательство доказать, что раб - это мужчина? Этот момент уже признан. В этом никто не сомневается. Сами рабовладельцы признают это, принимая законы для своего правительства. Они признают это, когда наказывают неповиновение со стороны раба. В штате Вирджиния насчитывается семьдесят два преступления, которые, если они совершены чернокожим человеком (каким бы невежественным он ни был), влекут за собой смертную казнь; в то время как только два из этих же преступлений влекут за собой подобное наказание для белого человека. Что это, как не признание того, что раб является моральным, интеллектуальным и ответственным существом. Признается мужественность раба. Это подтверждается тем фактом, что своды законов юга изобилуют постановлениями, запрещающими под страхом суровых штрафов обучать раба чтению или письму. Когда вы сможете указать на какие-либо подобные законы применительно к полевым зверям, тогда я, возможно, соглашусь оспорить мужественность раба. Когда собаки на ваших улицах, когда птицы в небе, когда скот на ваших холмах, когда рыбы в море и пресмыкающиеся, которые ползают, не смогут отличить раба от животного, тогда я буду спорить с вами, что раб - это человек!

На данный момент этого достаточно, чтобы подтвердить равноправие негритянской расы. Разве не удивительно, что, пока мы пашем, сажаем и жнем, используем всевозможные механические инструменты, возводим дома, возводим мосты, строим корабли, работаем с металлами из латуни, железа, меди, серебра и золота; что, пока мы читаем, пишем и занимаемся шифрованием, выступая в роли клерков, торговцев и секретарей, среди нас есть юристы, врачи, министры, поэты, писатели, редакторы, ораторы и учителя; что, пока мы заняты всеми видами предприятий, обычных для других людей — добываем золото в Калифорнии, ловим кита в Тихом океане, пасем овец? и скот на склоне холма, живущий, перемещающийся, действующий, думающий, планирующий, живущий в семьях как мужья, жены и дети, и, прежде всего, исповедующий христианского Бога и поклоняющийся ему, и с надеждой ожидающий загробной жизни и бессмертия — мы призваны доказать, что мы мужчины!

Хотите ли вы, чтобы я утверждал, что человек имеет право на свободу? что он является законным владельцем своего собственного тела? Вы уже заявили об этом. Должен ли я доказывать незаконность рабства? Это вопрос к республиканцам? Должен ли он быть разрешен с помощью правил логики и аргументации, поскольку вопрос сопряжен с большими трудностями, предполагает сомнительное применение принципа справедливости, труден для понимания? Как я должен выглядеть сегодня в присутствии американцев, разделяя дискурс, чтобы показать, что у мужчин есть естественное право на свободу, говоря о нем относительно и позитивно, отрицательно и утвердительно? Поступить так означало бы выставить себя на посмешище и нанести оскорбление вашему пониманию. Под небесным сводом нет человека, который не знал бы, что длярабство нехорошо., , ,

Что! должен ли я утверждать, что неправильно превращать людей в животных, отнимать у них свободу, заставлять их работать без оплаты, держать их в неведении об их отношениях к ближним, бить их палками, сдирать с них кожу плетью, заковывать их конечности в кандалы, охотиться на них с собаками, продавать их на аукционе, разлучать их семьи, выбивать им зубы, сжигать их плоть, морить их голодом, добиваясь послушания их хозяевам? Должен ли я утверждать, что система, таким образом отмеченная кровью и запятнанная загрязнением, неверна? Нет; я не буду. У меня есть лучшее применение моему времени и силам, чем предполагают подобные аргументы.

О чем же тогда остается спорить? Заключается ли это в том, что рабство не является божественным; что Бог его не устанавливал; что наши доктора богословия ошибаются? В этой мысли есть богохульство. То, что бесчеловечно, не может быть божественным. Кто может рассуждать о таком предположении! Те, кто может, могут! Я не могу. Время для таких споров прошло.

В такое время, как сейчас, нужна жгучая ирония, а не убедительные аргументы. О, будь у меня такая возможность, и если бы я мог достучаться до ушей нации, я бы сегодня излил пламенный поток едких насмешек, взрывных упреков, уничтожающего сарказма и суровых упреков. Ибо нужен не свет, а огонь; не легкий ливень, а гром. Нам нужны буря, вихрь и землетрясение. Чувства нации должны быть пробуждены; совесть нации должна быть пробуждена; порядочность нации должна быть поражена; лицемерие нации должно быть разоблачено; и ее преступления против Бога и человека должны быть провозглашены и осуждены.

Что для американского раба означает ваше Четвертое июля? Я отвечаю: день, который раскрывает ему больше, чем все другие дни в году, вопиющую несправедливость и жестокость, постоянной жертвой которых он является. Для него ваше празднование - притворство; ваша хваленая свобода — нечестивая распущенность; ваше национальное величие - раздувающееся тщеславие; ваши звуки ликования пусты и бессердечны; ваши обличения тиранов - наглая наглость; ваши крики о свободе и равенстве - пустая насмешка; ваши молитвы и гимны, ваши проповеди и благодарственные молитвы, со всем вашим религиозным парадом и торжественностью, для него просто напыщенность, обман, нечестие и лицемерие - тонкая завеса, прикрывающая преступления, которые опозорили бы целый народ. нация дикарей. На земле нет нации, виновной в действиях более шокирующих и кровавых, чем народ Соединенных Штатов в этот самый час.

Отправляйтесь куда угодно, ищите где угодно, побродите по всем монархиям и деспотизмам старого света, путешествуйте по Южной Америке, отыщите каждое злоупотребление, и когда вы найдете последнее, сопоставьте свои факты с повседневной практикой этой страны, и вы скажете вместе со мной, что из-за отвратительного варварства и бесстыдного лицемерия Америка правит без соперника.

ВНУТРЕННЯЯ РАБОТОРГОВЛЯ. Выдержка из речи в Рочестере, июль


5, 1852

Возьмем американскую работорговлю, которая, как нам сообщают газеты, сейчас особенно процветает. Экс-сенатор Бентон говорит нам, что цена на людей никогда не была выше, чем сейчас. Он упоминает этот факт, чтобы показать, что рабству ничто не угрожает. Эта торговля является одной из особенностей американских институтов. Этим занимаются во всех крупных городах половины нашей конфедерации, и торговцы этим ужасным оборотом ежегодно наживают миллионы. В нескольких штатах эта торговля является главным источником богатства. Это называется (в отличие от внешней работорговли) “внутренняя работорговля”. Вероятно, это тоже называется так, чтобы отвлечь от этого тот ужас, с которым созерцается иностранная работорговля. Эта торговля уже давно была осуждена нынешним правительством как пиратство. Она была осуждена пламенными словами с самых высоких постов страны как отвратительный оборот. Чтобы остановить это, положить этому конец, эта нация ценой огромных затрат держит эскадру у берегов Африки. Повсюду в этой стране можно с уверенностью говорить об этой иностранной работорговле как о самом бесчеловечном промысле, в равной степени противоречащем законам Бога и человека. Обязанность искоренять и уничтожать это признают даже наши доктора богословия. Чтобы положить этому конец, некоторые из этих последних согласились, чтобы их цветные братья (номинально свободные) покинули эту страну и обосновались на западном побережье Африки. Однако примечательным фактом является то, что, хотя американцы изливают столько ненависти на тех, кто занимается иностранной работорговлей, люди, занимающиеся работорговлей между штатами, проходят мимо без осуждения, и их бизнес считается почетным.

Посмотрите на практическое действие этой внутренней работорговли — американской работорговли, поддерживаемой американской политикой и американской религией! Здесь вы увидите мужчин и женщин, выращиваемых как свиньи для рынка. Вы знаете, что такое погонщик свиней? Я покажу вам погонщика мужчин. Они населяют все наши южные штаты. Они бродят по стране и заполоняют автомобильные дороги страны толпами людей. Вы увидите, как один из этих торговцев человеческой плотью, вооруженный пистолетом, кнутом и охотничьим ножом, ведет компанию из ста мужчин, женщин и детей от Потомака к невольничьему рынку в Новом Орлеане. Эти несчастные люди будут продаваться поодиночке или партиями, в зависимости от потребностей покупателей. Они - пища для хлопковых полей и смертоносного сахарного завода. Обратите внимание на печальную процессию, устало бредущую вперед, и на бесчеловечного негодяя, который ими управляет. Услышьте его дикие вопли и леденящие кровь ругательства, когда он бросается на своих перепуганных пленников. Там вы увидите старика с поредевшими и седыми локонами. Бросьте, пожалуйста, один взгляд на эту молодую мать, чьи плечи обнажены под палящим солнцем, ее соленые слезы падают на лоб младенца у нее на руках. Посмотри также на эту тринадцатилетнюю девочку, плачущую, да, плачущую, когда она думает о матери, от которой ее оторвали. Стадо движется медленно. Жара и горе почти истощили их силы. Внезапно вы слышите быстрый щелчок, похожий на выстрел из винтовки; оковы лязгают, и цепь гремит одновременно; ваши уши оглашает крик, который, кажется, прорвался к центру вашей души. Треск, который вы услышали, был звуком рабского кнута; крик, который вы услышали, принадлежал женщине, которую вы видели с младенцем. Ее скорость снизилась под весом ребенка и цепей; эта рана на плече говорит ей двигаться дальше. Следуя этому, она добралась до Нового Орлеана. Посетите аукцион; посмотрите, как мужчин осматривают, как лошадей; посмотрите, как формы женщин грубо выставляются напоказ шокирующим взглядам американских работорговцев. Посмотрите, как этот автомобиль был продан и разлучен навсегда; и никогда не забывайте глубоких, печальных рыданий, которые раздавались среди этой рассеянной толпы. Скажите мне, граждане, где под солнцем вы можете стать свидетелями зрелища более дьявольского и шокирующего. Однако это всего лишь беглый взгляд на американскую работорговлю в том виде, в каком она существует в настоящий момент в правящей части Соединенных Штатов.

Я родился среди таких зрелищ. Для меня американская работорговля - ужасная реальность. В детстве мою душу часто пронзало ощущение ее ужасов. Я жил на Филпот-стрит, Феллс-Пойнт, Балтимор, и наблюдал с пристаней за невольничьими кораблями в бассейне, стоявшими на якоре у берега с грузом человеческого мяса в ожидании попутного ветра, чтобы отнести их вниз по Чесапикскому заливу. В то время в начале Пратт-стрит находился большой рынок рабов, принадлежавший Остину Уолдфолку. Его агенты были разосланы в каждый город и округ Мэриленда, объявляя о своем прибытии в газетах и на пылающих от руки купюрах с надписью “наличные для негров”. Эти люди, как правило, были хорошо одеты и с очень подкупающими манерами; всегда готовые выпить, угощать и играть в азартные игры. Судьба многих рабов зависела от хода одной-единственной карты; и многие дети были вырваны из рук своих матерей в результате сделок, заключенных в состоянии жестокого опьянения.

Мясорубки собирают своих жертв десятками и везут их, закованных в цепи, на склад общего назначения в Балтиморе. Когда здесь собирается достаточное количество людей, зафрахтовывается судно с целью доставки несчастной команды в Мобил или в Новый Орлеан. Из тюрьмы для рабов на корабль их обычно везут в ночной темноте, поскольку после антирабовладельческой агитации соблюдается определенная осторожность.

В глубокой, неподвижной темноте полуночи меня часто будили глухие, тяжелые шаги и жалобные крики закованных в цепи бандитов, которые проходили мимо нашей двери. Боль моего мальчишеского сердца была невыносима, и я часто утешался, разговаривая по утрам со своей хозяйкой, слыша, как она говорит, что этот обычай очень порочен; что ей неприятно слышать звон цепей и душераздирающие крики. Я был рад найти человека, который посочувствовал мне в моем ужасе.

Сограждане, эта смертоносная торговля сегодня активно действует в этой хваленой республике. В уединении моего духа я вижу облака пыли, поднятые на дорогах юга; я вижу окровавленные шаги; я слышу скорбный вопль скованного человечества по пути на невольничьи рынки, где жертвы должны быть проданы, как лошади, овцы и свиньи, тому, кто больше заплатит. Там я вижу, как безжалостно разрываются самые нежные узы, чтобы удовлетворить похоть, каприз и ненасытность покупателей и продавцов мужчин. Моя душа сжимается от этого зрелища.

Это та земля, которую любили ваши отцы?

Свобода, которую они с таким трудом завоевали?

Это та самая земля, по которой они переселились?

Это те могилы, в которых они спят?

Но остается представить еще более бесчеловечное, позорное и скандальное положение вещей. Актом американского конгресса, которому еще не исполнилось двух лет, рабство было национализировано в его самой ужасной и отвратительной форме. Этим актом род Мейсона и Диксона был стерт с лица земли; Нью-Йорк превратился в Виргинию; и право удерживать, охотиться и продавать мужчин, женщин и детей в рабство больше не остается простым государственным учреждением, но теперь является учреждением всех Соединенных Штатов. Сила столь же велика, как звездно-полосатое знамя и американское христианство. Куда уходят они, туда может уйти и безжалостный охотник за рабами. Там, где есть они, человек не священен. Он - птица для охотничьего ружья. Этим самым грязным и дьявольским из всех человеческих указов свобода и личность каждого человека поставлены под угрозу. Ваши обширные республиканские владения - это охотничьи угодья для мужчин. Не только для воров и грабителей, врагов общества, но и для людей, не виновных ни в каких преступлениях. Ваши законодатели приказали всем добропорядочным гражданам заниматься этим адским спортом. Ваш президент, ваш государственный секретарь, ваши лорды, знать и священнослужители настаивают на том, что вы выполняете этот проклятый долг перед вашей свободной и славной страной и перед вашим Богом. Не менее сорока американцев за последние два года были выслежены и без малейшего предупреждения увезены в цепях, преданы рабству и мучительным пыткам. У некоторых из них были жены и дети, от которых зависел хлеб насущный, но об этом не сообщалось. Право охотника на свою добычу стоит выше права на брак и всех прав в этой республике, включая права Бога! Для чернокожих мужчин не существует ни закона, ни справедливости, ни человечности, ни религии. Закон о беглых рабах объявляет МИЛОСЕРДИЕ К НИМ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ и дает взятку судье, который их судит. Американский судья ПОЛУЧАЕТ ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ ЗА КАЖДУЮ ЖЕРТВУ, КОТОРУЮ ОН ОТПРАВЛЯЕТ в рабство, и пять, если он этого не делает. Клятвы двух негодяев достаточно, согласно этому адски черному постановлению, чтобы отправить самого набожного и образцового чернокожего человека в безжалостные пасти рабства! Его собственные показания - ничто. Он не может привести никаких свидетелей в свою защиту. Министр американской юстиции обязан по закону выслушивать только одну сторону, и эта сторона является стороной угнетателя. Пусть об этом ужасном факте постоянно рассказывают. Пусть по всему миру прогремит, что в убивающей тиранов, ненавидящей королей, любящей людей, демократической, христианской Америке места правосудия заполнены судьями, которые занимают свои должности за счет открытой и ощутимой взятки, и обязаны, принимая решение по делу о свободе человека, выслушивать только его обвинителей!

По вопиющему нарушению правосудия, по бесстыдному пренебрежению формами отправления правосудия, по хитрому замыслу заманить в ловушку беззащитных и по дьявольским намерениям этот закон о беглых рабах стоит особняком в анналах тиранического законодательства. Я сомневаюсь, что на земном шаре найдется еще одна нация, у которой хватит наглости включить такой закон в свод законов. Если кто-либо в этом собрании думает иначе, чем я, в этом вопросе, и чувствует себя способным опровергнуть мои утверждения, я с радостью встречусь с ним лицом к лицу в любое подходящее время и в любом месте, которое он выберет.

ПАРТИЯ РАБОВЛАДЕЛЬЦЕВ. Выдержка из речи, произнесенной перед А.А.С.


ВОБЩЕСТВЕ, В Нью-EW Йорке, май 1853г.

Сэр, очевидно, что в этой стране существует чисто рабовладельческая партия — партия, которая существует только для того, чтобы продвигать интересы рабства. Присутствие этой партии ощущается повсюду в республике. Она не известна под каким-либо конкретным названием и не приняла определенной формы; но ее ответвления простираются повсюду в церкви и государстве. Эта бесформенная и безымянная партия не является неосязаемой в других, более важных отношениях. Эта партия, сэр, определилась с неизменной, определенной и всеобъемлющей политикой по отношению ко всему цветному населению Соединенных Штатов. Что это за политика, нам, аболиционистам, и особенно самим цветным людям, надлежит рассмотреть и полностью понять, что это за политика. Мы должны знать, кто наши враги, где они находятся и каковы их цели и меры. Что ж, сэр, вот моя версия этого — не оригинальная для меня, но моя, потому что я считаю ее правдой.

Я понимаю эту политику так, что понимаю пять основных целей. Они следующие: 1. Полное подавление всех дискуссий против рабства. 2d. Изгнание всего свободного цветного народа из Соединенных Штатов. 3d. Бесконечное сохранение рабства в этой республике. 4. Национализация рабства до такой степени, чтобы рабство уважалось в каждом штате Союза. 5. Распространение рабства на Мексику и все штаты Южной Америки.

Сэр, эти объекты принудительно представлены нам в строгой логике проходящих событий; в фактах, которые есть и проходили вокруг нас в течение последних трех лет. Страна была и остается разделенной по этим великим вопросам. По своему масштабу эти проблемы отбрасывают все остальные в тень, лишая их всякой жизни и жизнеспособности. Старые партийные связи разорваны. Подобное находит себе подобных по обе стороны от этих великих проблем, и великая битва близка. В настоящее время лучшим представителем партии рабовладельцев в политике является демократическая партия. Его великим главой в настоящее время является президент Пирс, который до своего избрания хвастался, что вся его жизнь была совместима с интересами рабства, что в этом отношении он безупречен. В своей инаугурационной речи он успокаивает юг по этому поводу. Что ж, поскольку глава рабовладельческой державы находится у власти, естественно, что элементы, выступающие за рабство, должны объединяться вокруг администрации, и это быстро делается. Происходит братание. Жесткие протекционисты и сторонники свободной торговли бьют по рукам. Сторонники Филлмора становятся сторонниками Пирса. Серебристо-серый вигист пожимает руку демократу Ханкеру; первый отличается от последнего только названием. У них одно сердце, один разум, и этот союз естествен и, возможно, неизбежен. Оба ненавидят негров; оба ненавидят прогресс; оба ненавидят “высший закон”; оба ненавидят Уильяма Х. Сьюарда; оба ненавидят свободную демократическую партию; и на этой ненавистной основе они создают союз ненависти. “Таким образом, Пилат и Ирод стали друзьями”. Даже центральный орган партии вигов протягивает свою нищенскую руку за куском со стола рабовладельческой демократии, и когда более достойные отвергают его, он кладет оскорбление в карман; когда его пинают в одну сторону, он поворачивается в другую и продолжает настаивать на своем. Дело в том, что эта газета понимает требования времени; она понимает эпоху и ее проблемы; она мудро видит, что рабство и свобода - великие антагонистические силы в стране, и она становится на свою сторону. Все серебристо-серые и ханкеры понимают это. Поэтому они быстро сводят все остальные вопросы на нет по сравнению с растущими требованиями рабства. Они собирают, упорядочивают и консолидируют свои силы для выполнения назначенной им работы.

Краеугольным камнем арки этого великого союза рабовладельческой партии Соединенных Штатов является компромисс 1850 года. В этом компромиссе мы определили все цели нашей рабовладельческой политики. Сэр, в пользу такого взгляда на замыслы рабовладельческой власти говорит тот факт, что и виги, и демократическая партия склонились ниже, погрузились глубже и напряглись сильнее в своих соглашениях, готовясь к поздним президентским выборам, чтобы удовлетворить требования рабовладельческой партии, чем когда-либо ранее в их истории. Никогда партии не выступали перед северным народом с предложениями, выражающими такое неприкрытое презрение к моральным чувствам и религиозным идеям этого народа. Они фактически просили их объединиться в войне против свободы слова и совести и изгнать Всемогущее присутствие из советов страны. Опираясь на законопроект о беглых рабах, они смело просили у народа политической власти привести в исполнение ужасные и адски черные положения этого законопроекта. История этих выборов с большой ясностью показывает, до какой степени рабство просочило свою прокаженную жидкость в кровь нации. Партия, наиболее решительно настроенная против дела справедливости и человечности, восторжествовала; в то время как партия, подозреваемая в склонности к свободе, потерпела сокрушительное поражение, некоторые говорят, что была уничтожена.

Но вот еще более важный факт, иллюстрирующий замыслы рабовладельческой власти. Многозначительным фактом является то, что как только демократическая партия рабовладельцев пришла к власти, законодательным органам северных штатов была представлена законодательная система, призванная привести штаты в соответствие с законом о беглых рабах и злобным отношением национального правительства к цветным жителям страны. Все это движение со стороны штатов свидетельствует о том, что оно имеет одно происхождение, исходит из одной головы и продвигается вперед одной силой. Оно было одновременным, единообразным и всеобщим и имело одну цель. Это было предназначено для того, чтобы подложить шипы под ноги, которые уже кровоточат; раздавить народ, который уже склонился; поработить народ, который уже наполовину свободен; одним словом, это было предназначено для того, чтобы обескуражить, обескуражить и изгнать свободных цветных людей из страны. Глядя на недавний закон о чернокожих в Иллинойсе, поражаешься его чудовищности. Казалось бы, люди, принявшие этот закон, изгнали из своего сознания не только всякое чувство справедливости, но и всякий стыд. В нем хладнокровно предлагается продавать тела и души чернокожих, чтобы повысить интеллект и утонченность белых; грабить каждого чернокожего незнакомца, который отважится побывать среди них, чтобы увеличить их литературный фонд.

Пока это происходит в штатах, в Вашингтоне создается политический совет здравоохранения, выступающий за рабство. Сенаторы Хейл, Чейз и Самнер лишены части своего сенаторского достоинства и влияния как представители суверенных государств, потому что они отказались от прививки от вируса рабства. Среди услуг, которые сенатор должен выполнять в своем штате, есть многие, которые могут быть эффективно выполнены только в комитетах; и, сказав этим достопочтенным сенаторам, что вы не должны работать в комитетах этого органа, партия рабовладельцев взяла на себя ответственность за ограбление и оскорбление штатов, которые их послали. Это попытка Вашингтона решить за штаты, кто должен быть направлен в сенат. Сэр, меня поражает, что эта агрессия со стороны рабовладельческой власти не встретила со стороны запрещенных сенаторов отпора, которого мы имели право ожидать. Мне кажется, что была упущена возможность, что великий принцип равенства сенаторов остался незащищенным в то время, когда его сурово требовали подтвердить. Но целью моего настоящего заявления не является критика поведения наших друзей. Я убежден, что многое следует оставить на усмотрение борцов с рабством в конгрессе, и обвинения в рекреации никогда не должны выдвигаться иначе, как на самых достаточных основаниях. Ибо из всех мест в мире, где человек, выступающий против рабства, нуждается в доверии и поддержке друзей, я считаю Вашингтон таким местом.

Позвольте мне теперь привлечь внимание к социальным влияниям, которые действуют и сотрудничают с рабовладельческой партией страны, призванной внести свой вклад в достижение одной или всех грандиозных целей, к которым стремится эта партия. Мы видим здесь, как на чернокожего нападают в его жизненных интересах; против него возбуждаются предубеждения и ненависть; разжигается вражда между ним и другими рабочими. Ирландский народ, добросердечный, щедрый и сочувствующий угнетенным повсюду, когда он стоит на своем собственном зеленом острове, по прибытии в эту христианскую страну немедленно учится ненавидеть и презирать цветных людей. Их учат верить, что мы едим хлеб, который по праву принадлежит им. Ирландцам говорят жестокую ложь, что наши невзгоды необходимы для их процветания. Сэр, американец ирландского происхождения однажды поймет свою ошибку. Он обнаружит, что, приняв наше призвание, он также принял на себя нашу деградацию. Но пока мы страдальцы. Старые занятия, с помощью которых мы до сих пор зарабатывали себе на жизнь, постепенно и, возможно, неизбежно переходят в другие руки. Каждый час нас выталкивают с какой-нибудь работы, чтобы освободить место, возможно, для новоприбывших эмигрантов, чей голод и цвет кожи, как считается, дают им право на особое расположение. Белые люди становятся домашней прислугой, поварами и распорядителями, простыми рабочими и лакеями у нашего дворянства, и, насколько я вижу, они приспосабливаются к своему положению со всей подобающей подобострастностью. Этот факт доказывает, что если мы не можем подняться на сторону белых, белые могут пасть перед нами. Теперь, сэр, взгляните еще раз. В то время как цветные люди, таким образом, лишаются работы; в то время как против нас возбуждается вражда эмигрантов; в то время как штат за штатом принимают законы против нас; в то время как на нас охотятся, как на дикую дичь, и нас угнетает общее чувство незащищенности — американское колонизационное общество — этот старый нарушитель высших интересов и клеветник на цветных людей — пробуждается к новой жизни и энергично навязывает свой план на рассмотрение народа и правительства. Появляются новые статьи — одни для севера, другие для юга, — и каждая по своему тону адаптируется к своей широте. Правительству штата и нации требуются ассигнования, позволяющие обществу отправить нас из страны на пароходах! Они хотят, чтобы пароходы перевозили письма и негров в Африку. Очевидно, это общество рассматривает нашу “крайность как свою возможность”, и мы можем ожидать, что оно хорошо воспользуется случаем. Они не сожалеют о наших несчастьях, а превозносят их.

Но, сэр, я должен спешить. Таким образом, я вкратце изложил свой взгляд на один аспект нынешнего состояния и будущих перспектив цветного населения Соединенных Штатов. И то, что я сказал, далеко не обнадеживает мой страждущий народ. Я видел, как туча собирается над черными бровями тех, кто меня слушает. Признаюсь, дело выглядит достаточно мрачным. Сэр, я не питаю особых надежд. Думаю, я склонен даже недооценивать выгоды будущего. И все же, сэр, в этом, казалось бы, отчаянном случае я не отчаиваюсь за свой народ. Почти в каждой картине такого рода есть светлая сторона; и наша не является исключением из общего правила. Если влияние против нас сильно, то и те, кто за нас, тоже сильны. На запрос, одержат ли победу наши враги в осуществлении своих замыслов. Клянусь моим Богом и своей душой, я верю, что они не будут. Давайте посмотрим на первую цель, к которой стремится рабовладельческая партия страны, а именно: подавление дискуссии против рабства. Они желают пресечь дискуссию на эту тему с целью сохранения мира рабовладельца и безопасности рабства. Итак, сэр, ни принцип, ни второстепенные цели, заявленные здесь, вообще не могут быть достигнуты властью рабов, и по этой причине: это включает в себя предложение заклеивать губы белым, чтобы закрепить кандалы на конечностях черных. Право на свободу слова, драгоценное и бесценное, не может и не будет отдано в рабство. О его подавлении просят, как я уже сказал, чтобы дать мир и безопасность рабовладельцам. Сэр, это невозможно сделать. Бог воздвиг непреодолимое препятствие для любого такого результата. “Не может быть мира, - говорит мой Бог, - нечестивым”. Предположим, было бы возможно прекратить эту дискуссию, что бы это дало виновному рабовладельцу, который лежит на вздымающейся груди загубленных душ? У него не могло бы быть мирного духа. Если бы каждый антирабовладельческий язык в стране замолчал - каждая антирабовладельческая организация была распущена — каждое антирабовладельческое печатное издание было уничтожено - каждое антирабовладельческое периодическое издание, газета, книга, памфлет или что—либо еще, были бы разысканы, собраны, намеренно сожжены дотла, а их прах развеян на все четыре стороны света, все равно, все равно у рабовладельца не могло бы быть “покоя”. В каждом биении его сердца, в каждом трепете его жизни, в каждом взгляде его глаз, в успокаивающем дуновении ветра и в оглушающем раскате грома проснулся бы обвинитель, причина которого такова: “Воистину, ты виновен в отношении своего брата”.

ДВИЖЕНИЕ ПРОТИВ РАБСТВА. Выдержки из лекции перед различными


АНТИ-СЛАВЕРИ ВОДИС, IN.

Грандиозное движение человечества в любом направлении или с любой целью, моральной или политической, является интересным фактом, заслуживающим изучения. Она такова не только для тех, кто охотно участвует в ней, но и для тех, кто стоит в стороне от нее — даже для тех, кто ей противостоит. Я считаю движение против рабства именно таким, и движение столь же возвышенное и славное по своему характеру, сколь оно свято и благотворно в тех целях, к достижению которых оно стремится. В данный момент, я считаю, можно с уверенностью сказать, что этот вопрос действительно занимает больше умов в этой стране, чем любая другая тема, стоящая сейчас перед американским народом. Покойный Джон К. Калхун — один из самых могущественных людей, когда-либо выступавших в американском сенате, — не считал это ниже своего достоинства; и он, вероятно, изучал это так же глубоко, хотя и не так честно, как Геррит Смит или Уильям Ллойд Гаррисон. Он продемонстрировал величайшее знакомство с этим предметом; и величайшие усилия его последних лет в сенате имели прямое отношение к этому движению. Его орлиный взор следил за каждым новым событием, связанным с этим, и он всегда был готов оперативно информировать юг о каждом важном шаге в его развитии. Он никогда не позволял себе относиться к этому легкомысленно, но всегда говорил об этом и относился к этому как к вопросу серьезной важности; и в этом он показал себя мастером умственного, морального и религиозного устройства человеческого общества. Дэниел Уэбстер тоже в лучшие дни своей жизни, до того, как он дал свое согласие на закон о беглых рабах и растоптал все свои прежние и лучшие убеждения — когда его зрение еще было ясным — он ясно понимал природу элементов, вовлеченных в это движение; и в своем собственном величественном красноречии предупредил юг и страну, чтобы они были осторожны, как бы они ни пытались подавить его. Он является иллюстрацией того, что легче дать хороший совет, чем принять его. К этим двум людям — величайшим людям, которых когда—либо породила нация, - можно отнести два великих факта настоящего— торжество юга и смирение севера. Их имена могут стоять так— Кэлхун и господство, Вебстер и деградация. Еще раз. Если для врагов свободы эта тема представляет всепоглощающий интерес, то гораздо больший она должна представлять для друзей свободы. Последнее ведет к вратам всех ценных знаний — филантропических, этических и религиозных; ибо оно приводит их к изучению человека, сотворенного чудесным и устрашающим образом, — к правильному изучению человека на протяжении всех времен — к открытой книге, в которой хранятся записи времени и вечности.

Вам не нужны доказательства существования и силы движения против рабства как факта. Нация увидела его лицо и почувствовала контролирующее давление его руки. Вы видели, как она движется во всех направлениях, при любой погоде и во всех местах, появляясь больше всего там, где меньше всего желали, и сильнее всего давя там, где больше всего сопротивлялись. Ни одно место не является исключением. Тихие молитвенные собрания и бурные залы национальных дебатов одинаково разделяют его присутствие. Это обычный злоумышленник, и, конечно же, его называют неджентльменом. Братья, которые долгое время пели с самым пылким чувством любви и с величайшим чувством безопасности,

Давайте вместе сладко жить — вместе умрем,

были внезапно и жестоко разлучены этим и находились во враждебном отношении друг к другу. Методистская церковь, одна из самых могущественных религиозных организаций этой страны, была разорвана на части, и ее сильнейшие укрепления деноминационного братства начались единым порывом. Это изменило тон северной кафедры и изменило тон прессы. Знаменитый богослов, который четыре года назад был за то, чтобы бросить свою собственную мать или брата в безжалостную пасть чудовищного рабства, чтобы оно не поглотило Союз, теперь признает антирабовладельчество характерной чертой будущей цивилизации. Знамения и чудеса сопровождают это движение; и только что приведенный факт является одним из них. Это ослабляет партийные связи; и люди вынуждены принимать сторону за или против этого, хотят они того или нет. Придя, откуда бы он ни был, или придя за тем, что он может, он вынужден показать свои силы. Что это за могущественная сила? Какова ее история? и какова ее судьба? Древнее оно или современное, преходящее или постоянное? Отошло ли оно в сторону, как странник, чтобы задержаться на ночь? или оно пришло, чтобы остаться с нами навсегда? Здесь открываются отличные возможности для спекуляций, и некоторые из них довольно основательны. Мы могли бы, например, продолжить исследование не только философии движения против рабства, но и философии закона, в соответствии с которым это движение начало свое существование. Мы могли бы потребовать ответа на вопрос, что это за закон или сила, которая в разное время направляет умы людей к той или иной конкретной цели — то к миру, то к войне, то к свободе, то к рабству; но ответ на этот глубокий вопрос я оставляю аболиционистам высшего класса. Рассуждения, которые должны предшествовать такому ответу, принесли бы, возможно, примерно такое же удовлетворение, как и ученые теории, которые время от времени обрушивались на мир относительно происхождения зла. Поэтому я буду избегать воды, в которой я не умею плавать, и рассматривать борьбу с рабством как факт, подобный любому другому факту в истории человечества, который можно описать и понять как с точки зрения его внутренних сил, так и с точки зрения его внешних фаз и взаимосвязей.

(После красноречивого, полного и в высшей степени интересного изложения природы, характера и истории антирабовладельческого движения, изложить которое нам не позволяет недостаток места, он завершил следующим счастливым образом.)

Существующие организации могут погибнуть, но дело будет продолжаться. Это дело живет своей жизнью, отдельной и независимой от организаций, которые время от времени подлатываются для его продвижения. Если смотреть на него отдельно от костей, сухожилий и тела, то это вещь бессмертная. Это сама сущность справедливости, свободы и любви. Нравственная жизнь человеческого общества не может умереть, пока остаются совесть, честь и человечность. Если только человек наполнен ими, дело живет. Его воплощение в любом отдельном человеке оставляет всему миру священство, занимающее высочайшее моральное положение, даже такое, как бескорыстная благотворительность. Тот, кто поднялся на свою высоту и имеет благодать стоять там, имеет весь мир у своих ног и является учителем мира по божественному праву. Он может выносить суждения о веке, о цивилизации века и о религии века; ибо у него есть тест, верный и несомненный тест, с помощью которого можно судить обо всех институтах и оценивать всех людей. Я говорю, он может это делать, но это не главное дело, для которого он пригоден. Великая работа, к которой он призван, - это не суд. Подобно Князю Мира, он может сказать: "Если я сужу, то я сужу праведным судом"; но в основном, подобно ему, он может сказать: "это не его работа". Человек, полностью принявший принципы справедливости, любви и свободы, подобно истинному проповеднику христианства, меньше стремится упрекать мир в его грехах, чем склонить его к покаянию. Его великая работа на земле состоит в том, чтобы проиллюстрировать и привить эти принципы к живому и практическому пониманию всех людей, находящихся в пределах досягаемости его влияния. Это его работа; долгие или короткие его годы, много или мало его приверженцев, мощные или слабые его инструменты, хорошие отзывы или плохие, это его работа. Это значит вырвать из лона природы скрытые факты опыта каждого отдельного человека и твердой рукой поддерживать их свежими и сияющими, всеми силами добиваясь их признания и практического применения. Если в стране будет только один такой человек, независимо от того, что станет с обществами и партиями по отмене рабства, возникнет антирабовладельческое дело и антирабовладельческое движение. К счастью для этого дела и к счастью для того, кто его исповедует, не требуется особого таланта, чтобы проповедовать это или принимать это, когда оно проповедуется. Великий секрет его силы заключается в том, что каждый из его принципов легко становится заметным для способности разума в человеке, и что самая непросвещенная совесть без труда решает, на чьей стороне зафиксировать его свидетельство. Оно может призвать своих проповедников из числа рыбаков и возвысить их до власти. В груди каждого человека у него есть защитник, который может замолчать только тогда, когда сердце мертво. Это доходит до понимания каждого человека и напрямую взывает к совести каждого человека. Человек, который не признает и не одобряет для себя права и привилегии, за которые борются американские рабыни, еще не найден. В чем бы еще ни различались люди, они одинаковы в понимании своих естественных и личных прав. Разница между аболиционистами и теми, кто им противостоит, заключается не в принципах. В отношении них все согласны. Главное отличие заключается в способе их применения.

Сам рабовладелец, ежедневно грабящий своего равного брата, красноречиво рассуждает о превосходстве правосудия, а человек, который нанимает жестокого погонщика сдирать кожу со своих негров, не обижается, когда хвалят доброту и человечность. Каждый раз, когда аболиционист говорит о справедливости, антиаболиционист соглашается и говорит: "Да, я хотел бы, чтобы мир был наполнен склонностью воздавать каждому человеку то, что ему причитается по праву; тогда я получил бы то, что мне причитается". Это верно; давайте восстановим справедливость. Во что бы то ни стало, давайте восстановим справедливость. Каждый раз, когда аболиционист говорит в честь свободы человека, он затрагивает струну в сердце антиаболициониста, которая отзывается гармоничными вибрациями. Свобода — да, это, очевидно, мое право, и пусть остерегается тот, кто пытается посягнуть на это право или ограничить его. Каждый раз, когда он говорит о любви, о человеческом братстве и взаимных обязанностях человека и человечества, антиаболиционист соглашается — говорит, да, все верно — все верно - мы не можем слишком часто или слишком полно выражать такие идеи. Так он говорит, и так он чувствует, и только показывает тем самым, что он мужчина, а также антиаболиционист. Вам нужно только не обращать внимания на то, как вы применяете свои принципы, чтобы каждый раз получать их одобрение. Созерцая себя, он видит истину с абсолютной ясностью и отчетливостью. Он совершает грубые ошибки только тогда, когда его просят забыть о себе. В своем деле он может победить бостонского адвоката, но он туп, когда его просят защищать интересы других. Он очень хорошо знает, что бы он ни сделал с самим собой, но весьма сомневается в том, что то же самое можно было бы сделать с другими. Именно здесь львы встают на путь исполнения долга, и битва, некогда разыгравшаяся на небесах, вновь разыгрывается на земле. Так оно есть, так было всегда и так должно быть всегда, когда требования справедливости и милосердия стучатся в дверь человеческого эгоизма. Тем не менее, внутри есть то, что всегда выступает за правое и справедливое.

В заключение, я трезво взглянул на нынешнее движение против рабства. Я трезв, но не безнадежен. Нельзя отрицать, ибо это повсеместно признано, что вопрос борьбы с рабством является великим моральным и социальным вопросом, стоящим сейчас перед американским народом. Постепенно сложилось такое положение вещей, при котором этот вопрос стал первоочередным. Он должен быть решен. В этом моя надежда. Великая идея беспристрастной свободы сейчас справедливо стоит перед американским народом. Борьба с рабством больше не является тем, что нужно предотвращать. Время предотвращения прошло. Это большое достижение. Когда движение было моложе и слабее — когда оно в бостонской мансарде вызывало опасения у людей, его можно было бы тихо убрать с дороги. Сейчас все по-другому. Он стал слишком большим — его друзей слишком много — его возможности слишком обширны — его разветвления слишком обширны — его власть слишком всемогуща, чтобы быть уничтоженным случайностями младенчества. Тысяча сильных людей может быть повержена, а ее ряды все еще будут непобедимы. Одна вспышка одаренного сердцем интеллекта Харриет Бичер-Стоу могла зажечь миллион лагерных костров перед сражающимся воинством рабства, которые не могли погасить все воды Миссисипи, смешанные с кровью. Грядущие поколения будут смотреть на настоящее как на эпоху литературы против рабства — когда предложение стремительно росло, не успевая за постоянно растущим спросом — когда фотография негра на обложке помогала продавать книги - когда консервативные лицеи и другие американские литературные ассоциации первыми начали выбирать своих ораторов для выдающихся мероприятий из рядов ранее презираемых аболиционистов. Если движение против рабства потерпит неудачу сейчас, то это произойдет не из-за внешнего сопротивления, а из-за внутреннего упадка. Его сторонники повсюду. Ученые, писатели, ораторы, поэты и государственные деятели оказывают ему свою помощь. Самые блестящие из американских поэтов добровольно служат ему. В Национальную эпоху Уиттиер обращается с пламенными стихами к более чем тридцати тысячам человек. Ваш собственный Лонгфелло в каждый час испытаний и разочарований шепчет: “Трудись и жди”. Джеймс Рассел Лоуэлл напоминает нам, что “люди - это нечто большее, чем институты”. Пьерпонт ободряет сердце пилигрима в поисках свободы, воспевая хвалу "полярной звезде”. Брайант тоже с нами; и хотя его приковали к партийному вагону и тащат в водовороте политических волнений, он улучает момент, чтобы с улыбкой обронить стих сочувствия к человеку в цепях. Поэты с нами. Казалось бы, почти абсурдно говорить об этом, учитывая то использование, которое было сделано из них, что у нас есть союзники в эфиопских песнях; в тех песнях, которые составляют нашу национальную музыку и без которых у нас нет национальной музыки. Это песни сердца, и в них выражены самые тонкие чувства человеческой натуры. “Люси Нил”, ”Старый дом в Кентукки“ и "Дядя Нед" могут как опечалить, так и развеселить сердце, вызвать как слезы, так и улыбку. Они пробуждают симпатии к рабу, в котором укореняются, растут и процветают принципы борьбы с рабством. Помимо писателей, поэтов и ученых у себя дома, с нами моральное чувство цивилизованного мира. Англия, Франция и Германия, три великих светила современной цивилизации, находятся с нами, и каждый американский путешественник учится сожалеть о существовании рабства в его стране. Рост интеллекта, влияние торговли, пар, ветер и молния - наши союзники. Было бы легко расширить это резюме и раздуть обширную совокупность наших материальных сил; но существует более глубокий и верный метод измерения мощи нашего дела и понимания его жизнеспособности. Это должно быть найдено в соответствии с лучшими элементами человеческой природы. Рабство не в силах уничтожить близость, признанную и установленную Всемогущим. Раб связан с человечеством мощной и неразрывной сетью человеческого братства. Его голос - это голос человека, и его крик - это крик человека в беде, и человек должен перестать быть человеком, прежде чем он сможет стать нечувствительным к этому крику. Именно праведность дела — человечность дела — составляет его мощь. Как один подлинный банковский счет стоит больше, чем тысяча подделок, так и один человек, на стороне которого правда, стоит больше, чем тысяча неправых. “Один может преследовать тысячу и обратить в бегство десять тысяч”. Следовательно, от благости нашего дела больше, чем от всех других вспомогательных сил, зависит его окончательный триумф.

Еще одним источником поздравлений является тот факт, что, несмотря на все усилия, прилагаемые церковью, правительством и народом в целом, чтобы остановить поступательный прогресс этого движения, его курс с самого начала был поступательным, устойчивым, прямым, непоколебимым и неконтролируемым. Рабство одерживало большие и многочисленные победы; но никогда в сравнении с этим движением — против политики выжидания и против робости северян, рабовладельческая власть не одерживала победы; но против распространения и преобладания в стране духа сопротивления его агрессии и настроений, благоприятных для его полного свержения, она еще ничего не добилась. Все меры, которые до сих пор разрабатывались и приводились в исполнение, имея своей целью подавление антирабовладельческих настроений, были столь же праздными и бесплодными, как подливка масла в огонь. Всеобщее ликование было вызвано принятием "компромиссных мер” 1850 года. Эти меры были названы мирными, и впоследствии обе крупные партии страны, а также ведущие государственные деятели назвали их окончательным урегулированием всего вопроса о рабстве; но опыт смеялся над мудростью государственных деятелей, выступающих за рабство; и их окончательное урегулирование агитации, по-видимому, является окончательным возрождением, в более широком и грандиозном масштабе, чем когда-либо прежде, вопроса, который они тщетно пытались навсегда подавить. Законопроект о беглых рабах особенно сослужил положительную службу движению против рабства. Это проиллюстрировало перед всем народом ужасный характер рабства по отношению к рабу, выслеживая его в свободном государстве и отрывая от жены и детей, таким образом ставя свои требования выше, чем супружеские или родительские притязания. Это выявило высокомерный и властолюбивый дух рабовладельческих штатов по отношению к свободным штатам; презрение к их принципам — шокирующее чувство человечности, не только демонстрирующее им мерзости рабства, но и пытающееся сделать их соучастниками преступления. Это вызвало среди цветных людей, на которых ведется охота, дух мужественного сопротивления, хорошо рассчитанный на то, чтобы окружить их оплотом симпатии и уважения, доселе неизвестных. Ибо мужчины всегда расположены уважать и защищать права, когда жертвы угнетения мужественно отстаивают свои права.

К движению против рабства добавляется еще один элемент силы, имеющий огромное значение; это убеждение, становящееся с каждым днем все более общим, что рабство должно быть отменено на юге, иначе оно деморализует и уничтожит свободу на севере. Природа рабства заключается в том, чтобы создавать вокруг себя такое положение вещей, которое благоприятствует его собственному продолжению. Этот факт, связанный с системой рабства, начинает осознаваться более полно. Рабовладелец не удовлетворен общением с людьми в церкви или государстве, если только он не может таким образом запятнать их кровью своих рабов. Быть рабовладельцем - значит быть пропагандистом по необходимости; ибо рабство может существовать, только подавляя слаборазвитую мораль, которую дает природа. Каждый новорожденный белый младенец приходит вооруженный из Вечного присутствия, чтобы начать войну с рабством. Сострадательное сердце, которое в свое время растаяло бы от жестоких наказаний, которым, как оно видит, подвергаются беспомощные, должно быть ожесточено. И эта работа продолжается каждый день в году и каждый час в течение дня.

То, что делается дома, делается и за границей, здесь, на севере. И даже сейчас можно задать вопрос, являемся ли мы на данный момент единственным свободным государством в Союзе? Тревога на этом этапе станет более общей. Рабовладельческая власть должна продолжать свою карьеру поборов. Давай, давай, будет его крик, пока робость, которая уступает, не уступит место мужеству, которое будет сопротивляться. Таков голос опыта, таково было прошлое, таково настоящее, и таково будет то будущее, которое, как бы ни был уверен человек, наступит. Здесь я оставляю тему; и я заканчиваю с того, с чего начал, утешая себя и поздравляя друзей свободы с тем фактом, что дело борьбы с рабством - это не что-то новое под солнцем; не какое-то моральное заблуждение, которое может развеять опыт нескольких лет. Она появлялась среди людей во все века и вызывала своих защитников из всех слоев общества. Его основы заложены в самых глубоких и святых убеждениях, и из какой бы души ни был изгнан демон эгоизма, там эта причина поселится. Древний, как вечные холмы; непоколебимый, как престол Божий; и надежный, как цели вечной власти, несмотря на все препятствия и задержки, и несмотря на все изменения человеческих инструментов, я всей душой верю, что это дело борьбы с рабством восторжествует.

КОНЦЕВЫЕ СНОСКИ.


1 Письмо, Введение в Жизнь Фредерика Дугласа, Бостон, 1841.

2 Одна из этих дам, движимая тем же благородным духом, который привел мисс Найтингейл в Скутари, посвятила свое время, свою неутомимую энергию, в значительной степени свои средства и свои высокие литературные способности продвижению и поддержке газеты Фредерика Дугласа, единственного органа угнетенных, редактируемого и издаваемого ими самими в Соединенных Штатах.

3 Мистер Стивен Майерс из Олбани заслуживает упоминания как один из самых настойчивых среди цветной редакционной братии.

4 Немецкие физиологи даже обнаружили в организме человека растительное вещество — крахмал. См. Мед. Хирургическое возрождение., октябрь 1854 г., стр. 339.

5 Мистер У. М. Х. Топп из Олбани.

6 Это тот самый человек, который дал мне корни, чтобы мистер Кови не выпорол меня. Он был “умной душой”. Раньше мы часто говорили о бое с Кови, и всякий раз, когда мы это делали, он называл мой успех результатом тех корней, которые он мне дал. Это суеверие очень распространено среди невежественных рабов. Раб редко умирает, но его смерть приписывают мошенничеству.

7 Он был цельным человеком, полностью проникнутым любовью к своему страждущему и затравленному народу, и получал удовольствие от того, что был для меня, по своему обыкновению, “Глазами для слепых и ногами для хромых”. Этот храбрый и преданный человек много страдал от преследований, общих для всех, кто был выдающимся благотворителем. В конце концов он ослеп и нуждался в друге, который вел бы его, так же как он был проводником для других. Даже в своей слепоте он проявил свой мужественный характер. В поисках здоровья он стал врачом. Когда надежда обрести себя исчезла, у него появилась надежда на других. Веря в водолечение, он основал в Нортгемптоне, штат Массачусетс, крупную клинику “Лечения водой” и стал одним из самых успешных специалистов, занимающихся этим методом лечения.

8 Ниже приводится копия этих любопытных документов, как о моем переводе от Томаса к Хью Олду, так и от Хью ко мне:

“Знайте все по этим Подаркам, Что я, Томас Олд, из округа Талбот и штата Мэриленд, за и в счет суммы в сто долларов текущими деньгами, выплаченной мне Хью Олдом из города Балтимор, в указанном штате, во время и до запечатывания и вручения этих подарков, расписку в получении которых я, упомянутый Томас Олд, настоящим подтверждаю, предоставил, заключил сделку и продал, и этими подарками предоставляю, заключаю сделку и продаю упомянутому Хью Олду, его душеприказчикам, управляет и назначает ОДНОГО НЕГРА по имени ФРЕДЕРИК БЕЙЛИ, или ДУГЛАС, как он называет себя (так в оригинале) — сейчас ему около двадцати восьми лет - иметь и удерживать указанного негра пожизненно. И я, упомянутый Томас Олд, от себя лично, мои наследники, душеприказчики и администраторы, все без исключения, упомянутый ФРЕДЕРИК БЕЙЛИ, псевдоним ДУГЛАС, упомянутому Хью Олду, его душеприказчикам, администраторам и правопреемникам против меня, упомянутого Томаса Олда, моих душеприказчиков и администраторов, а также против али и любого другого лица или лиц, каких бы то ни было, гарантирую и буду вечно защищать этими подарками. В удостоверение чего я прикладываю свою руку и печать тринадцатого ноября тысяча восемьсот сорок шестого года.

ТОМАС ОЛД

“Подписано, скреплено печатью и доставлено в присутствии Райтсона Джонса.

- ДЖОН К. ЛИС.

Подлинность этой купчей подтверждена Н. Харрингтоном, мировым судьей штата Мэриленд и округа Талбот, датирована тем же днем, что и указано выше.

“Всем, кого это может касаться: Да будет известно, что я, Хью Олд, из города Балтимор, в округе Балтимор, штат Мэриленд, по различным благим причинам и соображениям, по которым я переезжаю, освободил из рабства, освободил, вольнонаемный и отпускаю на волю, и этими подарками настоящим освобождаю из рабства, освобождаю, вольнонаемный и отпускаю на свободу МОЕГО негра по имени ФРЕДЕРИК БЕЙЛИ, иначе называемый ДУГЛАС, в возрасте двадцати восьми лет или около того, способного работать и получать достаточное содержание. средства к существованию и содержание; и ему, упомянутому негру по имени ФРЕДЕРИК БЕЙЛИ, иначе именуемому ФРЕДЕРИКОМ ДУГЛАСОМ, я заявляю, что отныне он свободен, вольнонаемен и освобожден от всякого рода подневольного положения по отношению ко мне, моим душеприказчикам и администраторам навсегда.

“В удостоверение чего я, упомянутый Хью Олд, настоящим прикладываю свою руку и ставлю печать пятого декабря тысяча восемьсот сорок шестого года.

Хью Олд

“Запечатан и доставлен в присутствии T. Hanson Belt.

“ДЖЕЙМС Н. С. Т. РАЙТ”

9 См. Приложение к настоящему тому, стр. 317.

10 Одних только опубликованных речей мистера Дугласа хватило бы на два тома такого размера, как этот. Наше место позволит вставить только следующие выдержки, которым редко кто мог сравниться по оригинальности мысли, красоте и силе выражения, а также по страстному, негодующему красноречию.

11 нечасто движимое имущество обращается к своим владельцам. Следующее письмо уникально; и, вероятно, это единственный сохранившийся экземпляр такого рода. Она была написана, находясь в Англии.

Жизнь и времена Фредерика Дугласа (1881)


Третья автобиография Дугласа была опубликована в 1881 году и переработана в 1892 году. После освобождения американских рабов после Гражданской войны Дуглас почувствовал, что может больше рассказать о своей рабской жизни и побеге из рабства, больше не чувствуя, что подвергает свою семью опасности. Таким образом, Жизнь и времена Фредерика Дугласа - единственная из его автобиографий, в которой рассказывается о его жизни во время и после Гражданской войны, включая его встречи с американскими президентами, такими как Линкольн и Гарфилд, его рассказ о злополучном “Банке Фридмана” и подробное описание его пребывания на службе в качестве маршала Соединенных Штатов округа Колумбия.


Титульный лист первого издания

Содержание

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ОТ RT. HON. ДЖОН БРАЙТ, член парламента

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. ЖИЗНЬ РАБЫНИ.

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

ГЛАВА II. ПЕРЕЕЗД От БАБУШКИ.

ГЛАВА III. НЕПРИЯТНОСТИ ДЕТСТВА.

ГЛАВА IV. ОБЩИЙ ОБЗОР ПЛАНТАЦИИ РАБОВ.

ГЛАВА V. ХАРАКТЕР РАБОВЛАДЕЛЬЦА.

ГЛАВА VI. РАССУЖДЕНИЯ РЕБЕНКА.

ГЛАВА VII. РОСКОШЬ В БОЛЬШОМ ДОМЕ.

ГЛАВА VIII. ХАРАКТЕРИСТИКИ НАДЗИРАТЕЛЕЙ.

ГЛАВА IX. СМЕНА МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ.

ГЛАВА X. УЧИМСЯ ЧИТАТЬ.

ГЛАВА XI. ВОЗРАСТАНИЕ В ЗНАНИЯХ.

ГЛАВА XII. РЕЛИГИОЗНАЯ ПРИРОДА ПРОБУДИЛАСЬ.

ГЛАВА XIII. ПРЕВРАТНОСТИ ЖИЗНИ РАБА.

ГЛАВА XIV. ОПЫТ В СЕНТ-МАЙКЛС.

ГЛАВА XV. КОВИ, ИСТРЕБИТЕЛЬ НЕГРОВ.

ГЛАВА XVI. ЕЩЕ ОДНО ПРОЯВЛЕНИЕ ПОРОКА ТИРАНА.

ГЛАВА XVII. ПОСЛЕДНЯЯ ПОРКА.

ГЛАВА XVIII. НОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ОБЯЗАННОСТИ.

ГЛАВА XIX. ЗАГОВОР СБЕЖАВШИХ.

ГЛАВА XX. ЖИЗНЬ УЧЕНИКА.

ГЛАВА XXI. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА I. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА II. ЖИЗНЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА.

ГЛАВА III. ПРЕДСТАВЛЕН АБОЛИЦИОНИСТАМ.

ГЛАВА IV. ВОСПОМИНАНИЯ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ.

ГЛАВА V. СТО УСЛОВНОСТЕЙ.

ГЛАВА VI. ВПЕЧАТЛЕНИЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ.

ГЛАВА VII. ПОБЕДЫ И ИСПЫТАНИЯ.

ГЛАВА VIII. ДЖОН Браун И МИССИС СТОУ.

ГЛАВА IX. РАСТУЩИЕ ТРЕБОВАНИЯ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ.

[КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.]

ГЛАВА X. НАЧАЛО КОНЦА.

ГЛАВА XI. ОТДЕЛЕНИЕ И ВОЙНА.

ГЛАВА XII. НАДЕЖДА ДЛЯ НАЦИИ.

ГЛАВА XIII. ОГРОМНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ.

ГЛАВА XIV. ЖИЗНЬ И ОБУЧЕНИЕ.

ГЛАВА XV. “ВЗВЕШЕННЫЙ НА ВЕСАХ”.

ГЛАВА XVI. “ВРЕМЯ УРАВНОВЕШИВАЕТ ВСЕ”.

ГЛАВА XVII. ПРОИСШЕСТВИЯ И СОБЫТИЯ.

ГЛАВА XVIII. “ЧЕСТЬ, КОТОРОЙ ВОЗДАЕТСЯ ЧЕСТЬ”.

ГЛАВА XIX.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

ПРИЛОЖЕНИЯ.

ПРИЛОЖЕНИЕ А.

ПРИЛОЖЕНИЕ B.

ПРИЛОЖЕНИЕ C.


Оригинальный фронтиспис


Дуглас в 1876 году, около 58 лет

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО ОТ RT. HON. ДЖОН БРАЙТ, член парламента

Пиккадилли, 132, Лондон.

8 марта 1882 года.

Мистеру Джону Лоббу,

УВАЖАЕМЫЙ СЭР,

Я рад слышать, что вы собираетесь опубликовать английское издание книги "Жизнь и времена Фредерика Дугласа", который в юности был рабом в штате Мэриленд, а сейчас занимает почетный пост в округе Колумбия, Соединенные Штаты Америки.

Я прочитал эту Книгу с большим интересом. Это показывает, что может быть сделано и уже было сделано человеком, родившимся в самых неблагоприятных обстоятельствах; сделано не только для себя, но и для своей расы и для своей страны. Это также показывает, как великая нация, упорствующая в великом преступлении, не может избежать наказания, неотделимого от преступления.

История, вероятно, не знает более яркого примера того, как за преступлением высшей степени вины может последовать самое ужасное наказание, чем события, которые составляют историю Соединенных Штатов с 1860 по 1865 год.

Книга, которую вы собираетесь предложить английским читателям, побудит человека к благородным усилиям и добродетели; в то же время она послужит уроком и предупреждением для каждой нации, политика которой основана на несправедливости.

Я надеюсь, что это найдет свое применение во многих тысячах английских домов.

Я, с большим уважением,

искренне Ваш,

ДЖОН БРАЙТ.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ. ЖИЗНЬ РАБЫНИ.

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ И ПРОИСХОЖДЕНИЕ.

Место рождения — Описание страны — Ее жителей — Генеалогические древа — Метод отсчета времени в районах рабства — Дата рождения — Имена бабушек и дедушек — Их хижина — Дом с ними — Практика рабов разлучать матерей со своими детьми — Воспоминания о его матери — Кто был его отцом?


Я В ОКРУГЕ ТАЛБОТ, восточное побережье, штат Мэриленд, недалеко от Истона, окружного города, есть небольшой сельский округ, малонаселенный и примечательный только тем, что, насколько мне известно, его почва изношена, песчаная, напоминающая пустыню, его фермы и изгороди в целом обветшали, его нищий и бездуховный характер его жителей и распространенность лихорадки. Именно в этом унылом, плоском и небогатом районе, окаймленном рекой Чоптанк, среди самых ленивых и мутных ручьев, в окружении белого населения самого низкого пошиба, ленивого и пьяного до безобразия, и среди рабов, которые по невежеству и лености полностью соответствовали своему окружению, я, без какой-либо собственной вины, родился и провел первые годы своего детства.

Читатель не должен ожидать, что я расскажу много о своей семье. Генеалогические древа не росли среди рабов. Человек, имевший некоторое значение в цивилизованном обществе, которого иногда называли отцом, был буквально незнаком с рабовладельческим законодательством и рабовладельческой практикой. Я никогда не встречал в этой части страны раба, который мог бы с уверенностью сказать, сколько ему лет. В то время мало кто знал что-либо о месяцах в году или о днях месяца. Они измеряли возраст своих детей по весне, зиме, времени сбора урожая, сева и тому подобному. Хозяева не позволяли рабам задавать им вопросы относительно их возраста. Подобные вопросы расценивались мастерами как свидетельство дерзкого любопытства. Однако из некоторых событий, даты которых я впоследствии узнал, я предполагаю, что сам родился в феврале 1817 года.

Мой первый жизненный опыт, каким я его сейчас помню, хотя и смутно, начался в семье моих бабушки и дедушки, Бетси и Айзека Бейли. Они считались старыми поселенцами по соседству, и из определенных обстоятельств я делаю вывод, что моя бабушка, в особенности, пользовалась большим уважением, намного большим, чем большинство цветных людей в этом регионе. Она была хорошей медсестрой и искусно мастерила сети для ловли рыбы и сельди, а кроме того, пользовалась некоторой известностью как рыбачка. Я знал, что она часами стояла по пояс в воде, вытаскивая невод. Она была не только рыбаком, но и садовником и отличалась тем, что успешно выращивала рассаду сладкого картофеля в зимние месяцы, и легко завоевала репутацию человека, рожденного для “удачи”. Во время посадки за бабушкой Бетси посылали во все стороны, просто для того, чтобы она разместила рассаду картофеля в холмиках или сеялках, поскольку суеверие гласило, что для того, чтобы они выросли, достаточно ее прикосновения. Эта репутация была очень выгодна ей и ее внукам, поскольку хороший урожай, который она сажала для соседей, приносил ей часть урожая.

То ли потому, что она была слишком стара для полевой службы, то ли потому, что она так добросовестно выполняла обязанности своего положения в молодости, я не знаю, но она пользовалась привилегией жить в хижине отдельно от помещений для рабов, на нее возлагались только заботы о маленьких детях и бремя собственного содержания. Она считала большой удачей жить там и находила большое утешение в том, что у нее есть дети. Практика разлучения матерей с их детьми и найма их на расстоянии, слишком большом, чтобы допустить их встречу, за исключением длительных промежутков времени, была характерной чертой жестокости и варварства рабовладельческой системы, которая всегда и везде стремилась низвести человека до уровня животного. Оно не было заинтересовано в признании или сохранении каких-либо уз, которые связывают семьи вместе или с их домами.

Таким образом были наняты пять дочерей моей бабушки, и мои единственные воспоминания о моей собственной матери - это несколько поспешных визитов ночью пешком, после окончания ежедневных работ, и когда ей нужно было вернуться вовремя, чтобы ответить на вызов водителя на поле ранним утром. Эти мимолетные воспоминания о моей матери, полученные при таких обстоятельствах и вопреки таким трудностям, какими бы скудными они ни были, неизгладимо запечатлелись в моей памяти. Она была высокой и прекрасно сложенной, с темным лоснящимся лицом, с правильными чертами и среди рабынь выглядела удивительно степенной и достойной. В “Естественной истории человека Причарда” есть голова фигуры, черты которой так напоминают черты моей матери, что я часто возвращаюсь к ней с чем-то вроде чувства, которое, я полагаю, испытывают другие, глядя на подобия своих дорогих усопших.

О моем отце я ничего не знаю. Рабство не признавало отцов, как и ни одну семью. Того, что мать была рабыней, было достаточно для его смертоносной цели. По его закону ребенок следовал положению своей матери. Отец мог быть свободным человеком, а ребенок - рабом. Отец мог быть белым человеком, гордящимся чистотой своей англосаксонской крови, а его ребенка причисляли к самым черным рабам. Отцом он мог бы быть, но не мужем, и мог бы продать собственного ребенка, не навлекая на себя упреков, если бы в его жилах текла хоть капля африканской крови.

ГЛАВА II. ПЕРЕЕЗД От БАБУШКИ.

Ранний приют — Его прелести — Незнание "старого хозяина” — Его постепенное постижение правды о нем — Его отношения к полковнику. Эдвард Ллойд — Переезд в дом “старого мастера” — Его путешествие оттуда — Разлука с бабушкой — Его горе.


ЯIVING THUSОБРАЗОМ С моей бабушкой, чья доброта и любовь заменили мне материнскую, и прошло некоторое время, прежде чем я осознал, что я раб. Я знал многое другое, прежде чем узнал это. Ее маленькая хижина показалась мне привлекательной, как дворец. Ее пол с перилами — который в равной степени был и полом, и кроватью — наверху лестницы, и глиняный пол внизу лестницы, ее земляной и соломенный камин и стены без окон, и это самое любопытное произведение искусства, лестница-стремянка, и яма, так странно вырытая перед камином, под которую бабушка клала сладкий картофель, чтобы уберечь его от замерзания зимой, были полны интереса для моего детского наблюдения. Белки, перепрыгивавшие через заборы, лазившие по деревьям или собиравшие орехи, доставляли мне нескончаемое удовольствие. Там же, прямо сбоку от хижины, стоял старый колодец с его величественной, устремленной ввысь балкой, так удачно расположенной между ветвями того, что когда-то было деревом, и так хорошо сбалансированной, что я мог двигать ее вверх-вниз только одной рукой и мог напиться сам, не зовя на помощь. И это были далеко не все достопримечательности этого места. Чуть поодаль стояла мельница мистера Ли, куда люди в большом количестве приходили молоть кукурузу. Я никогда не смогу передать, о чем думал и чувствовал, когда сидел на берегу и наблюдал за мельницей и вращением ее тяжелого колеса. У мельничного пруда тоже были свои прелести; и с моим крючком и леской я мог получать забавные поклевки, если мне не удавалось поймать рыбу.

Однако прошло совсем немного времени, прежде чем я начал осознавать печальный факт, что этот дом моего детства принадлежал не моей дорогой старой бабушке, а кому-то, кого я никогда не видел и кто жил на большом расстоянии. Я узнал также еще более печальный факт, что не только дом и участок, но и сама бабушка и все маленькие дети вокруг нее принадлежали таинственному персонажу, которого бабушка со всеми знаками почтения называла “Старый мастер”. Так рано облака и тени начали ложиться на мой путь.

Я узнал, что этот старый мастер, чье имя, казалось, всегда упоминалось со страхом и содроганием, разрешал маленьким детям жить с бабушкой только ограниченное время, и что, как только они становились достаточно большими, их сразу же забирали жить к упомянутому старому мастеру. Это были поистине печальные откровения. Моя бабушка была для меня всем на свете, и мысль о разлуке с ней была самым нежелательным намеком на мои привязанности и надежды. Этот таинственный старый мастер действительно был человеком с определенным положением. Он владел несколькими фермами в Такахо, был главным клерком и дворецким на домашней плантации полковника Ллойда, имел надсмотрщиков и рабов на своих собственных фермах и давал указания надсмотрщикам на фермах, принадлежащих полковнику Ллойду. Капитан Аарон Энтони, ибо таково было имя и титул моего старого хозяина, жил на плантации полковника Ллойда, которая располагалась на реке Уай и была одной из самых больших, плодородных и благоустроенных в штате.

Мне очень хотелось узнать об этой плантации и этом старом хозяине все, что только можно было узнать; и, к несчастью для меня, все сведения, которые я мог получить о нем, усиливали мой страх разлуки с бабушкой и дедушкой. Я жалел, что не могу оставаться маленьким всю свою жизнь, зная, что чем скорее я вырасту большим, тем короче будет мое пребывание с ними, Все в хижине становилось вдвойне дорогим, и я был уверен, что на земле не может быть другого места, равного этому. Но пришло время, когда я должна была уехать, и моя бабушка, зная о моих страхах, из жалости к ним, любезно держала меня в неведении об ужасном моменте до утра, прекрасного летнего утра, когда мы должны были тронуться в путь, и действительно, в течение всего путешествия, которое я, будучи ребенком, помню так же хорошо, как если бы это было вчера, она скрывала от меня неприятную правду. Расстояние от Такахо до дома полковника Ллойда, где жил мой старый хозяин, составляло добрых двенадцать миль, и прогулка стала довольно суровым испытанием выносливости моих молодых ног. Путешествие оказалось бы для меня слишком тяжелым, но моя дорогая старая бабушка — благословенна ее память! — время от времени приносила облегчение, “таща” меня на плече. Несмотря на свои преклонные годы, о чем свидетельствовал не один седой волос, выглядывавший из-под пышных и изящных складок ее недавно и гладко выглаженного тюрбана-банданы, бабушка все же была женщиной сильной и решительной. У нее была удивительно прямая фигура, упругие и мускулистые движения. Казалось, я едва ли был для нее обузой. Она бы “тащила” меня дальше, но я чувствовал себя слишком мужчиной, чтобы позволить это. И все же, пока я шел, я не был независим от нее. Она часто заставала меня придерживающим ее за юбку, чтобы кто-нибудь не вышел из леса и не съел меня. Мне навязали несколько старых бревен и пней, и их приняли за огромных животных. Я мог ясно видеть их ноги, глаза, уши и зубы, пока не подошел достаточно близко, чтобы разглядеть, что глаза были узлами, промытыми дождем, а ноги - сломанными конечностями, а уши и зубы были такими только из-за точки, с которой они были видны.

По мере приближения дня жара усиливалась, и только во второй половине дня мы достигли столь страшного конца путешествия. Здесь я оказался посреди группы детей разного роста и разного цвета кожи: черных, коричневых, медно-коричневых и почти белых. Я никогда раньше не видел столько детей. Как новичок, я был объектом особого интереса. После того, как они посмеялись, покричали вокруг меня и разыграли всевозможные дикие трюки, они попросили меня выйти и поиграть с ними. Я отказался это сделать. Бабушка выглядела печальной, и я не мог отделаться от ощущения, что наше пребывание там не сулит мне ничего хорошего. Вскоре она должна была потерять еще один объект привязанности, как потеряла многих до этого. Ласково погладив меня по голове, она велела мне быть хорошим мальчиком и пойти поиграть с детьми. “Они тебе родня”, - сказала она, - “Иди и поиграй с ними”. Она указала мне на моего брата Перри, моих сестер Сару и Элизу. Я никогда не видел их раньше, и хотя иногда слышал о них и испытывал к ним любопытный интерес, я действительно не понимал, кем они были для меня или я для них. Мы были братьями и сестрами по крови, но рабство сделало нас чужими. Они уже были посвящены в тайны жилища старого мастера и, казалось, смотрели на меня с определенной долей сострадания. Мне очень хотелось поиграть с ними, но они были мне незнакомы, и я была полна страха, что моя бабушка может уехать домой, не взяв меня с собой. Однако, по настоянию моей дорогой бабушки, я пошел в заднюю часть дома поиграть с ними и другими детьми. Играть, однако, я не стал, а стоял, прислонившись спиной к стене, наблюдая за игрой остальных. Наконец, пока я стоял там, один из детей, который был на кухне, подбежал ко мне с каким-то шаловливым весельем, восклицая: “Накормлен, накормлен, бабушка ушла!” Я не мог в это поверить. И все же, опасаясь худшего, я побежал на кухню, чтобы увидеть своими глазами, и вот! она действительно ушла, и теперь была далеко и “чисто” скрылась из виду. Мне нет нужды рассказывать все, что произошло сейчас. Почти убитый горем от этого открытия, я упал на землю и заплакал горькими мальчишескими слезами, отказываясь от утешения. Мой брат дал мне персиков и груш, чтобы успокоить меня, но я тут же бросила их на землю. Меня никогда раньше не обманывали, и что-то вроде обиды на это смешалось с моим горем от расставания с бабушкой.

Было уже далеко за полдень. День был волнующим и утомительным, и, не знаю почему, но, полагаю, я сам рыдал, пока не уснул, и этот бальзам никогда не был так желанен ни для одной израненной души, как для моей. Читатель может быть удивлен, что я так подробно рассказываю о происшествии, на первый взгляд столь тривиальном, которое, должно быть, произошло, когда мне было меньше семи лет, но поскольку я хочу рассказать правдивую историю моего пребывания в рабстве, я не могу умолчать об обстоятельстве, которое в то время так глубоко повлияло на меня и которое я до сих пор так живо помню. Кроме того, это было мое первое знакомство с реалиями рабовладельческой системы.

ГЛАВА III. НЕПРИЯТНОСТИ ДЕТСТВА.

Полковник. Плантация Ллойда — Тетя Кэти - Ее жестокость и злобный характер — капитан. Пристрастие Энтони к тете Кэти — Утоление голода — Неожиданное спасение его матерью — Упрек тети Кэти — Сон — Любовь матери—рабыни — Его наследство — Приобретения его матери — Ее смерть.


ONCE ОСНОВАЛА На домашней плантации полковника . Ллойд — Я был там с детьми, оставленный на милость тети Кэти, рабыни, которая была для моего хозяина тем же, чем он был для полковника. Ллойд. Распределив нас по классам или размерам, он оставил тете Кэти все второстепенные детали, касающиеся нашего управления. Она была женщиной, которая никогда не позволяла себе действовать в рамках делегированных полномочий, какими бы широкими они ни были. Честолюбивая до благосклонности старого хозяина, вспыльчивая и жестокая по натуре, она находила в своем теперешнем положении широкое поле для проявления своих дурных качеств. Она имела сильную власть над старым хозяином, потому что была первоклассной кухаркой и очень трудолюбивой. Поэтому он пользовался ее большим расположением - и в знак его благосклонности она была единственной матерью, которой было позволено держать своих детей при себе, и даже с ними, своими собственными детьми, она часто была дьявольски жестокой. Однако, какой бы жестокой она иногда ни была по отношению к своим собственным детям, она не была лишена материнских чувств, и в своем инстинктивном стремлении удовлетворить их потребности в пище она часто была виновна в том, что морила голодом меня и других детей. Нехватка еды была моей главной проблемой в мое первое лето здесь. Капитан Энтони, вместо того чтобы выдавать определенное количество еды каждому рабу, передал порцию для всех тете Кэти, чтобы она после приготовления разделила ее между нами. Рацион состоял из кукурузной муки грубого помола, не очень обильной, и которая, пройдя через руки тети Кэти, стала для некоторых из нас еще более жидкой. Я часто бывал так измучен голодом, что спорил со старым псом “Нэпом” из-за крошек, которые падали с кухонного стола. Много раз я нетерпеливым шагом следовал за служанкой, когда она встряхивала скатерть, чтобы выбросить крошки и мелкие косточки для собак и кошек. Было здорово иметь привилегию макать кусочек хлеба в воду— в которой варилось мясо, а шкурка, снятая с ржавого бекона, была настоящей роскошью. После этого описания домашнего устройства моего нового дома я могу здесь рассказать об обстоятельстве, которое глубоко запечатлелось в моей памяти, как дающее яркий отблеск любви матери-рабыни и серьезности материнской заботы. Я обидел тетю Кэти. Я не помню, каким образом, потому что в том квартале моих проступков было множество, и их отвратительность во многом зависела от ее настроения; и она использовала свой обычный способ наказания меня, а именно, заставляла меня целый день обходиться без еды. В течение первых часа или двух после обеда мне довольно успешно удавалось сохранять бодрость духа; но по мере того, как день подходил к концу, я обнаружил, что это совершенно невозможно делать дольше. Наступил закат, но хлеба не было; и вместо него тетя Кейти с хмурым видом, вполне соответствующим ее ужасному смыслу, пригрозила, что она уморит меня голодом до смерти. Размахивая ножом, она отрезала толстые ломти хлеба для других детей и отложила буханку, все время бормоча свои дикие замыслы в мой адрес. Несмотря на это разочарование, поскольку я ожидал, что ее сердце наконец смягчится, я приложил дополнительные усилия, чтобы сохранить достоинство; но когда я увидел вокруг себя других детей с довольными лицами, я больше не мог этого выносить. Я ушел за кухонную стену и плакал, как молодец. Когда мне это надоело, я вернулся на кухню, сел у огня и задумался о своей нелегкой участи. Я был слишком голоден, чтобы спать. Пока я сидел в углу, мне на глаза попался початок индийской кукурузы на верхней полке. Я воспользовался случаем и взял его; очистив несколько зернышек, я положил его обратно. Эти граммы я быстро положила в горячую золу, чтобы поджарить. Я сделала это, рискуя получить жестокую взбучку, потому что тетя Кэти могла не только морить меня голодом, но и избить. Моя кукуруза недолго жарилась, и я нетерпеливо вытащил ее из золы и аккуратно сложил маленькой кучкой на табуретке. Я начал угощаться, когда в комнату вошел кто угодно, только не моя дорогая мать. Сцену, которая последовала за этим, я не в силах описать. Одинокий и голодный мальчик, оказавшийся в крайней нужде, оказался в сильных защищающих руках своей матери. Я уже говорил о достойных и впечатляющих манерах моей матери. Я никогда не забуду неописуемого выражения ее лица, когда я сказал ей, что тетя Кэти сказала, что уморит меня голодом до смерти, в ее взгляде, обращенном на меня, была глубокая и нежная жалость, и в то же время пламенное негодование по отношению к тете Кэти, и пока она брала у меня кукурузу и давала вместо нее большой имбирный пирог, она прочитала тете Кэти лекцию, которая никогда не была забыта. В ту ночь я узнал то, чего никогда не узнавал раньше, что я не просто ребенок, а чей-то ребенок. Я был величественнее на коленях своей матери, чем король на своем троне. Но мой триумф был недолгим. Я провалился в сон, а проснувшись утром, обнаружил, что моей матери нет и я снова во власти хищницы на кухне моего хозяина, чьего яростного гнева я постоянно боялся.

Моя мать прошла пешком двенадцать миль, чтобы увидеть меня, и ей предстояло преодолеть еще столько же до утреннего восхода солнца. Я не помню, чтобы когда-нибудь видела ее снова. Ее смерть вскоре положила конец тому немногому общению, которое существовало между нами, а вместе с ним, я полагаю, и жизни, полной усталости и искренней печали. Для меня всегда было горем то, что я так мало знал свою мать и так мало ее слов сохранилось в моей памяти. С тех пор я узнал, что она была единственной из всех цветных жителей Такахо, кто умел читать. Как она приобрела эти знания, я не знаю, потому что Такахо был последним местом в мире, где она могла бы найти возможности для обучения. Поэтому я могу с любовью и гордостью приписать ей искреннюю любовь к знаниям.

То, что полевой рабочий должен научиться читать в любом рабовладельческом государстве, замечательно, но достижения моей матери, учитывая место и обстоятельства, были очень экстраординарными. Принимая во внимание этот факт, я счастлив приписать любую любовь к литературе, которая у меня может быть, не моему предполагаемому англосаксонскому происхождению, а врожденному гению моей соболиной, незащищенной и некультурной матери - женщины, принадлежавшей к расе, чьи умственные способности до сих пор принижаются и презираются.

ГЛАВА IV. ОБЩИЙ ОБЗОР ПЛАНТАЦИИ РАБОВ.

Домашняя плантация полковника Ллойда — Ее изоляция — Ее отрасли — Правление рабов — Власть надсмотрщиков — Находит некоторое удовольствие — Природные пейзажи — Шлюп “Салли Ллойд” — Ветряная мельница — Квартал рабов — Дом “Старого хозяина” — Конюшни, склады и т.д. и т.п. - Большой дом — Его окрестности — Ллойд — Место захоронения — Суеверия рабов - Богатство полковника Ллойда — Вежливость негров — Доктор Коппер — Капитан Энтони — Его семья — Мастер Дэниел Ллойд — Его братья — Светский этикет.


Ят было вообще предположить, что рабство в штате Мэриленд существовали в мягкой форме, и что он был совершенно лишен тех суровых и страшных особенности, которые характерны для рабовладельческую систему в южных и юго-западных штатах Американского союза. Основанием для такого мнения была смежность свободных Штатов и влияние их моральных, религиозных и гуманных чувств. Общественное мнение, действительно, ощутимо сдерживало жестокость и варварство хозяев, надсмотрщиков и надсмотрщиков над рабами, когда и где бы оно ни достигало их; но были определенные уединенные места, даже в штате Мэриленд, пятьдесят лет назад редко посещаемые хоть лучом здорового общественного настроения, где рабство, окутанное присущей ему тьмой, могло проявить и проявляло все свои пагубные и шокирующие характеристики, где оно могло быть неприличным без стыда, жестоким без содрогания и смертоносным без опасения разоблачения или наказания. Именно таким уединенным, темным и уединенным местом была домашняя плантация полковника Эдварда Ллойда в округе Талбот, на восточном побережье Мэриленда. Он находился вдали от всех основных транспортных магистралей и торговли, и поблизости не было ни одного города или деревни. По соседству не было ни школы, ни городского дома. В здании школы не было необходимости, поскольку не было детей, которые могли бы ходить в школу. Дети и внуки полковника. Ллойда обучал в доме частный репетитор, мистер Пейдж из Гринфилда, штат Массачусетс, высокий, худощавый, похожий на молодое деревце мужчина, удивительно достойный, вдумчивый и сдержанный, который за целый год не сказал рабу и дюжины слов. Дети надсмотрщика ходили в школу где-нибудь в штате и, следовательно, не могли привнести никакого иностранного или опасного влияния из-за рубежа, которое могло бы нарушить естественное функционирование рабовладельческой системы в этом месте. Даже самые обычные механики, от которых время от времени могли бы исходить вспышки честного и выразительного негодования по поводу жестокости и несправедливости на других плантациях, здесь не были белыми людьми. Все его население состояло из трех классов: рабовладельцев, рабынь и надсмотрщиков. Его кузнецы, колесники, сапожники, ткачи и бондари были рабами. Даже коммерция, эгоистичная и безразличная к моральным соображениям, какой она обычно бывает, не была разрешена в его уединенных пределах. То ли с целью защиты от утечки ее секретов, я не знаю, но это факт, что каждый лист и зернышко продуктов этой плантации и соседних ферм, принадлежащих полковнику Дж. Ллойда перевезли в Балтимор на его собственных судах, каждый мужчина и мальчик на борту которых, за исключением капитана, принадлежали ему как его собственность. Взамен все, что доставлялось на плантацию, поступало по тому же каналу. Чтобы сделать эту изоляцию более очевидной , можно сказать , что прилегающие владения к кол . Заведение Ллойда принадлежало его друзьям, которые были так же глубоко заинтересованы, как и он сам, в поддержании рабовладельческой системы во всей ее строгости. Это были Тилгманы, Голдборо, Локерманы, Пака, Скиннеры, Гибсоны и другие люди меньшего достатка и положения.

Факт в том, что общественное мнение в таком квартале, как должен видеть читатель, вряд ли было очень эффективным в защите раба от жестокости. Чтобы ограничить злоупотребления такого рода, мнение должно исходить от гуманных и добродетельных сообществ, а полковник Ллойд никакому такому мнению или влиянию не подвергался. Плантация Ллойда. Это была маленькая нация сама по себе, со своим собственным языком, своими собственными правилами, предписаниями и обычаями, проблемы и противоречия, возникающие здесь, не разрешались гражданской властью государства. Надзиратель был важным сановником. Обычно он был обвинителем, судьей, присяжными, защитником и палачом. Преступник всегда был немым - и ни одному рабу не разрешалось давать показания, кроме как против своего брата-раба.

Разумеется, не было никаких противоречащих друг другу прав собственности, поскольку все люди были собственностью одного человека, и сами они не могли владеть никакой собственностью. Религия и политика были в значительной степени исключены. Один класс населения был слишком высок, чтобы до него мог достучаться обычный проповедник, а другой класс был слишком низок по положению и невежеству, чтобы религиозные учителя могли о нем позаботиться, и все же некоторые религиозные идеи проникли в этот темный уголок.

Однако это не единственный вид, который открывало это место. Хотя цивилизация была во многих отношениях закрыта, природа не могла быть закрыта. Хотя он был отделен от остального мира, хотя общественное мнение, как я уже говорил, редко могло проникнуть в его темные владения, хотя на всем этом месте была печать его собственной железной индивидуальности, и хотя преступления, своевольные и жестокие, могли совершаться там со странной и шокирующей безнаказанностью, внешне это было поразительно интересное место, полное жизни, активности и духа, и представляло собой очень благоприятный контраст с ленивым однообразием и истомой Такахо. В некоторых отношениях это напоминало описания старых баронских владений Европы, которые я впоследствии читал. Как ни остро было мое сожаление и как ни велика была моя печаль от того, что я покинул свой старый дом, мне не потребовалось много времени, чтобы приспособиться к своему новому. С проблемами человека всегда наполовину покончено, когда он считает, что единственной альтернативой является терпение. Я оказался там; выхода не было; и мне ничего не оставалось, как извлечь из этого максимум пользы. Там было много детей, с которыми можно было поиграть, и множество приятных мест отдыха для мальчиков моего возраста и старше. Маленькие усики привязанности, так грубо оторванные от дорогих сердцу предметов в доме моей бабушки и вокруг него, постепенно начали вытягиваться и обвиваться вокруг нового окружения. Там я впервые увидел большую ветряную мельницу с ее широко раскинутыми белыми крыльями - внушительный объект для детского взгляда. Это было расположено на так называемом Лонг-Пойнт - участке земли, отделяющем реку Майлз от реки Уай. Я провел много часов, наблюдая за крыльями этой чудесной мельницы. На реке, или в том месте, которое называлось “Свэш”, на небольшом расстоянии от берега, спокойно стоя на якоре, с маленькой гребной лодкой, покачивающейся за кормой, стоял большой шлюп "Салли Ллойд", названный этим именем в честь любимой дочери полковника. Эти два объекта, шлюп и мельница, насколько я помню, пробудили мысли, представления и удивление. Тогда было великое множество домов, человеческих жилищ, полных тайн жизни на каждом ее этапе. Чуть дальше по дороге стоял маленький красный дом, в котором жил мистер Севейр, надсмотрщик; немного ближе к дому моего старого хозяина стояло длинное, низкое, грубое здание, буквально кишевшее рабами всех возрастов, полов, условий, размеров и цветов кожи. Это называлось длинным кварталом. На холме к востоку от нашего дома стояло высокое полуразрушенное старое кирпичное здание, архитектурные размеры которого свидетельствовали о том, что оно было создано для другой цели, и теперь его занимали рабы, как и длинные кварталы. Кроме них, по соседству было разбросано множество других домов для рабов и хижин, каждый уголок которых был полностью занят.

Дом старого мастера, длинное кирпичное здание, простое, но солидное, располагался в центре города и представлял собой независимое заведение. Кроме этих домов, здесь были амбары, конюшни, склады, табачные лавки, кузницы, мастерские колесников, бондарные мастерские; но над всем этим возвышалось самое величественное здание, которое когда-либо видели мои юные глаза, и которое все на плантации называли большим домом. Его занимал полковник. Ллойд и его семья. Он был окружен многочисленными хозяйственными постройками различной формы. Здесь были кухни, прачечные, молокозаводы, беседки, оранжереи, курятники, индюшатники, голубятни и беседки самых разных размеров и устройств, все аккуратно выкрашенные или побеленные, с вкраплениями величественных старых деревьев, декоративных и примитивных, которые летом давали восхитительную тень и придавали пейзажу высокую степень величественной красоты. Сам большой дом представлял собой большое белое деревянное здание с флигелями с трех сторон. Спереди по всей длине здания тянулся широкий портик, поддерживаемый длинным рядом колонн, что придавало дому полковника вид большого достоинства и величия. Для моего молодого и постепенно раскрывающегося ума было настоящим удовольствием лицезреть эту тщательно продуманную демонстрацию богатства, власти и красоты.

Въезд кареты в дом находился через большие ворота, более чем в четверти мили от дома. Промежуточным пространством была красивая лужайка, очень аккуратно ухоженная. Он был густо усеян деревьями и цветами. Дорога или переулок от ворот к большому дому была богато вымощена белой пляжной галькой и на своем пути образовывала полный круг вокруг лужайки. За пределами этого уединенного уголка располагались парки, как и вокруг резиденций английской знати, где можно было увидеть, как кролики, олени и другая дикая дичь глазеет и резвится, и “никто не может им досаждать или пугать”. Верхушки величественных тополей часто были покрыты краснокрылыми черными дроздами, наполнявшими всю природу радостной жизнью и красотой своих диких трелей. Все это принадлежало мне, а также полковнику Эдварду Ллойду, и, независимо от того, принадлежали они мне или нет, они мне очень понравились. Недалеко от большого дома стояли величественные особняки покойных Ллойдов — место мрачного вида. Обширные надгробия, укрытые плакучей ивой и елью, рассказывали о поколениях семьи, а также об их богатстве. Среди рабов было распространено суеверие по поводу этого семейного захоронения. Некоторые рабы постарше видели там странные зрелища, и мне часто приходилось слышать рассказы о закутанных в саван призраках, скачущих на огромных черных лошадях, и об огненных шарах, которые летали там в полночь, и о пугающих звуках, которые неоднократно раздавались. В то время рабы знали достаточно о ортодоксальном богословии, чтобы отправлять всех плохих рабовладельцев в ад, и им часто представлялось, что такие люди мечтают вернуться обратно, чтобы снова взяться за плеть. Рассказы о странных и ужасных зрелищах и звуках, связанных с огромными черными гробницами, служили надежной защитой прилегающей к ним территории, поскольку мало у кого из рабов хватало смелости приблизиться к ним в дневное время. Это было темное, мрачное и неприступное место, и было трудно почувствовать, что духи осевшего там праха царствовали вместе с благословенными в царствах вечного мира.

Здесь велись дела с двадцатью или тридцатью различными фермами, которые вместе с работавшими на них рабами, насчитывавшими в общей сложности не менее тысячи человек, принадлежали полковнику. Ллойд. Каждой фермой управлял надсмотрщик, чье слово было законом.

Мистер Ллойд в то время был очень богат. Одни только его рабы, которых насчитывалось, как я уже говорил, не менее тысячи, составляли огромное состояние, и хотя едва ли месяц проходил без продажи одной или нескольких партий торговцам из Джорджии, количество его людей явно не уменьшалось. Продажа any штату Джорджия была болезненным и скорбным событием для тех, кто остался позади, а также для самих жертв.

Читатель уже был проинформирован о ремеслах, которыми здесь занимались рабы. “Дядя” Тони был кузнецом, “дядя” Гарри -картрайтером, а “дядя” Абель - сапожником, и у них были помощники в нескольких отделах. Все младшие рабы называют этих механиков “Дядями” не потому, что они действительно поддерживали с кем-либо такие отношения, а в соответствии с плантационным этикетом в знак уважения, которое младшие рабы оказывают старшим. Каким бы странным и даже нелепым это ни казалось, среди столь некультурного народа, которому предстоит столкнуться со столькими суровыми испытаниями, нельзя найти более строгого соблюдения закона уважения к старшим, чем у них самих. Я объясняю это отчасти конституцией цветной расы, а отчасти традицией. В мире нет лучшего материала для создания джентльмена, чем африканский.

Среди других известных рабов я нашел здесь одного, которого все называли, как белые, так и цветные, “дядя” Исаак Коппер. Редко случалось, чтобы раб, каким бы почтенным он ни был, удостаивался фамилии в Мэриленде, и юг настолько полностью сформировал нравы севера в этом отношении, что их право на такую честь с опозданием признается даже сейчас. К сожалению, обращаться к негру так, как обращались бы к белому человеку, противоречит здравому смыслу. Но время от времени, даже в рабовладельческом государстве, негру по общему согласию присваивали фамилию. Так было в случае с “дядей” Исааком Коппером. Там, где слово “Дядя” было опущено, его звали доктор Коппер. Он был одновременно нашим доктором медицины и доктором богословия. Когда он получил ученую степень, я не могу сказать, но он слишком хорошо зарекомендовал себя в своей профессии, чтобы подвергать сомнению его врожденные навыки или достижения. Одно качество у него, безусловно, было. Он был законченным калекой, совершенно неспособным работать, и ничего не стоил для продажи на рынке. Несмотря на хромоту, он не был бездельником. Костыли сослужили ему хорошую службу, и он всегда был начеку, разыскивая больных и тех, кто, как предполагалось, нуждался в его помощи и совете. Его лечебные рецепты включали четыре статьи. При болезнях тела - английская соль и касторовое масло; при болезнях души - “Молитва Господня” и несколько крепких веточек гикори.

Рано утром меня вместе с двадцатью или тридцатью другими детьми отправили к доктору Исааку Копперу учить молитве "Отче Наш". Старик сидел на огромном трехногом дубовом табурете, вооруженный несколькими большими розгами из дерева гикори, и с того места, где он сидел, каким бы хромым он ни был, он мог дотянуться до каждого мальчика в комнате. Постояв немного, чтобы понять, чего от нас ожидают, он приказал нам опуститься на колени. После этого он велел нам повторять все, что он скажет. “Отче наш”, — это мы повторяли за ним быстро и единообразно, — “Иже Еси на Небесах”, - повторялось менее быстро и единообразно, и пожилой джентльмен прервал молитву, чтобы прочитать нам короткую лекцию и воспользоваться своими хлыстами на наших спинах.

Казалось, что каждый на Юге хотел получить привилегию выпороть кого-нибудь другого. “Дядя” Айзек, хотя и был добрым стариком, разделял общую страсть своего времени и страны. Не могу сказать, что я получил большое назидание от участия в его служении. Даже в то время, на мой взгляд, было что-то немного непоследовательное и смехотворное в смешении молитвы с наказанием. Я недолго пробыл в своем новом доме, прежде чем обнаружил, что страх, который я испытывал перед капитаном Энтони, был в какой-то степени беспочвенным. Вместо того, чтобы выскочить из какого-нибудь укрытия и уничтожить меня, он, казалось, почти не замечал моего присутствия. Он, вероятно, думал о моем появлении так же мало, как о дополнительной свинье в своем стаде. Он был главным агентом своего работодателя. Надзиратели за всеми фермами, входившими в состав поместья Ллойд, находились в некотором роде в его подчинении. Сам полковник редко обращался к надсмотрщику или позволял ему обращаться к себе. Таким образом, капитану Энтони было поручено руководство всеми фермами. Он носил ключи от всех складов, взвешивал и отмерял довольствие каждого раба в конце каждого месяца; следил за хранением всех товаров, доставляемых на склад; раздавал сырье различным ремесленникам, отправлял зерно, табак и все другие товарные продукты с многочисленных ферм в Балтимор и осуществлял общий надзор за всеми мастерскими этого места. В дополнение ко всему этому его часто вызывали за границу, в Истон и другие места, для выполнения его многочисленных обязанностей главного агента по недвижимости.

Семья капитана Энтони состояла из двух сыновей — Эндрю и Ричарда, его дочери Лукреции и ее новоиспеченного мужа, капитана Томаса Олда. На кухне были тетя Кэти, тетя Эстер и десять или дюжина детей, большинство из них старше меня. Капитан Энтони не считался богатым рабовладельцем, хотя и был довольно обеспеченным человеком. Он владел примерно тридцатью рабами и тремя фермами в округе Такахо. Наиболее ценной частью его собственности были рабы, которых он продавал по одному каждый год, что приносило ему семьсот-восемьсот долларов, помимо годового жалованья и других доходов от его земель.

В начале моей свободной жизни на Севере меня часто спрашивали, как так получилось, что в моей речи так мало рабского акцента. Загадка в какой-то мере объясняется моим знакомством с Дэниелом Ллойдом, младшим сыном полковника Эдварда Ллойда. Закон компенсации действует здесь так же, как и в других местах. В то время как этот парень не мог общаться с невежеством, не разделяя его тени, он не мог составить компанию своим чернокожим товарищам по играм, не поделившись с ними также своим превосходным интеллектом. Не зная об этом и не заботясь об этом в то время, я, по той или иной причине, проникся к нему симпатией и во многом был его компаньоном.

Я имел мало общего со старшими братьями Дэниела — Эдвардом и Мюрреем. Они были взрослыми и привлекательными мужчинами. Эдварда особенно уважали дети-рабы и я среди остальных, не то чтобы он когда-либо говорил нам что-то такое, что можно было бы назвать особенно добрым. Нам было достаточно того, что он никогда не смотрел и не вел себя по отношению к нам пренебрежительно. В этом поместье жестко поддерживалась идея ранга и положения в обществе. Семья капитана Энтони никогда не посещала большой дом, а Ллойды никогда не приходили в наш дом. Между семьей капитана Энтони и семьей мистера Севейра, надсмотрщика, наблюдалось равное отсутствие общения.

Таково, любезные читатели, было сообщество и таково место, в котором были получены мои самые ранние и самые прочные впечатления о том, как работает рабство, — о впечатлениях, которые вы узнаете подробнее в последующих главах этой книги.

ГЛАВА V. ХАРАКТЕР РАБОВЛАДЕЛЬЦА.

Растущее знакомство со старым Хозяином — Пороки неудержимой страсти — Кажущаяся нежность — Человек неприятностей — Привычка бормотать себе под нос — Жестокое возмущение — Пьяный надсмотрщик — Нетерпение рабовладельца — Мудрость обращения — Низкая и эгоистичная попытка прервать ухаживания.


ALTHOUGH MY СТАРЫЙ хозяин, капитан энтони, уделял мне, когда я только переехала к нему от бабушки, очень мало внимания, и хотя это немногое было удивительно мягким и обходительным, всего нескольких месяцев было достаточно, чтобы убедить меня, что мягкость не была преобладающими или руководящими чертами его характера. Эти превосходные качества проявлялись лишь изредка. Он мог, когда ему было удобно, казаться буквально нечувствительным к притязаниям человечества. Он мог не только оставаться глух к призывам беспомощных против агрессора, но и сам совершать глубокие, темные и безымянные преступления. И все же по своей природе он не был хуже других людей. Если бы он вырос в свободном государстве, окруженный всеми ограничениями цивилизованного общества — ограничениями, которые необходимы для свободы всех его членов, в равной степени, капитан Энтони мог бы быть таким же гуманным человеком, какими являются члены такого общества вообще. Характер человека всегда приобретает свой оттенок, в большей или меньшей степени, от формы и цвета окружающих его вещей. Рабовладелец, так же как и рабыня, был жертвой рабовладельческой системы. Под всеми небесами не могло быть отношения, более неблагоприятного для развития благородного характера, чем отношение рабовладельца к рабыне. Здесь разум заключен в тюрьму, а страсти разгулялись. Если бы читатель видел, как капитан Энтони нежно вел меня за руку, как он иногда делал, гладил меня по голове, говорил со мной мягким, ласкающим тоном и называл своим маленьким индейским мальчиком, он бы счел его добросердечным стариком и действительно относился почти по-отечески к мальчику-рабу. Но приятные настроения рабовладельца преходящи и порывисты. Они не приходят часто и не сохраняются надолго. Характер старика подвергался особым испытаниям, но поскольку эти испытания никогда не переносились терпеливо, они мало что добавили к его природному запасу терпения. Если не считать его проблем со своими рабами и проблемами мистера Ллойда, он произвел на меня впечатление несчастного человека. Даже на мой детский взгляд, у него был озабоченный, а порой и изможденный вид. Его странные движения возбуждали мое любопытство и пробуждали сострадание. Он редко гулял в одиночестве, не бормоча что-то себе под нос, а иногда бушевал, словно бросая вызов армии невидимых врагов. Большую часть своего досуга он проводил, расхаживая, ругаясь и жестикулируя, словно одержимый демоном. Очевидно, он был несчастным человеком, находящимся в состоянии войны со своей собственной душой и всем окружающим миром. То, что нас подслушивали дети, очень мало беспокоило его. Он придавал нашему присутствию не больше значения, чем уткам и гусям, которых встречал на лужайке. Но когда его жесты становились особенно яростными, заканчиваясь угрожающим покачиванием головой и резким щелчком среднего и большого пальцев, я считал разумным держаться от него на безопасном расстоянии.

Одним из первых обстоятельств, которые открыли мне глаза на жестокость рабства и его ожесточающее влияние на моего старого хозяина, был его отказ использовать свои полномочия для защиты молодой женщины, моей двоюродной сестры, которая подверглась самому жестокому обращению и избиению со стороны своего надсмотрщика в Такахо. Этот надсмотрщик, некий мистер Пламмер, был, как и большинство представителей своего класса, немногим меньше человека-животного; и в дополнение к своему общему распутству и отталкивающей грубости, он был жалким пьяницей, человеком, недостойным управлять погоней мулов. В один из моментов своего пьяного безумия он совершил безобразие, которое привело молодую женщину, о которой идет речь, к моему старому хозяину за защитой. Бедная девушка, прибыв в наш дом, имела самый жалкий вид. Она уехала в спешке, без подготовки и, вероятно, без ведома мистера Пламмера. Она проехала двенадцать миль босиком, с обнаженной шеей и непокрытой головой. Ее шея и плечи были покрыты свежезажившими шрамами, и, не удовлетворившись тем, что испортил ей шею и плечи воловьей шкурой, трусливый негодяй нанес ей удар по голове дубинкой из орехового дерева, в результате чего образовалась ужасная рана, и ее лицо буквально залила кровь. В таком состоянии бедная молодая женщина спустилась вниз, чтобы умолять о защите моего старого хозяина. Я ожидал увидеть, как он закипит от ярости из-за этого отвратительного поступка, и услышать, как он наполняет воздух проклятиями в адрес жестокого Пламмера; но я был разочарован. Он строго сказал ей сердитым тоном: “Она заслужила все это, и если она немедленно не отправится домой, он сам снимет оставшуюся кожу с ее шеи и спины”. Таким образом, бедная девушка была вынуждена вернуться без возмещения ущерба и, возможно, получить дополнительную порку за то, что осмелилась апеллировать к власти более высокой, чем надсмотрщик.

В то время я не понимал философии такого обращения с моим кузеном. Думаю, теперь я это понимаю. Такое обращение было частью системы, а не частью человека. Поощрение апелляций такого рода привело бы к большой потере времени и оставило бы надсмотрщика бессильным добиться повиновения. Тем не менее, когда у раба хватало смелости пойти прямо к своему хозяину с обоснованной жалобой на надсмотрщика, хотя он мог быть отвергнут и даже добиться повторения того, на что он жаловался в то время, и хотя он мог быть избит своим хозяином, а также надсмотрщиком, за его безрассудство, в конце концов, политика подачи жалоб обычно оправдывалась смягченной строгостью обращения надсмотрщика. С тех пор последние стали более осторожными и менее склонными применять плеть к таким рабам.

Надсмотрщику, естественно, не нравилось, когда жалобы беспокоили слух хозяина, и либо по этой причине, либо из-за совета, данного ему в частном порядке его работодателем, он обычно изменял строгость своего правления после того, как на него поступали жалобы такого рода. По той или иной причине рабы, независимо от того, как часто они получали отпор от своих хозяев, всегда были склонны относиться к ним с меньшим отвращением, чем к надсмотрщику. И все же эти хозяева часто превосходили своих надсмотрщиков в бессмысленной жестокости. Они орудовали плетью без всякого чувства ответственности. Они могли калечить или убивать, не опасаясь последствий. Я видел своего старого учителя в буре гнева, полного гордости, ненависти, ревности и мести, когда он казался настоящим дьяволом.

Обстоятельства, о которых я собираюсь рассказать и которые вызвали эту страшную бурю страстей, были не единичными, а очень распространенными в нашем рабовладельческом сообществе.

Читатель, вероятно, заметил, что среди имен рабынь упоминается Эстер. Это была молодая женщина, обладавшая тем, что всегда было проклятием для рабыни, а именно личной красотой. Она была высокой, светлокожей, хорошо сложенной и имела приятную внешность. За Эстер ухаживал “Нед Робертс”, сын любимого раба полковника Ллойда, который был таким же красивым молодым человеком, как Эстер была женщиной. Некоторые рабовладельцы были бы рады способствовать браку двух таких людей, но по какой-то причине капитан Энтони не одобрял их ухаживания. Он строго приказал ей покинуть компанию молодого Робертса, сказав, что сурово накажет ее, если когда-нибудь снова увидит в своей компании. Но разлучить эту пару было невозможно. Они хотели встретиться, и встретились. Если бы мистер Энтони сам был человеком чести, его мотивы в этом вопросе могли бы выглядеть более благоприятно. Как бы то ни было, они казались столь же отвратительными, сколь и достойными презрения. Это была одна из проклятых характеристик рабства, которое лишало своих жертв всех земных стимулов к святой жизни. Страха Божьего и надежды на небеса было достаточно, чтобы поддержать многих рабынь среди ловушек и опасностей их странной судьбы; но они всегда были во власти силы, страсти и каприза своих хозяев. Рабство не давало никаких средств для достойного увековечения расы. И все же, несмотря на эту нужду, среди рабов было много мужчин и женщин, которые были верны друг другу на протяжении всей жизни.

Но вернемся к текущему делу. Капитан Энтони, которого ненавидели и которым обошли стороной, обладая властью, был полон решимости отомстить. Мне довелось видеть это шокирующее исполнение, и я никогда не забуду эту сцену. Это было ранним утром, когда все было тихо и никто из семьи в доме или на кухне еще не встал. На самом деле меня разбудили душераздирающие вопли и жалобные вопли бедняжки Эстер. Мое спальное место находилось на земляном полу маленькой грубой каморки, которая вела в кухню, и сквозь щели в ее необструганных досках я мог отчетливо видеть и слышать, что происходит, оставаясь незамеченным. Запястья Эстер были крепко связаны, и скрученная веревка была прикреплена к прочной железной скобе в тяжелой деревянной балке наверху, рядом с камином. Здесь она стояла на скамье, крепко закинув руки за голову. Ее спина и плечи были совершенно обнажены. Позади нее стоял старый мастер с воловьей кожей в руках, продолжая свою варварскую работу со всевозможными грубыми эпитетами. Он был жестоко обдуман и затягивал пытку, как человек, получающий удовольствие от агонии своей жертвы. Снова и снова он проводил ненавистным бичом по руке, настраивая его так, чтобы нанести самый болезненный удар, какой только могли нанести его сила и мастерство. Бедняжку Эстер никогда прежде не били так жестоко. Плечи у нее были пухлые и нежные. Каждый сильный удар вызывал у нее не только кровь, но и крики. “Смилуйся! О, смилуйся!” - воскликнула она. “Я больше не буду этого делать”. Но ее пронзительные крики, казалось, только усилили его ярость. Вся сцена со всеми ее участниками была отвратительной и шокирующей до последней степени, и когда известны мотивы жестокого наказания, язык не в силах передать справедливое ощущение ее ужасной преступности. Наложив, не смею сказать, сколько полос, старый мастер развязал свою страдающую жертву. Когда ее опустили, она едва могла стоять. От всего сердца я пожалела ее, и, хотя я была ребенком и новичком в подобных сценах, потрясение было огромным. Я была напугана, притихла, ошеломлена и сбита с толку. Описанная здесь сцена часто повторялась, поскольку Эдвард и Эстер продолжали встречаться, несмотря на все попытки предотвратить их встречу.

ГЛАВА VI. РАССУЖДЕНИЯ РЕБЕНКА.

Ранние размышления о рабстве — Тетя Дженни и дядя Ной — Предчувствие того, что однажды они станут свободными людьми — Конфликт между надсмотрщиком и рабыней. Преимущество сопротивления — Смерть надсмотрщика — Дом на плантации полковника Ллойда — Ежемесячная раздача еды — Пение рабов — Объяснение — Еда и одежда рабов — Голые дети — Жизнь в квартале — Спальные места, А не кровати — Лишение сна — Уход за грудными младенцами — Пепельный пирог — Контраст.


THE ,описанныеВ предыдущей главе, таким образом, рано привели меня к изучению происхождения и природы рабства. Почему я рабыня? Почему одни люди рабы, а другие хозяева? Это были запутанные вопросы, которые доставляли много хлопот моему детству. Кто-то очень рано сказал мне, что “Бог на небесах” сотворил все сущее и сделал черных людей рабами, а белых - хозяевами. Мне также сказали, что Бог добр и что Он знает, что лучше для всех. Это, однако, было менее удовлетворительным, чем первое утверждение. Оно шло вразрез со всеми моими представлениями о добре. Я вспомнил случай с тетей Эстер. Кроме того, я не мог понять, откуда кто-то мог знать, что Бог создал черных людей рабами. Затем я также обнаружил, что существуют загадочные исключения из этой теории рабства, заключающиеся в том факте, что не все чернокожие были рабами, а не все белые - хозяевами. Примерно в это время произошел случай, который произвел на меня глубокое впечатление. Один из мужчин-рабов капитана Энтони и моей тети Дженни сбежали. По этому поводу поднялся большой шум. Старый хозяин был в ярости. Он сказал, что последует за ними, поймает и вернет обратно, но он так и не сделал этого, и кто-то сказал мне, что дядя Ной и тетя Дженни уехали в Свободные Штаты и были свободны. Помимо этого случая, который пролил много света на мой взгляд на этот предмет, в доме мистера Ллойда было несколько рабов, которые помнили, что их привезли из Африки. Были и другие, которые говорили мне, что их отцы и матери были украдены из Африки.

Это было для меня важным знанием, но не таким, чтобы я чувствовал себя очень легко в моем рабском состоянии. Успех тети Дженни и дяди Ноя в побеге из рабства был, я думаю, первым фактом, который заставил меня всерьез задуматься о побеге для себя. На момент этого происшествия мне было не больше семи или восьми лет, но каким бы юным я ни был, я уже был беглецом из рабства по духу и целеустремленности.

До тех пор, пока не произошло жестокое обращение с моей тетей Эстер, о котором я уже рассказывал, и шокирующее положение, в котором я увидел свою двоюродную сестру из Такахо, мое внимание не было особенно приковано к более грубым и отвратительным чертам рабства. Я, конечно, слышал о порке и зверском нанесении увечий рабам жестокими надсмотрщиками, но, к счастью для меня, я всегда был в стороне от подобных происшествий. Мое игровое время проводилось за пределами кукурузных и табачных полей, где надсмотрщики и рабы собирались вместе и конфликтовали. Но после случая с моей тетей Эстер я увидел других людей такого же отвратительного и шокирующего характера. Одним из них, который взволновал и огорчил меня больше всего, была порка женщины, принадлежавшей не моему старому хозяину, а полковнику. Ллойд.

Обвинение против нее было очень распространенным и очень неопределенным, а именно: “наглость”. Это преступление могло быть совершено рабом сотней различных способов и во многом зависело от характера и прихоти надсмотрщика относительно того, было ли оно совершено вообще. Он мог совершить преступление, когда ему заблагорассудится. Взгляд, слово, жест, случайные или намеренные, всегда воспринимались как “дерзость”, когда он был в подходящем настроении для такого проступка. В данном случае имелись все необходимые условия для совершения инкриминируемого преступления. Начнем с того, что преступница была почти белой; она была женой любимого матроса на борту шлюпа мистера Ллойда и, кроме того, матерью пятерых веселых детей. Такой энергичной и одухотворенной женщиной, какой она была, женой и матерью, в ее жилах текла преобладающая доля крови учителя. Нелли, так ее звали, обладала всеми качествами, необходимыми для "наглости” надсмотрщика за рабами. Мое внимание было привлечено к сцене бичевания громкими криками и проклятиями, которые доносились со стороны места происшествия. Когда я подошел к борющимся сторонам, надсмотрщик схватил Нелли, изо всех сил стараясь подтащить ее к дереву, несмотря на ее сопротивление. И его, и ее лица были в крови, потому что женщина делала все, что могла. Присутствовали трое ее детей, и хотя они были совсем маленькими, по-моему, от семи до десяти лет, они галантно встали на сторону своей матери против надсмотрщика и забросали его камнями и ругательствами. Под крики детей “Отпустите мою маму! Отпусти мою мамочку!” - слышался хриплый голос обезумевшего надсмотрщика в страшных клятвах, что он научит ее, как придать белому человеку “наглости”. Кровь на его лице и на ее собственном свидетельствовала о ее мастерстве в обращении со своими ногтями и о его упрямой решимости победить. Его целью было привязать ее к дереву и подвергнуть, выражаясь языком рабовладельцев, “благородной порке”; и он, очевидно, не ожидал ни сурового и длительного сопротивления, с которым столкнулся, ни силы и умения, необходимых для его выполнения. Были моменты, когда казалось, что она вот-вот возьмет верх над этим грубияном, но в конце концов он одолел ее и преуспел в том, что крепко привязал ее руки к дереву, к которому он ее тащил. Теперь жертва была во власти его безжалостной плети. Что последовало за этим, мне нет нужды здесь описывать. Крики теперь уже беспомощной женщины, подвергавшейся ужасным пыткам, смешивались с хриплыми проклятиями надсмотрщика и дикими воплями ее обезумевших детей. Когда бедную женщину развязали, ее спина была вся в крови. Ее выпороли, ужасно выпороли, но она не успокоилась и продолжала поносить надсмотрщика и осыпать его всеми мерзкими эпитетами, какие только могла придумать. Такие порки редко повторяются надзирателями над одними и теми же людьми. Они предпочитали пороть тех, кого было легче всего пороть. Доктрина о том, что подчинение насилию является лучшим лекарством от насилия, не была применима в отношениях между рабами и надсмотрщиками. Чаще секли того, кого секли легче всего. Тот раб, у которого хватало смелости постоять за себя против надсмотрщика, хотя поначалу у него могло быть много тяжелых ударов, становился, хотя и юридически рабом, фактически свободным человеком. “Ты можешь застрелить меня, - сказал раб Ригби Хопкинсу, - но ты не можешь выпороть меня”, и в результате его не выпороли и не застрелили. Я не знаю, пытался ли мистер Севье когда-либо снова выпороть Нелли. Вероятно, он так и не сделал этого, потому что вскоре после этого заболел и умер. Обычно говорили, что его смертное ложе было ужасным и что правящая страсть была сильна после смерти, поэтому он умер, размахивая рабским кнутом и с ужасными ругательствами на устах. Такая сцена у смертного одра могла быть только в воображении рабов. Одно можно сказать наверняка, что, когда он был здоров, его ненормативной лексики было достаточно, чтобы остудить кровь обычного человека. Природа или привычка придали его лицу выражение необычайной жестокости. От табака и ярости он крепко стиснул зубы, и почти каждая фраза, которую он произносил, начиналась или завершалась ругательством. Ненавидимый за свою жестокость, презираемый за свою трусость, он сошел в могилу, никем не оплакиваемый за пределами своего собственного дома, если, конечно, его там вообще оплакивали.

В лице мистера Джеймса Хопкинса, следующего надсмотрщика, мы увидели другого, лучшего человека, возможно, настолько хорошего, насколько это вообще возможно на должности надсмотрщика над рабами. Хотя иногда он орудовал плетью, было очевидно, что он не получал от этого никакого удовольствия и делал это с большой неохотой. Он пробыл здесь совсем недолго, и рабы в целом очень сожалели о его отстранении от должности. О преемнике мистера Хопкинса мне будет что сказать в другое время и в другом месте.

Сейчас мы займемся дальнейшим описанием делового аспекта фермы полковника Ллойда “Грейт Хаус". Там всегда было много суеты и шума в два дня в конце каждого месяца, потому что тогда рабы, принадлежащие к различным ветвям этого огромного поместья, собирались там через своих представителей, чтобы получить свою ежемесячную порцию кукурузной муки и свинины. Это были праздничные дни для рабов с отдаленных ферм, и среди них было много соперничества относительно того, кого следует избрать, чтобы отправиться на ферму “Грейт Хаус фарм” за "Пособиями"; и действительно, заниматься любыми другими делами в этом великом месте, для них столице маленькой нации. Его красота и величие, его огромное богатство, многочисленное население и тот факт, что дяди Гарри, Питер и Джейк, моряки на борту шлюпа, обычно выставляли на продажу безделушки, которые они покупали в Балтиморе, чтобы продать своим менее удачливым товарищам-слугам, сделали посещение фермы Грейт-Хаус высокой привилегией, которой они страстно желали. Это также ценилось как знак отличия и доверия; но, вероятно, главным мотивом претендентов на эту должность была возможность, которую она давала, избавиться от монотонности работы и оказаться вне поля зрения и плетей надсмотрщика. Оказавшись в дороге с упряжкой волов и усевшись на задок повозки без присмотра надсмотрщика, он почувствовал себя сравнительно свободным.

От рабов ожидалось, что они будут петь так же, как и работать. Молчаливого раба не любили ни хозяева, ни надсмотрщики. “Шумите там! пошумите там!” и “приложите руку” - такие слова обычно обращались к рабам, когда они молчали. Это, а также естественная склонность негров производить шум в окружающем мире, возможно, объясняет почти постоянное пение среди них во время работы. Обычно погонщики всегда в большей или меньшей степени пели. Это был способ сообщить надсмотрщику на расстоянии, где они находятся и чем занимаются. Но в дни довольствия те, кого направляли на ферму Большого Дома, были особенно громкими. По пути они заставляли величественные старые леса на многие мили вокруг сотрясаться от их диких и жалобных звуков. Они действительно были одновременно веселыми и печальными. Каким бы ребенком я ни был, эти дикие песни сильно угнетали мое настроение. Нигде, кроме милой старой Ирландии, в дни нужды и голода я не слышал таких скорбных звуков.

Во всех этих песнях рабов всегда присутствовало какое—нибудь восхваление фермы Грейт Хаус - что-нибудь такое, что могло бы порадовать гордость Ллойдов.

Я уезжаю на ферму Грейт-Хаус,

О, да! О, да! О, да!

Мой старый хозяин - хороший старый хозяин,

О, да! О, да! О, да!

Эти слова пели бы снова и снова, вместе с другими, импровизируя по ходу дела — возможно, жаргонные для читателя, но полные смысла для певцов. Иногда я думал, что простое слушание этих песен произвело бы большее впечатление на добрых людей Севера сокрушающим душу характером рабства, чем целые тома, разоблачающие физическую жестокость рабовладельческой системы; ибо у сердца нет языка, подобного песне. Много лет назад, вспоминая свой опыт в этом отношении, я написал об этих рабских песнях следующее: —

“Когда я был рабом, я не до конца понимал глубокий смысл этих грубых и явно бессвязных песен. Я сам находился внутри круга, так что не мог ни слышать, ни видеть того, что могли видеть и слышать те, кто снаружи. Они дышали молитвой и жалобой душ, переполненных самой горькой тоской. Они угнетали мое настроение и наполняли мое сердце невыразимой печалью”.

В старину нередко делалось замечание, что рабы были самыми довольными и счастливыми работниками в мире, и в доказательство этого предполагаемого факта упоминались их танцы и пение; но было большой ошибкой считать их счастливыми, потому что они иногда издавали эти радостные звуки. Песни рабов олицетворяли скорее их печали, чем радости. Подобно слезам, они приносили облегчение их измученным сердцам. То, что человеческий разум использует один и тот же метод для выражения противоположных эмоций, не противоречит строению человеческого разума. У печали и опустошения есть свои песни, так же как и у радости и покоя.

Рабовладельцы хвастались, что их рабы пользуются большими физическими удобствами жизни, чем крестьяне любой страны мира. Мой опыт противоречит этому. Мужчины и женщины-рабы на ферме полковника. Ферма Ллойда ежемесячно получала восемь фунтов маринованной свинины или ее эквивалент в виде рыбы. Свинина часто оказывалась испорченной, а рыба - самого низкого качества. К свинине или рыбе они давали один бушель индийской муки в чистом виде, из которых почти пятнадцать процентов. был больше пригоден для свиней, чем для людей. Вместе с этим давалась одна пинта соли, и это было все месячное содержание взрослого раба, постоянно работающего в открытом поле с утра до ночи каждый день в месяце, кроме воскресенья. Нет такого вида работы, который действительно требовал бы большего количества пищи для предотвращения физического истощения, чем полевые работы раба. Ежегодное пособие на одежду было не более достаточным, чем на еду. Он состоял из двух рубашек из пакли, одной пары брюк из того же грубого материала на лето, пары шерстяных мастерков и шерстяной куртки на зиму, одной пары чулок из пряжи и пары чулок самого грубого пошива. У детей младше десяти лет не было ни обуви, ни чулок, ни курток, ни брюк. У них было по две рубашки из грубой пакли в год, и когда они изнашивались, они ходили голыми до следующего дня получения пособия — и таково было положение маленьких девочек, так же как и мальчиков. Что касается кроватей, то у них их не было. Им дали одно грубое одеяло, и это только для мужчин и женщин. Дети забивались в дыры и углы по всему кварталу, часто в углы огромных дымоходов, зарываясь ногами в золу, чтобы согреться. Отсутствие кроватей, однако, не считалось большим лишением для полевых рабочих. Время для сна имело гораздо большее значение. Ибо, когда дневная работа была закончена, большинству из них предстояло заняться стиркой, починкой и приготовлением пищи, и, поскольку у них было мало возможностей для выполнения таких вещей или их вообще не было, очень много необходимых часов сна было потрачено на необходимые приготовления к трудам предстоящего дня. В спальнях, если их вообще можно было так назвать, мало заботились о комфорте или приличиях. Старые и молодые, мужчины и женщины, женатые и незамужние опустились на общий глиняный пол, каждый укрылся своим одеялом - их единственной защитой от холода или переохлаждения. Ночь, однако, была сокращена с обоих концов. Рабы часто работали так долго, как только могли видеть, и запаздывали с приготовлением пищи и починкой к наступающему дню, и с первыми проблесками серого утра их созывал в поле звук рожка надсмотрщика. Их пороли за чрезмерный сон чаще, чем за любую другую провинность. Ни возраст, ни пол не нашли одобрения. Надсмотрщик стоял у дверей квартала, вооруженный палкой и кнутом, готовый нанести тяжелые удары любому, кто немного опоздает. Когда протрубили в рог, все бросились к двери, потому что самый дальний наверняка получил бы удар от надсмотрщика. Молодым матерям, работавшим в поле, разрешили на час около десяти часов утра пойти домой покормить своих детей. Это было тогда, когда от них не требовалось брать их с собой в поле и оставлять на “поворотном ряду” или в углу ограждения.

Как правило, рабы не приходили в свои покои за едой, а брали с собой лепешку из золы, названную так потому, что ее запекали в золе, и кусок свинины или соленую селедку там, где они работали.

Но давайте теперь оставим грубый обиход поля, где вульгарная грубость и безжалостная жестокость процветали так же гнусно, как сорняки в тропиках, где мерзкий негодяй в обличье человека ездит верхом, разгуливает и расхаживает с кнутом в руке, нанося тяжелые удары и оставляя глубокие порезы на теле мужчин и женщин, и обратим наше внимание на менее отталкивающую рабскую жизнь, какой она была в доме моего детства. Некоторое представление о великолепии этого места шестьдесят лет назад уже было дано. Контраст между положением рабов и положением их хозяев был удивительно резким. Там были гордость, помпезность и роскошь, с одной стороны, и раболепие, уныние и нищета - с другой.

ГЛАВА VII. РОСКОШЬ В БОЛЬШОМ ДОМЕ.

Контрасты — Роскошь великолепного дома — Его гостеприимство — Развлечения — Придирки — Позорное унижение старого и верного кучера — Уильям Уилкс — Любопытный инцидент — Выраженное удовлетворение, не всегда искреннее — Причины для сокрытия правды.


THE CLOSE-FISTED ПРИЖИМАВШЕГОбедного раба, который кормил его грубой кукурузной мукой и испорченным мясом, одевал его в дрянную холщовую ткань и заставлял его трудиться в поле в любую погоду, когда ветер и дождь пронизывали его изодранную одежду, который едва давал даже молодой матери-рабыне время покормить своего младенца в углу изгороди, полностью исчезла при приближении к священным границам самого “Великого Дома". Там библейская фраза, описывающая богатых, нашла точную иллюстрацию. Самые привилегированные обитатели особняка были буквально одеты в “пурпур и тонкую льняную ткань и каждый день роскошествовали”. Домашний стол стонал от роскоши, купленной кровью и собранной с трудом и заботой дома и за границей. Поля, леса, реки и моря были превращены в притоки. Огромное богатство и связанные с ним расточительные траты наполнили Большой Дом всем, что могло порадовать глаз или соблазнить вкус. Рыба, мясо и птица были там в изобилии. Куры всех пород; утки всех видов, дикие и ручные, обыкновенная и огромная москвичка; цесарки, индюшки, гуси и гороховые птицы были жирными и откармливались для уготованного вихря. Там грациозный лебедь, дворняги, черношеий дикий гусь, куропатки, перепела, фазаны и голуби, отборные водоплавающие птицы всех их странных разновидностей, были пойманы в огромную сеть. Говядина, телятина, баранина и оленина самых отборных сортов и качества в изобилии подавались этому великому потребителю. Несметные богатства Чесапикского залива, его скалистые окуни, барабаны, крокусы, форель, устрицы, крабы и черепахи были привлечены сюда, чтобы украсить сверкающий стол. Молокозавод, также лучший в то время на восточном побережье Мэриленда, снабжаемый скотом лучших английских пород, специально импортированным, щедро пожертвовал ароматный сыр, золотистое масло и восхитительные сливки, чтобы усилить привлекательность великолепного, нескончаемого пиршества. Не были упущены из виду и плоды земли. Плодородный сад площадью во много акров, представляющий собой отдельное заведение, отличное от обычной фермы, с его ученым садовником прямо из Шотландии, мистером Макдермоттом, и четырьмя людьми под его руководством, не отставал ни в изобилии, ни в деликатности своих вкладов. Нежная спаржа, хрустящий сельдерей и нежная цветная капуста, баклажаны, свекла, салат-латук, пастернак, горошек и фасоль, ранняя и поздняя, редис, кантелопа, дыни всех видов; и фрукты всех климатических зон и любого вида, от выносливых яблок с Севера до лимонов и апельсинов с Юга, достигли кульминации на этом этапе. Здесь были собраны инжир, изюм, миндаль и виноград из Испании, вина и бренди из Франции, чаи различных сортов из Китая и насыщенный ароматный кофе с Явы - все это было призвано поднять волну светской жизни, где гордость и праздность купались в великолепии и сытости.

За стульями искусной работы с высокими спинками стояли слуги, числом пятнадцать, тщательно отобранные не только с учетом их способностей и сноровки, но и с особым вниманием к их внешнему виду, грациозной ловкости и приятному обращению. Некоторые из этих слуг, вооруженные веерами, обдували живительным ветерком разгоряченные брови алебастровых дам, в то время как другие наблюдали за ними нетерпеливым взглядом и походкой олененка, предвосхищая и удовлетворяя желания прежде, чем они были достаточно сформированы, чтобы быть озвученными словом или жестом.

Эти слуги составляли своего рода черную аристократию. Они не походили на полевых рабочих ни в чем, кроме цвета, и в этом их преимущество заключалось в бархатистом блеске, насыщенном и красивом. Волосы тоже демонстрировали то же преимущество. Изящно сложенная цветная горничная шуршала едва поношенным шелком своей юной госпожи, в то время как слуги были столь же хорошо одеты из переполненного гардероба своих молодых хозяев, так что в одежде, а также в фигуре и чертах лица, в манерах и речи, во вкусах и привычках расстояние между этими немногочисленными избранными и толпами, охваченными горем и голодом, обитающими в квартале и на поле боя, было огромным.

В конюшнях и каретных сараях можно было найти те же свидетельства гордости и роскошной расточительности. Здесь стояли три великолепные кареты, мягкие внутри и блестящие снаружи. Здесь также были двуколки, фаэтоны, брички, салазки и сани. Здесь были седла и сбруя прекрасной работы с богатой отделкой. Не менее тридцати пяти лошадей самых лучших пород, как по скорости, так и по красоте, содержались только для удовольствия. Уход за этими лошадьми составлял все занятие двух человек, один или другой из них всегда находился в конюшне, чтобы ответить на любой зов, который мог быть сделан из Большого Дома. По дороге от конюшни находился дом, построенный специально для собак, своры из двадцати пяти или тридцати особей, еда на которых порадовала бы сердца дюжины рабов. Лошади и гончие, однако, были не единственными потребителями тяжелого труда рабов. Гостеприимство, практикуемое в отеле "Ллойд", удивило бы и очаровало многих ищущих здоровья богословов или торговцев с Севера. Если смотреть со своего стола, а не с поля боя, полковник Ллойд действительно был образцом щедрого гостеприимства. В летние месяцы его дом буквально неделями превращался в гостиницу. Особенно в это время воздух был насыщен густыми испарениями выпечки, отваривания, жарки на гриле. Для меня было чем-то особенным, что я мог разносить эти запахи по ветру, даже если само мясо находилось под более строгой монополией. В лице мастера Даниэля у меня был друг при дворе, который иногда угощал меня тортом и который хорошо информировал меня о своих гостях и их развлечениях. Просмотрено с кол. Стол Ллойда, кто бы мог сказать, что его рабы были плохо одеты и о них плохо заботились? Кто бы сказал, что они не гордились тем, что были рабами такого хозяина? Кто, кроме фанатика, мог бы увидеть хоть какой-то повод для сочувствия как к хозяину, так и к рабыне? Увы, это огромное богатство, это позолоченное великолепие, это изобилие роскоши, это освобождение от тяжелого труда, эта непринужденная жизнь, это море изобилия не были теми жемчужными вратами, которыми они казались, в мир счастья и сладостного довольства. Бедный раб на своей твердой сосновой доске, едва прикрытый тонким одеялом, спал более крепко, чем разгоряченный сладострастник, откинувшийся на свою пуховую подушку. Пища для ленивых - это яд, а не средство к существованию. Под обильными и соблазнительными яствами скрывались невидимые злые духи, которые наполняли самообольщенного гурмана недомоганиями, неконтролируемыми страстями, вспыльчивым нравом, диспепсией, ревматизмом, люмбаго и подагрой, и Ллойды в полной мере испытали их.

У меня было много возможностей стать свидетелем беспокойного недовольства и капризного раздражения Ллойдов. Моя любовь к лошадям привлекала меня в конюшни большую часть времени. Двумя мужчинами, отвечавшими за это заведение, были старый и молодой Барни — отец и сын. Старый Барни был красивым, дородным стариком с коричневатым цветом лица и уважительной осанкой, исполненной достоинства. Он был очень предан своей профессии и занимал почетную должность. Он был не только конюхом, но и кузнецом и умел пускать кровь, извлекать изо рта клещи и давать лекарства лошадям. Никто на ферме не знал так хорошо, как старый Барни, что делать с больной лошадью; но его должность не вызывала зависти, и его таланты и приобретения не приносили ему особой пользы. Ни в чем не был полковник. Ллойд более неразумен и требователен, чем в отношении обращения со своими лошадьми. Любое предполагаемое невнимание к этим животным, несомненно, каралось унизительным наказанием. Его лошади и собаки жили лучше, чем его люди. Их постели были намного мягче и чище, чем у его человеческого скота. Никакое оправдание не могло защитить старого Барни, если полковник только подозревал, что с его лошадьми что-то не так, и, следовательно, его часто наказывали, когда он был безупречен. Было больно слышать необоснованные и раздражительные выговоры полковника. Ллойду, его сыну Мюррею и его зятьям - этому бедняге. Трем дочерям полковника. Ллойд был женат, и они со своими мужьями оставались в большом доме часть года и наслаждались роскошью пороть слуг, когда им заблагорассудится. Из конюшни редко выводили лошадь, против которой не могло быть выдвинуто никаких возражений. “В его волосах была пыль”; “поводья были натянуты”; “его макушка не была причесана”; "его грива лежала неровно”; "его голова выглядела неважно”; “его локоны не были должным образом подстрижены”. Что-то всегда было не так. Какой бы беспочвенной ни была жалоба, Барни должен стоять со шляпой в руке, с плотно сжатыми губами, не отвечая ни слова в качестве объяснения или оправдания. В свободном государстве хозяин, жалующийся таким образом без причины, мог бы услышать от своего конюха: “Сэр, мне жаль, что я не могу угодить вам, но поскольку я сделал все, что мог, и не смог этого сделать, ваше средство - уволить меня”. Но здесь конюх должен слушать и трепетно выполнять приказы своего хозяина. Одной из самых душераздирающих и унизительных сцен, свидетелем которых я когда-либо был, была порка старого Барни полковником. Ллойдом. Эти двое мужчин были оба преклонных лет; у хозяина были седые локоны, а у раба - лысый, измученный тяжелым трудом лоб — здесь они были высшими и низшими, здесь сильными и слабыми, но равными перед Богом. “Открой голову”, - сказал властный хозяин; ему подчинились. “Сними куртку, старый негодяй?” - и снял куртку Барни. “ На колени! ” старик опустился на колени с обнаженными плечами, лысой головой, блестевшей на солнце, и старческими коленями на холодной, влажной земле. В таком смиренном и унизительном положении этот мастер, которому он посвятил лучшие годы и лучшие силы своей жизни, вышел вперед и нанес тридцать ударов своим конским кнутом. Старик не сопротивлялся, но терпеливо переносил это, отвечая на каждый удар лишь пожатием плеч и стоном. Я не думаю, что физические страдания от этого наказания были серьезными, поскольку хлыст был легким хлыстом для верховой езды; но зрелище пожилого человека — мужа и отца, — смиренно преклонившего колени перед своим ближним, потрясло меня в то время; и с тех пор, как я стал старше, немногие черты рабства произвели на меня более глубокое впечатление своей несправедливости и варварства, чем эта волнующая сцена. Однако ради правды я должен сказать, что это был первый и последний раз, когда я видел раба, вынужденного встать на колени, чтобы получить порку.


ПОРКА СТАРОГО БАРНИ.

Здесь я могу упомянуть еще один случай, иллюстрирующий фазу рабства, о котором я упоминал в другой связи. Помимо двух других кучеров, полковник Дж. У Ллойда был раб по имени Уильям Уилкс, и это был один из исключительных случаев, когда раб носил фамилию и был признан по ней как цветными, так и белыми людьми. Уилкс был очень красивым мужчиной. Он был примерно таким же белым, как и любой другой на плантации, а фигурой и чертами лица имел поразительное сходство с Мюрреем Ллойдом. Ходили слухи, и в целом считалось, что Уильям Уилкс был сыном полковника. Ллойд, от очень любимой рабыни, которая все еще была на плантации. Было много причин верить этому шепоту, не только из-за его личной внешности, но и из-за неоспоримой свободы, которой он пользовался по сравнению со всеми остальными, и его очевидного сознания того, что он нечто большее, чем раб своего хозяина. Было также печально известно, что у Уильяма был смертельный враг в лице Мюррея Ллойда, на которого он так сильно походил, и что последний сильно беспокоил его отца настойчивыми просьбами продать Уильяма. Действительно, он не давал своему отцу покоя до тех пор, пока тот не продал его Остину Уолдфолку, крупному работорговцу того времени. Однако, прежде чем продать его, он попытался сгладить ситуацию, устроив Уильяму взбучку, но это оказалось провалом. Это был компромисс, который, как и большинство подобных, потерпел неудачу сам по себе, поскольку вскоре после того, как полковник Дж. Ллойд искупил вину Уильяма за жестокое обращение, подарив ему золотые часы с цепочкой. Другим несколько любопытным фактом было то, что, хотя Уильям был продан безжалостным волдфолкам, доставлен в кандалах в Балтимор и брошен в тюрьму с целью отправки на Юг, он перекупил всех своих покупателей, заплатил за себя и впоследствии жил в Балтиморе. Как это было достигнуто, в то время оставалось большой загадкой, объясняемой только предположением, что рука, подарившая золотые часы с цепочкой, также дала деньги на покупку, но позже я узнал, что это не было истинным объяснением. У Уилкса было много друзей в Балтиморе и Аннаполисе, и они объединились, чтобы спасти его от участи, которой рабы больше всего боялись. Однако практическое слияние было настолько распространенным явлением на Юге, и так много обстоятельств указывало в этом направлении, что не было особых оснований сомневаться в том, что Уильям Уилкс был сыном Эдварда Ллойда.

Истинные чувства и мнения рабов были мало известны или уважались их хозяевами. Расстояние между ними было слишком велико, чтобы допустить подобную осведомленность; и в этом отношении кол. Ллойд не был исключением из правил. Его рабов было так много, что он не узнавал их, когда видел. Да и не все его рабы знали его. О нем рассказывают, что однажды, проезжая по дороге, он встретил цветного мужчину и обратился к нему в обычной манере общения с цветными людьми на общественных дорогах Юга: “Ну, парень, кому ты принадлежишь?” “К полковнику. Ллойду”, - ответил раб. “Ну, полковник хорошо к вам относится?” “Нет, сэр”, - последовал готовый ответ. “Что, он сильно нагружает вас работой?” “Да, сэр”. “Ну, разве он не дает вам достаточно еды?” “Да, господин, он дает мне достаточно еды, такой, какая она есть”. Полковник поехал дальше; раб тоже продолжал заниматься своими делами, не подозревая, что он разговаривал со своим хозяином. Он думал и ничего не говорил по этому поводу, пока две или три недели спустя надсмотрщик не сообщил ему, что за то, что он придрался к своему хозяину, его теперь продадут торговцу из Джорджии. На него немедленно надели цепи и наручники; и таким образом, без малейшего предупреждения он был схвачен и навсегда разлучен со своей семьей и друзьями рукой столь же безжалостной, как рука смерти. Это было наказание за то, что я сказал простую правду в ответ на серию простых вопросов. Отчасти следствием таких фактов было то, что рабы, когда их спрашивали об их состоянии и характере их хозяев, почти неизменно отвечали, что они довольны, а их хозяева добры. Известно, что рабовладельцы засылали шпионов среди своих рабов, чтобы выяснить, если возможно, их взгляды и чувства относительно своего положения; отсюда установившееся среди них правило, что “тихий язык делает мудрую голову”. Они скорее замалчивали правду, чем принимали на себя ответственность за то, что рассказывали ее, и, поступая таким образом, доказывали, что являются частью человеческой семьи. Меня часто спрашивали, был ли у меня добрый хозяин, и я не помню, чтобы когда-либо давал отрицательный ответ. Я не считал себя произносящим то, что было строго неправдой, потому что я всегда оценивал доброту моего хозяина по стандарту доброты, установленному окружавшими нас рабовладельцами.

ГЛАВА VIII. ХАРАКТЕРИСТИКИ НАДЗИРАТЕЛЕЙ.

Остин Гор — Очерк его характера — Надсмотрщики как класс — Их особые характеристики — Ярко выраженная индивидуальность Остина Гора — Его чувство долга — Убийство бедняги Денби — Сенсация — Как Гор помирился с полковником Ллойдом — Другие ужасные убийства — Никакие законы о защите рабов не могут быть применены.


Тон сравнительно умеренные нормы мистер Хопкинс, как надсмотрщик на кол. Плантацию Ллойда сменила другая, по имени Остин Гор. Я не знаю, как лучше представить читателю этого человека, потому что при нем было больше страданий от насилия и кровопролития, чем, по словам старых рабов, когда-либо испытывалось в этом месте. Он был надсмотрщиком и обладал характерными чертами своего класса, но назвать его просто надсмотрщиком не дало бы четкого представления об этом человеке. Я говорю о надзирателях как о классе, ибо они были таковыми. Они так же отличались от рабовладельческого дворянства Юга, как парижские рыбачки и лондонские угольщики отличаются от других слоев общества. Они составляли отдельное братство на Юге. Они были распределены и классифицированы по тому великому закону притяжения, который определяет сферу деятельности и родственные связи людей; который предписывает, чтобы люди, чьи злобные и жестокие наклонности преобладают над их моральными и интеллектуальными способностями, естественным образом попадали на те занятия, которые обещают наибольшее удовлетворение этим преобладающим инстинктам или склонностям. Служба надзирателя взяла этот сырой материал вульгарности и жестокости и выделила его в отдельный класс южной жизни. Но в этом классе, как и во всех других классах, иногда встречались люди с ярко выраженной индивидуальностью, но в целом похожие на массу. Мистер Гор был одним из тех, к кому общая характеристика не подошла бы должным образом. Он был надзирателем, но он был чем-то большим. Со злобными и тираническими качествами надсмотрщика он сочетал в себе что-то от законного хозяина. В нем были хитрость и низкие амбиции своего класса, без присущего ему отвратительного чванства и шумной бравады. В нем чувствовалась непринужденная независимость, спокойное самообладание и в то же время суровость взгляда, которая вполне могла бы устрашить менее робкие сердца, чем сердца бедных рабов, с детства привыкших съеживаться перед ударом кнута погонщика. Он был одним из тех надзирателей, которые могли подвергнуть пытке малейшее слово или взгляд за “дерзость”, и у него хватало наглости не только возмущаться, но и наказывать быстро и сурово. Ответа быть не могло. Виновен или невиновен, быть обвиненным означало быть уверенным в порке. Само его присутствие внушало страх, и я избегал его, как избегал бы гремучей змеи. Его пронзительные черные глаза и резкий, пронзительный голос всегда вызывали чувство страха. Другие надсмотрщики, какими бы жестокими они ни были, иногда пытались снискать расположение рабов, позволяя себе небольшую шутку; но Гор никогда не сказал ничего смешного и не пошутил. Он всегда был холодным, отстраненным и неприступным - надсмотрщик на плантации полковника. Эдварда Ллойда — и не нуждался в большем удовольствии, чем выполнение служебных обязанностей. Когда он применил плеть, это было из чувства долга, не опасаясь последствий. В нем чувствовалась суровая воля, железная реальность, которая легко сделала бы его главарем банды пиратов, если бы его окружение было благоприятным для такой сферы. Среди многих других совершенных им шокирующих по жестокости деяний было убийство молодого цветного по имени Билл Денби. Он был сильным парнем, полным животного духа, и одним из самых ценных среди полковников. Рабы Ллойда. Каким—то образом - я не знаю, чем — он оскорбил этого мистера Остина Гора, и в соответствии с обычным обычаем последний взялся выпороть его. Он нанес ему всего несколько ударов, когда Дигби вырвался от него, нырнул в ручей и, стоя там по шею в воде, отказался вылезать; после чего за этот отказ Гор застрелил его; Говорят, что Гор трижды призывал Денби выходить, говоря ему, что если он не подчинится последнему призыву, он должен застрелить его. Когда прозвучал последний приказ, Денби все еще стоял на своем, и Гор, без дальнейших переговоров или не предпринимая никаких дальнейших усилий, чтобы вызвать повиновение, намеренно поднес пистолет к лицу, смертельно прицелился в свою стоящую жертву, и с одним щелчком пистолета искалеченное тело исчезло из виду, и только его теплая красная кровь отмечала место, где он стоял.

Это дьявольское убийство произвело, как оно и должно было произойти, огромную сенсацию. Рабы были охвачены паникой и тревожно завыли. Это зверство взволновало моего старого хозяина, и он высказался с осуждением этого. И он, и полковник Ллойд обвинили Гора в жестокости; но он, спокойный и собранный, как будто ничего необычного не произошло, заявил, что Денби стал неуправляемым; что он подает опасный пример другим рабам и что, если не будут приняты какие-либо столь же быстрые меры, всякому правлению и порядку на плантации придет конец. Это удобное прикрытие для всякого рода злодейства и возмущения, этот трусливый тревожный крик о том, что рабы "займут это место”, был оправдан, точно так же, как это было в тысячах подобных случаев. Защита Гора, очевидно, была признана удовлетворительной, поскольку он продолжал работать в своем офисе, не подвергаясь судебному расследованию. Убийство было совершено только в присутствии рабов, и они, будучи рабами, не могли ни возбудить иск, ни свидетельствовать против убийцы. Мистер Гор жил в Сент-Майклсе, штат Талбот, штат Мэриленд, и у меня нет причин сомневаться, исходя из того, что я знаю о моральных чувствах этого места, что он пользовался таким высоким уважением, как если бы его виновная душа не была запятнана невинной кровью.

Я говорю намеренно, когда говорю, что убийство раба или любого другого цветного человека в Талбот Ко, штат Мэриленд, не рассматривалось как преступление ни судами, ни обществом. Мистер Томас Ланман, корабельный плотник из Сент-Майкла, убил двух рабов, одного из которых он зарубил топором, вышибив ему мозги. Он часто хвастался тем, что совершил это ужасное и кровавое деяние. Я слышал, как он делал это со смехом, объявляя себя благодетелем своей страны и что “когда другие сделают то же, что сделал он, они избавятся от чертовых ниггеров”.

Другим печально известным фактом, который я могу констатировать, было убийство молодой девушки в возрасте от пятнадцати до шестнадцати лет ее любовницей, миссис Джайлс Хикс, которая жила недалеко от дома полковника Ллойда. Эта злая женщина в припадке своего гнева, не удовлетворившись убийством своей жертвы, буквально искалечила ей лицо и сломала грудную кость. Какой бы дикой и разъяренной она ни была, она приняла меры предосторожности, чтобы похоронить девочку; но факты дела стали известны, останки были извлечены из земли, и собралось коронерское жюри, которое после должного обсуждения решило, что “девушка скончалась в результате жестокого избиения”. Проступок, за который эта девушка была так поспешно изгнана из этого мира, заключался в том, что в ту ночь и несколько предыдущих ей поручили следить за миссис Ребенок Хикса, и когда она заснула крепким сном, плач младенца не разбудил ее, в отличие от матери. Опоздание девочки взволновало миссис Хикс. Хикс, который, окликнув ее много раз, схватил полено из камина и колотил ее по черепу и грудной кости до тех пор, пока не наступила смерть. Я не скажу, что это гнуснейшее убийство не произвело сенсации. Оно действительно произвело сенсацию. Был выдан ордер на арест миссис Хикс, но невероятно сказать, что по той или иной причине этот ордер так и не был вручен, и она избежала не только заслуженного наказания, но и боли и унижения от предъявления обвинения в суде.


УБИЙСТВО БЕДНЯГИ ДЕНБИ.

Пока я подробно описываю кровавые дела, имевшие место во время моего пребывания на плантации полковника Ллойда, я вкратце расскажу о другой темной сделке, которая произошла примерно во время убийства Денби.

На берегу реки Уай, напротив дома полковника Ллойда, жил мистер Бил Бондли, богатый рабовладелец. По направлению к его владениям, недалеко от берега, находилось превосходное место для ловли устриц, и к нему некоторые из рабов Ллойда иногда прибегали ночью на своих маленьких каноэ, чтобы восполнить недостаток своего скудного рациона устрицами, которые они могли легко добыть там. Мистеру Бондли взбрело в голову расценить это как незаконное проникновение, и в то время как старик-раб был занят ловлей нескольких из многих миллионов устриц, устилавших дно ручья, чтобы утолить свой голод, негодяй Бондли, чтобы утолить свой голод, поймал несколько устриц. сидя в засаде, без малейшего предупреждения разрядил все содержимое своего мушкета в спину бедного старика. По счастливой случайности, выстрел оказался не смертельным, и на следующий день мистер Бондли пришел поговорить об этом с полковником Ллойдом. Что произошло между ними, я не знаю, но об этом мало говорилось и ничего публично не делалось. Одна из самых распространенных поговорок, к которой мои уши рано привыкли, заключалась в том, что “убить негра стоило всего полцента, а похоронить его - полцента”. Хотя я слышал о многочисленных убийствах, совершенных рабовладельцами на восточном побережье Мэриленда, я никогда не знал ни единого случая, когда рабовладелец был либо повешен, либо заключен в тюрьму за убийство раба. Обычным предлогом для подобных преступлений было то, что раб оказал сопротивление. Если бы раб при нападении поднял руку в порядке самообороны, белая сторона, совершившая нападение, была бы полностью оправдана законами Юга и общественным мнением Юга, застрелив раба, и за это не было никакой компенсации.

ГЛАВА IX. СМЕНА МЕСТОПОЛОЖЕНИЯ.

Мисс Лукреция — Ее доброта — Как она проявлялась — “Айк” — Битва с ним — Хлеб с бальзамом мисс Лукреции — Как он был получен — Проблески солнечного света среди общей темноты — Страдание от холода — Как мы ели кашу — Приготовления к поездке в Балтимор — Восторг от перемены — Мнение кузена Тома о Балтиморе — Прибытие туда — Радушный прием — Мистер и миссис Хью Олд — Их сын Томми — Мои отношения с ними — Мои обязанности — Поворотный момент в моей жизни.


У HAVE НИЧЕГО жестокого или шокирующего, чтобы рассказать о моем личном опыте, пока я оставался на плантации полковника Ллойда, в доме моего старого хозяина. Случайный подзатыльник от тети Кэти и регулярная порка от старого учителя, какую любой беспечный и озорной мальчишка мог бы получить от своего отца, - вот и все, что я могу сказать по этому поводу. Я был недостаточно взрослым, чтобы работать в поле, а поскольку других работ, кроме полевых, было немного, у меня было много свободного времени. Самое большее, что мне нужно было делать, - это загонять коров по вечерам, содержать двор в чистоте и выполнять мелкие поручения моей молодой хозяйки, Лукреции Олд. У меня были причины думать, что эта леди была очень доброжелательно расположена ко мне, и хотя я не часто был объектом ее внимания, я постоянно считал ее своим другом и всегда радовался, когда мне выпадала честь оказать ей услугу. В семье, где было так много грубого и безразличного, малейшее доброе слово или взгляд имели огромную ценность. Мисс Лукреция — так мы все продолжали называть ее еще долго после ее замужества — одаривала меня такими взглядами и словами, которые показали мне, что она жалеет меня, если и не любит. Иногда она давала мне кусок хлеба с маслом - предмет, не указанный в нашем меню, но дополнительный паек помимо тети Кэти и старого хозяина, и давала, как я полагал, исключительно из нежного уважения, которое она питала ко мне. Кроме того, однажды я ввязался в войну с сыном дяди Абеля Айком и сильно пострадал; маленький негодяй ударил меня прямо в лоб острым куском шлака, сплавленным с железом, из горна старого кузнеца, отчего у меня на лбу образовался крест, который отчетливо виден даже сейчас. Из раны обильно текла кровь, и я, взревев, отправился домой. Бессердечная тетя Кэти не обратила никакого внимания ни на мою рану, ни на мой рев, только сказала мне, что “так мне и надо; и я не имел никаких дел с Айком; это пошло бы мне на пользу; теперь я бы держался подальше от ‘этих черномазых Ллойда’. Мисс Лукреция при таком положении дел вышла вперед и позвала меня в гостиную, что само по себе было дополнительной привилегией, и, не употребляя по отношению ко мне ни одного из жестких и укоризненных эпитетов тети Кейти, спокойно вела себя как добрая самаритянка. Своей нежной рукой она смыла кровь с моей головы и лица, принесла свою бутылочку бальзама, смочила в бальзаме красивый кусок белого полотна и перевязала мне голову. Бальзам исцелил рану в моей голове не больше, чем ее доброта исцелила раны в моем духе, вызванные бесчувственными словами тети Кэти. После этого мисс Лукреция еще больше подружилась со мной. Я чувствовал, что она именно такая; и я не сомневаюсь, что простой акт перевязки моей головы во многом пробудил в ее сердце интерес к моему благополучию. Совершенно верно, что этот интерес редко проявлялся в чем-то большем, чем в том, чтобы дать мне кусок хлеба с маслом, но на плантации рабов это было большим одолжением, и я был единственным из детей, кому уделялось такое внимание. Когда я очень сильно мучился от голода, у меня была привычка петь, что добрая леди очень скоро поняла, и когда она услышала, как я пою у нее под окном, я был очень склонен получать деньги за свою музыку. Таким образом, у меня было два друга, оба в важные моменты: мистер Дэниел в большом доме и мисс Лукреция дома. От мистера Дэниела я получил защиту от старших мальчиков, а от мисс Лукреции я получал хлеб, напевая, когда был голоден, и сочувствие, когда надо мной издевался термагант на кухне. За такую дружбу я был глубоко благодарен, и какими бы горькими ни были мои воспоминания о рабстве, мне доставляет истинное удовольствие вспоминать любые проявления доброты, любые солнечные лучи гуманного обращения, которые проникали в мою душу сквозь железную решетку моего дома рабства. Такие лучи кажутся еще ярче из-за общей темноты, в которую они проникают, и впечатление, которое они там производят, очень отчетливое.

Как уже упоминалось, мой учитель не подвергал меня суровому обращению, но недостаток как пищи, так и одежды был для меня серьезным испытанием, особенно из-за отсутствия одежды. Самым жарким летом и самой холодной зимой меня держали почти в обнаженном виде. Мою единственную одежду — маленькую рубашку из грубой мешковины или полотняной пакли, едва доходящую до колен, - я носил днем и ночью и менял раз в неделю. Днем я мог обезопасить себя, оставаясь на солнечной стороне дома, а в ненастную погоду - в углу кухонной трубы. Но самой большой трудностью было сохранять тепло ночью. У свиней в загоне были листья, у лошадей в стойле - солома, но у детей не было кроватей. Они разместились где попало на просторной кухне. Обычно я спал в маленькой каморке, даже без одеяла, чтобы укрыться. В очень холодную погоду я иногда доставал мешок, в котором зерно везли на мельницу, и забирался в него. Спя там, засунув голову внутрь и вытянув ноги наружу, я был частично защищен, хотя никогда не чувствовал себя комфортно. Мои ноги так потрескались от мороза, что ручка, которой я пишу, могла застрять в порезах. Нашу кашицу из кукурузной муки, которая была нашим единственным обычным, если не полноценным рационом, когда она достаточно остыла после приготовления, помещали в большой поднос или корыто. Все это ставили на пол в кухне или на улицу, прямо на землю, и детей звали, как поросят, и как поросята приходили, одни с устричными раковинами, другие с кусочками гальки, но ни у кого не было ложек, и они буквально пожирали кашу. Тот, кто ел быстрее всех, получал больше всех, а тот, кто был сильнее всех, занимал лучшее место, но мало кто уходил от кормушки по-настоящему довольным. Мне не повезло больше всех, потому что тетя Кэти не питала ко мне добрых чувств, и если я подталкивал детей или если они говорили ей что-нибудь плохое обо мне, она всегда верила в худшее и обязательно порола меня.

По мере того как я становился старше и вдумчивее, меня все больше и больше наполняло ощущение своей убогости. Недоброжелательность тети Кэти, голод и холод, от которых я страдал, и ужасные сообщения о несправедливостях, которые доходили до моих ушей, вместе с тем, чему я почти ежедневно был свидетелем, заставили меня пожалеть, что я вообще родился. Я сравнивал свое состояние с состоянием черных птиц, чьи дикие и сладкие песни заставляли меня воображать их такими счастливыми. Их кажущаяся радость только усугубляла оттенки моей печали. В жизни детей бывают дни вдумчивости — по крайней мере, в моей были, — когда они постигают все великие первичные предметы познания и в одно мгновение приходят к выводам, которые не может поколебать никакой последующий опыт. В девять лет я был так же хорошо осведомлен о несправедливом, неестественном и убийственном характере рабства, как и сейчас. Без каких-либо апелляций к книгам, законам или авторитетам любого рода, чтобы считать Бога “Отче наш”, осудил рабство как преступление.

Я был в таком несчастном состоянии, когда получил от мисс Лукреции радостное известие о том, что мой старый хозяин решил отпустить меня в Балтимор жить к мистеру Хью Олду, брату мистера Томаса Олда, мужа мисс Лукреции. Я никогда не забуду восторга, с которым я получил эту информацию за три дня до назначенного времени моего отъезда. Это были три самых счастливых дня в моей жизни. Большую часть из них я провела в ручье, смывая налет с плантации и таким образом готовясь к переезду в свой новый дом. Мисс Лукреция проявила живой интерес к тому, чтобы я была готова. Она сказала мне, что я должен убрать всю омертвевшую кожу со ступней и коленей, потому что люди в Балтиморе очень чистоплотны и будут смеяться надо мной, если я буду выглядеть грязным; и, кроме того, она собиралась подарить мне пару мастерек, но я не мог их надеть, пока не смою всю грязь. Это было предупреждение, к которому я был обязан прислушаться, потому что мысль о том, чтобы обзавестись парой мастерков и носить их, была поистине великолепна. Поэтому я взялся за дело всерьез, впервые в жизни работая в надежде на вознаграждение. Я был очень взволнован и едва мог согласиться лечь спать, чтобы меня не бросили. Уз, которые обычно привязывают детей к их домам, в моем случае не существовало, и, думая о доме в другом месте, я был уверен, что не найду ни одного, который доставил бы мне меньшее удовольствие, чем тот, который я покидал, Если я столкнусь с трудностями, голодом и наготой, я знал все это раньше и мог вынести их в другом месте, особенно в Балтиморе, потому что у меня было что-то вроде чувства к этому городу, которое выражено в поговорке: “быть повешенным в Англии лучше, чем умереть естественной смертью в Ирландии”. У меня было сильнейшее желание увидеть Балтимор. Мой двоюродный брат Том, мальчик на два или три года старше меня, бывал там, и, хотя он не владел речью в совершенстве — он сильно заикался, — он внушил мне это желание своими красноречивыми описаниями этого места. Иногда Том был юнгой на борту шлюпа “Салли Ллойд”, капитан которого Дж. Командовал Томас Олд, и когда он возвращался домой из Балтимора, то всегда был среди нас своего рода героем, по крайней мере, до тех пор, пока его поездка в Балтимор не была забыта. Я никогда не мог ничего сказать ему или указать на что-то, что показалось мне красивым или могущественным, но он увидел в Балтиморе нечто, намного превосходящее это. Даже ”большой дом“ со всеми его картинами внутри и колоннами снаружи, по его словам, "ничего не значил для Балтимора”. Он купил трубу за шесть пенсов и принес ее домой; рассказал, что видел в витринах магазинов; что слышал хлопки и видел солдат; что видел пароход; что в Балтиморе есть корабли, способные нести четыре таких шлюпа, как “Салли Ллойд”. Он много рассказывал о Торговом доме, о звоне колоколов и о многих других вещах, которые очень возбудили мое любопытство и даже укрепили мои надежды на счастье в моем новом доме. Мы отплыли из Майлз-Ривер в Балтимор рано утром в субботу. Я помню только день недели, потому что в то время я ничего не знал о днях месяца, да и вообще о месяцах года. Подняв паруса, я прошел на корму и бросил взгляд на плантацию полковника. Я надеялся, что это будет мой последний взгляд на нее или на любое подобное место. Бросив этот последний взгляд, я покинул шканцы, направился на нос лодки и провел остаток дня, глядя вперед; меня интересовало то, что было вдалеке, а не то, что находилось рядом или позади. Суда, плывущие по заливу, представляли для меня большой интерес. Широкий залив открылся моему мальчишескому взору подобно безбрежному океану, наполнив меня удивлением и восхищением.

Ближе к вечеру мы добрались до Аннаполиса, остановившись там недостаточно надолго, чтобы согласиться сойти на берег. Это был первый большой город, который я когда-либо видел, и хотя он уступал многим фабричным поселкам Новой Англии, мои чувства при виде его были взволнованы до такой степени, что были ненамного ниже тех, которых достигают путешественники при первом взгляде на Рим. Купол Государственного дома был особенно внушителен и превосходил по великолепию внешний вид “большого дома”, который я оставил позади. Итак, передо мной открывался огромный мир, и я с нетерпением знакомился с его разнообразными уроками.

Мы прибыли в Балтимор в воскресенье утром и высадились на пристани Смита, недалеко от пристани Боули. У нас на борту было большое стадо овец для рынка в Балтиморе; и после того, как я помогал перегонять их на бойню мистера Кертисса на Лаудон—Слейтерс—хилл, Рич - один из матросов шлюпа - проводил меня в мой новый дом на Аллисиана-стрит, недалеко от верфи Гардинера, на Феллс-пойнт. Мистер и миссис Хью Олд, мои новые хозяин и хозяйка, оба были дома и встретили меня в дверях со своим розовощеким маленьким сыном Томасом, забота о котором должна была составить мое дальнейшее занятие. На самом деле старый хозяин подарил меня скорее “маленькому Томми", чем его родителям, и, хотя это не было оформлено юридически, я не сомневаюсь, что мистер и миссис Старики считали, что в свое время я должен стать законной собственностью их ясноглазого и любимого мальчика Томми. Особенно меня поразила внешность моей новой хозяйки. Ее лицо было озарено самыми добрыми чувствами; и рефлекторное воздействие ее выражения, а также нежность, с которой она, казалось, смотрела на меня, задавая мне разные мелкие вопросы, очень обрадовали меня и осветили, по моему воображению, путь моего будущего. Мама ласково сказала маленькому Томасу, что “вот его Фредди" и что “Фредди позаботится о нем”, а мне велела “быть добрее к маленькому Томми”, в чем я едва ли нуждалась, потому что я уже влюбилась в этого милого мальчика. С помощью этих маленьких церемоний я был посвящен в свой новый дом и приступил к своим особым обязанностям, не подозревая о том, что облако затуманило его широкий горизонт.

Здесь я могу сказать, что считаю свое увольнение с плантации полковника. Ллойд-плантейшн одним из самых интересных и удачных событий в моей жизни. Рассматривая это в свете человеческих вероятностей, вполне вероятно, что, если бы не простое обстоятельство, что меня таким образом уволили, до того, как тяготы рабства полностью овладели мной; до того, как мой юный дух был сокрушен железным контролем надсмотрщика, я мог бы оставаться в рабстве до тех пор, пока война не освободит меня.

ГЛАВА X. УЧИМСЯ ЧИТАТЬ.

Городские неприятности — Сожаления о плантации — Моя хозяйка — Ее история — Ее доброта — Мой хозяин — Его угрюмость — Мои удобства — Повышенная чувствительность — Моя профессия — Обучение чтению — Пагубные последствия рабства для моей дорогой, доброй хозяйки — Мистер Хью запрещает миссис София, которая будет учить меня дальше — Тучи сгущаются над моими светлыми перспективами — Изложение философии рабства мастером Олдом — Городские рабы — Сельские рабы — Контрасты — Исключения — Два раба мистера Гамильтона — Жестокое обращение с ними миссис Гамильтон — Жалкий вид, который они представляют — Нет силы встать между рабом и рабовладельцем.


ЯОБОСНОВАЛСЯ В СВОЕМ новом доме в балтиморе и вскоре осознал, что, рисуя себе, какой будет моя жизнь там, мое воображение рисовало только светлую сторону; и что реальность имела как темные оттенки, так и светлые. Открытая местность, которая так много значила для меня, была полностью закрыта. Окруженный со всех сторон высокими кирпичными зданиями, летняя жара была для меня невыносимой, а твердые кирпичные тротуары едва не покрывали мои ноги волдырями. Когда я отваживался выйти на улицу, новые и странные предметы встречались мне на каждом шагу, и пугающие звуки доносились до моих ушей со всех сторон. Мои деревенские глаза и уши были сбиты с толку. Отряды враждебно настроенных мальчишек набрасывались на меня на каждом углу. Они преследовали меня и называли “человеком с Восточного берега”, пока я на самом деле почти не пожелал вернуться на Восточный берег. Моя новая хозяйка, к счастью, оказалась такой, какой казалась, и в ее присутствии я легко забывал обо всех внешних неприятностях. Миссис София от природы обладала превосходным характером — доброй, нежной и жизнерадостной. Высокомерное презрение к правам и чувствам других, а также раздражительность и дурное настроение, которые обычно характеризовали рабовладельческих дам, совершенно отсутствовали в ее поведении по отношению ко мне. Она никогда не была рабовладельцем — что в то время было довольно необычно для Юга, — но почти полностью зарабатывала на жизнь своим собственным трудом. Этому факту дорогая леди, без сомнения, была обязана превосходным сохранением своей природной доброты сердца, поскольку рабство могло превратить святого в грешника, а ангела - в демона. Я едва знала, как вести себя с “мисс Софией”, как я привыкла называть миссис Хью Олд. Я даже не могла подойти к ней, как раньше подошла к миссис Томас Олд. Почему я должен был опускать голову и говорить, затаив дыхание, когда не было ни гордости, которая презирала бы меня, ни холодности, которая отталкивала бы меня, ни ненависти, которая внушала бы мне страх? Поэтому вскоре я стал относиться к ней скорее как к матери, чем как к рабовладельческой госпоже. Она была так далека от того, чтобы считать дерзостью со стороны рабыни смотреть ей прямо в лицо, что, казалось, всегда говорила: “Посмотри вверх, дитя, не бойся”. Матросы, принадлежавшие к шлюпу, считали большой привилегией доставлять на него посылки или послания, ибо всякий раз, когда они приходили, они были уверены в самом добром и приятном приеме. Если маленький Томас был ее сыном и самым горячо любимым ребенком, то в своей привязанности она делала меня кем-то вроде его сводного брата. Если дорогой Томми был удостоен места на коленях у матери, то “Федди” удостоился места рядом с матерью. Мальчик-раб также не испытывал недостатка в ласковых поглаживаниях ее нежной руки, которые успокаивали его, заставляя осознать, что, хотя у него и не было матери, он не был лишен друзей. Миссис Олд была не только добросердечной, но и удивительно набожной; часто посещала публичные богослужения, много читала Библию и пела хвалебные гимны в одиночестве. Мистер Хью был совершенно другим человеком. Он очень мало заботился о религии; знал о мире больше и был большей частью мира, чем его жена. Несомненно, он намеревался стать, как принято в мире, респектабельным человеком и преуспеть, став успешным кораблестроителем в этом городе кораблестроения. Это была его цель, и она полностью занимала его. Я, конечно, не имела для него большого значения, и когда он улыбался мне, что он иногда делал, улыбка была позаимствована у его очаровательной жены и, как всякий позаимствованный свет, была преходящей и исчезала вместе с источником, из которого он был получен. Хотя, по правде говоря, я должен охарактеризовать мастера Хью как кислого человека с отталкивающей внешностью, ему следует признать, что он никогда не был жесток ко мне, согласно понятию жестокости в Мэриленде. В течение первых года или двух он предоставил меня почти исключительно на попечение своей жены. Она была моим законодателем. В таких нежных руках, как у нее, и в отсутствие жестокости плантации я стала гораздо чувствительнее физически и умственно, и хмурый взгляд моей хозяйки причинял мне гораздо больше страданий, чем самые жесткие тумаки тети Кэти. Вместо холодного, сырого пола кухни моего старого хозяина я лежал на коврах; вместо мешка с кукурузой зимой у меня была хорошая соломенная постель, хорошо застеленная покрывалами; вместо кукурузной муки грубого помола по утрам у меня был хороший хлеб и иногда каша; вместо моей старой рубахи из пакли у меня была хорошая чистая одежда. Я был действительно богат. В мои обязанности входило бегать по поручениям и заботиться о Томми; не допускать, чтобы он путался под колесами экипажей, и вообще оберегать его от опасности. Так что какое-то время все шло хорошо. Я говорю "на время", потому что смертельный яд безответственной власти и естественное влияние рабских обычаев не заставили себя долго ждать, оказав свое влияние на мягкий и любящий нрав моей превосходной госпожи. Сначала она смотрела на меня как на ребенка, как на любого другого. Это была естественная и спонтанная мысль; впоследствии, когда она стала рассматривать меня как собственность, наши отношения друг к другу изменились, но такая благородная натура, как у нее, не могла мгновенно испортиться, и прошло несколько лет, прежде чем мягкость ее нрава была полностью утрачена.

Частые разговоры о том, что моя любовница читает Библию вслух, поскольку она часто читала вслух, когда ее муж отсутствовал, пробудили мое любопытство к этой тайне чтения и пробудили во мне желание учиться. До этого времени я ровным счетом ничего не знал об этом замечательном искусстве, и мое невежество и неопытность в том, что оно может сделать для меня, а также моя уверенность в моей хозяйке придали мне смелости попросить ее научить меня читать. С такой же бессознательностью и неопытностью, как у меня, она с готовностью согласилась, и за невероятно короткое время, с ее любезной помощью, я освоил алфавит и мог произносить слова из трех или четырех букв. Моя хозяйка, казалось, почти так же гордилась моими успехами, как если бы я был ее собственным ребенком, и, полагая, что ее муж был бы так же доволен, она не делала секрета из того, что делала для меня. Более того, она с ликованием рассказала ему о способностях своей ученицы и о своем намерении продолжать учить меня, как она считала своим долгом, по крайней мере, читать Библию. И тут над моими балтиморскими перспективами нависла первая темная туча, предвестница леденящих душу порывов ветра и проливных штормов. Мастер Хью был поражен сверх всякой меры и, вероятно, впервые за все время начал излагать своей жене истинную философию рабовладельческой системы и особые правила, которые необходимо соблюдать при обращении с человеческим имуществом. Конечно, он запретил ей давать мне какие-либо дальнейшие инструкции, сказав ей в первую очередь, что делать это незаконно, так как это к тому же небезопасно, “потому что, ” сказал он, - если вы уступите негру хоть дюйм, он получит локоть. Ученость испортит лучшего негра в мире. Если он научится читать Библию, это навсегда сделает его непригодным к рабству. Он не должен знать ничего, кроме воли своего учителя, и научиться повиноваться ей. Что касается его самого, то обучение не принесет ему никакой пользы, но причинит большой вред, сделав его безутешным и несчастным. Если вы научите его читать, он захочет научиться писать, и, достигнув этого, он покончит с собой ”. Таков был смысл пророческого изложения мастера Хью, и следует признать, что он очень ясно понимал природу и требования отношений хозяина и рабыни. Его выступление было первой лекцией против рабства, которую мне довелось выслушать. Миссис Олд, очевидно, почувствовала силу того, что он сказал, и, как послушная жена, начала прокладывать свой путь в указанном им направлении. Воздействие его слов на меня не было ни слабым, ни преходящим. Его железные приговоры, холодные и резкие, тяжелым грузом запали глубоко в мое сердце и пробудили во мне бунт, который не скоро удастся подавить. Это было новое и особенное откровение, рассеивающее мучительную тайну, против которой мое юношеское понимание боролось, и тщетно, а именно, против власти белого человека увековечивать порабощение черного человека. “Очень хорошо”, - подумал я. “Знание не делает ребенка рабом”. Я инстинктивно согласился с этим предложением, и с этого момента я понял прямой путь от рабства к свободе, это было именно то, что мне было нужно, и это пришло ко мне в то время и из источника, откуда я меньше всего этого ожидал. Конечно, я был сильно опечален мыслью о потере помощи моей доброй хозяйки, но информация, полученная так быстро, в какой-то степени компенсировала мне потери, которые я понес в этом направлении. Каким бы мудрым ни был мистер Олд, он недооценил мое понимание и не имел ни малейшего представления о том, как я могу использовать впечатляющий урок, который он преподал своей жене. Он хотел, чтобы я стал рабом; я уже голосовал против этого на домашней плантации полковника. Ллойд. То, что он больше всего любил, я больше всего ненавидел; и сама решимость, которую он выразил, держать меня в неведении, только усилила мою решимость искать информацию. Поэтому, учась читать, я не уверен, что не обязан в равной степени противодействию моего учителя, чем любезной помощи моей любезной госпожи. Я признаю пользу, оказанную мне и тем, и другим, полагая, что, если бы не моя госпожа, я мог бы вырасти в невежестве.

ГЛАВА XI. ВОЗРАСТАНИЕ В ЗНАНИЯХ.

Моя хозяйка — Ее рабовладельческие обязанности — Влияние на ее изначально благородную натуру — Конфликт в ее сознании — Она выступает против моего обучения чтению — Слишком поздно — Она дала мне “дюйм”, я решил выбрать “ell” — Как я учился читать — Мои наставники — Каких успехов я добился — Рабство — Что я слышал об этом — Тринадцать лет — Колумбийский оратор — Диалогические речи — Шеридан — Питт — Лорды Чатем и Фокс — Рост знаний — Свобода — Пение — Печаль — Несчастье миссис Чатем. София — Моя ненависть к рабству — Одно дерево Упас затмевает всех нас.


Я ПРОЖИЛ В семье мистера Олда в Балтиморе семь лет, и в течение этого времени, как говорят составители погодных календарей, мое состояние было переменчивым. Самой интересной чертой моей истории здесь было то, что я научился читать и писать в условиях несколько заметных недостатков. Добиваясь этого знания, я был вынужден прибегать к косвенным выражениям, никоим образом не свойственным моей натуре, и которые были действительно унизительны для моего чувства искренности и прямоты. Моя госпожа, сдержанная в своих благожелательных намерениях по отношению ко мне, не только перестала сама учить меня, но и уперлась, как кремень, в то, чтобы я любыми способами научился читать. Однако следует отдать ей должное за то, что поначалу она не придерживалась этого курса во всей его строгости. Она либо считала это ненужным, либо ей не хватало развращенности, необходимой для того, чтобы заставить себя сразу забыть о моей человеческой природе. Как я уже говорил, она была от природы доброй и мягкосердечной женщиной, и в человечности своего сердца и простоте ума, когда я впервые переехал к ней жить, она решила относиться ко мне так, как, по ее мнению, один человек должен относиться к другому.

Природа никогда не предполагала, что мужчины и женщины должны быть рабами или рабовладельцами, и ничто, кроме жесткого обучения, которому долго упорно следовали, не может усовершенствовать характер ни того, ни другого. Миссис Олду на редкость не хватало качеств рабовладельца. Ей было нелегко думать или чувствовать, что кудрявый мальчик, который стоял рядом с ней и даже опирался на ее колени, которого любил маленький Томми и который, в свою очередь, любил маленького Томми, относился к ней только как к движимому имуществу. Я был чем-то большим; она чувствовала, что я был чем-то большим. Я мог говорить и петь; я мог смеяться и плакать; я мог рассуждать и вспоминать; я мог любить и ненавидеть. Я был человеком, и она, дорогая леди, знала и чувствовала, что я такой. Как же она могла тогда обращаться со мной как с животным, без могучей борьбы со всеми благороднейшими силами своей души? Началась эта борьба, и воля и сила мужа одержали победу. Ее благородная душа была побеждена, и тот, кто совершил преступление, пострадал при падении не меньше, чем остальные домочадцы. Когда я перешел в этот дом, он был обителью счастья и удовлетворенности. Жена и любовница там были образцом привязанности и нежности. Ее пылкое благочестие и бдительная прямота делали невозможным смотреть на нее, не думая и не чувствуя: “Эта женщина - христианка”. Не было ни печали, ни страдания, по поводу которых у нее не было бы слез, и не было невинной радости, по поводу которой у нее не было бы улыбки. У нее был хлеб для голодных, одежда для нагих и утешение для каждого скорбящего, кто оказывался в пределах ее досягаемости. Но рабство вскоре доказало свою способность лишить ее этих превосходных качеств, а ее дом - прежнего счастья. Совесть не выдерживает большого насилия. Будучи серьезно раненной, кто тот, кто может возместить ущерб? Если совесть была разбита по отношению к рабу в воскресенье, то в понедельник она будет разбита по отношению к хозяину. Она не может долго переносить такие потрясения. Он должен стоять невредимым, иначе он вообще не будет стоять. По мере того, как мое положение в семье ухудшалось, положение семьи не улучшалось. Первым шагом в неправильном направлении было насилие, совершенное над природой и совестью, чтобы лишить меня доброжелательности, которая могла бы просветить мой юный ум. Перестав наставлять меня, моя госпожа была вынуждена искать оправдания перед самой собой; и раз согласившись принять чью-либо сторону в таком споре, она была вынуждена отстаивать свою позицию. Не нужно особых знаний в области философии морали, чтобы понять, к чему она неизбежно пришла. В конце концов, она стала еще более яростной противницей моего обучения чтению, чем сам мистер Олд. Теперь, казалось, ничто так не злило ее, как вид меня, сидящего в каком-нибудь укромном уголке и спокойно читающего книгу или газету. Она бросалась на меня с предельной яростью и вырывала книгу или бумагу у меня из рук с чем-то вроде гнева и ужаса, которые, как можно предположить, испытывает предатель, будучи уличенным в заговоре каким-нибудь опасным шпионом. После того как в ее сознании прочно утвердилось убеждение, что образование и рабство несовместимы друг с другом, за всеми моими передвижениями пристально наблюдали. Если бы я оставался в отдельной комнате от семьи какое-то значительное время, меня наверняка заподозрили бы в том, что у меня есть книга, и сразу же вызвали бы дать отчет о себе. Но было уже слишком поздно: первый и никогда не повторявшийся шаг был сделан. Когда я учил алфавит, мне был дан “дюйм”, и теперь я ждал только возможности “взять верх”.

Преисполненный решимости научиться читать любой ценой, я придумал множество способов достичь этой столь желанной цели. План, который я в основном принял и который оказался наиболее успешным, заключался в использовании моих юных белых товарищей по играм, которых я встречал на улицах, в качестве учителей. Раньше я почти постоянно носил в кармане учебник правописания Вебстера, и когда меня отправляли по поручениям или когда мне позволяли поиграть, я отходил в сторонку со своими юными друзьями и брал урок правописания. Я в большом долгу перед этими ребятами — Густавусом Дорганом, Джозефом Бейли, Чарльзом Фарити и Уильямом Косдри.

Хотя рабство было деликатной темой и очень осторожно обсуждалось среди взрослых людей в Мэриленде, я часто говорил об этом, и притом очень свободно, с белыми мальчиками. Иногда я говорил им, сидя на бордюрном камне или у двери подвала: “Я хотел бы быть свободным, как вы, когда станете мужчинами”. “ Ты же знаешь, что станешь свободной, как только тебе исполнится двадцать один год, и сможешь идти, куда захочешь, но я рабыня на всю жизнь. Разве я не имею такого же права быть свободным, как и ты?” Я заметил, что подобные слова всегда беспокоили их; и я испытывал немалое удовлетворение, извлекая из них, как мне иногда удавалось, то свежее и горькое осуждение рабства, которое всегда исходит от натур непросмотренных и неперевернутых. Из всех совестливых людей позвольте мне иметь дело с теми, кто не был опален и сбит с толку заботами и замешательствами жизни. Я не помню, чтобы когда-либо встречался с мальчиком, пока я был в рабстве, который защищал систему; но я помню много раз, когда они утешали меня и вселяли надежду, что еще произойдет что-то, благодаря чему я стану свободным. Снова и снова они говорили мне, что “они верили, что я имею такое же право быть свободным, как и они”, и что “они не верили, что Бог когда-либо создавал кого-либо рабом”. Легко видеть, что такие небольшие беседы с моими товарищами по играм не имели тенденции ослабить мою любовь к свободе или сделать меня довольным жизнью раба.

Когда мне было около тринадцати лет и я преуспел в обучении чтению, каждое увеличение знаний, особенно о Свободных Штатах, было дополнительным грузом к почти невыносимому бремени моей мысли — “Я раб на всю жизнь”. Я не видел конца своему рабству. Это была ужасная реальность, и я никогда не смогу передать, как печально эта мысль терзала мой юный дух. К счастью или к несчастью, я заработал немного денег, покупая черные ботинки для некоторых джентльменов, на которые купил у мистера Найта на Темз-стрит то, что тогда было очень популярным школьным учебником, а именно “Колумбийский оратор", за что заплатил пятьдесят центов. Купить эту книгу меня побудило то, что несколько маленьких мальчиков сказали, что они собираются выучить из нее несколько отрывков для декламации. Этот том действительно был бесценным сокровищем, и какое-то время я тратил каждую представившуюся мне возможность на то, чтобы прилежно изучать его. Среди множества других интересных материалов, которые я перечитывал снова и снова с неослабевающим удовлетворением, был короткий диалог между хозяином и его рабыней. Раб изображен пойманным при второй попытке к бегству; и хозяин начинает диалог упрекающей речью, обвиняя раба в неблагодарности и требуя сообщить, что он может сказать в свою защиту. Получив такой упрек и вынужденный ответить, раб отвечает, что он знает, как мало пользы принесет все, что он может сказать, видя, что он полностью в руках своего хозяина; и с благородной решимостью спокойно говорит: “Я покоряюсь своей судьбе”. Тронутый ответом раба, хозяин настаивает на том, чтобы он говорил дальше, и перечисляет множество добрых поступков, которые он совершил по отношению к рабу, и говорит ему, что ему позволено говорить за себя. Приглашенный таким образом, бывший раб энергично защищает себя, и после этого выдвигается весь аргумент за и против рабства. Хозяин терпит поражение на каждом шагу в споре и, оценив этот факт, великодушно и кротко освобождает раба, искренне желая ему процветания. Нет необходимости говорить, что диалог с таким началом и таким концом, прочитанный мной, когда каждый нерв моего существа бунтовал против моего собственного рабского положения, подействовал на меня наиболее сильно. Я не мог отделаться от ощущения, что еще может наступить день, когда четко сформулированные ответы раба хозяину, в данном случае, найдут отражение в моем собственном опыте. Однако это был не весь фанатизм, который я обнаружил в Колумбийском Ораторе. Я познакомился там с одной из могучих речей Шеридана на тему католической эмансипации, речью лорда Чатема об американской войне и речами великого Уильяма Питта и Фокса. Все это были избранные документы для меня, и я перечитывал их снова и снова, со все возрастающим интересом, потому что это постоянно повышало уровень интеллекта; ведь чем больше я их читал, тем лучше понимал. Чтение этих речей значительно пополнило мой ограниченный языковой запас и позволило мне высказать многие интересные мысли, которые часто мелькали у меня в голове и замирали из-за нехватки слов, которыми я мог бы их выразить. Могущественная сила и проникающая в душу прямота истины, проникающей в сердце рабовладельца, заставляющей его отказаться от своих земных интересов ради требований вечной справедливости, были прекрасно проиллюстрированы в диалоге; а из речей Шеридана я почерпнул смелое и убедительное обличение угнетения и самое блестящее отстаивание прав человека. Это было действительно благородное приобретение. Если я когда-либо колебался при мысли о том, что Всемогущий каким-то образом предопределил рабство и пожелал моего порабощения ради Своей собственной славы, то больше я не колебался. Теперь я проник в тайну всякого рабства и всякого угнетения и убедился, что их истинная основа кроется в гордыне, силе и алчности человека. С книгой в руках, так благоухающей принципами свободы, с пониманием моей собственной человеческой природы и фактов моего прошлого и настоящего опыта, я был готов к состязанию с религиозными защитниками рабства, будь то белые или черные, — ибо слепота в этом вопросе была присуща не только белым людям. Я встречал много хороших религиозных цветных людей на Юге, которые пребывали в заблуждении, что Бог требует, чтобы они подчинились рабству и носили свои цепи с кротостью и смирением. Я не мог допустить подобной чепухи, и я совершенно потерял терпение, когда обнаружил, что цветной человек достаточно слаб, чтобы поверить в подобную чушь. Тем не менее, как бы мне ни хотелось вкусить от древа познания, его плоды были не только сладкими, но и горькими. “Рабовладельцы, - думал я, - это всего лишь банда удачливых грабителей, которые, покинув свои собственные дома, отправились в Африку с целью ограбления и обращения моего народа в рабство”. Я ненавидел их как самых низких и порочных людей. И пока я читал, вот! то самое недовольство, которое так наглядно предсказал мастер Хью, уже охватило меня. Я больше не был тем беззаботным жизнерадостным мальчиком, полным веселья и игр, каким был, когда приземлился в Балтиморе. Свет проник в моральную темницу, где я лежал, и я увидел окровавленный хлыст на моей спине и железную цепь на моих ногах, и моего хорошего, добросердечного хозяина, он был виновником моего положения. Это откровение преследовало меня, жалило меня, делало мрачным и несчастным. Корчась от жала и муки этого знания, я почти завидовал моим товарищам по рабству, их тупому безразличию. Это открыло мне глаза на ужасную яму и обнажило зубы ужасного дракона, который был готов наброситься на меня; но, увы, это не открыло мне пути к спасению. Я желал стать зверем, птицей, кем угодно, только не рабом. Я был несчастен и мрачен настолько, что не в силах описать. Эти вечные размышления огорчали и мучили меня; и все же избавиться от этого предмета моих мыслей было невозможно. Свобода, как неоценимое право каждого человека по рождению, превращала каждый объект в носителя этого права. Я слышал это в каждом звуке и видел это в каждом предмете. Оно всегда присутствовало, чтобы мучить меня ощущением моего несчастья. Чем прекраснее и очаровательнее улыбки природы, тем ужаснее и безутешнее мое состояние. Я ничего не видел, не видя этого, и я ничего не слышал, не слыша этого. Я не преувеличиваю, когда говорю, что оно смотрело на меня в каждой звезде, улыбалось в каждый штиль, дышало в каждом ветре и двигалось в каждую бурю. Я не сомневаюсь, что мое душевное состояние было как-то связано с переменой отношения ко мне моей любовницы. Я легко могу поверить, что мой свинцовый, удрученный и безутешный вид был очень оскорбителен для нее. Бедная леди! Она не понимала моего горя, а я не мог сказать ей. Если бы я мог познакомить ее с истинным состоянием моего ума и объяснить ей причину этого, это могло бы быть лучше для нас обоих. Как бы то ни было, ее оскорбления обрушились на меня, как удары лжепророка по заднице; она не знала, что на пути у нее стоит ангел. Природа сделала нас друзьями, но рабство сделало нас врагами. Мои интересы лежали в направлении, противоположном ее, и у нас обоих были свои личные мысли и планы. Она стремилась держать меня в неведении, и я решил узнать, хотя знание только увеличивало мои страдания. Мои чувства не были результатом какой-либо заметной жестокости в обращении, которому я подвергался; они проистекали из того, что я вообще был рабом. Я ненавидел именно рабство, а не просто его проявления. Меня обманули. Я раскусил попытку держать меня в неведении. Я видел, что рабовладельцы с радостью заставили бы меня поверить, что они просто действуют под властью Бога, делая рабом меня и других, и я чувствовал себя по отношению к ним грабителями и обманщиками. То, что меня хорошо кормили и одевали, не могло искупить того, что у меня отняли свободу. Улыбки моей госпожи не могли изгнать глубокую печаль, поселившуюся в моей юной груди. Действительно, они пришли вовремя, но лишь для того, чтобы усугубить мою печаль. Она изменилась, и читатель увидит, что я тоже изменился. Мы обе были жертвами одного и того же затмевающего зла, она как госпожа, я как раб. Я не буду строго осуждать ее.

ГЛАВА XII. РЕЛИГИОЗНАЯ ПРИРОДА ПРОБУДИЛАСЬ.

Упоминаемые аболиционисты — Желание узнать значение слова — Сверяюсь со словарем — Зажигательная информация — Загадка разгадана — Восстание “Нэта Тернера” — Холера — Религия — Методистский священник — Религиозные впечатления — Отец Лоусон — Его характер и род занятий — Его влияние на меня — Наша взаимная привязанность — Новые надежды и устремления — Небесный свет — Двое ирландцев на пристани — Беседа с ними — Учусь писать — Мои цели.


Ян в несчастное состояние души, описанное в предыдущей главе, сожалея о моем существовании, потому что обречен на пожизненное рабство, так понукал и так скверно, как было соблазна порой, чтобы взять мою собственную жизнь, я наиболее остро чувствительны к знаю и все возможно, что не имело ни малейшего отношения к теме рабства. Я был весь внимание, все глаза обращал всякий раз, когда слова "раб" или рабство срывались с уст какого-либо белого человека, и становились все более частыми случаи, когда эти слова становились ведущими в светских дебатах в нашем доме. Очень часто я подслушивал, как мастер Хью или кто-то из его компании с большой теплотой отзывался об “аболиционистах”. Кто или что такое аболиционисты, я был в полном неведении. Однако я обнаружил, что кем бы или чем бы они ни были, их искренне ненавидели и над ними издевались рабовладельцы всех рангов. Я также очень скоро обнаружил, что рабство в некотором роде рассматривалось всякий раз, когда упоминались аболиционисты. Это сделало этот термин для меня очень интересным. Если раб успешно совершал свой побег из рабства, обычно утверждалось, что аболиционисты убедили его сделать это и помогли ему это сделать. Если раб убивал своего хозяина, или убивал своего надсмотрщика, или поджигал жилище своего хозяина, или совершал какое-либо насилие или преступление, выходящее за рамки обычного, можно было с уверенностью сказать, что такое преступление было законным плодом движения за отмену рабства. Часто слыша подобные обвинения, у меня, вполне естественно, сложилось впечатление, что отмена смертной казни — какой бы она еще ни была — не была враждебной по отношению к рабу или очень дружелюбной по отношению к рабовладельцу. Поэтому я решил выяснить, если возможно, кто и что такое аболиционисты и почему они были так несносны по отношению к рабовладельцам. Словарь оказал мне очень мало помощи. Это научило меня, что отмена - это “акт отмены”; но это оставило меня в неведении в тот самый момент, когда я больше всего нуждался в информации, а именно о том, что подлежит отмене. Городская газета — “Балтимор Америкэн” — предоставила мне зажигательную информацию, в которой мне отказал словарь. В его колонках я обнаружил, что в определенный день в Конгресс было представлено огромное количество петиций и мемориалов, призывающих к отмене рабства в округе Колумбия и к отмене работорговли между штатами Союза. Этого было достаточно. Мстительная горечь, заметная осторожность, нарочитая сдержанность и двусмысленность, практикуемая нашими белыми людьми при упоминании этой темы, теперь были полностью объяснены. С тех пор, когда я слышал слово "отмена", я чувствовал, что этот вопрос касается меня лично, и при любой возможности подходил поближе, чтобы послушать, не проявляя при этом излишней заботливости и любопытства. В этих словах была НАДЕЖДА. Время от времени я также встречал в наших газетах какие—нибудь ужасные разоблачения рабства, скопированные с документов об отмене рабства на Севере, и комментировал несправедливость таких разоблачений. Я читал их с жадностью. Я испытывал глубокое удовлетворение от мысли, что негодяйство рабовладельцев не было скрыто от глаз мира, и что я был не одинок в своем отвращении к жестокости рабства. Был затронут еще более глубокий ход мыслей. Я видел, что в манере говорить об аболиционистах были не только ярость, но и страх, и из этого я сделал вывод, что они, должно быть, обладают некоторой властью в стране, и я почувствовал, что они, возможно, преуспеют в своих замыслах. Когда я встречался с рабом, с которым считал безопасным поговорить на эту тему, я делился с ним той частью тайны, в которую мне удавалось проникнуть. Таким образом, свет этого великого движения постепенно проникал в мой разум; и я должен сказать, что, каким бы невежественным я ни был в философии этого движения, я поверил в него с самого начала, и я поверил в это отчасти потому, что увидел, что это встревожило совесть рабовладельцев. Восстание нац. Тернера было подавлено, но тревога и ужас, которые оно вызвало, не утихли. Холера тогда была на пути в эту страну, и я помню, как подумал, что Бог разгневался на белых людей из-за их рабовладельческой жестокости, и поэтому его суды распространились по всей стране. Конечно, я не мог не надеяться на движение за отмену смертной казни, когда увидел, что оно поддержано Всемогущим и вооружено Смертью.

До того, как я начал размышлять о движении против рабства и его возможных результатах, мой разум серьезно заинтересовался темой религии. Мне было не более тринадцати лет, когда в моем одиночестве и нужде я тосковал по кому-то, к кому я мог бы пойти, как к отцу и защитнику. Проповедь белого методистского священника по имени Хэнсон помогла мне почувствовать, что в Боге у меня есть такой друг. Он учил, что все люди, великие и малые, рабы и свободные, были грешниками в глазах Бога; что они были всего лишь естественными бунтарями против его правления; и что они должны покаяться в своих грехах и примириться с Богом через Христа. Я не могу сказать, что у меня было очень четкое представление о том, что от меня требуется, но одно я знал хорошо: я был несчастен и не имел возможности сделать себя другим. Я посоветовался с добрым цветным человеком по имени Чарльз Лоусон, и тоном святой любви он посоветовал мне молиться и “возложить все свои заботы на Бога”. Я стремился это сделать; и хотя в течение нескольких недель я был бедным плакальщиком с разбитым сердцем, путешествующим сквозь сомнения и страхи, я, наконец, почувствовал облегчение в своей ноше и на сердце. Я любил все человечество, не исключая рабовладельцев, хотя я ненавидел рабство больше, чем когда-либо. Я увидел мир в новом свете, и моей главной заботой было обратить всех. Мое желание учиться возросло, и особенно мне хотелось досконально ознакомиться с содержанием Библии. Я собрал разрозненные страницы Библии из грязных уличных стоков, вымыл и высушил их, чтобы в минуты досуга почерпнуть из них пару слов мудрости. Занимаясь таким религиозным поиском знаний, я познакомился с добрым старым цветным человеком по имени Лоусон. Этот человек молился не только три раза в день, но и когда шел по улицам, на своей работе, в повозке — везде. Его жизнь была жизнью молитвы, и его слова, когда он обращался к кому-либо, были о лучшем мире. Дядя Лоусон жил недалеко от дома мастера Хью, и, глубоко привязавшись к нему, я часто ходил с ним на молитвенные собрания и проводил с ним большую часть своего свободного времени по воскресеньям. Старик немного умел читать, и я очень помог ему разобрать трудные слова, потому что читал лучше, чем он. Я мог бы научить его “букве”, но он мог бы научить меня “духу” и освежающим временам, которые мы проводили вместе в пении и молитве. Эти встречи продолжались долгое время без ведома мастера Хью или моей хозяйки. Однако оба знали, что я стал религиозным, и, казалось, уважали мое добросовестное благочестие. Моя любовница все еще была профессором религии и принадлежала к своему классу. Ее лидером был не кто иной, как преподобный Беверли Во, председательствующий старейшина, а впоследствии один из епископов Методистской епископальной церкви.

Ввиду забот и тревог, сопутствующих жизни, которую она вела, и особенно ввиду отделения от религиозных объединений, которым она была подвержена, моя хозяйка, как я уже говорил ранее, стала вялой и нуждалась в том, чтобы ее руководитель посмотрел на нее. Это часто приводило мистера Во в наш дом и давало мне возможность послушать, как он вымогает деньги и молится. Но моим главным наставником в вопросах религии был дядя Лоусон. Он был моим духовным отцом, и я очень любил его и бывал в его доме при каждой возможности. Это удовольствие, однако, недолго оставалось неоспоримым, мастер Хью почувствовал отвращение к нашей близости и пригрозил выпороть меня, если я когда-нибудь снова туда приду. Теперь я чувствовал, что меня преследует злой человек, и я хотел уйти. Добрый старик сказал мне, что “у Господа есть для меня великая работа”, и я должен подготовиться к ее выполнению; что ему было показано, что я должен проповедовать Евангелие. Его слова произвели на меня очень глубокое впечатление, и я действительно почувствовал, что передо мной стоит какая-то работа, хотя и не представлял, как вообще смогу участвовать в ее выполнении. “Благой Господь осуществит это в Свое время”, - сказал он, и я должен продолжать читать и изучать Священные Писания. Этот совет и эти внушения не остались без влияния на мой характер и судьбу. Он разжег пламя моей и без того сильной любви к знаниям, заверив меня, что я буду полезным человеком в этом мире. Когда я говорил ему: “Как это может быть? и что я могу сделать?” его простым ответом было: “Уповай на Господа”. Когда я говорил ему: “Я раб, и раб на всю жизнь, как я могу что-либо сделать?” он спокойно отвечал: “Господь может сделать тебя свободной, моя дорогая; с Ним все возможно; только верь в Бога. ”Просите, и дано будет вам". Если вы хотите свободы, просите ее у Господа с верой, и Он даст ее вам".

Таким образом, уверенный и ободренный, окрыленный надеждой, я работал и молился с легким сердцем, веря, что моя жизнь проходит под руководством мудрости, более высокой, чем моя собственная. Несмотря на все другие благословения, испрашиваемые у престола милосердия, я всегда молился, чтобы Бог по Своей великой милости и в Свое удобное время избавил меня от моего рабства.

Однажды я отправился на пристань мистера Уотерса и, увидев двух ирландцев, разгружавших баржу с камнем или балластом, без приглашения поднялся на борт и помог им. Когда мы закончили работу, один из мужчин подошел ко мне в сторонке и задал ряд вопросов, и среди них был ли я рабом? Я сказал ему: “Я был рабом всю жизнь”. Добрый ирландец пожал плечами и, казалось, был глубоко тронут. Он сказал, что жаль, что такой славный малый, как я, должен быть пожизненным рабом. Им обоим было что сказать по этому поводу, и они выразили мне глубочайшее сочувствие и самую решительную ненависть к рабству. Они зашли так далеко, что сказали мне, что я должен сбежать и уехать на Север; что я найду там друзей и что я буду таким же свободным, как и все остальные. Я притворился, что меня не интересует то, что они говорят, потому что боялся, что они могут оказаться предателями. Нередко было известно, что белые люди поощряли рабов к побегу, а затем, чтобы получить награду, похищали их и возвращали хозяевам. Хотя я в основном склонялся к мысли, что эти люди были честны и не желали мне зла, я опасался, что все может быть иначе. Тем не менее я помнил их слова и советы и с нетерпением ожидал побега на Север как возможного средства обрести свободу, о которой тосковало мое сердце. Больше всего меня волновало не мое порабощение в тогдашнее время; самой печальной мыслью было остаться рабом на всю жизнь. Я был слишком мал, чтобы думать о немедленном побеге; кроме того, я хотел научиться писать перед отъездом, так как мне, возможно, представится случай самому выписать пропуск. Теперь у меня была не только надежда на свободу, но и предзнаменование средств, с помощью которых я мог бы когда-нибудь обрести это неоценимое благо. Тем временем я решил дополнить свои образовательные достижения искусством письма.

Таким образом я начал учиться писать. Я часто бывал на верфях мастера Хью и фирмы "Дурган и Бейли" и заметил, что плотники после того, как обтесали и подготовили кусок дерева к использованию, писали на нем инициалы названия той части корабля, для которой он предназначался. Когда, например, был готов кусок древесины для правого борта, его помечали заглавной буквой “S.” Кусок древесины для левого борта был помечен буквой “L.”; кусок древесины для левого борта в передней части был помечен буквой “L. F.”; слева по борту в кормовой части был помечен буквой “L. A.”; справа по борту в кормовой части “S. A.”; и справа по борту в передней части “S. F.” Вскоре я выучил эти буквы и то, для чего они были нанесены на доски.

Теперь моя работа заключалась в поддержании огня в паровой камере и наблюдении за верфью, пока плотники уходили обедать. Этот интервал дал мне прекрасную возможность скопировать названные буквы. Вскоре я сам удивился легкости, с которой составлял буквы, и вскоре у меня появилась мысль: “Если я смогу составить четыре буквы, то смогу сделать и больше”. Сделав это легко и непринужденно, когда я встречал мальчиков около Вефильской церкви или на любой из наших игровых площадок, я вместе с ними соревновался в искусстве письма и составлял буквы, которые мне посчастливилось выучить, и просил их “превзойти это, если они смогут”. С помощью товарищей по играм в качестве моих учителей, заборов и тротуаров в качестве моих тетрадей и мела в качестве ручки и чернил я научился писать. Однако впоследствии я освоил различные методы совершенствования своей руки. Самым успешным было копирование курсива из книги Вебстера по правописанию, пока я не смог сделать их все, не заглядывая в книгу. К этому времени мой маленький “Мастер Томми” вырос в большого мальчика, переписал несколько тетрадей и принес их домой. Их показали соседям, они заслужили должную похвалу и были бережно убраны. Проводя часть своего времени как на верфи, так и в доме, я часто был смотрителем последнего, как и первого. Когда моя хозяйка оставила меня отвечать за дом, я прекрасно провел время. Я достал тетради мастера Томми, ручку и чернила и на достаточном пространстве между строками написал другие строки, максимально похожие на его. Процесс был утомительным, и я рисковал получить порку за то, что ставил отметки в высоко ценимых тетрадях старшего сына. В дополнение к этим возможностям, когда я спал на кухонном чердаке, в комнате, которую редко посещал кто-либо из семьи, я ухитрился затащить туда бочонок с мукой и стул, и на изголовье этого бочонка я писал, или пытался писать, переписывая Библию, методистский сборник гимнов и другие книги, которые у меня скопились, до поздней ночи, когда вся семья была в постелях и спала. В моих начинаниях меня поддержали новые советы и святые обещания доброго отца Лоусона, с которым я продолжал встречаться, молиться и читать Священные Писания. Хотя мастер Хью был осведомлен об этих встречах, я должен сказать, к его чести, что он так и не привел в исполнение свои угрозы выпороть меня за то, что я таким невинным образом использовал свой досуг.

ГЛАВА XIII. ПРЕВРАТНОСТИ ЖИЗНИ РАБА.

Смерть сына старого хозяина Ричарда, за которой вскоре последовала смерть старого Хозяина — Оценка и раздел всего имущества, включая рабов — За ними послали, чтобы они прибыли в Хиллсборо для оценки и раздела — Печальные перспективы и скорбное расставание — Рабы не имеют права голоса в решении своих собственных судеб — Всеобщий страх попасть в руки мастера Эндрю — Его пьянство — Счастье, что он достался мисс Лукреции — Она разрешает мне вернуться в Балтимор — Радость по поводу мастера Хью — Смерть мисс Лукреции — Второй брак мастера Томаса Олда — Новая жена, непохожая на старый — Снова изъятый из книги мастера Хью "Причины для сожаления" — План побега.


Я ДОЛЖЕН ТЕПЕРЬ попросить читателя вернуться вместе со мной немного назад во времени, в мою скромную историю, и обратить внимание на еще одно обстоятельство, которое повлияло на мой опыт рабства и которое, несомненно, способствовало углублению моего ужаса перед рабством и моей враждебности по отношению к тем людям и мерам, которые практически поддерживают рабовладельческую систему.

Уже было замечено, что, хотя я и был, после моего отстранения от должности полковника. На плантации Ллойда, формально раб хозяина Хью Олда, я фактически и по закону был рабом моего старого хозяина, капитана. Энтони. Очень хорошо. Через очень короткое время после того, как я уехал в Балтимор, умер младший сын моего старого хозяина, Ричард; а через три года и шесть месяцев умер и сам мой старый хозяин, оставив только свою дочь Лукрецию и сына Эндрю делить поместье. Старик умер во время визита к своей дочери в Хиллсборо, где теперь жили капитан. Олд и миссис Лукреция. Мастер Томас отказался от командования полковником. Шлюп Ллойда теперь держал склад в этом городе.

Капитан был так неожиданно прерван. Энтони умер без завещания, и его имущество должно быть поровну разделено между двумя его детьми, Эндрю и Лукрецией.

Оценка стоимости и разделение рабов между соперничающими наследниками были самым важным событием в жизни рабов. Рабы, которые должны были быть разделены, в целом хорошо понимали характеры и склонности наследников, и у всех были свои антипатии и предпочтения. Но ни их отвращение, ни предпочтения ни к чему не привели.

После смерти старого хозяина за мной немедленно послали, чтобы оценить и разделить вместе с другим имуществом. Лично меня беспокоил главным образом мой возможный отъезд из дома мастера Хью, поскольку до этого времени не было ни одной темной тучи, которая омрачила бы небо этой счастливой обители. Для меня это был печальный день, когда я уехала на Восточное побережье, чтобы меня ценили и разделяли, как это было для моей дорогой хозяйки и учителя, а также для маленького Томми. Мы все трое горько плакали, потому что расставались, и, возможно, расставались навсегда. Никто не мог сказать, в какую кучу движимого имущества меня могут бросить. Таким образом, я рано ощутил вкус той болезненной неуверенности, которая в той или иной форме всегда вставала на пути раба. Это дало мне новое понимание неестественной силы, которой я был подвержен. Болезнь, невзгоды и смерть могут помешать планам и целям любого человека, но раб подвергался дополнительной опасности смены дома, разлуки, неизвестной другим людям. Затем также произошла усиленная деградация зрелища. Что за сборище! Мужчины и женщины, молодые и старые, женатые и холостые; нравственные и мыслящие человеческие существа, открыто презирая свою человечность, сражались с лошадьми, овцами, рогатым скотом и свиньями. Лошади и мужчины, крупный рогатый скот и женщины, свиньи и дети - все занимают одинаковое положение на шкале общественного существования и все подвергаются одному и тому же тщательному осмотру, чтобы установить их ценность в золоте и серебре — единственном стандарте ценности, применяемом рабовладельцами к своим рабам. Личность, поглощенная грязной идеей собственности! Мужественность, потерянная в движимости!

Оценка закончилась, затем последовал раздел и распределение. Наша судьба должна была быть решена на всю жизнь, и у нас было не больше права голоса в решении этого вопроса, чем у быков и коров, которые стояли и жевали сено на сенокосе. Одно слово оценщиков, вопреки всем предпочтениям и молитвам, могло разорвать все узы дружбы и привязанности, вплоть до разлучения мужей и жен, родителей и детей. Мы все были потрясены этой силой, которая, на человеческий взгляд, могла благословить или взорвать нас в одно мгновение. Вдобавок к этому страху разлуки, наиболее болезненному для большинства рабов, все мы испытывали непреодолимый ужас от возможности попасть в руки мастера Эндрю, который отличался жестокостью и невоздержанностью.

Вполне естественно, что рабы очень боялись попасть в руки пьяных хозяев. Мастер Эндрю был закоренелым развратником и уже растратил значительную часть имущества своего отца из-за своего расточительства. Поэтому попасть к нему в руки считалось первым шагом к тому, чтобы быть проданным далеко на Юг. Считалось, что через несколько лет он, без сомнения, истратит свое состояние, а его фермы и рабов продадут с публичных торгов, и рабы поспешат на хлопковые поля и рисовые болота пылающего Юга. Это вызвало глубокий ужас.

Я думаю, что жители Севера и свободные люди в целом меньше привязаны к местам, где они родились и выросли, чем рабы. Их свобода приходить и уходить, быть здесь или там, как они перечисляют, предотвращает любую экстравагантную привязанность к какому-либо конкретному месту. С другой стороны, раб был неотъемлемой частью; у него не было выбора, не было цели, он был привязан к одному-единственному месту и должен был пустить корни там или нигде. Идея высылки из других мест, как правило, появлялась в форме угрозы и наказания за преступление. Поэтому к ней относились со страхом. Энтузиазму, который наполняет сердца молодых свободных людей, когда они размышляют о жизни на дальнем Западе или в какой-нибудь далекой стране, где они надеются достичь богатства и отличия, не могло быть места в мыслях раба; и те, с кем они расстались, ничего не могли знать о той жизнерадостности, с которой друзья и родственники уступают друг другу, когда они чувствуют, что уходящему хорошо, что он уезжает из родных мест. Кроме того, существует переписка и надежда на воссоединение, но в случае с рабами отсутствовали все эти смягчающие обстоятельства. Улучшение состояния не было вероятным — переписка невозможной — воссоединение недостижимым. Его выход в мир был подобен выходу живого человека в могилу, который с открытыми глазами видит себя похороненным вне поля зрения и слуха жены, детей и родственных друзей.

Размышляя о вероятностях и возможностях наших обстоятельств, я, вероятно, страдал больше, чем большинство моих собратьев по службе. Я знал, что значит испытывать доброе и даже нежное обращение; они не знали ничего подобного. Жизнь для них была грубой и тернистой, а также темной. Они — большинство из них — жили на ферме моего старого хозяина в Такахо и испытали на себе суровость правления мистера Пламмера. Он начертал свой характер на живом пергаменте спин большинства из них и оставил их покрытыми шрамами и черствыми; моя спина, благодаря моему раннему переезду в Балтимор, все еще была нежной. Я оставил добрую хозяйку в слезах, когда мы расставались, и вероятность никогда больше не увидеть ее, так сказать, балансируя на волоске, не могла не вызвать во мне тревогу и мучение. Мысль о том, чтобы стать рабом Эндрю Энтони, который всего за несколько дней до разделения в моем присутствии схватил моего брата Перри за горло, повалил его на землю и бил каблуком ботинка по голове, пока у него не хлынула кровь из носа и ушей, была ужасна! Этому дьявольскому поступку не было лучшего извинения, чем тот факт, что Перри ушел играть, когда мастер Эндрю понадобился ему для какой-то пустяковой услуги. После такого жестокого обращения с моим братом, наблюдая за тем, как я изумленно смотрю на него, он сказал: “Именно так я и буду служить тебе, на днях”; имея в виду, вероятно, когда я перейду в его распоряжение. Читатель вполне может предположить, что эта угроза не слишком успокоила мои чувства.

Наконец, тревога и неизвестность закончились; и закончились, благодаря доброму Провидению, в соответствии с моими желаниями. Я выпал на долю миссис Лукреция, милая леди, которая перевязала мне голову на кухне своего отца и защитила меня от проклятий тети Кэти.

Капитан Томас Олд и миссис Лукреция сразу же приняли решение о моем возвращении в Балтимор. Они знали, как тепло миссис Олд отнеслась к моему возвращению. Хью Олд был привязан ко мне, и как бы Томми обрадовался, увидев меня, и к тому же, не имея во мне непосредственной необходимости, они охотно заключили это соглашение.

Мне нет нужды останавливаться, чтобы рассказывать о моей радости, когда я вернулся в Балтимор. Я отсутствовал всего месяц, но мне показалось, что прошло целых шесть месяцев.

Я вернулся в Балтимор совсем недавно, когда до меня дошла весть, что моя добрая подруга, миссис Лукреция, умерла. Она оставила одного ребенка, дочь по имени Аманда, о которой я еще расскажу. Вскоре после смерти миссис Лукреции мастер Эндрю умер, оставив жену и одного ребенка. Таким образом, вся семья Антонисов в том виде, в каком она существовала, когда я учился в кол. Заведение Ллойда было сметено за первые пять лет моего пребывания у мастера Хью Олда в Балтиморе.

Никаких особых изменений в положении рабов вследствие этих смертей не произошло, и все же я не мог избавиться от ощущения, что теперь, когда миссис Лукреции не стало. Пока она была жива, я чувствовал, что у меня есть сильный друг, который заступится за меня в любой чрезвычайной ситуации.

В небольшой книге, которую я опубликовал через шесть лет после моего побега из рабства, озаглавленной “Рассказ Фредерика Дугласа", — когда расстояние между описываемым тогда прошлым и настоящим было не так велико, как сейчас, — говоря об этих изменениях в семье моего хозяина и их результатах, я использовал следующий язык: “Теперь все имущество моего старого хозяина, включая рабов, находилось в руках незнакомцев — незнакомцев, которые не имели никакого отношения к его накоплению. Ни один раб не остался свободным. Все остались рабами, от младшего до старшего. Если что-то в моем опыте больше, чем что-либо другое, укрепило мою убежденность в адском характере рабства и наполнило меня невыразимым отвращением к рабовладельцам, так это их низкая неблагодарность к моей бедной старой бабушке. Она верно служила моему старому хозяину от юности до старости. Она была источником всего его богатства; она заселила его плантацию рабами; она стала прабабушкой у него на службе. Она качала его в младенчестве, ухаживала за ним в детстве, служила ему всю жизнь, а когда он умер, вытерла с его ледяного лба холодный предсмертный пот и навсегда закрыла ему глаза. Тем не менее она была рабыней — рабыней на всю жизнь — рабыней в руках незнакомцев; и в их руках она видела своих детей, своих внуков и правнуков, разделенных, как стадо овец, не удостаиваясь небольшой привилегии сказать ни единого слова относительно их или ее собственной судьбы. И в довершение к кульминации их низкой неблагодарности, моя бабушка, которая была теперь очень стара, пережив моего старого хозяина и всех его детей, увидев их начало и конец, и ее нынешний владелец — его внучатый сын, - обнаружив, что она представляет собой небольшую ценность — ее тело уже измучено болями старости, и полная беспомощность быстро овладевает ее некогда активными конечностями, — отвезла ее в лес, построила ей маленькую хижину с глинобитной трубой, а затем предоставила ей щедрую привилегию содержать себя там в полном одиночестве; таким образом, фактически предоставив ее жить в одиночестве. умри. Если моя бедная, дорогая старая бабушка сейчас жива, она живет для того, чтобы помнить и оплакивать потерю детей, потерю внуков и потерю правнуков. Это, выражаясь языком Уиттиера, поэта-раба:

"Пропал, пропал, продан и пропал",

К рисовому болоту, сырому и одинокому:

Где непрестанно взмахивает рабский кнут,

Там, где жалит зловонное насекомое,

Там, где бродит демон лихорадки

Отравить падающей росой,

Где ослепляют нездоровые солнечные лучи

Сквозь горячий и туманный воздух: —

Пропал, пропал, продан и пропал,

На рисовое болото, промозглое и одинокое,

С холмов и вод Вирджинии —

Горе мне, мои украденные дочери!"

Очаг опустошен. Потерявшие сознание дети, которые когда-то пели и танцевали в ее присутствии, ушли. Она нащупывает свой путь во тьме веков, чтобы напиться воды. Вместо голосов своих детей она слышит днем стоны голубки, а ночью крики отвратительной совы. Все погружено во мрак. Могила у порога; и теперь, отягощенная муками старости, когда голова склоняется к ногам, когда встречаются начало и конец человеческого существования, беспомощное младенчество и мучительная старость сливаются воедино; в это время, — в это самое необходимое время для проявления той нежности и привязанности, которые только дети могут подарить умирающему родителю, — моя бедная старая бабушка, преданная мать двенадцати детей, осталась совсем одна в той маленькой хижине, перед несколькими тусклыми угольками”.

Через два года после смерти миссис Лукреция, мастер Томас женился на своей второй жене. Ее звали Ровена Гамильтон, она была старшей дочерью мистера Уильяма Гамильтона, богатого рабовладельца с восточного побережья Мэриленда, который жил примерно в пяти милях от Сент-Майклза, тогдашнего места жительства мастера Томаса Олда.

Вскоре после женитьбы у мастера Томаса произошло недоразумение с мастером Хью, и в качестве наказания он приказал ему отправить меня домой. Поскольку причина этого недоразумения послужит иллюстрацией характера южного рыцарства и южной человечности пятидесяти летней давности, я расскажу об этом.

Среди детей моей тети Милли была дочь по имени Хенни. Будучи совсем маленькой, Хенни упала в огонь и так сильно обожгла руки, что от них было очень мало толку. Ее пальцы были почти втянуты в ладони. Она могла бы попытаться что-то сделать, но считалось, что она того не стоит — немногим ценнее лошади со сломанной ногой. Это неприбыльное имущество, уродливое и изуродованное, капитан Олд отправил в Балтимор.

Устроив бедняжке Хенни справедливый суд, мастер Хью и его жена пришли к выводу, что бедная калека им ни к чему, и отправили ее обратно к мастеру Томасу. Последний воспринял это как акт неблагодарности со стороны своего брата и в знак своего неудовольствия потребовал, чтобы тот немедленно отправил меня в Сент-Майклс, сказав: “Если он не может оставить меня, у него не будет Фреда”.

Это было еще одно потрясение для моих нервов, еще одно крушение планов и еще один разрыв моих религиозных и социальных союзов. Теперь я был большим мальчиком. Я стал весьма полезен нескольким цветным молодым людям, которые сделали меня своим учителем. Я научил некоторых из них читать и привык проводить с ними большую часть своего досуга. Наша привязанность была сильна, и я очень боялся разлуки. Но сожаления о рабах были напрасны: мои желания были ничем; моим счастьем была забава моего хозяина.

Мои сожаления по поводу отъезда из Балтимора сейчас были вызваны не теми причинами, по которым я покидал город раньше, чтобы меня оценили и передали новому владельцу.

Перемена произошла как в мастере Хью, так и в его некогда набожной и любящей жене. Влияние бренди и дурной компании на него, а рабства и социальной изоляции - на нее катастрофически сказалось на характерах обоих. Томас больше не был “маленьким Томми”, он был большим мальчиком и научился вести себя со мной как подобает своему классу. Таким образом, мое положение в доме мастера Хью ни в коем случае не было таким комфортным, как в прежние годы. Теперь мои привязанности были вне нашей семьи: они были сосредоточены на тех, кому я давал наставления, и на тех маленьких белых мальчиках, от которых я получал наставления. Там же был и мой дорогой старый отец, благочестивый Лоусон, который во всех своих христианских достоинствах был точной копией "Дяди Тома" — сходство настолько совершенное, что он мог бы быть оригиналом христианского героя миссис Стоу. Мысль о расставании с этими дорогими друзьями сильно беспокоила меня, потому что я уезжал без надежды когда-либо вернуться снова; вражда была самой ожесточенной и, по-видимому, совершенно непримиримой.

В дополнение к боли от разлуки с друзьями, как я предполагал, навсегда, у меня была дополнительная печаль из-за упущенных шансов на спасение, над которыми приходилось размышлять. Я откладывал побег до тех пор, пока меня не поместят туда, где возможности для побега будут гораздо более трудными и менее частыми.

Пока мы плыли по Чесапикскому заливу на борту шлюпа "Аманда" в Сент—Майклс и проплывали мимо пароходов, курсирующих между Балтимором и Филадельфией, я строил множество планов на свое будущее, начинающихся и заканчивающихся одной и той же решимостью - найти какой-нибудь способ сбежать из рабства.

ГЛАВА XIV. ОПЫТ В СЕНТ-МАЙКЛС.

Сент—Майклс и его обитатели — Капитан Олд — Его новая жена — Страдания от голода — Вынужден воровать — Аргументы в его защиту - Лагерное собрание на Юге — Что там делал капитан Олд — Надежды — Подозрения — Результат — Вера и дела расходятся — Положение в церкви — Бедная кузина Хенни — Методистские проповедники — Их пренебрежение к рабам — Одно исключение — Субботняя школа - Как и кем я расстался — Печальная перемена в моих перспективах — Кови, истребитель негров.


С.Т. МАЙКЛС, деревня, в которой теперь был мой новый дом, выгодно отличалась от деревень в рабовладельческих штатах в целом в то время — 1833 год. В нем было несколько комфортабельных жилищ, но в целом место носило унылый, неряшливый, заброшенный вид. Большинство зданий были деревянными; они никогда не пользовались искусственным украшением в виде краски, а время и бури стерли яркий цвет дерева, сделав их почти такими же черными, как здания, обугленные пожаром.

В прежние годы Сент-Майклс пользовался некоторой репутацией судостроительного сообщества, но этот бизнес почти полностью уступил место ловле устриц для рынков Балтимора и Филадельфии - образу жизни, крайне неблагоприятному для морали, трудолюбия и манер. Река Майлз была широкой, а ее угодья для ловли устриц обширными, и рыбаки часто отсутствовали весь день и часть ночи осенью, зимой и весной. Это воздействие было предлогом для того, чтобы носить с собой в значительных количествах спиртные напитки, которые в то время считались лучшим противоядием от простуды. Каждое каноэ было снабжено своим кувшином рома, и выпивка среди этого класса горожан стала повсеместной. Эта привычка к выпивке среди невежественного населения способствовала грубости, вульгарности и ленивому пренебрежению к социальному благоустройству этого места, так что немногие трезвомыслящие люди, оставшиеся там, признавали, что Сент-Майклс был не только неприглядным местом.

Я переехал жить в Сент-Майклс в марте 1833 года. Я знаю этот год, потому что он последовал за первой холерой в Балтиморе, и это был также год того странного явления, когда небеса, казалось, вот-вот расстанутся со своим звездным шлейфом. Я стал свидетелем этого великолепного зрелища и был поражен благоговейным страхом. Воздух, казалось, был наполнен яркими вестниками, спускающимися с неба. Было около рассвета, когда я увидел эту величественную сцену. Я не был лишен предположения, что это может быть предвестником пришествия Сына Человеческого; и в моем тогдашнем душевном состоянии я был готов приветствовать Его как своего друга и избавителя. Я читал, что “звезды упадут с небес”, и теперь они падали. Я очень страдал в своем уме. Казалось, что каждый раз, когда юные ростки моей привязанности зарождались, они грубо обрывались какой-то неестественной внешней силой; и я обращал взор к небесам в поисках покоя, которого мне было отказано на земле.

Но вернемся к моей истории. Прошло уже более семи лет с тех пор, как я жил с мастером Томасом Олдом в семье моего старого учителя, капитана. Энтони, на родной плантации полковника. Ллойд. Тогда я знал его как мужа дочери старого хозяина; теперь я должен был знать его как своего хозяина. Все мои уроки, касающиеся его характера, а также наилучших методов доставить ему удовольствие, еще предстояло усвоить. Рабовладельцы, однако, не очень церемонились в обращении с рабом, и мое незнание нового материала в виде хозяина было лишь временным. Моя новая госпожа также не заставила себя долго ждать, чтобы заявить о своей враждебности. В отличие от мисс Лукреции, которую я вспоминала с нежностью, которую оставляют ушедшие благословения, миссис Ровена Олд была холодной и жестокой, как и ее муж, скупой, и обладала властью сделать его таким же жестоким, как и она сама, в то время как она могла легко опуститься до уровня его подлости.

Пока я жила в семье мистера Хью Олда, какие бы перемены ни происходили в ней, еды всегда было в избытке; и теперь, впервые за семь лет, я ощутила безжалостные уколы голода. Мы были так ужасно голодны, что были вынуждены жить за счет наших соседей или воровать из домашней кладовой. Это было трудно сделать; но после долгих размышлений я убедил себя, что другого способа поступить не было и что, в конце концов, в этом не было ничего плохого. Учитывая, что мой труд и моя личность были собственностью мастера Томаса и что я был лишен предметов первой необходимости, добытых моим собственным трудом, было легко сделать вывод о праве снабжать себя тем, что было моим собственным. Это было просто присвоение того, что принадлежало мне, для использования моим хозяином, поскольку здоровье и сила, получаемые от такой пищи, были направлены на служение ему. Конечно, это было воровство, согласно закону и Евангелию, которые я слышал с кафедры; но я начал придавать меньше значения тому, что говорилось оттуда по таким вопросам. Воровать у мастера было не всегда удобно, и та же причина, по которой я мог невинно воровать у него, казалось, не оправдывала меня в воровстве у других. В случае с моим хозяином речь шла об изъятии мяса из одной кадки и перекладывании его в другую; сделка не повлияла на право собственности на мясо. Сначала он владел этим в ванне, а в последний раз - во мне. Его мясная лавка не всегда была открыта. В тот момент за ней строго следили, и ключ хранился у миссис Старый карман. Мы часто сильно страдали от голода, когда мясо и хлеб гнили под замком. Это было так, когда она знала, что мы почти умираем с голоду; и все же со святым видом она становилась на колени рядом со своим мужем и каждое утро молилась, чтобы милосердный Бог “благословил их в корзинах и запасах и, наконец, спас их в Своем царстве”. Но я продолжаю свои рассуждения.

Было необходимо установить право красть у других; и это могло основываться только на более широком диапазоне обобщений, чем то, которое предполагало право красть у моего хозяина. Прошло некоторое время, прежде чем я пришел к этому очевидному выводу. Чтобы дать некоторое представление о ходе моих рассуждений, я изложу дело так, как я его изложил в своем сознании. “Я, ” подумал я, “ не только раб мастера Томаса, но и раб общества в целом. Общество в целом обязалось по форме и фактически помогать мастеру Томасу в лишении меня законной свободы и справедливого вознаграждения за мой труд; следовательно, какие бы права я ни имел против мастера Томаса, я в равной степени имею их против тех, кто был связан с ним в лишении меня свободы. Поскольку общество выделило меня как привилегированного грабителя, исходя из принципа самосохранения, я имею право грабить по очереди. Поскольку каждый раб принадлежит всем, следовательно, все должны принадлежать каждому ”. Я рассуждал далее, “что в пределах своего справедливого заработка раб имел полное право брать золото, серебро и лучшую одежду своего хозяина или любого другого рабовладельца; и что такое взятие не было воровством ни в каком справедливом смысле этого слова”.

Мораль свободного общества не могла быть применима к рабовладельческому обществу. Рабовладельцы сделали практически невозможным для раба совершение какого-либо преступления, известного либо законам Бога, либо законам человека. Если он крал, то лишь забирал свое; если он убивал своего хозяина, то лишь подражал героям Революции. Я считал рабовладельцев индивидуально и коллективно ответственными за все зло, которое проистекало из этих ужасных отношений, и я верил, что они будут таковыми в глазах Бога. Сделать человека рабом означало лишить его моральной ответственности. Свобода выбора - суть любой ответственности; но моих добрых читателей, вероятно, меньше волнует мое мнение, чем то, что в большей степени касается моего личного опыта, хотя мои мнения в некотором роде были результатом моего опыта.

Когда я жил с капитаном. Олдом, я считал его неспособным на благородный поступок. Его главной чертой был сильный эгоизм. Я думаю, он сам полностью осознавал этот факт и часто пытался скрыть его. Капитан. Олд не был прирожденным рабовладельцем - не был членом рабовладельческой олигархии по праву рождения. Он был рабовладельцем только по праву брака; и из всех рабовладельцев эти были, безусловно, самыми требовательными. В нем была вся любовь к господству, гордость мастерством и чванство властью; но его правлению недоставало жизненно важного элемента последовательности. Он мог быть жестоким, но его методы демонстрации этого были трусливыми и свидетельствовали скорее о его подлости, чем о его духе. Его приказы были сильны, а принуждение - слабым.

Рабы не были бесчувственны к искренним качествам щедрого, лихого рабовладельца, не боявшегося последствий, и они предпочитали такого смелого и отважного хозяина, даже с риском быть застреленным за дерзость, капризной маленькой душе, которая никогда не пользовалась плетью, кроме как из любви к наживе.

Рабы тоже с готовностью проводили различие между врожденными качествами первоначального рабовладельца и предполагаемыми атрибутами случайного рабовладельца; и хотя они не могли уважать ни то, ни другое, они презирали последнее больше, чем первое.

Роскошь иметь прислуживающих ему рабов была для мастера Томаса в новинку, и к ней он оказался совершенно не готов. Он был рабовладельцем, не способным удерживать своих рабов или управлять ими. Не сумев завоевать их уважение, и он, и жена всегда были начеку, опасаясь, как бы рабы не нанесли им какого-нибудь унижения.

Это было в августе месяце 1833 года, когда я был почти в отчаянии от обращения мастера Томаса и сильнее, чем когда-либо, лелеял часто повторяемую решимость сбежать, — произошло обстоятельство, которое, казалось, сулило всем нам более светлые и счастливые дни. На методистском лагерном собрании, проходившем в Бэй-Сайде, знаменитом месте лагерных собраний, примерно в восьми милях от Сент-Майклза, мастер Томас заявил о своей религиозной принадлежности. Он уже давно вызывал интерес у церкви и у служителей, в чем я убедился по неоднократным визитам и пространным увещеваниям последних. Он был рыбой, которую стоило поймать, потому что у него были деньги и положение в обществе. В общине Сент-Майклз он считался лучшим гражданином. Он был строго воздержан, и от него мало что требовалось сделать, чтобы придать видимость благочестия и сделать его столпом церкви. Итак, лагерное собрание продолжалось неделю; люди съехались со всех концов страны, и два парохода пришли загруженными из Балтимора. Место было выбрано удачно; были расставлены сиденья; воздвигнута трибуна; перед трибуной проповедника был огорожен грубый алтарь, устланный соломой, что создавало мягкое коленопреклоненное место для скорбящих. Это место вместило бы по меньшей мере сотню человек. Перед трибуной проповедника и по бокам от длинных рядов сидений возвышался первый класс величественных палаток, каждая из которых соперничала с другой по прочности, опрятности и вместимости, за этим первым кругом палаток располагался другой, менее внушительный, который тянулся вокруг лагеря к трибуне для ораторов. За пределами этого второго класса палаток стояли крытые фургоны, повозки, запряженные волами, и транспортные средства всех форм и размеров. Они служили палатками своим владельцам. Снаружи во всех направлениях горели огромные костры, на которых жарились, отваривались и поджаривались овощи на благо тех, кто заботился о своем духовном благополучии внутри круга. За трибуной проповедника было выделено узкое пространство для использования цветными людьми. Для этой категории людей не было предусмотрено мест, и если проповедники вообще обращались к ним, то в сторонке. После окончания проповеди на каждой службе скорбящим раздавалось приглашение пройти в загон; и в некоторых случаях служители выходили, чтобы убедить мужчин и женщин войти. Один из этих служителей убедил мастера Томаса войти в загон. Я был глубоко заинтересован этим вопросом и последовал за ним; и, хотя цветным людям не разрешалось ни заходить в загон, ни подходить к трибуне проповедника, я рискнул занять свое место как бы на полпути между черными и белыми, откуда я мог отчетливо видеть движения скорбящих, и особенно продвижение мастера Томаса. “Если у него есть религия, - думал я, - он освободит своих рабов; или, если он не будет делать так много, как это, он, во всяком случае, будет относиться к нам добрее и кормить нас щедрее, чем делал до сих пор”. Обращаясь к моему собственному религиозному опыту и оценивая моего учителя по тому, что было правдой в моем собственном случае, я не мог считать его полностью обращенным, если только такие хорошие результаты не следовали за его исповеданием религии. Но в своих ожиданиях я был разочарован вдвойне: мастер Томас по-прежнему оставался мастером Томасом. Плоды его праведности проявились совсем не так, как я ожидал. Его обращение должно было изменить его отношение не к людям — во всяком случае, не к чернокожим, — а к Богу. Признаюсь, моя вера была невелика. В его внешности было что-то, что, на мой взгляд, заставляло усомниться в его обращении. Стоя там, где я стоял, я мог видеть каждое его движение. Я внимательно наблюдал за ним, пока он оставался в загоне; и хотя я видел, что его лицо было очень красным, а волосы растрепаны, и хотя я слышал, как он застонал, и видел, как случайная слеза остановилась на его щеке, словно спрашивая: “куда мне идти?” — я не мог полностью поверить в искренность обращения. Нерешительное поведение этой слезинки и ее одиночество огорчили меня и поставили под сомнение всю сделку, частью которой она была. Но люди говорили: “Капитан. Старый человек прошел через это”, и мне оставалось надеяться на лучшее. Я был обязан сделать это из благотворительных побуждений, потому что я тоже был религиозен и пробыл в церкви полных три года, хотя сейчас мне было не больше шестнадцати лет. Рабовладельцы иногда могли быть уверены в благочестии некоторых своих рабов, но рабы редко были уверены в благочестии своих хозяев. “Он не может попасть на небеса без крови на юбках” - таков был незыблемый пункт вероучения каждого раба, который превосходил все учения об обратном и навсегда остался незыблемым фактом. Высшим доказательством, которое рабовладелец мог дать рабу о своем принятии Богом, было освобождение его рабов. Для нас это было доказательством того, что он был готов отдать все Богу и ради Бога; и не сделать этого было, по нашей оценке, свидетельством жестокосердия и полностью противоречило идее подлинного обращения. Я прочитал где—то в “Методистской дисциплине" следующий вопрос и ответ: "Вопрос - что должно быть сделано для искоренения рабства?” “Ответ — Мы заявляем, что мы, как никогда, убеждены в великом зле рабства; поэтому ни один рабовладелец не может претендовать на какую-либо официальную должность в нашей церкви”. Эти слова долго звучали в моих ушах и вселяли в меня надежду. Но, как я уже говорил, я был обречен на разочарование. Мастер Томас, казалось, знал о моих надеждах относительно него. До сих пор мне казалось, что он смотрел на меня в ответ на мои взгляды, как бы говоря: “Я научу тебя, молодой человек, что, хотя я расстался со своими грехами, я не расстался со своим разумом. Я буду держать своих рабов и тоже попаду на небеса”.

В этом человеке всегда было мало добродушия; но теперь все его лицо омрачилось видимостью набожности, и он стал более жестким в своих требованиях. Если религия и оказала на него какое-то влияние, то она сделала его более жестоким и ненавистным во всех его проявлениях. Я сужу его строго? Боже упаси. Капитан. Олд проявлял величайшее благочестие. Его дом был буквально домом молитвы. Утром и вечером там раздавались громкие молитвы и гимны, к которым присоединялись и он сам, и жена; однако в кают-компании не раздавали больше еды, не уделяли больше внимания моральному благополучию кухни, и ничего не было сделано, чтобы заставить нас почувствовать, что сердце мастера Томаса стало хоть на йоту лучше, чем было до того, как он попал в маленький загон напротив палатки проповедника на территории лагеря. Наши надежды, также основанные на дисциплине, вскоре развеялись, потому что его сразу же приняли в церковь, и еще до истечения испытательного срока он стал лидером в классе. Он весьма отличился среди братьев как пылкий проповедник. Его прогресс был почти таким же быстрым, как рост легендарного Джека и бобового стебля. Ни один человек не был более активен в пробуждениях и не проехал бы больше миль, чтобы помочь в их проведении и заинтересовать религией посторонних. Его дом, будучи одним из самых святых в Сент-Майклсе, стал ’домом проповедников”. Очевидно, им нравилось пользоваться его гостеприимством; потому что, пока он морил нас голодом, он набивал их — трое или четверо из этих “послов” бывали там нередко одновременно — и все они питались жирной пищей, в то время как мы на кухне были хуже, чем просто голодны. Не часто мы получали улыбку узнавания от этих святых людей. Казалось, их так же не заботило наше попадание на небеса, как и то, что мы вырвались из рабства. Из этого общего обвинения я должен сделать одно исключение — для преподобного Джорджа Кукмана. В отличие от преподобных Дж. Сторкс, Юри, Ники, Хамфри и Купер, все они были в округе Сент-Майклз, и он любезно проявил интерес к нашему мирскому и духовному благополучию. Наши души и наши тела были одинаково священны в его глазах, и у него действительно было много искренних антирабовладельческих чувств, смешанных с его колонизационными идеями. В наших краях не было ни одного раба, который не любил бы и не почитал мистера Кукмана. Почти все считали, что он сыграл важную роль в том, чтобы заставить одного из крупнейших рабовладельцев в округе — мистера Сэмюэля Харрисона — освободить всех своих рабов; и общее впечатление о мистере Кукмане было таким, что всякий раз, когда он встречал рабовладельцев, он добросовестно трудился с ними, выполняя религиозный долг, чтобы побудить их освободить своих рабов. Когда этот добрый человек бывал в нашем доме, мы все были уверены, что утром нас всех призовут к молитве; и он не замедлил поинтересоваться состоянием наших умов и сказать нам слово увещевания и ободрения. Велика была скорбь всех рабов, когда этот верный проповедник Евангелия был удален из окружения. Он был красноречивым проповедником и обладал тем, чем обладали или осмеливались демонстрировать немногие служители к югу от линии Мейсона и Диксона, а именно — теплым и филантропическим сердцем. Этот мистер Кукман был англичанином по происхождению и погиб на борту злополучного парохода “Президент”, направлявшегося в Англию.

Но вернемся к моему опыту общения с мастером Томасом после его обращения. В Балтиморе я мог время от времени посещать субботнюю школу среди бесплатных детей и получать уроки вместе с остальными; но, уже научившись читать и писать, я был скорее учителем, чем ученым, даже там. Однако, когда я вернулся на Восточное побережье и оказался в доме мастера Томаса, мне не разрешили ни учить, ни быть обученным. Все сообщество, за единственным исключением среди белых, неодобрительно относилось ко всему, что касалось обучения либо рабов, либо свободных цветных людей. Это единственное исключение, благочестивый молодой человек по имени Уилсон, спросил меня однажды, не хотел бы я помочь ему преподавать в небольшой субботней школе в доме свободного цветного человека по имени Джеймс Митчелл. Идея показалась мне восхитительной, и я сказал ему, что с радостью посвящу этой самой похвальной работе столько своих выходных, сколько смогу. Мистер Уилсон вскоре собрал дюжину старых учебников правописания и несколько священных писаний, и мы приступили к работе, в нашей школе было около двадцати учеников. "Вот, - подумал я, - то, ради чего стоит жить; вот шанс быть полезным". Первое воскресенье прошло восхитительно, и следующую неделю я провел очень радостно. Я не мог поехать в Балтимор, где я и небольшая компания юных друзей, которые так много значили для меня там и с которыми я чувствовал себя разлученным навсегда, но я мог устроить здесь небольшой Балтимор. На нашей второй встрече я узнал, что были некоторые возражения против существования нашей школы; и действительно, едва мы приступили к работе — хорошей работе, просто обучая нескольких цветных детей чтению Евангелия от Сына Божьего, — как внутрь ворвалась толпа, возглавляемая двумя классными руководителями, мистером Райтом Фэрбенксом и мистером Гаррисоном Уэстом, а с ними мастером Томасом. Они были вооружены палками и другими метательными средствами и прогнали нас, приказав никогда больше не встречаться с такой целью. Один из этой благочестивой команды сказал мне, что что касается меня, то я хотел бы быть другим гражданином. Тернер, и если бы я не выглянул, то получил бы в себя столько же мячей, сколько Нат. получил в него. Так закончилась субботняя школа; и читателя не удивит, что такое поведение со стороны классных руководителей и мнимых святых людей не способствовало укреплению моих религиозных убеждений. Облако над моим домом в Сент-Майклзе стало тяжелее и чернее, чем когда-либо.

Не только вмешательство мастера Томаса в разгон нашей Субботней школы поколебало мою уверенность в силе такого рода южной религии делать людей мудрее и совершеннее, но я увидел в нем всю жестокость и подлость после его обращения, которые он проявлял раньше. Его жестокость и подлость особенно проявились в его обращении с моей несчастной кузиной Хенни, чья хромота сделала ее обузой для него. Я видел, как он связывал эту хромую и искалеченную женщину и бил ее плетьми самым жестоким и шокирующим образом; а затем с леденящим кровь богохульством цитировал отрывок из Священного Писания: “Тот раб, который знал волю своего господина и не приготовился сам и не поступил согласно его воле, будет избит многими ранами”. Он будет держать эту израненную женщину привязанной за запястья к болту в балке три, четыре, а то и пять часов кряду. Он связывал ее рано утром, хлестал коровьей шкурой перед завтраком, оставлял связанной, шел в свой магазин и, вернувшись к обеду, повторял то же самое наказание, нанося грубую плеть по плоти, уже ободранной повторными ударами. Казалось, он желал избавиться от бедной девушки или, по крайней мере, сбыть ее с рук. В доказательство этого он впоследствии отдал ее своей сестре Саре - миссис Клайн, — но, как и в случае с мистером Хью, Хенни вскоре была возвращена ему на руки. Наконец, под предлогом того, что он ничего не мог для нее сделать, я использую его собственные слова, он “бросил ее на произвол судьбы, чтобы она сама о себе позаботилась”. Передо мной был недавно обращенный человек, крепко державший хорошо сложенных и трудоспособных рабов, оставленных ему старым хозяином, — людей, которые на свободе могли бы позаботиться о себе сами; и все же выпустивший на свободу единственного калеку среди них, фактически обрекшего его на голодную смерть. Без сомнения, какой-нибудь благочестивый брат-северянин спросил мастера Томаса, почему он держит рабов? его ответ был бы именно таким, каким многие другие рабовладельцы отвечали на тот же вопрос, а именно: “Я держу своих рабов для их же блага”.

Многочисленные разногласия, возникшие между мастером Томасом и мной из-за моего ясного представления о его характере и смелости, с которой я защищался от его капризных жалоб, побудили его заявить, что я не соответствую его желаниям; что моя городская жизнь пагубно повлияла на меня; что на самом деле она почти лишила меня всех благих намерений и приспособила ко всему плохому. Одной из моих величайших ошибок или проступков было то, что я позволил его лошади уехать на ферму, принадлежавшую его тестю. Животному нравилась эта ферма, и я ему полностью сочувствовал. Всякий раз, когда я выпускал его на волю, оно мчалось по дороге к мистеру Гамильтону, как будто собиралось порезвиться. Моя лошадь пропала, конечно, я должен пойти за ней. Объяснение нашей взаимной привязанности к этому месту одно и то же — лошадь нашла хорошее пастбище, а я нашел там вдоволь хлеба. У мистера Гамильтона были свои недостатки, но морить своих рабов голодом не входило в их число. Он давал еду в изобилии и отличного качества. В поварихе мистера Гамильтона — тете Мэри — я нашла щедрого и внимательного друга. Она никогда не позволяла мне пойти туда, не дав мне хлеба столько, чтобы восполнить нехватку на день или два. Мастер Томас, наконец, решил больше не терпеть моего поведения; он не мог содержать ни меня, ни свою лошадь, нам так нравилось бывать на ферме его тестя. К тому времени я прожил с ним почти девять месяцев, и он задал мне несколько жестоких ударов кнутом, без какого-либо видимого улучшения в моем характере или поведении, и теперь он был полон решимости выставить меня, как он сказал, “на растерзание”.

На берегу залива, совсем рядом с лагерем, где мой хозяин получил свои религиозные впечатления, жил человек по имени Эдвард Кови, пользовавшийся репутацией первоклассного мастера ломать молодых негров. Этот Кови был бедным человеком, арендатором фермы; и его репутация умелого торговца рабами принесла ему огромную финансовую выгоду, поскольку это позволило ему обрабатывать свою ферму с очень небольшими затратами, по сравнению с тем, во что это обошлось бы ему в противном случае. Некоторые рабовладельцы считали выгодным предоставить мистеру Кови управление своими рабами на год или два, почти бесплатно, ради отличной подготовки, которую они прошли под его руководством. Подобно некоторым известным своим мастерством наездникам, которые ездят на лучших лошадях в стране без каких-либо затрат, мистер Кови мог бы иметь под своим началом самых пылких лошадей окрестностей за вознаграждение в виде возвращения их владельцам в хорошем состоянии. Вдобавок к естественной пригодности мистера Кови к обязанностям своей профессии, о нем говорили, что он “наслаждался религией”, и он был так же строг в воспитании благочестия, как и в возделывании своей фермы. Некоторые из тех, кто был у него под рукой, рассказали мне об этих чертах его характера, и хотя я не мог рассчитывать на то, что пойду к нему с каким-либо удовольствием, я был рад уехать из Сент-Майклза. Я верил, что у Кови мне хватит еды, даже если я буду страдать в других отношениях, а к такой перспективе голодный человек не должен относиться равнодушно.

ГЛАВА XV. КОВИ, ИСТРЕБИТЕЛЬ НЕГРОВ.

Путешествие к Кови — Кстати, размышления — Дом Кови — Семья — Неловкость в качестве рабочего на поле — Жестокое избиение — Почему дано описание Кови — Первая попытка управлять волами — Побег из—под стражи - Собственность как волов, так и человека — Тяжелый труд эффективнее кнута для сломления духа — Хитрость и обман Кови — Семейное богослужение — Шокирующее и неприличное презрение к целомудрию — Сильное душевное волнение — Невыразимые страдания.


Тон утром от 1 января 1834 г., с ее пронизывающим ветром и щипать мороз, вполне гармонирует с Зимним, в моем сознании, ты нашел меня, мой маленький сверток из одежды на конце палкой замахнулся на моем плече, на главной дороге, прожужжавшего мне все пути по Кови, куда я был властно приказал мастер Томас. Он сдержал свое слово и безоговорочно вверил меня во власть этого сурового человека. Прошло восемь или десять лет с тех пор, как меня забрали из бабушкиного домика в Такахо; и эти годы, по большей части, я провел в Балтиморе, где, как читатель уже видел, ко мне относились сравнительно нежно. Теперь я собирался проникнуть в более глубокие глубины жизни раба. Мой новый хозяин был печально известен своим свирепым нравом, и моим единственным утешением от того, что я переехала жить к нему, была уверенность, что я найду его именно таким, каким его представляет всеобщая слава. Когда я направился к дому тирана, в моем сердце не было ни радости, ни упругости во всем теле. Голод заставил меня с радостью покинуть заведение Томаса Олда, а жестокая плеть заставила меня бояться идти к Кови. Сбежать, однако, было невозможно; поэтому, отяжелевший и печальный, я мерил шагами семь миль, которые лежали между его домом и Сент-Майклзом, много размышляя в одиночестве о своем неблагоприятном положении. Но думать - это все, что я мог делать. Подобно рыбе в сети, которой позволили какое-то время поиграть, теперь меня быстро тянуло к берегу, обезопасив со всех сторон. “Я всего лишь забава власти, - подумал я, - которая не принимает в расчет ни мое благополучие, ни мое счастье. По закону, который я могу понять, но не могу уклониться или сопротивляться, меня безжалостно вырывают из домашнего очага любящей бабушки и спешно отправляют в дом таинственного старого мастера; снова меня переводят оттуда к мастеру в Балтиморе; оттуда меня увозят на восточное побережье, чтобы меня оценили как полевых зверей и вместе с ними разделили и выделили для владельца; затем меня отправляют обратно в Балтимор, и к тому времени, когда у меня формируются новые привязанности и я начинаю надеяться, что меня больше не коснутся грубые потрясения, возникает разница между братьями. , и меня снова ломают и отправляют в Сент-Майклс; и теперь из последнего места я прокладываю себе путь в дом другого хозяина, где мне дают понять, что, подобно молодому дикому рабочему животному, я должен быть прикован к ярму горького и пожизненного рабства ”. С подобными мыслями и размышлениями я увидел небольшое деревянное здание примерно в миле от главной дороги, в котором по описанию, полученному мною при отправке, я легко узнал свой новый дом. Чесапикский залив, на выступающих берегах которого стоял маленький деревянный домик, был белым от пены, поднятой сильным северо-западным ветром; Поплар-Айленд, покрытый густым черным сосновым лесом, возвышался посреди этого наполовину океана; и Кит-Пойнт, простиравшийся своими песчаными, похожими на пустыню берегами в покрытый пеной залив, - все это было видно, и еще больше подчеркивало дикую и безлюдную картину.

Хорошая одежда, которую я привез с собой из Балтимора, теперь истрепалась, и ее не заменили, потому что мастер Томас заботился о том, чтобы защититься от холода, так же мало, как и от голода. Встреченный здесь северным ветром, дувшим через открытое пространство в сорок миль, я был рад зайти в любой порт и поэтому быстро направился к дому цвета дерева. Семья состояла из мистера и миссис Кови; миссис Кемп, женщины с разбитой спиной, сестры миссис Кови; Уильяма Хьюза, двоюродного брата мистера Кови; Кэролайн, кухарки; Билла Смита, наемного работника, и меня. Билл Смит, Билл Хьюз и я были рабочей силой фермы, занимавшей триста или четыреста акров. Теперь мне впервые в жизни предстояло работать в поле; и на своей новой работе я чувствовал себя еще более неуклюжим, чем может показаться зеленому деревенскому парню, впервые попавшему в смущающие сцены городской жизни; и моя неловкость доставляла мне много хлопот. Каким бы странным и неестественным это ни казалось, я был в своем новом доме всего за три дня до того, как мистер Кови, мой брат по методистской церкви, дал мне горькое представление о том, что меня ждет. Я полагаю, он думал, что, поскольку у него был всего один год на завершение своей работы, чем раньше он начнет, тем лучше. Возможно, он думал, что, сразу вступив в драку, мы лучше поймем наши отношения друг к другу. Но к какому бы мотиву, прямому или косвенному, это ни относилось, я не пробыл в его распоряжении целых трех дней, прежде чем он подверг меня самому жестокому наказанию. Под его тяжелыми ударами обильно потекла кровь, и на моей спине остались отметины величиной с мой мизинец. Раны от этой порки болели неделями, потому что они оставались открытыми из-за грубой ткани, которую я носил вместо рубашки. Необходимо рассказать о событии и деталях этой первой главы о моем опыте работы в поле, чтобы читатель мог увидеть, насколько неразумным и жестоким был мой новый хозяин Кови. Все это показалось мне характерным для этого человека, и он, вероятно, обращался со мной не хуже, чем с десятками парней, которые ранее были к нему приставлены, по причинам, сходным с теми, которые побудили моего хозяина пристроить меня к нему. Но вот факты, связанные с этим делом, в точности в том виде, в каком они произошли.

В одно из самых холодных январских утр 1834 года мне было приказано на рассвете принести дрова из леса, расположенного примерно в двух милях от дома. Чтобы выполнить эту работу, мистер Кови дал мне пару необъезженных быков, поскольку, по-видимому, его ломовые способности не были направлены в этом направлении. В должной форме и со всеми подобающими церемониями меня представили этому огромному ярму из необъезженных быков, и мне тщательно объяснили, кто из них “Бэк”, а кто “Дарби", — который был ”в руках“, а который был "без рук”. Распорядителем этой важной церемонии был не кто иной, как сам мистер Кови, и представление было первым в моей жизни.

До сих пор моя жизнь проходила вдали от рогатого скота, и я ничего не знал об искусстве управлять им. Что подразумевалось под ”на волах" в отличие от “не на волах”, когда оба были одинаково впряжены в одну повозку и под одним ярмом, я не мог очень легко разгадать; и разница, подразумеваемая именами и особыми обязанностями каждого, была для меня одинаково греческой. Почему “вне вола” не называлось “в воле”? Где и в чем причина такого различия в названиях, когда в самих вещах его нет? После того, как я научился употреблять “эй”, “назад”, “эй”, “сюда” — весь язык, на котором разговаривают волы и погонщик, — мистер Кови взял веревку длиной около десяти футов и толщиной в один дюйм и обвязал один ее конец вокруг рогов “ручного быка”, а другой конец отдал мне, сказав, что если быки начнут убегать, как и предполагал негодяй, я должен держаться за веревку и остановить их. Мне нет нужды говорить любому, кто знаком с силой или нравом дикого быка, что этот приказ был примерно таким же неразумным, как приказ взвалить на плечи бешеного быка. Я никогда раньше не управлял волами и был самым неуклюжим погонщиком, какого только можно себе представить. Я не мог сослаться на свое невежество перед мистером Кови; в его манерах было что-то такое, что не позволяло отвечать. Холодный, отстраненный, угрюмый, с лицом, носящим все признаки придирчивой гордости и злобной суровости, он отвергал все заигрывания. Он не был крупным мужчиной — ростом, я бы сказал, не более пяти футов десяти дюймов; с короткой шеей, сутулыми плечами, быстрыми и жилистыми движениями, худым и волчьим обликом, с парой маленьких зеленовато-серых глаз, глубоко посаженных под лишенным достоинства лбом, которые постоянно находились в движении, выражая взглядом скорее его страсти, чем мысли, но отказываясь выразить их словами. Это существо имело вид совершенно свирепый и зловещий, в высшей степени неприятный и отталкивающий. Когда он заговорил, это прозвучало из уголка его рта в виде легкого рычания, как у собаки, когда у нее пытаются отобрать кость. Я уже считал его парнем похуже, чем его представляли. Получив его указания и не останавливаясь для расспросов, я направился в лес, очень желая достойно совершить свой первый подвиг в вождении. Расстояние от дома до лесных ворот — по-моему, целая миля — было преодолено без особых трудностей: потому что, хотя животные бежали, я был достаточно проворен в открытом поле, чтобы поспевать за ними, тем более что они тащили меня за собой на конце веревки; но, добравшись до леса, я быстро оказался в плачевном положении. Животные испугались и яростно бросились в лес, на полном ходу наталкивая повозку на деревья, на пни и бросаясь из стороны в сторону совершенно устрашающим образом. Держась за веревку, я каждую минуту ожидал, что меня раздавит между повозкой и огромными деревьями, среди которых они так яростно носились. Пробежав таким образом несколько минут, мои волы, наконец, остановились у дерева, о которое они с большой силой ударились, опрокинув повозку и запутавшись в разных молодых деревцах. От толчка кузов телеги отбросило в одну сторону, а колеса и шпунт - в другую, и все это привело к величайшему замешательству. И вот я был совсем один в густом лесу, в котором я был чужаком; моя повозка опрокинулась и разбилась вдребезги, мои волы запутались, дикие и разъяренные, а я, бедняга, всего лишь новичок в наведении порядка во всем этом беспорядке. Я знал о волах не больше, чем погонщик волов должен знать о мудрости.

Постояв несколько минут, осматривая повреждения и не без предчувствия, что за этой неприятностью последуют другие, еще более неприятные, я взялся за один конец кузова телеги и, приложив дополнительные усилия, подтянул его к оси, с которой его с силой сорвало; и после долгих потягиваний мне удалось установить кузов телеги на место. Это был важный шаг к преодолению трудностей, и его выполнение придало мне смелости перед работой, которую еще предстояло выполнить. Тележка была снабжена топором - инструментом, с которым я довольно хорошо познакомился на верфи в Балтиморе. С этими словами я срубил молодые побеги, в которых запутались мои волы, и снова продолжил свой путь, держа сердце на замке, чтобы волам снова не взбрело в их бесчувственные головы затеять какую-нибудь авантюру. Но на данный момент их веселье закончилось, и негодяи удалились так спокойно, как будто их поведение было естественным и образцовым. Добравшись до той части леса, где я был накануне, рубя дрова, я наполнил тележку тяжелым грузом, чтобы обезопасить себя от очередного побега. Но шея быка по прочности равна железу: она не поддается обычным нагрузкам. Согласно пословице, при хорошей дрессировке бык является самым угрюмым и несговорчивым из животных, когда он лишь наполовину прикован к ярму. Я увидел в моей собственной ситуации несколько точек сходства с ситуацией с быками. Они были собственностью: как и я. Кови должен был сломать меня — я должен был сломать их. Нарушать и быть сломленным - таков был приказ.

Половина дня уже прошла, а я все еще не повернулся лицом к дому. Потребовалось всего два дня опыта и наблюдений, чтобы я понял, что Кови не оставит без внимания такую очевидную трату времени. Поэтому я поспешил к дому; но, добравшись до ворот лейн, я столкнулся с главной катастрофой дня. Эти ворота были прекрасным образцом южного ремесла. Там были два огромных столба восемнадцати дюймов в диаметре, грубо обтесанные и квадратные, и тяжелые ворота были так навешаны на один из них, что открывались лишь наполовину на нужное расстояние. По прибытии сюда мне было необходимо закрепить конец веревки на рогах "ручного быка”; и теперь, как только ворота были открыты, и я отпустил их, чтобы снова натянуть веревку, мои быки понеслись во весь опор, ничего не делая со своим грузом; и при этом они зажали огромные ворота между колесом и кузовом повозки, буквально разнеся их в щепки, и были всего в нескольких дюймах от того, чтобы подвергнуть меня такому же удару, потому что я был как раз перед колесом, когда оно ударилось о левый столб ворот. Я думал, что с помощью этих двух чудачеств я смогу успешно объяснить мистеру Кови задержку и предотвратить наказание — я не терял слабой надежды получить похвалу за суровую решимость, которую я проявил при выполнении трудной задачи — задачи, за которую, как я впоследствии узнал, даже сам Кови не взялся бы, не погоняв сначала некоторое время волов в открытом поле, подготовив их к походу в лес. Но в этом я был разочарован. Когда я подошел к нему, его лицо приняло выражение жесткого неудовольствия, и когда я рассказал ему о потерях в моем путешествии, его волчье лицо с зеленоватыми глазами стало чрезвычайно свирепым. “Возвращайся снова в лес”, - сказал он, пробормотав что-то еще о пустой трате времени. Я поспешно подчинился, но не успел далеко уйти, как увидел, что он идет за мной. Теперь мои быки вели себя на редкость пристойно, сравнивая свое нынешнее поведение с моим представлением об их прежних проделках. Я почти желал, чтобы теперь, когда приближался Кови, они сделали что-нибудь в соответствии с тем характером, который я им дал; но нет, они уже повеселились и теперь могли позволить себе быть особенно хорошими, с готовностью подчиняться приказам и, казалось, понимать их так же хорошо, как и я сам. Добравшись до леса, мой мучитель, который, казалось, все время отмечал про себя хорошее поведение волов, подошел ко мне и приказал остановить повозку, сопроводив это угрозой, что теперь он научит меня взламывать ворота и тратить время впустую, когда отправит меня в лес. Сообразуя действие со словами, Кови в своей собственной жилистой манере зашагал к большому камедному дереву, молодые побеги которого обычно используются для подстрекательства быков, поскольку они чрезвычайно жесткие. Три таких стержня длиной от четырех до шести футов он отрезал и подровнял своим большим складным ножом. После этого он приказал мне раздеться. На этот неразумный приказ я ничего не ответил, но в своей очевидной неосознанности и невнимании к этому приказу я очень ясно продемонстрировал суровую решимость ничего подобного не делать. “Если ты хочешь побить меня, - подумал я, - то сделаешь это через мою одежду”. После множества угроз, которые не произвели на меня никакого впечатления, он бросился на меня с чем-то вроде дикой свирепости волка, сорвал с меня немногочисленную и поношенную одежду, которая была на мне, и принялся натирать мне спину тяжелыми насадками, которые он вырезал из камедного дерева. Эта порка была первой из серии порк, и, хотя она была очень суровой, она была не менее суровой, чем многие последующие, и то за проступки гораздо более легкие, чем взлом ворот.

Я пробыл у мистера Кови один год — не могу сказать, что прожил с ним, — и в течение первых шести месяцев моего пребывания там меня каждую неделю пороли либо палками, либо коровьими шкурами. Ломота в костях и боль в спине были моими постоянными спутниками. Часто, когда применялась плеть, мистер Кови думал о ней не столько как о средстве сломить мой дух, сколько как о тяжелом и продолжительном труде. Он постоянно доводил меня до предела моих сил. С рассвета по утрам и до полной темноты вечером меня заставляли выполнять тяжелую работу в поле или лесу. В определенное время года нас всех держали в поле до одиннадцати-двенадцати часов ночи. В это время Кови сопровождал нас на поле боя и подбадривал словами или ударами, как ему казалось лучше. В своей жизни он был надсмотрщиком и хорошо разбирался в деле управления рабами. Его было не обмануть. Он точно знал, на что способен мужчина или мальчик, и строго отчитывал обоих. Когда ему хотелось, он работал как настоящий турок, заставляя все лететь перед ним. Однако мистеру Кови вряд ли было необходимо действительно присутствовать на местах, чтобы его работа продолжалась усердно. Он обладал способностью заставлять нас чувствовать, что он всегда присутствует. Благодаря серии ловко организованных сюрпризов, которые он разыгрывал, я был готов ожидать его в любой момент. В его планы никогда не входило подходить к месту, где работали его руки, открыто, мужественно и прямолинейно. Ни один вор не был более искусен в своих уловках, чем этот человек, Кови. Он все ползал и ползал по канавам и оврагам, прятался за пнями и кустами и так много упражнялся в змеиной хитрости, что мы с Биллом Смитом между собой никогда не называли его иначе, как “змея”. Нам казалось, что в его глазах и походке мы находили змеиное сходство. Половина его мастерства в искусстве ломать негров заключалась, я бы сказал, в этом виде хитрости. Мы никогда не были в безопасности. Он мог видеть или слышать нас почти все время. Он был для нас за каждым пнем, деревом, кустом и забором на плантации. Он заходил в этом обмане так далеко, что иногда садился на лошадь и притворялся, что едет в Сент-Майклз, и через тридцать минут вы могли обнаружить его лошадь привязанной в лесу, а змееподобный Выводок лежал ничком в канаве, задрав голову над ее краем, или в углу изгороди, наблюдая за каждым движением рабов. Я знал, как он подходил к нам и заранее отдавал особые распоряжения относительно нашей работы, как будто он уходил из дома с намерением отсутствовать несколько дней, и, прежде чем он проходил половину пути до дома, он пользовался нашим невниманием к его движениям, резко разворачивался, прятался за углом забора или деревом и наблюдал за нами до захода солнца. Каким бы подлым и презренным ни было все это, оно соответствует характеру, который должна была выработать жизнь рабовладельца. В положении раба не было никаких земных стимулов, побуждающих его добросовестно трудиться. Страх наказания был для него единственным мотивом любого рода трудолюбия. Зная этот факт так же, как и рабовладелец, и оценивая раба по себе, он, естественно, пришел к выводу, что раб будет бездействовать всякий раз, когда причина для этого страха отсутствует. Поэтому практиковались всевозможные мелкие уловки, чтобы внушить страх.

Но для мистера Кови обман был естественным. Все, что касалось образования или религии, которыми он обладал, было приспособлено к этой склонности ко лжи. Казалось, он не осознавал, что в этой практике было что-то недостойное мужчины, низкое или презренное. Для него это было частью важной системы, необходимой для отношений хозяина и раба. Мне показалось, что я увидел в его очень религиозной преданности этот контролирующий элемент его характера. Долгая ночная молитва заменяла короткую утреннюю, и мало кто из мужчин мог казаться более набожным, чем он, когда ему больше нечего было делать.

Мистера Кови не устраивал холодный стиль семейного богослужения, принятый в холодных широтах, который начинается и заканчивается простой молитвой. Голос хвалы, так же как и молитвы, должен быть слышен в его доме ночью и утром. Сначала меня призвали принять некоторое участие в этих упражнениях, но неоднократные порки, которым меня подвергали, превратили все это в издевательство. Он был плохим певцом и в основном полагался на меня в исполнении семейного гимна, а когда мне это не удалось, он был в большом замешательстве. Я не думаю, что он когда-либо оскорблял меня из-за этих неприятностей. Его религия была чем-то совершенно отличным от его мирских забот. Он ничего не знал об этом как о святом принципе, направляющем и контролирующем его повседневную жизнь, приводящем ее в соответствие с требованиями Евангелия. Один или два факта лучше проиллюстрируют его характер, чем целый том обобщений.

Я уже подразумевал, что мистер Эдвард Кови был бедным человеком. На самом деле он только начинал закладывать фундамент своего состояния, поскольку состояние считалось в рабовладельческом государстве. Первым условием богатства и респектабельности там было владение человеческой собственностью, и бедняк напрягал все свои нервы, чтобы заполучить ее, иногда мало заботясь о средствах. Преследуя эту цель, каким бы благочестивым ни был мистер Кови, он показал себя таким же беспринципным и низменным, как худший из его соседей. Вначале он смог— как он сказал, “купить только одну рабыню"; и каким бы скандальным и шокирующим ни был этот факт, он хвастался, что купил ее просто “как заводчика”. Но самое худшее из этого не сказано в этом голом заявлении. Эта молодая женщина, ее звали Кэролайн, была фактически вынуждена Кови полностью посвятить себя цели, для которой он ее купил; и результатом стало рождение близнецов в конце года. При виде этого пополнения своего человеческого запаса Кови и его жена были вне себя от радости. Никому и в голову не приходило упрекать женщину или придираться к нанятому человеку, Биллу Смиту, отцу детей, поскольку мистер Кови сам запирал их вместе на ночь, тем самым добиваясь результата.

Но я больше не буду касаться этой отвратительной темы. Нельзя найти лучшей иллюстрации нецеломудренного, деморализующего и унижающего достоинство характера рабства, чем тот факт, что этот рабовладелец, считающий себя христианином, среди всех своих молитв и гимнов бесстыдно и хвастливо поощрял и фактически принуждал в своем собственном доме к неприкрытой и абсолютной нецеломудренности как средству увеличения своего поголовья. Это была система рабства, которая делала это допустимым и которая не более осуждала рабовладельца за покупку рабыни и посвящение ее этой жизни, чем за покупку коровы и выращивание от нее скота; и соблюдались те же правила с целью увеличения количества и качества одного, как и другого.

Если в какой-то момент моей жизни меня чаще, чем когда-либо, заставляли пить самые горькие отбросы рабства, то это было в течение первых шести месяцев моего пребывания у этого человека, Кови. Мы работали в любую погоду. Никогда не было ни слишком жарко, ни слишком холодно; никогда не было дождя, порыва ветра, снега или града слишком сильного, чтобы помешать нам работать в поле. Работа, работа, работа была едва ли более обычным делом дня, чем ночи. Самые длинные дни были для него слишком короткими, а самые короткие ночи - слишком длинными. Поначалу я был несколько неуправляем, но несколько месяцев такой дисциплины приручили меня. мистеру Кови удалось сломить меня — телом, душой и духом. Моя природная эластичность была подавлена; мой интеллект ослабел; склонность к чтению исчезла, веселый огонек, который еще теплился в моих глазах, погас; темная ночь рабства опустилась на меня, и я увидел человека, превратившегося в животное.

Воскресенье было моим единственным свободным временем. Я провел его в каком-то зверином оцепенении, между сном и бодрствованием под каким-то большим деревом. Временами я поднимался, вспышка энергетической свободы пронзала мою душу, сопровождаясь слабым лучом надежды, который вспыхивал на мгновение, а затем исчезал. Я снова опустился на землю, оплакивая свое жалкое состояние. Иногда у меня возникало искушение лишить жизни себя и Кови, но меня удерживало сочетание надежды и страха. Мои страдания, какими я вспоминаю их сейчас, кажутся скорее сном, чем суровой реальностью.

Наш дом стоял в нескольких метрах от Чесапикского залива, широкая гладь которого всегда белела от парусов со всех уголков обитаемого земного шара. Эти прекрасные сосуды, облаченные в белое и столь восхитительные для глаз свободных людей, были для меня множеством окутанных призраков, которые пугали и мучили меня мыслями о моем жалком положении. Я часто в глубокой тишине летнего субботнего дня стоял в полном одиночестве на берегу этой величественной бухты и с опечаленным сердцем и полными слез глазами следил за бесчисленным количеством парусов, удаляющихся к могучему океану. Их вид всегда сильно воздействовал на меня. Мои мысли вынудили бы меня высказаться; и там, без зрителей, кроме Всемогущего, я бы излил жалобу своей души в своей грубой манере, обратившись апострофом к движущемуся множеству кораблей:

“Ты освобожден от своих привязей и свободен. Я крепок в своих цепях и являюсь рабом! Ты весело двигаешься перед легким штормом, а я печально перед кровавым кнутом. Вы - быстрокрылые ангелы свободы, которые летают по всему миру; я заключен в железные оковы. О, если бы я был свободен! О, если бы я был на одной из твоих доблестных палуб и под твоим покровительственным крылом! Увы! между мной и тобой катятся мутные воды. Вперед, вперед; О, если бы я тоже мог идти! Я мог бы только плавать! Если бы я мог летать! О, зачем я родился человеком, из которого можно сделать животное? Радостный корабль ушел: он скрывается в туманной дали. Я остался в аду бесконечного рабства. О, Боже, спаси меня! Боже, избавь меня! Позволь мне быть свободным! — Есть ли Бог? Почему я рабыня? Я убегу. Я этого не вынесу. Если меня поймают или я освобожусь, я попробую. Я могу умереть с таким же успехом от лихорадки, как и от лихорадки. Я могу потерять только одну жизнь. Я могу с таким же успехом погибнуть на бегу, как умереть стоя. Только подумай об этом: сто миль на север, и я свободен! Попробуй? Да! С Божьей помощью я это сделаю. Не может быть, чтобы я жил и умер рабом. Я уйду в воду. Этот самый день все же выведет меня на свободу. Пароходы идут курсом на северо-восток от Норт-Пойнта; я сделаю то же самое; и когда я доберусь до устья залива, я поверну свое каноэ по течению и пойду прямо через Делавэр в Пенсильванию. Когда я доберусь туда, мне не потребуется пропуск: я поеду туда без помех. Пусть только представится первая возможность, и будь что будет, я ухожу. Тем временем я попробую хомут. Я не единственный раб в мире. Почему я должен беспокоиться? Я могу вынести столько же, сколько любой из них. Кроме того, я всего лишь мальчик, а все мальчики привязаны к кому-то одному. Возможно, мои страдания в рабстве только увеличат мое счастье, когда я освобожусь. Грядет лучший день”.

Я никогда не смогу описать и половины того душевного опыта, через который выпало мне пройти во время моего пребывания у Кови. Я был полностью разбит, изменен и сбит с толку; то доводился почти до безумия, то в другой раз примирялся со своим жалким состоянием. Вся доброта, которую я получил в Балтиморе, все мои прежние надежды и стремления быть полезным в мире, и даже счастливые моменты, проведенные в религиозных упражнениях, контрастировали с моей тогдашней участью, что только усилило мою тоску.

Я страдал как физически, так и морально. У меня не было достаточно времени ни на еду, ни на сон, за исключением воскресенья. Переутомление и жестокое наказание, жертвой которого я стал, в сочетании с этой вечно гложущей душу мыслью — “Я раб, раб на всю жизнь, раб без разумных оснований надеяться на свободу” — сделали меня живым воплощением умственной и физической убогости.

ГЛАВА XVI. ЕЩЕ ОДНО ПРОЯВЛЕНИЕ ПОРОКА ТИРАНА.

Опыт работы в Covey's подведен итог — Первые шесть месяцев тяжелее, чем остальные шесть — Подготовка к изменению — Причины описания обстоятельств — Сцена на беговой площадке - Заболел — Побег в Сент—Майклс — Преследование — Страдания в лесу — Разговор с мастером Томасом — Его избиение — Возвращение в Covey's — Рабы никогда не болеют — Естественно ожидать, что они симулируют болезнь — Лень рабовладельцев.


THE ЧИТАТЕЛЮ СТОИТ лишь раз в неделю мысленно повторять сцену в лесу, где Кови подверг меня своей безжалостной порке, чтобы получить истинное представление о моем горьком опыте первых шести месяцев процесса ломки, через который он меня провел. У меня нет желания повторять каждую отдельную транзакцию. Такое повествование заняло бы объем, намного превышающий настоящий. Я стремлюсь лишь составить у читателя правдивое впечатление о моей рабской жизни, не затрагивая его излишне душераздирающими подробностями.

Как я уже упоминал, в первые шесть месяцев моего пребывания у Кови мои трудности были намного тяжелее, чем в течение оставшейся части года, и поскольку перемена в моем положении была вызвана причинами, которые могут помочь читателю лучше понять природу человека, подвергшегося ужасным крайностям рабства, я расскажу об обстоятельствах этой перемены, хотя может показаться, что я аплодирую своему собственному мужеству.

Читатель видел меня униженным, униженным, сломленным, порабощенным и жестоко обращенным; и понимает, как это было сделано; теперь давайте посмотрим на обратную сторону всего этого и на то, как это было достигнуто; и это проведет нас через 1834 год.

В один из самых жарких дней августа месяца только что упомянутого года, если бы читатель проезжал через ферму Кови, он мог бы увидеть меня за работой на так называемом “топчане" — дворе, на котором лошадиными копытами пшеница вытаптывалась из соломы. Я был там на работе, кормил “вентилятор”, или, скорее, приносил пшеницу к вентилятору, пока Билл Смит кормил. Наш отряд состоял из Билла Хьюза, Билла Смита и раба по имени Илай, последний был нанят специально для этого случая. Работа была простой и требовала силы и активности, а не каких-либо навыков или интеллекта; и все же человеку, совершенно непривычному к такой работе, она давалась очень тяжело. Жара была невыносимой, и в тот день требовалась большая спешка, чтобы вытоптать пшеницу через веялку; поскольку, если бы эта работа была сделана за час до захода солнца, рабочие, по обещанию Кови, этот час прибавился бы к их ночному отдыху. Я не отставал ни от кого из них в желании завершить дневную работу до захода солнца, и поэтому изо всех сил старался продвинуть ее вперед. Обещания одного часа отдыха в будний день было достаточно, чтобы ускорить мой темп и подстегнуть меня к дополнительным усилиям. Кроме того, мы все планировали отправиться на рыбалку, и я, конечно, хотел приложить к этому руку. Но я был разочарован, и день оказался одним из самых горьких в моей жизни. Около трех часов, когда солнце изливало свои жгучие лучи и не было ни малейшего ветерка, я не выдержал; силы оставили меня; меня охватила сильная головная боль, сопровождавшаяся сильным головокружением и дрожью во всех членах. Поняв, что меня ждет, и почувствовав, что останавливать работу не стоит, я собрался с духом и, пошатываясь, побрел дальше, пока не упал рядом с веером пшеницы с ощущением, что земля обрушилась на меня. Это привело к остановке всей работы. Работы было на четверых: у каждого была своя часть работы, и каждая часть зависела от другой, так что, когда один останавливался, все были вынуждены остановиться. Кови, который стал моим страхом, был в доме, примерно в сотне ярдов от того места, где я обмахивался, и, сразу же услышав, что вентилятор перестал работать, спустился на беговую площадку, чтобы узнать причину остановки. Билл Смит сказал ему, что я заболел и больше не могу приносить пшеницу в вентилятор.

К этому времени я уже отполз в тень под ограду из столбов и жердей, и мне было очень плохо. Сильный солнечный жар, тяжелая пыль, поднимающаяся от вентилятора, необходимость наклоняться, чтобы собрать пшеницу со двора, а также спешка пройти через все это вызвали прилив крови к моей голове. В таком состоянии Кови, узнав, где я нахожусь, подошел ко мне и, постояв некоторое время надо мной, спросил, в чем дело. Я рассказал ему все, как мог, потому что с трудом мог говорить. Он сильно пнул меня в бок, отчего сотряслось все мое тело, и приказал мне встать. Монстр получил полный контроль надо мной, и если бы он приказал мне сделать что-либо возможное, я бы, в моем тогдашнем душевном состоянии, постарался подчиниться. Я сделал попытку подняться, но упал назад, прежде чем встать на ноги. Он дал мне еще один сильный пинок и снова велел подняться. Я снова попытался, и мне удалось встать; но, наклонившись, чтобы поднять бадью, из которой я подпитывал вентилятор, я снова пошатнулся и упал на землю; и я, должно быть, упал бы так, если бы был уверен, что в результате сотня пуль прошила бы меня насквозь. Пока я лежал в таком плачевном состоянии и совершенно беспомощный, безжалостный уничтожитель негров взял гикориевую доску, которой Хьюз отбивал пшеницу до уровня половины бушельной меры - очень твердое оружие - и этим лезвием нанес мне сильный удар по голове, отчего образовалась большая рана и потекла кровь, сказав при этом: “Если у тебя заболит голова, я тебя вылечу”. После этого он снова приказал мне подняться; но я не предпринял никаких попыток сделать это, потому что у меня не было сил. теперь я решил, что это бесполезно, и что бессердечный злодей может сделать свое самое худшее, ему остается только убить меня, и это могло бы избавить меня от страданий. Обнаружив, что я не могу подняться, или, скорее, отчаявшись в том, что я это сделаю, Кови оставил меня, намереваясь продолжить работу без меня. У меня сильно текла кровь, и вскоре мое лицо было покрыто моей теплой кровью. Какими бы жестокими и безжалостными ни были мотивы, побудившие нанести этот удар, рана оказалась для меня удачной. Кровотечение никогда не было более эффективным. Боль в голове быстро утихла, и вскоре я смог подняться. Кови, как я уже сказал, предоставил меня моей судьбе, и вопрос заключался в том, должен ли я вернуться к своей работе или мне отправиться в Сент-Майклз и познакомить капитана Олда с чудовищной жестокостью его брата Кови и умолять его найти мне другого учителя? Помня о цели, которую он имел в виду, отдавая меня под управление Кови, и о дальнейшем его жестоком обращении с моим бедным кузеном-калекой Хенни, и о его скупости в вопросе питания и одежды своих рабов, было мало оснований надеяться на благоприятный прием со стороны капитана Томаса Олда. Тем не менее я решил пойти прямо к нему, думая, что, если им не движут гуманные побуждения, он может быть склонен вмешаться от моего имени из эгоистичных соображений. “Он не может, ” подумал я, - допустить, чтобы его собственность была таким образом помята, изуродована, и я пойду к нему по этому поводу”. Чтобы добраться до Сент-Майклза по наиболее удобной и прямой дороге, я должен был пройти семь миль, а это, в моем печальном состоянии, было нелегко. Я уже потерял много крови, я был измучен чрезмерным напряжением, мои бока болели от тяжелых ударов, нанесенных туда крепкими ботинками мистера Кови, и я был во всех отношениях в неблагоприятном положении для путешествия. Я, однако, воспользовался своим шансом, в то время как жестокий и хитрый Кови смотрел в противоположном направлении, и направился через поле к "Сент-Майклз". Это был смелый шаг. Если бы это не удалось, это только разозлило бы Кови и усилило бы тяготы моего рабства в течение оставшегося срока моей службы у него; но шаг был сделан, и я должен идти вперед. Мне удалось пробежать почти половину пути по широкому полю к лесу, когда Кови заметил меня. У меня все еще текла кровь, и из-за напряжения от бега кровь снова разлилась. “Вернись! Возвращайся!” - кричал он, угрожая тем, что сделает, если я немедленно не вернусь. Но, не обращая внимания на его призывы и угрозы, я продолжал двигаться к лесу так быстро, как только позволяло мое слабое состояние. Не видя никаких признаков того, что я останавливаюсь, он приказал вывести и оседлать свою лошадь, как будто намеревался преследовать меня. Гонка теперь обещала быть неравной, и, думая, что он может меня обогнать, если я буду держаться главной дороги, я прошел почти всю дистанцию по лесу, держась достаточно далеко от дороги, чтобы избежать обнаружения и преследования. Но не успел я уйти далеко, как мои слабые силы снова покинули меня, и я был вынужден лечь. Кровь все еще сочилась из раны у меня на голове, и какое-то время я страдал сильнее, чем могу описать. И вот я был в глухом лесу, больной и изможденный, преследуемый негодяем, чья отвратительная жестокость исключает всякие оскорбительные высказывания, истекающий кровью и почти бескровный. Я не был лишен страха истечь кровью до смерти. Мысль о том, что я умру в лесу в полном одиночестве и буду разорван на куски канюками, еще не стала для меня невыносимой из-за множества бед и лишений, и я был рад, когда тень деревьев и прохладный вечерний ветерок в сочетании с моими спутанными волосами остановили кровотечение. Пролежав так около трех четвертей часа, размышляя о странной и скорбной участи, на которую я был обречен, мысленно проносясь по всей шкале или кругу веры и неверия, от веры во всевластный Промысел Божий до самого черного атеизма, я снова отправился в Сент-Майклс, более усталый и печальный, чем в то утро, когда я покинул "Томас Олдз" и направился в дом Кови. Я был босиком, с непокрытой головой и в рубашке без рукавов. Путь пролегал через колючий кустарник и болота, и я часто обдирал ноги во время путешествия. Мне потребовалось целых пять часов, чтобы преодолеть семь или восемь миль; отчасти из-за трудностей пути, а отчасти из-за слабости, вызванной моей болезнью, ушибами и потерей крови.

Добравшись до лавки моего хозяина, я изобразил убожество и скорбь, способные тронуть любого, кроме каменного сердца. От макушки до подошв моих ног были следы крови. Все мои волосы были запачканы пылью и кровью, и рубашка на спине буквально задеревенела от того же. Шипы и колючки оставили шрамы на моих ступнях. Даже если бы я сбежал из логова тигров, я не мог бы выглядеть хуже. В таком тяжелом положении я предстал перед моим учителем-христианином, смиренно призывая к вмешательству его силу и авторитетность, чтобы защитить меня от дальнейших оскорблений и насилия. Во время последней части моего утомительного путешествия я начал надеяться, что теперь мой хозяин покажет себя в более благородном свете, чем я видел его раньше. Но я был разочарован. Я прыгнул с тонущего корабля в море; я бежал от тигра к чему-то худшему. Я рассказал ему все обстоятельства, насколько мог: как я старался угодить Кови; как усердно я работал в данный момент; как неохотно я согнулся под тяжестью жары, тяжелого труда и боли; как грубо Кови ударил меня ногой в бок, о глубокой ране у меня на голове; как я колебался, стоит ли беспокоить его, капитан. Старый, с жалобами; но теперь я почувствовал, что не стоит больше скрывать от него бесчинства, время от времени совершаемые по отношению ко мне. Сначала мастер Томас, казалось, был несколько тронут рассказом о моих обидах, но вскоре он подавил все чувства, которые, возможно, испытывал, и стал холодным и твердым, как железо. Поначалу, когда я стоял перед ним, было невозможно казаться равнодушным. Я отчетливо видел, как его человеческая природа отстаивала свою убежденность против рабовладельческой системы, что делало возможными случаи, подобные моему; но, как я уже сказал, человечество пало перед систематической тиранией рабства. Сначала он прошелся по залу, очевидно, сильно взволнованный моим рассказом и зрелищем, которое я ему представил; но вскоре настала его очередь говорить. Он начал умеренно, найдя оправдания для Кови, а закончил полным оправданием его и страстным осуждением меня. Он не сомневался, что я заслужил порку. Он не верил, что я болен; я всего лишь пытался избавиться от работы. Причиной моего головокружения была лень, и Кови правильно сделал, что выпорол меня. Таким образом, справедливо уничтожив меня и возбудив себя своим красноречием, он яростно потребовал, чтобы я сделал то, что я хотел, чтобы он сделал в этом деле! С таким крушением всех моих надежд и ощущением полного своего подчинения его власти у меня не хватило духу ответить. Я не должен утверждать свою невиновность в тех обвинениях, которые он выдвинул против меня, ибо это было бы дерзостью. Вина раба всегда и везде предполагалась, и всегда утверждалась невиновность рабовладельца, или работодателя. Слово раба против этой презумпции обычно рассматривалось как дерзость, достойная наказания. “Ты смеешь противоречить мне, негодяй?” - таков был последний глоток контраргументов из уст раба. Немного успокоившись из-за моего молчания и нерешительности и, возможно, немного тронутый моим несчастным видом, он снова спросил, чего я от него хочу? Приглашенный таким образом во второй раз, я сказал ему, что хочу, чтобы он позволил мне обзавестись новым домом и найти нового хозяина; что, как только я вернусь жить к мистеру Кови, он наверняка убьет меня; что он никогда не простит моего прихода домой с жалобами; что с тех пор, как я жил с ним, он почти сокрушил мой дух, и я верил, что он погубит меня для будущей службы, и что моя жизнь в его руках небезопасна. Это мастер Томас, мой брат по церкви, считал “бессмыслицей”. Не было никакой опасности, что мистер Кови убьет меня; он был хорошим человеком, трудолюбивым и религиозным; и ему и в голову не пришло бы уволить меня из этого дома; “кроме того, — сказал он, и я обнаружил, что это была для него самая огорчительная мысль из всех, — если ты уйдешь из Кови сейчас, когда твоя рабочая неделя истекла всего наполовину, я потеряю твое жалованье за весь год. Ты принадлежишь мистеру Кови в течение одного года, и ты должен вернуться к нему, что бы ни случилось; и ты не должен больше беспокоить меня никакими историями; и если ты немедленно не отправишься домой, я сам свяжусь с тобой ”. Это было именно то, чего я ожидал, когда узнал, что он вынес решение против меня. “Но, сэр, ” сказал я, - я болен и устал и не смогу вернуться домой сегодня вечером”. На это он несколько смягчился и в конце концов разрешил мне остаться на ночь, но сказал, что рано утром мне нужно будет уходить, и завершил свои указания тем, что заставил меня проглотить огромную дозу английской соли, которая была чуть ли не единственным лекарством, которое когда-либо давали рабам.

Для мастера Томаса было вполне естественно предположить, что я симулирую болезнь, чтобы уклониться от работы, поскольку он, вероятно, думал, что будь он на месте раба, у которого не было ни платы за свой труд, ни похвалы за хорошую работу, ни мотива для тяжелого труда, кроме плетей, он испробовал бы все возможные способы уклониться от работы. Я говорю, что не сомневаюсь в этом; причина в том, что не было под всем небом группы людей, которые культивировали бы такой страх перед трудом, как рабовладельцы. Обвинение рабов в лени всегда было у них на устах и служило постоянным извинением за все виды жестокости. Эти люди действительно буквально “связывали тяжелую ношу, которую трудно было нести, и возлагали ее на плечи людей, но сами они не сдвинули бы ее и пальцем”.

ГЛАВА XVII. ПОСЛЕДНЯЯ ПОРКА.

Бессонная ночь — Возвращение к Кови — Наказано им — Погоня проиграна — Месть отложена — Размышления в лесу — Альтернатива — Прискорбное зрелище — Ночь в лесу — Ожидаемое нападение — К нему пристал Сэнди — Друг, а не хозяин — Гостеприимство Сэнди — Ужин из лепешек - Интервью с Сэнди — Его совет — Сэнди не только христианин, но и фокусник — Волшебный корень — Странная встреча с Кови — Его поведение — Воскресное выражение лица Кови — Решимость защищаться — Драка — Победа и ее результаты.


SLEEP DOES NOT всегда приходит на помощь уставшим телом и сломленным духом; особенно это актуально, когда прошлые неприятности лишь предвещают грядущие бедствия. Моя последняя надежда угасла. Мой хозяин, на защиту которого я не смел надеяться как на мужчину, теперь отказался защищать меня как свою собственность и отдал меня, покрытого упреками и синяками, в руки человека, которому было чуждо милосердие, составляющее душу религии, которую он исповедовал. Пусть читатель никогда не узнает, что значит провести такую ночь, какой она была для меня, возвестившую о моем возвращении в логово ужасов, из которого я на время сбежал.

Я оставался — без сна — всю ночь в Сент-Майклс, а утром отправился в путь, повинуясь приказу мастера Томаса, чувствуя, что у меня нет друга на земле, и сомневаясь, есть ли он у меня на небесах. Я добрался до дома Кови около девяти часов; и как только я вышел в поле, еще до того, как я добрался до дома, верный своим змеиным привычкам, Кови бросился на меня из-за угла забора, в котором он спрятался с целью подкараулить меня. У него была коровья шкура и веревка, и он, очевидно, намеревался связать меня и отомстить мне в полной мере. Я был бы легкой добычей, если бы ему удалось добраться до меня, ибо я не подкреплялся со вчерашнего полудня; и это, наряду с другими тяжелыми обстоятельствами, сильно подорвало мои силы. Я, однако, бросился обратно в лес, прежде чем свирепая гончая смогла добраться до меня, и зарылся в чащу, где он потерял меня из виду. Кукурузное поле дало мне убежище, когда я добрался до леса. Если бы не высокая кукуруза, Кови догнал бы меня и взял в плен. Он был очень огорчен тем, что не сделал этого, и бросил погоню очень неохотно, как я мог видеть по его сердитым движениям, когда он возвращался в дом.

Что ж, теперь я на некоторое время избавился от Кови и его плети. Я в лесу, погребенный в его мрачном мраке и притихший в его торжественной тишине; скрытый от всех человеческих глаз, замкнутый наедине с природой и с Богом природы и отсутствующий во всех человеческих ухищрениях. Здесь было хорошее место для молитвы; молиться о помощи, об избавлении — молитва, которую я часто произносил раньше. Но как я мог молиться? Кови мог молиться - капитан Олд мог молиться. Я бы очень хотел помолиться; но сомнения, возникшие отчасти из-за моего пренебрежения средствами благодати, а отчасти из-за ложной религии, которая повсюду преобладала, бросили тень сомнения на все религии и привели меня к убеждению, что молитвы бесполезны и вводят в заблуждение.

Жизнь сама по себе стала для меня почти обременительной. Все мои внешние родственники были против меня; я должен был остаться здесь и голодать или вернуться домой к Кови, где моя плоть будет разорвана на куски, а дух унижен жестокой плетью Кови. Таковы были альтернативы, стоявшие передо мной. День был долгим и утомительным. Я был слаб от трудов предыдущего дня, от недостатка еды и сна и так мало заботился о своей внешности, что до сих пор не смыл кровь со своей одежды. Я был объектом ужаса даже для самого себя. Жизнь в Балтиморе, даже самая тяжелая, была раем по сравнению с этой. Что я сделал, что сделали мои родители, что такая жизнь, как эта, должна быть моей? В тот день, в лесу, я бы променял свою мужественность на жестокость быка.

Наступила ночь. Я все еще был в лесу и все еще не знал, что делать. Голод еще не настолько мучил меня, чтобы идти домой, и я прилег отдохнуть в листьях; весь день я высматривал охотников, но, поскольку они не приставали ко мне днем, я не ожидал, что они побеспокоят меня ночью. Я пришел к выводу, что Кови полагался на голод, чтобы отвезти меня домой, и в этом я был совершенно прав, поскольку он не предпринял никаких попыток поймать меня утром.

Ночью я услышал шаги человека в лесу. Он направлялся к тому месту, где я лежал. Лежащий человек все еще имеет преимущество перед человеком, идущим по лесу днем, и это преимущество намного больше ночью. Я не мог участвовать в физической борьбе, и мне пришлось прибегнуть к обычному средству слабых. Я спрятался в листьях, чтобы меня не обнаружили. Но по мере того, как ночной бродяга по лесу приближался, я обнаружил, что он друг, а не враг, раб мистера Уильяма Грумса из Истона, добросердечного парня по имени Сэнди. Сэнди в тот год жил с мистером Кемпом примерно в четырех милях от Сент-Майклза. Он, как и я, был нанят в том году, но, в отличие от меня, не для того, чтобы сломаться. Он был мужем свободной женщины, которая жила в нижней части “Поппи Нек”, и сейчас он шел через лес, чтобы увидеть ее и провести с ней шаббат.

Как только я убедился, что нарушитель моего уединения был не врагом, а добросердечным Сэнди — человеком, столь же известным среди рабов по соседству своим добродушием, как и здравым смыслом, — я вышел из своего укрытия и представился ему. Я рассказал ему об обстоятельствах последних двух дней, которые привели меня в лес, и он глубоко посочувствовал моему горю. С его стороны было дерзко приютить меня, и я не мог просить его об этом, потому что, если бы меня нашли в его хижине, он был бы наказан тридцатью девятью ударами плетью по голой спине, если не чем-нибудь похуже. Но Сэнди был слишком великодушен, чтобы страх наказания помешал ему избавить брата-раба от голода и беззащитности, и поэтому, по его собственной инициативе, я проводил его домой к его жене - потому что дом и участок принадлежали ей, поскольку она была свободной женщиной. Было около полуночи, но позвали его жену, развели костер, вскоре смешали немного индийской еды с солью и водой и на скорую руку испекли лепешку из золы, чтобы утолить мой голод. Жена Сэнди не отставала от него в доброте; оба, казалось, считали за честь помогать мне, потому что, хотя меня ненавидели Кови и мой хозяин, меня любили цветные, потому что они думали, что меня ненавидят за мои знания и преследуют за то, что меня боятся. Я был единственным рабом в тех краях, который умел читать или писать. Был еще один человек, принадлежавший мистеру Хью Гамильтону, который умел читать, но его, беднягу, вскоре после появления в наших краях продали далеко на Юг, я видел его закованным в железо, в тележке, которую везли в Истон на продажу, связанным, как годовалый ребенок на убой. Теперь мои знания были предметом гордости моих братьев-рабов, и, без сомнения, Сэнди чувствовал ко мне некоторый общий интерес из-за этого. Ужин вскоре был готов, и хотя с тех пор я пировал с почетными гостями, лорд-мэрами и олдерменами за морем, мой ужин из лепешек с холодной водой и Сэнди был самым приятным на мой вкус блюдом за всю мою жизнь и сейчас самым ярким в моей памяти.

Поужинав, мы с Сэнди перешли к обсуждению того, что было возможно для меня, несмотря на опасности и невзгоды, которые омрачали мой путь. Вопрос заключался в том, должен ли я вернуться к Кови или должен попытаться сбежать? При тщательном осмотре последнее оказалось невозможным, ибо я находился на узкой полоске земли, каждая аллея, с которой я мог попасть в поле зрения преследователей. Справа был Чесапикский залив, слева - река “Пот-пай”, а Сент-Майклс и его окрестности занимали единственное пространство, через которое можно было хоть как-то отступить.

Я нашел Сэнди старого советника. Он был не только религиозным человеком, но и заявлял, что верит в систему, названия которой у меня нет. Он был настоящим африканцем и унаследовал некоторые из так называемых магических способностей, которыми, как говорят, обладают восточные народы. Он сказал мне, что может мне помочь; что в том самом лесу есть трава, которую утром можно найти, обладающая всеми силами, необходимыми для моей защиты — я перевел его слова на свой родной язык — и что, если я последую его совету, он раздобудет мне корень травы, о которой он говорил. Далее он сказал мне, что если я возьму этот корень и буду носить его на правом боку, то Кови не сможет нанести мне удар; что с этим корнем при мне ни один белый человек не сможет меня выпороть. Он сказал, что носил его с собой много лет и что полностью испытал его достоинства. Он никогда не получал удара от рабовладельца с тех пор, как носил его, и никогда не ожидал получить его, потому что намеревался всегда носить этот корень для защиты. Он хорошо знал Кови, потому что миссис Кови была дочерью миссис Кемп; и он, Сэнди, слышал о варварском обращении, которому я подверглась, и хотел что-нибудь для меня сделать.

Так вот, все эти разговоры о корне казались мне очень абсурдными и смешными, если не сказать определенно греховными. Сначала я отверг идею, что простой человек, носящий корень на правом боку — корень, между прочим, по которому я ходил каждый раз, отправляясь в лес, — мог обладать такой магической силой, какую он ему приписывал, и поэтому я не был расположен набивать им свой карман. Я испытывал явное отвращение ко всем претендующим на “прорицание”. Было ниже моего интеллекта одобрять такие отношения с дьяволом, которые подразумевала эта сила. Но со всеми моими знаниями — это было действительно ценно — Сэнди была мне более чем под стать. “Мои познания в книгах, — сказал он, - не отвратили меня от Кови” - на тот момент это был весомый аргумент — и он с горящими глазами умолял меня попробовать это. Если бы это не принесло мне никакой пользы, то не могло бы причинить мне никакого вреда, и это в любом случае ничего бы мне не стоило. Сэнди был так серьезен и так уверен в полезных свойствах этой травы, что, чтобы доставить ему удовольствие, я был вынужден принять ее. Он был для меня добрым Самаритянином и, почти провидчески, нашел меня и помог мне, когда я не мог помочь себе сам; откуда мне было знать, что в этом была рука Господа? С такими мыслями я взял корень у Сэнди и положил его в правый карман.

Это было воскресным утром. Теперь Сэнди убеждала меня как можно скорее отправиться домой и смело подойти к дому, как будто ничего не случилось. Я видел в Сэнди слишком глубокое понимание человеческой природы, со всеми его суевериями, чтобы не относиться с некоторым уважением к его советам; и, возможно, легкий отблеск или тень его суеверия также упала на меня. Во всяком случае, я направился к "Кови", как было указано. Прошлой ночью, излив свои горести Сэнди и заручившись его поддержкой в моем деле, сделав его жену участницей моих горестей, а также хорошо подкрепившись сном и едой, я довольно храбро двинулся в сторону ужасного "Кови". Как ни странно, как только я вошел в ворота двора, я встретил его и его жену, одетых в свои лучшие воскресные наряды, улыбающихся, как ангелы, направлявшихся в церковь. Его манеры совершенно поразили меня. В его выражении лица было что-то действительно доброжелательное. Он разговаривал со мной как никогда прежде, сказал, что на стоянке завелись свиньи, и он хотел, чтобы я пошел и выгнал их; спросил, как у меня дела, и показался мне изменившимся человеком. Это необычное поведение действительно заставило меня начать думать, что в траве Сэнди было больше добродетели, чем я, в своей гордыне, был готов допустить, и если бы день был не воскресный, я бы приписал изменившееся поведение Кови исключительно силе корня. Однако я подозревал, что истинным объяснением перемены была Суббота, а не корень. Его религия мешала ему нарушать субботу, но не порвать мне кожу в любой другой день, кроме воскресенья. Он больше уважал этот день, чем человека, которому этот день был милостиво дарован; ибо, хотя он резал мое тело в течение недели, в воскресенье он учил меня ценности моей души, пути жизни и спасения Иисусом Христом.

Все шло со мной хорошо до утра понедельника; а потом, то ли корень утратил свою силу, то ли мой мучитель погрузился в черное искусство глубже, чем я, — как иногда говорили о нем, — то ли он получил особую индульгенцию за свое верное воскресное богослужение, мне нет необходимости знать или сообщать читателю; но вот что я могу сказать: благочестивая улыбка, украшавшая лицо Коуви в воскресенье, полностью исчезла в понедельник.

Задолго до рассвета меня вызвали наверх, чтобы покормить, натереть и приготовить карри для лошадей. Я подчинился призыву, как поступил бы, если бы он прозвучал раньше, потому что во время того воскресного размышления я пришел к твердому решению подчиняться любому приказу, каким бы неразумным он ни был, если это возможно, и если мистер Кови затем попытается избить меня, защищаться изо всех сил. Мои религиозные взгляды на предмет сопротивления моему учителю подверглись серьезному потрясению в результате жестокого преследования, которому я подвергся, и мои руки больше не были связаны моей религией. Безразличие мастера Томаса разорвало последнюю ниточку. Я отступил от этого пункта религиозной веры рабов, и вскоре мне представился случай рассказать о своем падшем состоянии моему набожному брату Кови.

Пока я выполнял его приказ накормить и подготовить лошадей к выходу в поле, и когда я поднимался на чердак конюшни, чтобы выбросить оттуда несколько травинок, Кови в своей особенной манере прокрался в конюшню и, внезапно схватив меня за ногу, повалил на пол конюшни, сильно встряхнув мое только что вылеченное тело. Теперь я совсем забыл о своих корнях и вспомнил о своем обещании постоять за себя. Этот грубиян умело пытался завязать мне ноги узлом, прежде чем я смог подтянуть ступни. Как только я понял, что он задумал, я внезапно подпрыгнул — мой двухдневный отдых сослужил мне большую службу, — и таким образом, без сомнения, он смог так сильно повалить меня на пол. Он потерпел поражение в своем плане связать меня. Находясь внизу, он, казалось, думал, что я очень надежно в его власти. Он не думал, что его, как говорят хулиганы, ждет “жестокая драка”, но таков был факт. Откуда взялась смелость, необходимая для схватки с человеком, который сорок восемь часов назад малейшим своим словом мог заставить меня дрожать, как лист во время бури, я не знаю; во всяком случае, я был полон решимости бороться, и, что еще лучше, я действительно усердствовал в этом. Мной овладело боевое безумие, и я обнаружил, что мои сильные пальцы крепко вцепились в горло тирана, в данный момент не обращая внимания на последствия, как будто мы стояли на равных перед законом. Даже цвет кожи этого человека был забыт, я чувствовала себя гибкой, как кошка, и была готова встретить его на каждом шагу. Каждый его удар парировался, хотя я не наносила ударов в ответ. Я был строго в обороне, не давая ему ранить меня, вместо того, чтобы пытаться ранить его. Я несколько раз повалил его на землю, когда он намеревался швырнуть меня туда. Я так крепко держала его за горло, что его кровь потекла у меня по ногтям. Он держал меня, а я держала его.

До сих пор все было честно, и борьба была примерно равной. Мое сопротивление было совершенно неожиданным, и Кови был совершенно ошеломлен этим, и у него задрожали все конечности. “Ты собираешься сопротивляться, негодяй?” - сказал он. На что я ответил вежливым “да, сэр”, пристально глядя моему допрашивающему в глаза, чтобы встретить первое приближение удара, который, как я ожидал, вызовет мой ответ. Но конфликт недолго оставался равным. Вскоре Кови громко позвал на помощь; не потому, что я получал какое-то заметное преимущество перед ним или причинял ему вред, а потому, что он ничего не получал надо мной и не был способен в одиночку победить меня. Он позвал на помощь своего кузена Хьюза, и теперь сцена изменилась. Я был вынужден наносить удары, а также парировать их, и поскольку я в любом случае должен был пострадать за сопротивление, я чувствовал — как гласит затхлая пословица, — что “с таким же успехом меня могли повесить за старую овцу, как и за ягненка”. Я все еще защищался по отношению к Кови, но агрессивно относился к Хьюзу, которому при его первом приближении я нанес удар, вызвавший у него отвращение. Он ушел, согнувшись от боли и не проявляя ни малейшего желания снова оказаться в пределах моей досягаемости. Бедняга пытался поймать и перевязать мою правую руку, и, теша себя успехом, я нанес ему пинок, от которого он отшатнулся от боли, в то же время я крепко держал Кови.

Захваченный врасплох, Кови, казалось, утратил свою обычную силу и хладнокровие. Он был напуган и стоял, пыхтя и отдуваясь, по-видимому, неспособный командовать словами или ударами. Когда он увидел, что Хьюз стоит, согнувшись от боли, его мужество совершенно покинуло его, трусливый тиран спросил, “намерен ли я продолжать свое сопротивление”. Я сказал ему, что “действительно намеревался сопротивляться, во что бы то ни стало; что последние шесть месяцев со мной обращались как с грубияном и что я больше не должен этого терпеть”. С этими словами он встряхнул меня и попытался подтащить к деревянной палке, которая лежала сразу за дверью конюшни. Он хотел сбить меня с ног, но как только он наклонился, чтобы взять палку, я схватил его обеими руками за шиворот и сильным и внезапным рывком повалил нападавшего во весь рост, не причинив ему вреда, на не слишком чистую землю, потому что теперь мы были на скотном дворе. Он сам выбрал место для боя, и было совершенно правильно, что у него были преимущества от его собственного выбора.

К этому времени Билл, наемный работник, вернулся домой. Он был у мистера Хелмсли, чтобы провести воскресенье со своей номинальной женой. Кови и я были в перестрелке до сих пор, еще до рассвета, и теперь солнце пробивалось своими лучами почти над восточными лесами, а мы все еще были в ней. Я не мог понять, чем дело должно было закончиться. Он, очевидно, боялся отпускать меня, чтобы я снова не убежал в лес, иначе он, вероятно, достал бы из дома оружие, чтобы напугать меня. Держа меня, он позвал Билла на помощь. В этой сцене было что-то комичное. Билл, который точно знал, чего от него хочет Коуви, притворился невежественным и сделал вид, что не знает, что делать. “Что мне делать, мастер Коуви?” - спросил Билл. “Возьмитесь за него! — возьмитесь за него!” - сказал Коуви. Тряхнув головой, что было характерно для Билла, он сказал: “В самом деле, мастер Коуви, я хочу приступить к работе”. “Это твоя работа”, - сказал Кови. - “Держи его”. Билл ответил с воодушевлением: “Мой хозяин нанял меня работать, а не помогать тебе пороть Фредерика”. Настала моя очередь говорить. “Билл, - сказал я, - не прикасайся ко мне”. На что он ответил: “Боже мой, Фредерик, я не собираюсь тебя запугивать”, - и Билл ушел, оставив нас с Кови улаживать наши разногласия, насколько это возможно.

Но мое нынешнее преимущество оказалось под угрозой, когда я увидел Кэролайн — рабыню из Кови, — идущую в хлев доить коров, потому что она была сильной женщиной и могла легко справиться со мной, каким бы измученным я ни был.

Как только она приблизилась, Кови попытался позвать ее к себе на помощь. Как ни странно и, к счастью, Кэролайн была не в настроении вмешиваться в подобные забавы. В то утро мы все были в открытом бунте. Кэролайн выполнила приказ своего хозяина “обнять меня” точно так же, как это сделал Билл, но для нее это было гораздо опаснее, потому что она была рабыней Кови, и он мог делать с ней все, что ему заблагорассудится. С Биллом все было не так, и Билл это знал. Сэмюэл Харрис, к которому принадлежал Билл, не позволял избивать своих рабов, если только они не были виновны в каком-то преступлении, которое каралось законом. Но бедная Кэролайн, как и я, оказалась во власти безжалостного Кови, и она не избежала ужасных последствий своего отказа: он нанес ей несколько резких ударов.

Наконец, по прошествии двух часов, состязание было прекращено. Отпустив меня, с огромной скоростью отдуваясь, Кови сказал: “А теперь, негодяй, иди за свою работу; я бы не выпорол тебя и вполовину так сильно, если бы ты не сопротивлялся”. Дело в том, что он вообще не бил меня плетью. За всю потасовку он не выпустил из меня ни капли крови. Я пустил ему кровь и даже без этого удовлетворения был бы победителем, потому что моей целью было не ранить его, а помешать ему ранить меня.

В течение всех шести месяцев, что я прожил с Кови после этой сделки, он ни разу больше не тронул меня пальцем в гневе. Время от времени он говорил, что не хочет снова схватываться со мной — заявление, которому я без труда поверил; и у меня было тайное чувство, которое отвечало: “Тебе лучше не желать снова схватываться со мной, потому что во втором бою ты, скорее всего, выйдешь из игры хуже, чем в первом”.

Что ж, мой дорогой читатель, эта битва с мистером Кови, какой бы недостойной она ни была, и, боюсь, таково мое повествование о ней, стала поворотным моментом в моей “жизни рабыни”. Это вновь разожгло в моей груди тлеющие угли свободы; это пробудило мои мечты о Балтиморе и возродило чувство собственной мужественности. После той битвы я изменился. Раньше я был никем; теперь я был мужчиной. Это вернуло к жизни мое подавленное самоуважение и уверенность в себе и вселило в меня новую решимость быть свободным человеком. Человек без силы лишен основного достоинства человечества. Человеческая природа так устроена, что она не может почитать беспомощного человека, хотя и может жалеть его, и даже этого она не может делать долго, если не проявляются признаки силы.

Только он может понять воздействие этой битвы на мой дух, который сам принял на себя что-то, рискнул чем-то, отражая несправедливую и жестокую агрессию тирана. Кови был тираном, к тому же трусливым. Оказав ему сопротивление, я почувствовал себя так, как никогда раньше. Это было воскрешение из темной и зловонной могилы рабства на небеса сравнительной свободы. Я больше не был раболепным трусом, дрожащим под хмурым взглядом брата-пыльного червя, но мой давно запуганный дух пробудился к независимости. Я достиг той точки, когда не боялся умереть. Этот дух фактически сделал меня свободным человеком, хотя по форме я все еще оставался рабом. Когда раба нельзя выпороть, он более чем наполовину свободен. Ему нужно защищать владения столь же широкие, как его собственное мужественное сердце, и он действительно “сила на земле”. С этого времени и до моего побега из рабства меня ни разу не били по-настоящему. Было предпринято несколько попыток, но они всегда были безуспешными. Синяки я действительно получил, но случай, который я описал, был концом того истязания, которому меня подвергли в рабстве.

Читателю, возможно, будет интересно узнать, почему после того, как я так жестоко оскорбил мистера Кови, он не отдал меня в руки властей; в самом деле, почему закон Мэриленда, предусматривающий повешение раба, оказавшего сопротивление своему хозяину, не был применен ко мне; во всяком случае, почему меня не схватили, как это обычно бывает в таких случаях, и публично не выпороли плетьми в назидание другим рабам и как средство удержать меня от совершения того же преступления снова. Признаюсь, та легкость, с которой я отделывался, всегда была для меня неожиданностью, и даже сейчас я не могу полностью объяснить причину, хотя, вероятно, Кови было стыдно, что стало известно о том, что им овладел шестнадцатилетний мальчик. Он пользовался безграничной и очень ценной репутацией первоклассного надсмотрщика и уничтожителя негров, и благодаря этой репутации он смог получить рабочие руки за очень незначительное вознаграждение и с очень большой легкостью. Его интерес и гордость взаимно подсказали бы, что разумнее было бы промолчать об этом вопросе. История о том, что он попытался выпороть юношу и получил сопротивление, сама по себе нанесла бы ему ущерб в глазах рабовладельцев.

Возможно, не совсем похвально моему природному характеру, что после этого конфликта с мистером Кови я иногда намеренно стремился спровоцировать его на атаку, отказываясь оставаться с другими игроками на поле боя, но я никогда не мог вызвать его на еще одно сражение. Я был полон решимости нанести ему серьезный ущерб, если он когда-нибудь снова попытается наложить на меня руки.

“Наследственные рабы не знают вас

Кто хочет быть свободным, тот сам должен нанести удар?”

ГЛАВА XVIII. НОВЫЕ ОТНОШЕНИЯ И ОБЯЗАННОСТИ.

Смена хозяев — Выгоды, полученные в результате перемены — Слава о борьбе с Кови — Безрассудная беззаботность — Отвращение к рабству — Способность находить причину предрассудков — Каникулы — Как они были потрачены — Резкий удар по рабству — Последствия каникул — Разница между Кови и Фрилендом — Нерелигиозный хозяин предпочтительнее религиозного — Тяжелая жизнь у Кови полезна — Улучшение состояния не приносит удовлетворения — Благоприятное общество у Фриленда — Субботняя школа - Необходимая секретность — Нежные отношения наставника и учеников — Доверие и дружба между рабами — Рабство призывающий к мести.


МГ срок от сервиса Эдварда Кови истек на Рождество, 1834. Я с радостью расстался с ним, хотя к тому времени он был кроток, как ягненок. Мой дом на 1835 год был уже обеспечен, мой следующий хозяин выбран. Переход из рук в руки всегда вызывал большее или меньшее волнение, но я стал несколько безрассуден и мало заботился о том, в чьи руки попаду, полный решимости пробивать себе дорогу. Разнесся слух, что меня трудно выпороть, что я виновен в том, что бью в ответ, что, хотя в целом я добродушный негр, иногда во мне “вселяется дьявол”. Эти высказывания были распространены в округе Талбот, и они выделяли меня среди моих раболепных собратьев. Рабы иногда дрались друг с другом и даже умирали друг от друга, но было очень мало таких, кто не испытывал благоговейного трепета перед белым человеком. Приученные с колыбели думать и чувствовать, что их хозяева выше их, и наделенные своего рода святостью, мало кто мог подняться над контролем, который осуществляло это чувство. Я освободил себя от этого, и это было известно. Одна паршивая овца испортит целое стадо. Я был паршивой овцой. Я ненавидел рабство, рабовладельцев и все, что с ними связано; и я не переставал внушать другим то же чувство, где бы и когда бы ни представлялась возможность. Это сделало меня заметным парнем среди рабов и подозрительным среди рабовладельцев, знание о моем умении читать и писать получило довольно широкое распространение, что было очень сильно направлено против меня.

Дни между Рождеством и Новым годом были разрешены рабам как праздничные. В эти дни все обычные работы были приостановлены, и делать было нечего, кроме как разводить костры и присматривать за скотом. Мы считали это время своим по милости наших учителей, и поэтому использовали его или злоупотребляли им по своему усмотрению. Те, у кого были семьи на расстоянии, должны были навестить их и провести с ними всю неделю. Младшие рабы или те, кто не состоял в браке, должны были присматривать за скотом и выполнять второстепенные обязанности по дому. Праздники проводились по-разному. Трезвые, думающие, трудолюбивые люди занимались изготовлением кукурузных веников, циновок, хомутов для лошадей и корзин, и некоторые из них были очень хорошо сделаны. Другой класс проводил свое время в охоте на опоссумов, енотов, кроликов и другую дичь. Но большинство проводило каникулы, занимаясь спортом: играя в мяч, борясь, боксируя, устраивая пешие забеги, танцуя и распивая виски; и этот последний способ, как правило, был наиболее приятен их хозяевам. Раб, который работал бы в праздничные дни, считался своим хозяином недостойным отпусков. В этом простом акте продолжения работы было обвинение против рабов, и раб не мог отделаться от мысли, что если он зарабатывает три доллара во время праздников, то может заработать триста в течение года. Не напиваться во время праздников было позором.

Игра на скрипке, танцы и “юбилейный бит” продолжались во всех направлениях. Это последнее представление было строго южным. Она заменяла скрипку или другие музыкальные инструменты, и на ней играли так легко, что почти на каждой ферме была своя колотушка “Джуба”. Исполнитель импровизировал, отбивая ритм, отмечая слова во время пения таким образом, чтобы они падали в такт движениям его рук. Среди массы бессмыслицы и дикого веселья время от времени резко подчеркивалась подлость рабовладельцев. Возьмем, к примеру, следующее:

Мы выращиваем пшеницу,

Они загрызают нам кукурузу;

Мы печем хлеб,

Они лишают нас корки;

Мы просеиваем муку,

Они убили нас де гуса;

Очищаем мясо от кожуры,

Они снимают с нас кожу;

И так тому и быть

Они примут нас;

Мы снимаем пенку,

Они дадут нам выпивку,

И говорят, что это достаточно хорошо для ниггера.

Подойди! подойди!

Ваше сливочное масло и обезжирьте;

Бедный ниггер, ты никак не можешь прийти в себя.

Подойди —

Это не краткое изложение очевидной несправедливости и обмана рабства, дающего ленивым и праздношатающимся удобства, которые, по замыслу Бога, должны быть предоставлены исключительно честному работнику. Но вернемся к праздникам. Судя по моим собственным наблюдениям и опыту, я считаю, что эти праздники были в руках рабовладельцев одним из наиболее эффективных средств подавления духа восстания среди рабов.

Чтобы успешно и безопасно порабощать людей, необходимо держать их умы занятыми мыслями и стремлениями, не связанными со свободой, которой они лишены. Перед ними должна быть поставлена определенная степень достижимого блага. Эти праздники служили цели занять умы рабов ожидаемыми удовольствиями в рамках рабства. Молодой человек мог пойти свататься, женатый мужчина - повидаться со своей женой, отец и мать - повидаться со своими детьми, трудолюбивый и любящий деньги мог заработать несколько долларов, великий борец мог снискать лавры, молодые люди встречались и наслаждались обществом друг друга, пьяница мог вдоволь нахлебаться виски, а религиозный человек мог проводить молитвенные собрания, проповедовать, молиться и увещевать. Перед праздниками были перспективы на получение удовольствий; после праздников это были удовольствия на память, и они служили для того, чтобы отогнать мысли и желания более опасного характера. Эти праздники также были проводниками или предохранительными клапанами, которые уносили взрывчатые элементы, неотделимые от человеческого разума, доведенного до состояния рабства. Если бы не они, тяготы рабства стали бы слишком суровыми, и раб был бы доведен до опасного отчаяния.

Таким образом, они стали неотъемлемой частью вопиющих несправедливостей и бесчеловечности рабства. Якобы это были учреждения милосердия, призванные смягчить тяготы рабской жизни, но на практике они были обманом, созданным человеческим эгоизмом, чтобы лучше обеспечить цели несправедливости и угнетения. Счастье раба заключалось не в достижении цели, а в безопасности хозяина. Это было вызвано не великодушным безразличием к труду раба, а благоразумным отношением к рабовладельческой системе. Я укрепляюсь в этом мнении из того факта, что большинству рабовладельцев нравилось, чтобы их рабы проводили праздники таким образом, чтобы это не приносило им реальной пользы. Все, что походило на рациональное наслаждение, осуждалось, и поощрялись только те дикие и низменные виды спорта, которые свойственны полуцивилизованным людям. Разрешенная лицензия, по-видимому, не преследовала никакой другой цели, кроме как вызвать у рабов отвращение к их временной свободе и сделать так, чтобы они были так же рады вернуться к своей работе, как и оставить ее. Я знал, что рабовладельцы прибегают к хитрым уловкам, чтобы напоить своих рабов до безобразия. Обычный план состоял в том, чтобы заключить пари на раба, что он сможет выпить больше виски, чем любой другой, и таким образом вызвать соперничество между ними за мастерство в этом унижении. Сцены, вызванные таким образом, часто были скандальными и отвратительными в высшей степени. Целые толпы людей могли быть обнаружены растянутыми в зверском опьянении, одновременно беспомощными и отвратительными. Таким образом, когда раб попросил о нескольких часах “добродетельной свободы”, его хитрый хозяин воспользовался его невежеством и подбодрил его дозой порочного и отвратительного разгула, искусно обозначенного именем “свобода”.

Нас уговорили выпить, меня в том числе, и когда каникулы закончились, мы все, пошатываясь, выбрались из нашей грязи и барахтанья, глубоко вздохнули и разошлись по своим различным сферам деятельности, чувствуя, в целом, скорее радость от того, что наши хозяева искусно обманули нас, заставив поверить в свободу, и снова вернулись в объятия рабства. Это было не то, за что мы это принимали, и не то, чем бы это было, если бы мы не злоупотребляли этим. Быть рабом хозяина было примерно так же хорошо, как быть рабом виски и рома. Когда раб был пьян, рабовладелец не боялся, что тот сбежит на Север. Опасен был трезвый, вдумчивый раб, который нуждался в бдительности своего хозяина, чтобы оставаться рабом.

Первого января 1835 года я отправился из Сент-Майклза к мистеру Уильяму Фриленду — моему новому дому. Мистер Фриленд жил всего в трех милях от Сент-Майклза, на старой, изношенной ферме, которая требовала много труда, чтобы сделать ее хоть сколько-нибудь самообеспечивающим заведением.

Я обнаружил, что мистер Фриленд отличается от Кови. Хотя он и не был богат, его можно было бы назвать хорошо воспитанным джентльменом с Юга. Хотя он был рабовладельцем и разделял с ними многие пороки своего класса, он, казалось, был жив чувством чести, а также обладал некоторым чувством справедливости и человечности. Он был раздражительным, импульсивным и страстным, но свободным от низменных и эгоистичных черт, которые отличали существо, от которого я счастливо сбежал. Мистер Фриленд был открытым, откровенным, повелительным, не умел ничего скрывать и презирал роль шпиона; во всех этих качествах он был полной противоположностью Кови.

Теперь моя бедная, побитая непогодой лодка достигла более гладкой воды и дул более нежный бриз. Моя бурная жизнь в "Кови" пошла мне на пользу. То, что казалось бы очень трудным, если бы я пошел прямо к мистеру Фриленду из дома мастера Томаса, теперь было “пустяками, легкими как воздух”. Я все еще был полеводом и предпочитал тяжелый труд в поле изматывающим обязанностям домашней прислуги. Я стал большим и сильным и начал гордиться тем фактом, что могу выполнять такую же тяжелую работу, как некоторые мужчины постарше. Временами между рабами возникало сильное соперничество по поводу того, кто больше выполнит работы, и хозяева обычно стремились поощрять такое соперничество. Но некоторые из нас были слишком мудры, чтобы долго соревноваться друг с другом. Такие гонки, как у нас хватило проницательности понять, вряд ли окупятся. У нас было время померяться силами друг с другом, но мы знали слишком много, чтобы продолжать соревнование до тех пор, пока это не приведет к экстраординарной дневной работе. Мы знали, что если за один день путем экстраординарных усилий будет выполнено большое количество работы, то, когда об этом станет известно мастеру, это может привести к тому, что ему будет требоваться одно и то же количество каждый день. Этой мысли было достаточно, чтобы заставить нас резко остановиться, когда мы были так взволнованы гонкой.

У мистера Фриленда мое состояние улучшилось во всех отношениях. Я больше не был козлом отпущения, каким был у Кови, где на меня взваливали все плохое, а других рабов хлестали кнутом по моим плечам. Билл Смит был защищен категорическим запретом, введенным его богатым хозяином, а приказание богатого рабовладельца было законом для бедного. Хьюзу благоприятствовали его отношения с Кови, и нанятые рабочие временно избежали порки. Я был главной вьючной лошадью, но мистер Фриленд считал каждого человека индивидуально ответственным за свое поведение. Мистер Фриленд, как и мистер Кови, давал своим рукам достаточно еды, но, в отличие от мистера Кови, он давал им время на то, чтобы поесть. Он усердно трудил нас днем, но дал нам ночь для отдыха. Мы редко бывали в поле после наступления темноты вечером или до восхода солнца утром, наши сельскохозяйственные орудия были самого совершенного образца и намного превосходили те, что использовались у Кови.

Несмотря на все улучшения в моих отношениях, несмотря на многие преимущества, которые я получил от моего нового дома и моего нового хозяина, я все еще был беспокойным и недовольным. Мне было примерно так же трудно угодить хозяину, как хозяину рабу. Свобода от телесных пыток и непрестанного труда придали моему уму повышенную чувствительность и придали ему большую активность. Я еще не был точно в правильных отношениях. “Однако, сначала было не то, что духовно, а то, что естественно, и только потом то, что духовно”. Когда они были погребены у Кови, окутанные тьмой и физической убогостью, главным желанием было временное благополучие; но когда временные потребности удовлетворены, дух предъявляет свои требования. Бейте своего раба, держите его голодным и лишенным духа, и он будет следовать примеру своего хозяина, как собака; но кормите и одевайте его хорошо, работайте умеренно, окружайте его физическим комфортом, и мечты о свободе вторгаются в его жизнь. Дайте ему плохого хозяина, и он пожелает хорошего хозяина; дайте ему хорошего хозяина, и он стремится стать хозяином самому себе. Такова природа человека. Вы можете поставить человека настолько ниже уровня ему подобных, что он утратит все справедливые представления о своем естественном положении, но немного возвысьте его, и ясное представление о правах возвысится до жизни и могущества и поведет его вперед. Таким образом, мечты, воплощенные в жизнь этим добрым человеком, отцом Лоусоном, когда я был в Балтиморе, немного ожившие у Фриленда, снова начали посещать меня; на побегах дерева свободы начали появляться почки, и забрезжили смутные надежды на будущее.

Я оказался в близком по духу обществе. Это были Генри Харрис, Джон Харрис, Хэнди Колдуэлл и Сэнди Дженкинс, последние из тех, кто защищал память от корней.

Генри и Джон Харрис были братьями и принадлежали мистеру Фриленду. Они оба были удивительно сообразительными, хотя ни один из них не умел читать. Теперь о моем озорстве! Я пробыл там совсем недолго, прежде чем пустил в ход свои старые уловки. Я начал рассуждать со своими товарищами на тему образования и преимуществ интеллекта перед невежеством, и, насколько я осмеливался, я пытался показать, как невежество удерживает людей в рабстве. Снова были изучены учебник правописания Вебстера и колумбийский оратор. Когда наступило лето и долгие субботние дни потянулись из-за нашего безделья, мне стало не по себе, и я захотел посетить субботнюю школу, где можно было бы проявить свои способности и передать те немногие знания, которыми я обладал, моим братьям-рабам. Летом дом вряд ли был нужен; я мог бы разместить свою школу в тени старого дуба так же хорошо, как и в любом другом месте. Суть заключалась в том, чтобы привлечь учеников и полностью проникнуться в них желанием учиться. Два таких мальчика были быстро найдены в лице Генри и Джона, и от них распространилась зараза. Вскоре я собрал вокруг себя двадцать или тридцать молодых людей, которые с радостью записались в мою субботнюю школу и были готовы регулярно встречаться со мной под деревьями или в другом месте с целью научиться читать. Удивительно, с какой легкостью они раздобыли себе учебники правописания. В основном это были старые книги их молодых хозяев или любовниц. Сначала я преподавал на нашей собственной ферме. Все были поражены необходимостью сохранить это дело в максимально возможной тайне, поскольку судьба покушения на Сент-Майклза была еще свежа в памяти всех. Наши благочестивые хозяева в Сент-Майклз не должны знать, что несколько их смуглых братьев учились читать Слово Божье, иначе они обрушатся на нас с плетью и цепью. Мы могли бы встретиться, чтобы пить виски, бороться, подраться и совершать другие неприличные поступки, не опасаясь, что нам помешают святые или грешники Сент-Майклза. Но встречаться с целью совершенствования ума и сердца путем обучения чтению священных Писаний было неприятностью, которую следовало немедленно пресечь. Рабовладельцы там, как и рабовладельцы в других местах, предпочитали видеть рабов занятыми унизительными видами спорта, вместо того чтобы вести себя как моральные и ответственные существа. Если бы в то время кто-нибудь спросил религиозного белого человека в Сент-Майклзе, как зовут трех человек в этом городе, чья жизнь больше всего соответствовала образцу нашего Господа и Наставника Иисуса Христа, ответ был бы таким: Гаррисон Уэст, классный руководитель, Райт Фэрбенкс и Томас Олд, оба также классные руководители; и все же эти люди свирепо ворвались в мою субботнюю школу, вооруженные метательными снарядами, подобными мобам, и запретили нам снова встречаться под страхом того, что наши спины подвергнутся кровавым ударам плетью. Этот самый Гаррисон Уэст был моим классным руководителем, и я считал его христианином, пока он не принял участие в разгоне моей школы. После этого он больше не руководил мной.

Причиной этого безобразия, как и всегда, была ссылка тирана на необходимость. Если бы рабы научились читать, они узнали бы нечто большее и кое-что похуже. Мир рабства был бы нарушен; рабовладельческое правление оказалось бы под угрозой. Я не оспариваю обоснованность рассуждений. Если бы рабство было правильным, субботние школы для обучения рабов чтению были бы неправильными, и их следовало бы ликвидировать. Эти христианские классные руководители были в этой степени последовательными. Они решили вопрос о том, что рабство было правильным, и по этому стандарту они определили, что субботние школы были неправильными. Конечно, они были протестантами и придерживались великого протестантского права каждого человека самостоятельно “исследовать Священное Писание”; но, с другой стороны, из всех общих правил есть исключения. Какой завет! Какие только преступления не могут быть совершены при таком постановлении! Но мои дорогие методистские братья, ведущие класс, не снизошли до того, чтобы назвать мне причину для роспуска школы в Сент-Майклсе; они определили ее уничтожение, и этого было достаточно. Однако я отвлекся.

После того, как я во второй раз хорошо запустил школу, устроив ее в лесу за сараем, в тени деревьев, мне удалось уговорить свободного цветного человека, жившего в нескольких милях от нашего дома, разрешить мне проводить занятия в комнате в его доме. Поступая так, он подвергался большой опасности, поскольку собрание было незаконным. Одно время у меня было более сорока ученых, все правильного склада, и многим из них удалось научиться читать. За свою жизнь у меня было много занятий, но ни на одно я не смотрю с большим удовлетворением. Между мной и моими преследуемыми учениками возникла привязанность, глубокая и постоянная, которая сделала мое расставание с ними чрезвычайно болезненным.

Помимо занятий в воскресной школе, зимой я посвящал три вечера в неделю другим моим товарищам-рабам. Те дорогие души, которые пришли в мою субботнюю школу, пришли не потому, что это было популярно или заслуживало уважения, потому что они пришли с обязательством иметь сорок полос на голых спинах. В этой христианской стране мужчины и женщины были вынуждены прятаться в сараях, лесах и на деревьях от исповедующих христианство, чтобы научиться читать Святую Библию. Их умы были стеснены и заморены голодом их жестоких хозяев; свет образования был полностью исключен, и их тяжелый заработок уходил на обучение детей их хозяина. Я испытывал наслаждение, обходя тиранов и благословляя жертв их проклятий.

Год у мистера Фриленда прошел очень гладко, судя по всему. За весь год меня не ударили. К чести мистера Фриленда, каким бы нерелигиозным он ни был, следует отметить, что он был лучшим учителем, который у меня когда-либо был, пока я не стал сам себе хозяином и не взял на себя, как я имел на это право, ответственность за свое собственное существование и использование своих собственных сил.

Большей частью счастья или отсутствия страданий, с которыми я провел этот год, я обязан добродушному нраву и горячей дружбе моих братьев-рабов. Каждый из них был мужественным, великодушным и храбрым; да, я говорю, что они были храбрыми, и добавлю, что прекрасно выглядели. Редко кому выпадает на долю иметь более верных и добрых друзей, чем рабы на этой ферме. Не было ничего необычного в том, что рабов обвиняли в большом предательстве друг к другу, но я должен сказать, что я никогда не любил, не уважал и не доверял людям больше, чем этим. Они были верны, как сталь, и никакая группа братьев не могла быть более любящей. Не было никаких подлых выгод друг от друга, никаких сплетен, никаких поношений друг друга в адрес мистера Фриленда и никакого возвышения одного за счет другого. Мы никогда не предпринимали ничего важного, что могло повлиять друг на друга, без взаимных консультаций. Обычно мы были единым целым и двигались вместе. Между нами произошел обмен мыслями и чувствами, которые вполне могли бы считаться зажигательными, если бы о них знали наши хозяева. Рабовладелец, был ли он добр или жесток, все равно оставался рабовладельцем, ежечасным нарушителем справедливых и неотъемлемых прав человека, и поэтому он ежечасно молча, но уверенно точил нож мести к своему собственному горлу. Он никогда не произносил ни единого слова в похвалу отцам этой республики, не прибегая к мечу и не отстаивая право на восстание для своих собственных рабов.

ГЛАВА XIX. ЗАГОВОР СБЕЖАВШИХ.


NEW МЫСЛИ THOUGHTS И размышления — Снова нанят Фриландом — Доброта не является компенсацией за рабство — Первые шаги к побегу — Соображения, ведущие к этому — Враждебность к рабству — Принят торжественный обет — План разглашен рабам — Снова колумбийский оратор — План завоевывает популярность — Опасность разоблачения — Мастерство рабовладельцев - Подозрение и принуждение — Гимны с двойным смыслом — Консультация — Пароль — Надежда и страх - Незнание географии — Воображаемые трудности — Патрик Генри — Сэнди, a мечтатель — Проложен маршрут на Север — Возражения — Мошенничества — Пропуска — Тревоги — Страх неудачи — Странное предчувствие — Совпадение — Предательство — Аресты — Сопротивление — Миссис Фриленд — Тюрьма — Жестокие шутки — Пропуска съедены — Отрицание — Сэнди — Тащат за лошадьми — Работорговцы — Один в тюрьме — Отправлен в Балтимор.

Сейчас я нахожусь в начале 1836 года, когда разум естественным образом занимается тайнами жизни во всех ее фазах — идеальной, реальной и фактической. Трезвые люди в начале нового года смотрят в обе стороны, анализируя ошибки прошлого и готовясь к возможным ошибкам будущего. Я тоже был таким упражнением. Оглядываясь назад, я получал мало удовольствия, и перспективы на будущее не были блестящими. “Несмотря на многие решения и молитвы, которые я принял во имя свободы, - думал я, - в этот первый день 1836 года я все еще раб, все еще блуждающий в глубинах жалкого рабства. Мои способности и сила тела и души не принадлежат мне, а являются собственностью собрата-смертного, ни в каком смысле не превосходящего меня, за исключением того, что он обладает физической силой заставить меня принадлежать ему и контролировать его. Благодаря объединенной физической силе сообщества я его рабыня — рабыня на всю жизнь ”. Подобные мысли раздражали и сбивали с толку, и они делали меня мрачной и безутешной. Душевная мука, охватившая меня, не поддается описанию.

В конце года мистер Фриленд возобновил покупку моих услуг у мистера Олда на следующий год. Его оперативность в этом деле польстила бы моему тщеславию, если бы я стремился завоевать репутацию ценного раба. Несмотря на это, я чувствовал некоторую степень самодовольства по поводу этого обстоятельства. Это показало, что он был так же доволен мной как рабыней, как я им как хозяином. Но доброта рабовладельца только позолотила цепь, она нисколько не уменьшила ее веса или прочности. Мысль о том, что люди созданы для других и лучших целей, чем рабство, лучше всего развивалась при мягком обращении доброго хозяина. На его мрачном лице не было улыбок, способных очаровать частично просветленного раба, заставить его забыть о своем рабстве или о желанности свободы.

Не прошло и первого месяца моего второго курса с добрым и джентльменски настроенным мистером Фрилендом, как я уже серьезно обдумывала и разрабатывала планы обретения той свободы, которая, как я убедилась, когда была еще совсем ребенком, является естественным и врожденным правом каждого члена человеческой семьи. Желание этой свободы было притуплено, пока я находился под жестоким владычеством Кови, и оно было отложено и сведено на нет моими поистине приятными занятиями в воскресной школе с моими друзьями в течение года у мистера Фриленда. Однако оно никогда полностью не утихало. Я всегда ненавидел рабство, и моему стремлению к свободе требовалось лишь дуновение ветерка, чтобы в любой момент раздуть его в пламя. Мысль о том, что я всего лишь порождение настоящего и прошлого, беспокоила меня, и я страстно желал иметь будущее — будущее, в котором есть надежда. Быть полностью замкнутым для прошлого и настоящего — для души, жизнь и счастье которой заключаются в непрерывном прогрессе , то же, что тюрьма для тела, — гниль и плесень, ад ужасов. Наступление этого, еще одного года, пробудило меня от моего временного сна и пробудило к жизни мои скрытые, но давно лелеемые стремления к свободе. Мне стало не только стыдно быть довольным в рабстве, но и стыдно казаться довольным, и в моем нынешнем благоприятном положении под мягким правлением мистера Фриленда я не уверен, что какой-нибудь добрый читатель не осудит меня за чрезмерное честолюбие и большой недостаток смирения, когда я скажу правду, что теперь я отогнал от себя все мысли о том, чтобы извлечь максимум пользы из своей участи, и приветствовал только те мысли, которые уводили меня из дома рабства. Сила моего желания быть свободным, усиленная моими нынешними благоприятными обстоятельствами, привела меня к решимости действовать так же, как думать и говорить. Соответственно, в начале этого 1836 года я дал себе торжественную клятву, что только что наступивший для меня год не завершится, не став свидетелем серьезной попытки с моей стороны обрести свободу, Эта клятва лишь обязывала меня совершить мой личный побег, но моя дружба к моим братьям-рабам была настолько нежной и доверительной, что я счел своим долгом, а также удовольствием, предоставить им возможность разделить мою решимость. По отношению к Гарри и Джону Харрисам я испытывал дружбу настолько сильную, насколько один человек может испытывать дружбу к другому, потому что я мог бы умереть вместе с ними и за них. Поэтому с подобающей осторожностью я начал раскрывать им свои чувства и планы, высказывая их при этом на тему побега, при условии, что представится хороший шанс. Мне нет нужды говорить, что я делал все возможное, чтобы вселить в умы моих дорогих друзей свои собственные взгляды и чувства. Теперь, когда я полностью пробудился и дал себе определенный обет, все мои небольшие книги, которые имели какое-либо отношение к теме прав человека, были доступны в моих сообщениях с моими друзьями. Жемчужина книги "Колумбийский оратор" с ее красноречивыми речами и пикантными диалогами, осуждающими угнетение и рабство, рассказывающими о том, на что отваживались, что делали и от чего страдали люди ради обретения неоценимого блага свободы, была все еще свежа в моей памяти и ворвалась в мою речь со сноровкой хорошо обученных солдат, проходящих муштру. Здесь я начал свое публичное выступление. Я обсуждал с Генри и Джоном тему рабства и противопоставил ей осуждающий клеймо вечной справедливости Бога. Мои товарищи по работе не были ни равнодушными, ни скучными, ни неспособными. Наши чувства были больше похожи, чем мнения. Однако все были готовы действовать, когда должен был быть предложен осуществимый план. “Покажите нам, как это должно быть сделано, - сказали они, - и все остальное станет ясно”.

Мы все, кроме Сэнди, были совершенно свободны от рабовладельческого священничества. Напрасно с кафедры в Сент-Майклз нас учили долгу повиновения нашим хозяевам; признавать Бога виновником нашего порабощения; рассматривать бегство как преступление, в равной степени направленное против Бога и человека; считать наше порабощение милосердным и благотворным решением; считать наше положение в этой стране раем по сравнению с тем, из которого мы были вырваны в Африке; считать наши жесткие руки и темный цвет кожи Божьим неудовольствием и указывать на нас как на законных субъектов рабства; что отношения господина и рабыни были взаимовыгодными; что наша работа не более полезна для наших хозяев, чем мышление наших хозяев для нас. Я говорю, что напрасно кафедра Святого Михаила постоянно проповедовала эти правдоподобные доктрины. Природа посмеялась над ними с презрением. Что касается меня, то я стал слишком большим для своих цепей. Торжественные слова отца Лоусона о том, кем я должен быть и кем я мог бы стать по Божьему провидению, не запали мне в душу. Я быстро приближался к зрелости, а пророчества моего детства все еще оставались невыполненными. Мысль о том, что год за годом проходил мимо, и мои лучшие решения сбежать потерпели неудачу и растаяли, что я все еще был рабом, а шансы обрести свободу уменьшались и продолжают уменьшаться, — это был не тот вопрос, с которым можно было легко смириться. Но тут пришла беда. Такие мысли и цели, которые я сейчас лелеял, не могли долго волновать разум, не проявляясь перед пристальными и недружелюбными наблюдателями. У меня были основания опасаться, что мое соболиное личико может оказаться слишком прозрачным для надежного сокрытия моего опасного предприятия. Планы великой важности просочились сквозь каменные стены и обнажили своих исполнителей. Но здесь не было каменной стены, которая скрывала бы мою цель. Я бы отдал свое бедное, выдающее меня лицо за неподвижное выражение лица индейца, ибо оно было далеко не защищено от ежедневных испытующих взглядов тех, кого я встречал.

Изучение человеческой природы, и природы рабов в частности, с целью получения практических результатов, было в интересах и бизнесе рабовладельцев; и многие из них достигли поразительных успехов в этом направлении. Им приходилось иметь дело не с землей, деревом и камнем, а с людьми; и, заботясь о собственной безопасности и процветании, они должны были знать материал, с которым им предстояло работать. За таким интеллектом, каким обладали окружающие рабовладельцы, требовалось присматривать. Их безопасность зависела от их бдительности. Сознавая несправедливость, которую они совершали ежечасно, и зная, что бы они сами сделали, если бы стали жертвами такого зла, они постоянно высматривали первые признаки страшного возмездия. Поэтому они наблюдали опытными глазами и научились с большой точностью читать состояние ума и сердца раба по его черному лицу. Необычная трезвость, кажущаяся рассеянность, угрюмость или безразличие — словом, любое настроение, выходящее за рамки обычного, - давали повод для подозрений и расспросов. Полагаясь на свое превосходящее положение и мудрость, они часто принуждали раба к признанию, делая вид, что знают правду о своих обвинениях. “В тебе сидит дьявол, и мы вышибем его из тебя”, - говорили они. Меня часто подвергали таким пыткам по голому подозрению. Эта система имела как свои недостатки, так и свою противоположность — раба иногда били кнутом, заставляя признаться в преступлениях, которых он никогда не совершал. Будет видно, что старое доброе правило “Человек должен считаться невиновным до тех пор, пока его вина не будет доказана” не сработало на плантации рабов. Подозрение и пытки были там одобренными методами добиться правды. Поэтому мне было необходимо следить за своим поведением, чтобы враг не взял надо мной верх. Но при всей нашей осторожности и нарочитой сдержанности, я не уверен, что мистер Фриленд не подозревал, что с нами не все в порядке. Действительно, казалось, что он наблюдал за нами более пристально после того, как план побега был разработан и обсужден среди нас. Люди редко видят себя такими, какими их видят другие; и в то время как для нас самих все, связанное с нашим предполагаемым побегом, казалось скрытым, мистер Фриленд, возможно, с особой проницательностью рабовладельца овладел огромной мыслью, которая нарушала наш покой. Сейчас, оглядываясь назад, я все больше склоняюсь к мысли, что он подозревал нас, потому что, какими бы благоразумными мы ни были, я вижу, что мы совершили много глупостей, очень хорошо рассчитанных на то, чтобы вызвать подозрения. Временами мы были удивительно жизнерадостны, распевали гимны и издавали радостные восклицания, почти столь же торжествующие в своем тоне, как если бы мы достигли страны свободы и безопасности. Внимательный наблюдатель мог бы уловить в нашем повторяющемся пении

“О Ханаан, милый Ханаан,

Я направляюсь в землю Ханаанскую,

нечто большее, чем надежда достичь небес. Мы намеревались достичь Севера, а Север был нашим Ханааном.

- Мне показалось, я слышал, как они сказали

На пути стояли львы,

Я не собираюсь оставаться

Здесь гораздо дольше.

Беги к Иисусу, избегай опасности —

Я не собираюсь оставаться

Здесь гораздо дольше”,

была любимой фразой и имела двойное значение. В устах некоторых это означало ожидание скорого призыва в мир духов; но в устах нашей компании это просто означало скорейшее паломничество в свободное Государство и избавление от всего зла и опасностей рабства.

Мне удалось привлечь к осуществлению моего плана компанию из пяти молодых людей, цвет нашей округи, каждый из которых на внутреннем рынке запросил бы по тысяче долларов. В Новом Орлеане они принесли бы по полторы тысячи долларов за штуку, а может быть, и больше. Их звали Генри Харрис, Джон Харрис, Сэнди Дженкинс, Чарльз Робертс и Генри Бейли. Я был самым молодым, но одним из участников группы. Однако у меня было преимущество перед ними в опыте и знании букв. Это давало мне большое влияние на них. Возможно, ни один из них, предоставленный самому себе, и не помышлял бы о побеге как о чем-то возможном. Все они хотели быть свободными, но серьезная мысль о побеге не приходила им в голову до тех пор, пока я не убедил их в этом начинании. Все они были довольно состоятельны — для рабов - и питали смутные надежды на то, что когда-нибудь их хозяева освободят их. Если кто-то и виноват в том, что нарушается покой рабов и рабовладельческих хозяев в окрестностях Сент-Майклза, так это я. Я утверждаю, что был зачинщиком тяжкого преступления — как считали это рабовладельцы, — и я поддерживал в нем жизнь до тех пор, пока в нем больше нельзя было поддерживать жизнь.

В ожидании предполагаемого отъезда из Египта мы часто встречались по ночам и каждое воскресенье. На этих встречах мы обсуждали этот вопрос, делились нашими надеждами и страхами, а также обнаруженными или воображаемыми трудностями; и, как здравомыслящие люди, подсчитывали стоимость предприятия, на которое мы себя брали. Эти собрания, должно быть, в малом масштабе напоминали собрания революционных заговорщиков в их первоначальном состоянии. Мы замышляли заговор против наших, так называемых законных правителей, с той разницей, что мы стремились к нашему собственному благу, а не к причинению вреда нашим врагам. Мы стремились не к их свержению, а к бегству от них. Что же касается мистера Фриленда, то он всем нам нравился, и мы бы с радостью остались с ним свободными людьми. Свобода была нашей целью, и теперь мы пришли к выводу, что имеем право на нее вопреки любым препятствиям, даже вопреки жизням наших поработителей.

У нас было несколько слов, выражающих важные для нас вещи, которые мы понимали, но которые, даже если бы их отчетливо услышал посторонний, не передали бы определенного значения. Я ненавидел эту секретность, но там, где рабство было сильным, а свобода слабой, последняя была вынуждена скрываться, чтобы избежать уничтожения.

Перспектива не всегда была радужной. Временами у нас возникало почти искушение отказаться от этого предприятия и попытаться вернуться к тому сравнительному душевному спокойствию, которое может испытывать даже человек под виселицей, когда исчезла всякая надежда на спасение. Временами мы были уверенными, смелыми и решительными, но снова сомневались, робели и колебались, насвистывая, как мальчик на кладбище, чтобы отогнать духов.

Если взглянуть на карту и отметить близость Восточного побережья, штат Мэриленд, к Делавэру и Пенсильвании, читателю может показаться совершенно абсурдным рассматривать предлагаемый побег как грандиозное предприятие. Но чтобы понять, сказал кто-то, человек должен стоять под землей. Реальное расстояние было достаточно велико, но воображаемое расстояние, к нашему невежеству, было намного больше. Рабовладельцы стремились внушить своим рабам веру в безграничность рабовладельческой территории и в их собственную безграничную власть. Наши представления о географии страны были очень расплывчатыми. Расстояние, однако, не было главной проблемой, поскольку чем ближе границы рабовладельческого государства к границам свободного государства, тем больше было проблем. Наемные похитители наводнили границы. Тогда мы также знали, что простое достижение свободного состояния не освобождает нас, что где бы нас ни поймали, мы можем быть возвращены в рабство. Мы не знали ни одного места по эту сторону океана, где мы могли бы быть в безопасности. Мы слышали о Канаде, тогда единственном настоящем Ханаане американских рабов, просто как о стране, куда дикие гуси и лебеди возвращаются в конце зимы, спасаясь от летней жары, но не как о доме человека. Я немного разбирался в теологии, но ничего не знал о географии. Я действительно не знал, что есть штат Нью-Йорк или штат Массачусетс. Я слышал о Пенсильвании, Делавэре, Нью-Джерси и всех Южных штатах, но совершенно ничего не знал о Свободных Штатах. Нью-Йорк был нашей северной границей, и отправиться туда и вечно подвергаться преследованиям с угрозой быть выслеженным и возвращенным в рабство, с уверенностью, что с нами будут обращаться в десять раз хуже, чем когда-либо прежде, было перспективой, которая вполне могла вызвать некоторые колебания. Иногда, в наших взволнованных представлениях, дело обстояло так: у каждых ворот, через которые нам приходилось проезжать, мы видели сторожа; у каждого парома - стражника; на каждом мосту - часового, а в каждом лесу - патруль или охотников за рабами. Мы были окружены со всех сторон. Добро, которого следовало искать, и зло, которого следовало избегать, были брошены на чашу весов и сопоставлены друг с другом. С одной стороны, стояло рабство, суровая реальность, устрашающе взиравшая на нас, с кровью миллионов на ее оскверненных подолах, ужасная для созерцания, жадно пожирающая наши кровные заработки и питающаяся нашей плотью. Это было зло, от которого нужно было спастись. С другой стороны, далеко, в туманной дали, где все формы казались всего лишь тенями в мерцающем свете полярной звезды, за скалистым холмом или заснеженной горой, стояла сомнительная свобода, наполовину замороженная, манящая нас в свои ледяные владения. Это было то благо, к которому следовало стремиться. Неравенство было таким же большим, как между определенностью и неопределенностью. Этого самого по себе было достаточно, чтобы ошеломить нас; но когда мы увидели нехоженую дорогу и предположили множество возможных трудностей, мы пришли в ужас, а временами, как я уже говорил, были готовы вообще отказаться от борьбы. Читатель может иметь слабое представление о призраках, которые при таких обстоятельствах проносились бы перед необразованным умом раба. С обеих сторон мы видели мрачную смерть, принимающую различные ужасные обличья. Теперь это был голод, заставивший нас в чужой и лишенной друзей стране есть собственное мясо. Теперь мы боролись с волнами и утонули. Теперь за нами охотились собаки, они настигли нас и разорвали на куски своими безжалостными клыками. Нас жалили скорпионы, преследовали дикие звери, кусали змеи, и, что хуже всего, после того, как нам удалось переплыть реки, встретиться с дикими зверями, переночевать в лесу, испытать голод, холод, жару и наготу, нас настигли наемные похитители, которые именем закона и за трижды проклятую награду, возможно, открыли бы по нам огонь, убили одних, ранили других и захватили всех. Эта мрачная картина, нарисованная невежеством и страхом, временами сильно поколебывала нашу решимость и нередко заставляла нас

“Лучше перенести все те беды, которые у нас были,

Чем бежать к другим, о которых мы не знали”.

Исходя из своего опыта, я не склонен преувеличивать это обстоятельство, и все же я думаю, что покажусь читателю расположенным именно к этому, но ни один человек не может описать сильную агонию, которую испытывал раб, колеблясь на грани побега. На карту поставлено все, что у него есть, и даже то, чего у него нет, тоже поставлено на карту. Жизнь, которая у него есть, может быть потеряна, а свобода, к которой он стремится, может и не быть обретена.

Патрик Генри, обращаясь к слушающему его сенату, который был в восторге от его волшебного красноречия и готов был поддержать его в самых смелых полетах, мог сказать: “Дайте мне свободу или дайте мне смерть”, и это высказывание было возвышенным даже для свободного человека; но несравненно более возвышенным является то же самое чувство, когда его практически высказывают люди, привыкшие к кнуту и цепям, люди, чьи чувства, должно быть, более или менее притупились из-за рабства. Что касается нас, то мы искали в лучшем случае сомнительной свободы, а в случае неудачи - неминуемой смерти на рисовых болотах и сахарных полях. Люди в здравом уме не относятся к жизни легкомысленно. Это драгоценно и для нищего, и для принца, и для раба, и для его хозяина; и все же я верю, что среди нас не было ни одного, кто не предпочел бы быть застреленным, чем провести жизнь в безнадежном рабстве.

В ходе наших приготовлений Сэнди, человек корня, забеспокоился. Ему начали сниться тревожные сны. Одно из них, произошедшее в пятницу вечером, имело для него большое значение, и я вполне готов признаться, что сам чувствовал себя несколько подавленным из-за этого. Он сказал: “Прошлой ночью мне приснилось, что я был разбужен ото сна странными звуками, похожими на крики стаи разъяренных птиц, которые вызывали рев, когда пролетали мимо, и которые обрушивались на мои уши, как надвигающийся шторм над верхушками деревьев. Подняв глаза, чтобы понять, что бы это могло значить, я увидел тебя, Фредерик, в когтях огромной птицы, окруженного большим количеством птиц всех цветов и размеров. Все они клевали тебя, в то время как ты, казалось, пытался защитить глаза руками. Пролетая надо мной, птицы улетели в юго-западном направлении, и я наблюдал за ними, пока они полностью не скрылись из виду. Теперь я видел это так же ясно, как теперь вижу тебя; и фердер, милая, посмотри сон в пятницу вечером; дерзость - это то, в чем ты родилась; дерзость - это действительно дерзость, милая ”. Мне не понравился этот сон, но я не выказал беспокойства, приписав его общему возбуждению и смятению, вызванному нашим обдуманным планом побега. Однако я не мог сразу избавиться от его воздействия. Я чувствовал, что это не предвещало ничего хорошего. Сэнди был необычайно решителен и красноречив, и его манеры во многом определяли впечатление, произведенное на меня.

План нашего побега, который я рекомендовал и на который согласились мои товарищи, состоял в том, чтобы взять большое каноэ, принадлежащее мистеру Гамильтону, и в субботу вечером, накануне пасхальных каникул, выйти в Чесапикский залив и изо всех сил грести к его верховью, преодолев расстояние в семьдесят миль. Достигнув этой точки, мы должны были пустить каноэ по течению и направиться к полярной звезде, пока не достигнем Свободного состояния.

Против этого плана было несколько возражений. В бурную погоду воды Чесапика сильно волнуются, и в каноэ существует опасность быть захлестнутым волнами. Другое возражение состояло в том, что каноэ скоро хватятся, отсутствующих рабов сразу заподозрят в том, что они его взяли, и нас будут преследовать какие-нибудь быстроходные суда из Сент-Майклса. С другой стороны, если мы доберемся до устья залива и пустим каноэ по течению, она может оказаться проводницей по нашему следу и привести охотников за нами.

Эти и другие возражения были отклонены более сильными, которые можно было выдвинуть против любого другого плана, который тогда можно было предложить. На воде у нас был шанс прослыть рыбаками, находящимися на службе у хозяина. С другой стороны, выбрав сухопутный маршрут через графства, прилегающие к Делавэру, мы подвергнемся всевозможным помехам и множеству неприятных вопросов, которые могут доставить нам серьезные неприятности. Любой белый человек, если ему заблагорассудится, был уполномочен остановить цветного человека на любой дороге, допросить и арестовать его. В результате такого соглашения произошло множество злоупотреблений, которые рассматривались таковыми даже рабовладельцами. Известны случаи, когда группа хулиганов требовала от свободных людей предъявить их документы о свободе, и при предъявлении документов хулиганы рвали их, хватали жертву и продавали ее на жизнь в бесконечном рабстве.

За неделю до нашего предполагаемого старта я выписал пропуск для каждой из наших групп, разрешив им посетить Балтимор во время пасхальных каникул. Проход проходил следующим образом:

“Настоящим удостоверяю, что я, нижеподписавшийся, предоставил предъявителю, моему слуге Джону, полную свободу отправиться в Балтимор на пасхальные каникулы.

ч.

Недалеко от Сент-Майклза, Тэлбот Ко., Мэриленд”.

Хотя сейчас мы направлялись в Балтимор и намеревались приземлиться к востоку от Норт-Пойнта, в том направлении, куда, как я видел, направлялись пароходы Philadelphia steamers, эти проходы могли пригодиться нам в нижней части залива, когда мы направлялись к Балтимору. Однако мы не должны были показывать их до тех пор, пока все остальные ответы не оказались неудовлетворительными для вопрошающих. Мы все прекрасно понимали, как важно сохранять спокойствие и самообладание, когда к нам обращаются, если к нам обратятся; и мы не раз репетировали друг перед другом, как нам следует вести себя в час испытания.

Это были долгие, утомительные дни и ночи. Неизвестность была крайне болезненной. Чтобы сбалансировать вероятности, когда от результата зависят жизнь и свобода, требуются крепкие нервы. Я жаждал действий и был рад, когда наступил день, в конце которого мы должны были начать. О сне предыдущей ночью не могло быть и речи. Я, вероятно, переживал глубже, чем кто-либо из моих товарищей, потому что я был зачинщиком движения. Ответственность за все предприятие лежала на моих плечах. Слава успеха, а также стыд и замешательство от неудачи не могли быть для меня безразличны. Наша еда была приготовлена, наша одежда упакована; мы все были готовы к отъезду и с нетерпением ждали субботнего утра — учитывая, что это было последнее наше рабство.

Я не могу описать бурю и смятение, царившие в моем мозгу в то утро. Читатель, пожалуйста, должен иметь в виду, что в рабовладельческом государстве неудачливый беглец не только подвергался жестоким пыткам и продавался далеко на Юг, но и часто вызывал презрение других рабов. Его обвинили в том, что он сделал невыносимым положение других рабов, поставив их всех под подозрение их хозяев, заставив их проявлять большую бдительность и наложив большие ограничения на их привилегии. Я боялся ропота в этом квартале. Рабовладельцу также было трудно поверить, что сбежавшим рабам не помогал кто-то из их товарищей по рабству. Поэтому, когда пропадал раб, каждого раба на месте тщательно проверяли на предмет его осведомленности об этом предприятии.

Наше беспокойство становилось все сильнее и сильнее по мере того, как приближалось время нашего предполагаемого отъезда. Для нас это действительно было вопросом жизни и смерти, и мы были полны решимости сражаться, а также бежать, если возникнет крайняя необходимость. Но час испытания еще не наступил. Это было легко решить, но не так просто действовать. Я ожидал, что в конце концов произойдет некоторое отступление; это было естественно; поэтому в течение прошедшего времени я не упускал возможности объяснить трудности, развеять сомнения, страхи и вселить в всех твердость. Было слишком поздно оглядываться назад, и сейчас самое время идти вперед. Я воззвал к гордости моих товарищей, сказав им, что, если после того, как они торжественно пообещали уйти, как они это сделали, они теперь не предпримут попытки, они фактически заклеймят себя трусостью и вполне могут сесть, сложить руки на груди и признать, что годятся только на роль рабов. Этот отвратительный персонаж все не желали принимать на себя. Все, кроме Сэнди — он, к большому нашему сожалению, удалился, — были непреклонны, и на нашей последней встрече мы еще раз поклялись, причем самым торжественным образом, что в назначенное время мы непременно отправимся в наше долгое путешествие к свободной стране. Эта встреча была в середине недели, в конце которой мы должны были начать.

Рано утром в назначенный день мы, как обычно, отправились на поле, но с сердцами, которые бились быстро и тревожно. Любой человек, близко знакомый с нами, мог бы заметить, что с нами не все в порядке и что в наших мыслях поселилось какое-то чудовище. Наша работа в то утро была такой же, как и в предыдущие несколько дней, — выкапывание и разбрасывание навоза. Пока я занимался этим, у меня возникло внезапное предчувствие, которое озарило меня, как молния темной ночью, открывая одинокому путнику пропасть впереди и врага позади. Я немедленно повернулся к Сэнди Дженкинсу, который был рядом со мной, и сказал: “Сэнди, нас предали”, - что-то только что подсказало мне это". Я был уверен в этом так же, как если бы офицеры были рядом. Сэнди сказала: “Старик, это странно, но я чувствую то же, что и ты”. Если бы моя мать, которая тогда давно была в могиле, предстала передо мной и сказала, что нас предали, я не могла бы в тот момент быть более уверенной в этом факте.

Через несколько минут после этого протяжные, низкие и отдаленные звуки горна призвали нас с поля завтракать. Я чувствовал себя так, как должен чувствовать человек перед тем, как его поведут на казнь за какое-то тяжкое преступление. Мне не хотелось завтракать, но я пошел с другими рабами к дому ради проформы, мои чувства не были обеспокоены тем, что я имел право убежать; на этот счет у меня не было никаких опасений, кроме ощущения последствий неудачи.

Через тридцать минут после этого яркого впечатления произошла предполагаемая авария. Когда я подошел к дому и бросил взгляд в сторону ворот, выходящих на улицу, мне сразу стало известно худшее. Дорожные ворота, ведущие к дому мистера Фриленда, находились почти в полумиле от двери и были сильно затенены густым лесом, окаймлявшим главную дорогу. Однако я смог разглядеть приближающихся четырех белых и двух цветных. Белые люди были верхом, а цветные шли позади и, казалось, были связаны. “С нами действительно все кончено; нас наверняка предали”, - подумал я про себя. Я успокоился, или, по крайней мере, относительно успокоился, и спокойно ожидал результата. Я наблюдал за зловещей компанией, входящей в ворота. Успешное бегство было невозможно, и я решил выстоять и встретить зло, каким бы оно ни было, поскольку у меня не совсем отсутствовала слабая надежда, что все может обернуться иначе, чем я поначалу опасался. Через несколько минут въехал мистер Уильям Гамильтон, ехавший очень быстро и явно сильно взволнованный. У него была привычка ездить очень медленно, и он редко пускал свою лошадь галопом. На этот раз его лошадь мчалась почти во весь опор, поднимая за собой густую пыль. Мистер Гамильтон, хотя и был одним из самых решительных людей во всей округе, был, тем не менее, удивительно мягким человеком, и даже когда он был сильно взволнован, его речь оставалась холодной и осмотрительной. Он подошел к двери и осведомился, дома ли мистер Фриленд. Я сказал ему, что мистер Фриленд в амбаре. Старый джентльмен поскакал к амбару с непривычной скоростью. Через несколько минут мистер Гамильтон и мистер Фриленд спустились из сарая к дому, и как раз в тот момент, когда они появились на переднем дворе, трое мужчин, оказавшихся констеблями, стремительно въехали в переулок верхом на лошадях, словно услышав знак, требующий быстрой работы. Через несколько секунд они оказались во дворе, где поспешно спешились и привязали лошадей. Сделав это, они присоединились к мистеру Фриленду и мистеру Гамильтону, которые стояли недалеко от кухни. Несколько мгновений они потратили, словно совещаясь, как поступить дальше, а затем вся компания подошла к кухонной двери. Теперь на кухне никого не было, кроме меня и Джона Харриса; Генри и Сэнди все еще были в сарае. Мистер Фриленд вошел в кухонную дверь и взволнованным голосом позвал меня по имени и велел подойти, сказав, что меня желают видеть какие-то джентльмены. Я шагнул к ним в дверях и спросил, чего они хотят, когда констебли схватили меня и сказали, что мне лучше не сопротивляться; что я попал в передрягу, или, как говорили, попал в нее; что они просто собираются отвезти меня туда, где меня смогут допросить; что они доставят меня к моему хозяину в Сент-Майклз, и если показания против меня не подтвердятся, я буду оправдан. Теперь я был крепко связан и полностью во власти моих похитителей. Сопротивление было бесполезным. Их было пятеро, вооруженных до зубов. Связав меня, они повернулись к Джону Харрису, и через несколько мгновений им удалось связать его так же крепко, как связали меня. Затем они повернулись к Генри Харрису, который к этому времени вернулся из сарая. “Скрестите руки”, - сказал констебль Генри. “Я не буду”, - сказал Генри таким твердым и ясным голосом и в такой решительной манере, что на мгновение остановил все разбирательство. “Не скрестите ли вы руки?” - сказал Том Грэхем, констебль. “Нет, я не буду”, - сказал Генри с возрастающим акцентом. Мистер Гамильтон, мистер Фриленд и полицейские подошли поближе к Генри. Двое констеблей вытащили свои сверкающие пистолеты и поклялись именем Божьим, что он должен скрестить руки на груди, иначе они пристрелят его. Теперь каждый из этих наемных головорезов взвел курок своих пистолетов и, держа пальцы, очевидно, на спусковых крючках, приставил свое смертоносное оружие к груди безоружного раба, сказав, что, если он не скрестит руки, они “вышибут из него его чертово сердце”. "Стреляй в меня, стреляй в меня, - сказал Генри. - Ты можешь убить меня только один раз. Стреляй, стреляй и будь проклят! Я не хочу, чтобы меня связывали!” Это храбрый парень произнес голосом столь же вызывающим и героическим, как и сам язык; и в момент произнесения этих слов, приставив пистолет к самой своей груди, он быстро поднял руки и вырвал их из тщедушных рук своих убийц, оружие разлетелось во все стороны. Теперь началась борьба. Все бросились на храброго парня, и после некоторого избиения им удалось одолеть и связать его. Генри пристыдил меня; он сражался, и сражался храбро. Мы с Джоном не оказывали сопротивления. Дело в том, что я никогда не видел особого смысла в драках, где не было разумной вероятности кого-либо избить. И все же было что-то почти провиденциальное в сопротивлении, оказанном Генри. Если бы не это сопротивление, каждая душа из нас была бы поспешно отправлена далеко на Юг. Буквально за минуту до неприятностей с Генри мистер Гамильтон мягко сказал — и это дало мне безошибочный ключ к разгадке причины нашего ареста: “Возможно, сейчас нам лучше поискать те меры защиты, которые, как мы понимаем, Фредерик написал для себя и остальных”. Если бы эти пропуска были найдены, они были бы неопровержимым доказательством против нас и подтвердили бы все заявления нашего предателя. Благодаря сопротивлению Генри, возбуждение, вызванное потасовкой, привлекло все внимание в этом направлении, и мне удалось незаметно бросить свой пропуск в огонь. Неразбериха, вызванная потасовкой, и, возможно, опасение еще больших неприятностей, побудили наших похитителей на время отказаться от любых поисков “тех средств защиты, которые, как говорили, Фредерик написал для своих товарищей”; таким образом, мы еще не были уличены в намерении сбежать, и было очевидно, что у всех были некоторые сомнения в том, были ли мы виновны в таком намерении.

Как раз в тот момент, когда мы все были полностью связаны и почти готовы отправиться в Сент-Майклс, а оттуда в тюрьму, миссис Бетси Фриленд, мать Уильяма, которая была очень привязана, по южному обычаю, к Генри и Джону, поскольку они с детства воспитывались в ее доме, подошла к кухонной двери с полными руками печенья, поскольку в то утро мы не завтракали, и разделила его между Генри и Джоном. Покончив с этим, леди обратилась ко мне со следующим прощальным обращением, указывая на меня своим костлявым пальцем: “Ты дьявол, ты желтый дьявол! Это ты вбил Генри и Джону в головы мысль сбежать. Если бы не ты, длинноногий желтый дьявол, Генри и Джону никогда бы не пришло в голову сбежать. Я бросил на леди взгляд, вызвавший у нее крик гнева и ужаса, когда она захлопнула кухонную дверь и ушла, оставив меня вместе с остальными в руках, таких же грубых, как ее собственный надтреснутый голос.

Если бы добрый читатель ехал в то утро по главной дороге в Истон или из Истона, его глазам предстало бы мучительное зрелище. Он увидел бы, как пятерых молодых людей, не виновных ни в каком преступлении, кроме того, что они предпочли свободу рабству, тащат по большой дороге, крепко связанных друг с другом, бредущих по пыли и жаре, босых и с непокрытой головой, привязанных к трем сильным лошадям, всадники которых были вооружены пистолетами и кинжалами, направляясь в тюрьму, как уголовники, и терпящих всевозможные оскорбления от толпы праздных, вульгарных людей, которые столпились вокруг и бессердечно превратили свою неудачу с побегом в повод для всякого рода непристойностей и развлечений. Когда я смотрел на эту толпу мерзких личностей и видел, как на меня и моих друзей нападают и преследуют таким образом, я не мог не видеть исполнения мечты Сэнди. Я был в руках моральных стервятников, в их острых когтях, и меня торопливо уносили в Истон, в юго-восточном направлении, под насмешки новых птиц того же оперения, через каждый район, который мы проезжали. Мне казалось, что все были на свободе, знали причину нашего ареста и ждали нашей кончины, чтобы насладиться нашими страданиями своими мстительными глазами.

Одни говорили: “Меня следовало бы повесить”; другие: “Меня следовало бы сжечь”; третьи: “С меня следовало бы снять ‘шкуру’”; в то время как никто не сказал нам доброго слова или сочувственного взгляда, за исключением бедных рабов, которые поднимали свои тяжелые мотыги и осторожно поглядывали на нас через столбы и жердяное ограждение, за которым они работали. Наши страдания в то утро легче представить, чем описать. Все наши надежды рухнули одним ударом. Жестокая несправедливость, победоносное преступление и беспомощность невинности побудили меня в моем невежестве и слабости спросить. Где сейчас Бог справедливости и милосердия? и почему эти нечестивые люди имеют власть таким образом попирать наши права и оскорблять наши чувства? и все же в следующий момент пришла утешительная мысль: “Наконец-то настанет день угнетателя”. Одному я мог быть рад: ни один из моих дорогих друзей, на которых я навлек это великое бедствие, ни словом, ни взглядом не упрекнул меня за то, что я втянул их в это. Мы были группой братьев, и никогда еще не были друг другу так дороги, как сейчас. Мысль, которая причиняла нам наибольшую боль, была о возможном расставании, которое теперь произойдет в случае, если нас продадут далеко на Юг, что вполне вероятно. В то время как констебли смотрели вперед. Мы с Генри, будучи привязанными друг к другу, могли время от времени перекидываться парой слов, не привлекая внимания похитителей, которые за нас отвечали. “Что мне делать со своим пропуском?” - спросил Генри. “Съешь это со своим печеньем”, - сказал я. “Не годится его рвать”. Мы были уже недалеко от Сент-Майклза. Указание относительно проходов было передано по кругу и выполнено. “Ничем не владей”, - сказал я. “Ничем не владей” было передано по кругу, предписано и принято. Наше доверие друг к другу было непоколебимым, и мы были полны решимости добиться успеха или потерпеть неудачу вместе, как и прежде, после постигшего нас бедствия.

По прибытии в Сент-Майклс мы подверглись своего рода допросу в лавке моего хозяина, и мне стало очевидно, что мастер Томас подозревал правдивость улик, на основании которых они действовали, арестовывая нас, и что он лишь до некоторой степени повлиял на уверенность, с которой утверждал о нашей вине. Никто из нашей компании не сказал ничего такого, что могло бы каким-либо образом нанести ущерб нашему делу, и все же была надежда, что мы сможем вернуться в наши дома, хотя бы для того, чтобы найти виновного мужчину или женщину, которые предали нас.

С этой целью мы все отрицали, что были виновны в преднамеренном побеге. Мастер Томас сказал, что имеющиеся у него доказательства нашего намерения сбежать были достаточно вескими, чтобы повесить нас по делу об убийстве. “Но, ” сказал я, “ случаи неодинаковы; если было совершено убийство, дело сделано! но мы не сбежали. Где улики против нас? Мы спокойно занимались своей работой ”. Я говорил так с необычной свободой, чтобы привести доказательства против нас, потому что все мы больше всего на свете хотели знать, кто нас предал, чтобы у нас было что-то осязаемое, на что можно было бы излить наши проклятия. Из того, что было обронено в ходе беседы, следовало, что против нас был только один свидетель, и что этот свидетель не мог быть представлен. Мастер Томас не сказал нам, кто был его информатором, но мы подозревали, и подозревали только одного человека. Несколько обстоятельств, казалось, указывали на Сэнди как на нашего предателя. Все его знание наших планов, его участие в них, его уход от нас, его мечта и его одновременное предчувствие, что нас предали, то, что он забрал нас и оставил его, были рассчитаны на то, чтобы обратить подозрение на него, и все же мы не могли заподозрить его. Мы все слишком сильно любили его, чтобы думать, что он мог нас предать. Поэтому мы переложили вину на другие плечи.

В то утро нас буквально протащили за лошадьми расстояние в пятнадцать миль и поместили в Истонскую тюрьму. Мы были рады достичь конца нашего путешествия, потому что наш путь был полон оскорблений и унижения. Такова сила общественного мнения, что даже невинным людям трудно испытывать счастливое утешение от невиновности, когда они попадают под проклятия этой власти. Как мы могли считать себя правыми, когда все вокруг осуждали нас как преступников и имели власть и расположение обращаться с нами как с таковыми.

В тюрьме мы были переданы под опеку мистера Джозефа Грэма, шерифа округа. Генри, Джона и меня поместили в одну комнату, а Генри Бейли и Чарльза Робертса - в другую, одних. Это разделение было задумано для того, чтобы лишить нас преимущества концерта и предотвратить неприятности в тюрьме.

Как только мы замолчали, на нас набросилась новая свора мучителей. Толпа бесов в человеческом обличье — работорговцев и агентов работорговцев, — которые собирались в каждом провинциальном городке штата, высматривая возможность купить человеческое мясо, как стервятники высматривают падаль, слетелись к нам, чтобы выяснить, поместили ли нас наши хозяева в тюрьму для продажи. Такого сборища униженных и подлых существ я никогда раньше не видел и надеюсь никогда не увидеть снова. Я чувствовал себя так, словно меня окружила свора извергов, только что вышедших из ада. Они смеялись, косились и ухмылялись нам, говоря: “А, ребята, мы вас поймали, не так ли? Итак, вы собирались совершить побег? Куда вы направлялись?” Поиздевавшись над нами таким образом, сколько им было угодно, они одного за другим подвергли нас осмотру с целью установления нашей ценности, ощупав наши руки и ноги и тряся нас за плечи, чтобы убедиться, что мы здоровы, нагло спрашивая нас: “Как бы мы хотели, чтобы они были хозяевами?” К их большому неудовольствию, мы не отвечали на подобные вопросы. Один парень сказал мне: “Если бы я был у него, он бы довольно быстро изгнал из меня дьявола”.

Эти покупатели-негры были очень оскорбительны для благородной христианской общественности Юга. В респектабельном обществе Мэриленда на них смотрели как на необходимых, но отвратительных персонажей. Как класс, они были закоренелыми негодяями, ставшими таковыми по своей природе и роду занятий. Да, они были законным плодом рабства и уступали по злодейству только самим рабовладельцам, которые сделали возможным такой класс. Они были простыми торговцами рабской продукцией Мэриленда и Вирджинии — грубыми, жестокими и чванливыми хулиганами, само дыхание которых было богохульством и кровью.

Если не считать этих работорговцев, которые время от времени наводняли тюрьму, наши покои были гораздо комфортабельнее, чем мы имели право ожидать. Наш рацион питания был скудным и грубым, но наша комната была лучшей в тюрьме — опрятной и просторной, и ничто в ней не напоминало нам о пребывании в тюрьме, кроме тяжелых замков и засовов и черных железных решеток на окнах. Мы были пленниками государства по сравнению с большинством рабов, которых сажали в Истонскую тюрьму. Но это место не было местом довольства. Засовы, решетки на окнах неприемлемы для свободолюбивых людей любого цвета кожи. Ожидание тоже было мучительным. К каждому шагу на лестнице прислушивались в надежде, что поворот прольет луч света на нашу судьбу. Мы бы отдали волосы на голове за то, чтобы перекинуться парой слов с одним из официантов в Соле. Отель Лоу. Такие официанты мешали услышать за столом вероятный ход событий. Мы видели, как они расхаживали в своих белых куртках перед зданием отеля, но ни с кем из них не могли заговорить.

Вскоре после окончания праздников, вопреки всем нашим ожиданиям, господа. Гамильтон и Фриленд приехали в Истон; не для того, чтобы заключить сделку с “торговцами из Джорджии”, и не для того, чтобы отправить нас в Остин Уолдфолк, как это было обычно в случае с беглыми рабами, но чтобы освободить Чарльза, Генри Харриса, Генри Бейли и Джона Харриса из тюрьмы, и это тоже без нанесения им единого удара. Я остался один в тюрьме. Невиновных забрали, а виновных оставили. Мои друзья были разлучены со мной, и, по-видимому, навсегда. Это обстоятельство причинило мне больше боли, чем любой другой инцидент, связанный с нашим захватом и заключением в тюрьму. Тридцать девять ударов плетью по моей обнаженной и кровоточащей спине я бы с радостью перенес, предпочтя эту разлуку с этими друзьями моей юности. И все же я не мог не чувствовать, что стал жертвой чего-то вроде правосудия. Почему эти молодые люди, которых я втянул в этот план, должны страдать так же сильно, как и зачинщик? Я был рад, что их освободили из тюрьмы и избавили от ужасной перспективы жизни, или, скорее, смерти, я бы сказал, на рисовых болотах. Заслугой благородного Генри является то, что он почти так же неохотно покидал тюрьму вместе со мной, как и то, что его связали и потащили в тюрьму. Но мы все знали, что, по всей вероятности, нас разделят в случае продажи; и поскольку мы были полностью в руках наших владельцев, они пришли к выводу, что будет лучше всего мирно разойтись по домам.

До этой последней разлуки, дорогой читатель, я не прикасался к тем более глубоким глубинам отчаяния, которых часто достигают рабы. Я был одинок в стенах каменной тюрьмы, обреченный на пожизненные страдания. Несколько месяцев назад я на многое надеялся и ожидал, но теперь мои надежды и чаяния увяли и были разбиты вдребезги. Всегда наводившая ужас рабская жизнь в Джорджии, Луизиане и Алабаме, сбежать от которой было практически невозможно, теперь, в моем одиночестве, смотрела мне в лицо. Возможность когда-либо стать кем угодно, кроме жалкого раба, простой машиной в руках владельца, теперь исчезла, и мне казалось, что она исчезла навсегда. Жизнь, полная живой смерти, окруженная бесчисленными ужасами хлопковых полей и сахарных плантаций, казалось, была моим уделом. Изверги, которые ворвались в тюрьму, когда нас только поместили туда, продолжали навещать меня и засыпать вопросами и дразнящими замечаниями. Я был оскорблен, но беспомощен; остро ощущал требования справедливости и свободы, но не имел возможности их отстаивать. Говорить с этими бесенятами о справедливости или милосердии было бы таким же абсурдом, как рассуждать с медведями и тиграми. Свинец и сталь были единственными аргументами, которые они были способны оценить по достоинству, как показали события последующих лет.

Пробыв в этой жизни, полной страданий и отчаяния, около недели, которая показалась мне месяцем, мастер Томас, к моему большому удивлению и огромному облегчению, приехал в тюрьму и забрал меня оттуда с целью, как он сказал, отправить меня в Алабаму со своим другом, который освободит меня по истечении восьми лет. Я была достаточно рада выйти из тюрьмы, но я не верила в историю о том, что его друг освободит меня. Кроме того, я никогда не слышал о том, что у него есть друг в Алабаме, и воспринял это объявление просто как легкий и удобный способ отправить меня на далекий Юг. Был также небольшой скандал, связанный с идеей о том, что один христианин продает другого торговцам из Джорджии, в то время как для них считалось правильным продавать другим. Я подумал, что этот друг из Алабамы был выдумкой для решения этой проблемы, поскольку мастер Томас весьма ревниво относился к своей религиозной репутации, как бы безразличен он ни был к своему настоящему христианскому характеру. В этих замечаниях возможно, что я был к нему несправедлив. Он, конечно, не использовал свою власть надо мной, как мог бы сделать в данном случае, но действовал, в целом, очень великодушно, учитывая природу моего проступка. У него была власть и провокация, чтобы отправить меня без всяких оговорок в самые эверглейдс Флориды, без малейшей надежды на освобождение; и его отказ воспользоваться этой властью должен быть поставлен ему в заслугу.

Пробыв несколько дней в Сент-Майклзе, а друг из Алабамы так и не появился, мастер Томас решил отправить меня обратно в Балтимор, жить со своим братом Хью, с которым он теперь жил в мире; возможно, он стал таким из-за своего исповедания религии на лагерном собрании в Бэй-Сайде. Мастер Томас сказал мне, что хотел бы, чтобы я поехала в Балтимор и выучилась ремеслу; и что, если я буду вести себя должным образом, он освободит меня в двадцать пять лет. Спасибо за этот единственный луч надежды на будущее. У обещания был только один недостаток — оно казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.

ГЛАВА XX. ЖИЗНЬ УЧЕНИКА.

Моя попытка сбежать ничего не потеряла — Товарищи дома — Причины моей отправки — Возвращение в Балтимор — Томми изменился — Конопатка на верфи Гардинера — Отчаянная драка — Ее причины — Конфликт между белыми и черными рабочими — Возмущение — Показания — Мастер Хью — Рабство в Балтиморе — Мое состояние улучшается — Новые ассоциации — Право рабовладельца на заработную плату раба — Как вызвать недовольство раба.


ОТВОЕЙ МАЛЕНЬКОЙ ВНУТРЕННЕЙ революции, несмотря на внезапный отпор, который она получила из-за чьего-то предательства, в конце концов, все закончилось не так катастрофично, как я предполагал, находясь в железной клетке в Истоне. Перспектива с этого момента действительно выглядела такой же мрачной, как любая, которая когда-либо омрачала видение встревоженного, устремленного вдаль человеческого духа. “Все хорошо, что хорошо кончается!” Мои любящие друзья, Генри и Джон Харрис, все еще были с мистером Фрилендом. Чарльз Робертс и Генри Бейли были в безопасности у себя дома. Поэтому мне не о чем было сожалеть из-за них. Их хозяева милостиво простили их, вероятно, на том основании, что миссис Фриленд обратилась ко мне с небольшой вдохновенной речью непосредственно перед отправлением в тюрьму. Моим друзьям тоже не о чем было жалеть: за ними следили более пристально, к ним, несомненно, относились более доброжелательно, чем раньше, и они получили новые гарантии того, что когда-нибудь они получат законную эмансипацию, при условии, что их поведение с того времени сделает их достойными этого. Никто из них не получил ни единого удара. Что касается мастера Фриленда, добрая душа, он вообще не верил, что мы собираемся убегать. Не дав своим мальчикам, как он думал, повода покинуть его, он не мог допустить, чтобы они вынашивали столь ужасный замысел.

Однако “марсианин Билли", как мы привыкли называть мягкотелого, но хитрого и решительного мистера Уильяма Гамильтона, придерживался иной точки зрения по этому вопросу. Он не сомневался, что преступление было спланировано, и, считая меня его зачинщиком, откровенно сказал мастеру Томасу, что тот должен увезти меня из этого района, иначе он меня пристрелит. Он не допустил бы, чтобы такой опасный человек, как “Фредерик”, вмешивался в дела его рабов. Уильям Гамильтон был не из тех, чьими угрозами можно было спокойно пренебречь. Я не сомневаюсь, что он сдержал бы свое слово, если бы данное предупреждение было проигнорировано. Он был в ярости при мысли о такой дерзкой краже, которую мы собирались совершить, — краже наших собственных тел и душ. Осуществимость плана, если бы были предприняты первые шаги, тоже была удивительно простой. Кроме того, это была новая идея, такое использование Залива. Рабы, спасавшиеся бегством, до сих пор уходили в леса; им и в голову не приходило осквернять воды благородного Чесапика, превращая их в дорогу от рабства к свободе. Здесь была широкая дорога, ведущая к уничтожению рабства, на которое рабовладельцы до сих пор смотрели как на стену безопасности. Но мастер Билли не мог заставить мистера Фриленда смотреть на вещи именно так, как он сам, и не мог заставить мастера Томаса, как бы тот ни был взволнован. Последний, я должен сказать это к его чести, проявил много гуманных чувств и искупил многое из того, что было грубым, безжалостным и неразумным в его прежнем обращении со мной и другими. Мой “кузен Том” рассказал мне, что, пока я был в тюрьме, мастер Томас был очень несчастлив, и что в ночь перед тем, как он поднялся, чтобы освободить меня, он почти всю ночь ходил по комнате, выказывая сильное огорчение; что торговцы неграми делали ему очень заманчивые предложения, но он отверг их все, сказав, что деньги не могут заставить его продать меня далеко на Юг. Я легко могу поверить во все это, потому что он, казалось, вообще не хотел меня отсылать. Он сказал мне, что согласился на это только из-за очень сильного предубеждения ко мне по соседству и что он опасается за мою безопасность, если я останусь там.

Таким образом, после трех лет, проведенных в деревне, трудясь в полях и испытывая всевозможные лишения, мне снова разрешили вернуться в Балтимор, самое лучшее место из всех, за исключением Свободного штата, где я больше всего желал жить. Три года, проведенные в деревне, произвели некоторые изменения во мне и в доме мастера Хью. “Маленький Томми” больше не был маленьким Томми; и я не был тем стройным парнем, который покинул Восточное побережье всего три года назад. Любовные отношения между мной и мастером Томми были прерваны. Он больше не зависел от моей защиты, но чувствовал себя мужчиной, у которого были другие, более подходящие партнеры. В детстве он считал меня едва ли ниже себя — конечно, ничуть не хуже любого другого мальчика, с которым он играл, — но пришло время, когда его друг должен был стать его рабом. Итак, мы охладели друг к другу и расстались. Мне было грустно, что, любя друг друга так, как раньше, мы теперь должны идти разными дорогами. Для него были открыты тысячи путей. Образование познакомило его со всеми сокровищами мира, и свобода распахнула перед ним ворота; но я, который ходил за ним семь лет, присматривал за ним с заботой старшего брата, сражаясь с ним на улице и оберегая его от бед до такой степени, что побудил его мать сказать: “О, Томми всегда в безопасности, когда он с Фредди” — я должен быть ограничен одним условием. Он вырос и стал мужчиной; я, хотя и достиг совершеннолетия, должен всю свою жизнь оставаться несовершеннолетним — простым мальчиком. Томас Олд-младший получил место на борту брига "Твид" и вышел в море. С тех пор я узнал о его смерти. Было мало людей, к которым я был более искренне привязан, чем к нему.

Очень скоро после того, как я переехал жить в Балтимор, мастеру Хью удалось устроить меня на работу к мистеру Уильяму Гардинеру, крупному судостроителю на Феллс-Пойнт. Меня отправили туда учиться конопатить - ремеслу, о котором я уже имел некоторые знания, приобретенные на верфи мистера Хью Олда. "Гардинерс", однако, оказался весьма неблагоприятным местом для достижения желаемой цели. Мистер Гардинер в тот сезон был занят строительством двух больших военных судов, якобы для мексиканского правительства. Эти суда должны были быть спущены на воду в июле того же года, и в случае их невыполнения мистер Гардинер лишился бы очень значительной суммы денег. Поэтому, когда я вошел на верфь, там царила суета. На верфи находилось около ста человек; из них семьдесят или восемьдесят были обычными плотниками - привилегированными людьми. У неопытной руки не было времени чему-либо учиться. Каждый человек должен был делать то, что он умел делать, и, войдя во двор, мистер Гардинер велел мне делать все, что скажут плотники. Это делало меня на побегушках у примерно семидесяти пяти человек. Я должен был считать всех их своими хозяевами. Их слово должно было быть для меня законом. Моя ситуация была тяжелой. Меня называли дюжиной способов в течение одной минуты. Мне требовалась дюжина пар рук. Три или четыре голоса звучали у меня в ушах одновременно. Это было: “Фред, иди помоги мне перекинуть сюда это бревно”, “Фред, иди отнеси вон то бревно”, “Фред, принеси сюда этот валик”, “Фред, принеси свежую канистру с водой”, “Фред, иди помоги отпилить конец этого бревна”, “Фред, сходи быстренько за бруском”, “Фред, продержись до конца этого падения”, “Фред, сходи в кузницу и купи новый удар”, “Привет, Фред! сбегай и принеси мне холодильное долото”, — “Послушай, Фред, помоги мне и разведи огонь в паровой камере быстрее молнии”, — "Привет, ниггер! давай поворачивай этот точильный камень”, — "Давай, давай; двигайся, двигайся! и подними это бревно вперед”, — "Я говорю, черномазый, разрази тебя гром! почему бы тебе не подогреть немного смолы?” — “Аллу! аллу! аллу! (три голоса одновременно)” — "Иди сюда; иди туда; оставайся на месте. Черт бы тебя побрал, если ты пошевелишься, я вышибу тебе мозги! Таков, мой дорогой читатель, краткий обзор школы, которая была моей в течение первых восьми месяцев моего пребывания на верфи Гардинера. По прошествии восьми месяцев мастер Хью отказался позволить мне дольше оставаться с Гардинером. Обстоятельствами, которые привели к этому отказу, было нанесение мне оскорблений белыми подмастерьями с верфи. Драка была отчаянной, и я вышел из нее ужасно искалеченным. Я был весь в порезах и синяках в разных местах, а мой левый глаз был почти выбит из глазницы. Факты, которые привели к этому жестокому надругательству надо мной, иллюстрируют фазу рабства, которой было суждено стать важным элементом в свержении рабовладельческой системы, и поэтому я могу изложить их с некоторой подробностью. Эта фаза была такой — конфликт рабства с интересами белых механиков и чернорабочих. В сельской местности этот конфликт был не столь очевиден, но в таких городах, как Балтимор, Ричмонд, Новый Орлеан, Мобил и т.д., он был виден довольно отчетливо. Рабовладельцы со свойственным им коварством, поощряя вражду бедного трудящегося белого человека к неграм, преуспели в том, что сделали упомянутого белого человека почти таким же рабом, как и самого черного раба. Разница между белым рабом и черным рабом заключалась в следующем: последний принадлежал одному рабовладельцу, а первый принадлежал всем рабовладельцам коллективно. Белый раб косвенно отнял у него то, что черный раб отнял у него прямо и без церемоний. Оба были разграблены одними и теми же грабителями. Раб был лишен своим хозяином всего своего заработка, сверх того, что требовалось для удовлетворения его элементарных физических потребностей, а рабовладельческая система лишила белого рабочего справедливых результатов его труда, потому что он был вынужден конкурировать с классом рабочих, которые работали без заработной платы. Рабовладельцы закрывали им глаза на это соперничество, поддерживая в них предубеждение против рабов как мужчин, а не против них самих как рабов. Они взывали к своей гордости, часто осуждая эмансипацию как стремление поставить белого рабочего на равное положение с неграми, и с помощью этого средства им удалось отвлечь умы белых бедняков от реального факта, что богатый рабовладелец уже рассматривал их всего в одном шаге от равенства с рабами. Было хитро создано впечатление, что рабство - единственная сила, которая может предотвратить падение трудящегося белого человека до уровня бедности и деградации раба. Чтобы сделать эту вражду глубокой и повсеместной между рабом и бедным белым человеком, последнему было позволено беспрепятственно оскорблять и хлестать первого. Но, как я уже сказал, такое положение дел преобладало в основном в стране. В городе Балтиморе нередко ходили слухи о том, что обучение рабов ремеслам может, в конце концов, дать рабовладельцам возможность полностью распоряжаться услугами бедного белого человека. Но со свойственным им страхом оскорбить рабовладельцев, эти бедные белые механики с верфи мистера Гардинера, вместо того чтобы применить естественное, честное средство от предполагаемого зла и сразу же возразить против работы там бок о бок с рабами, трусливо напали на свободных цветных механиков, заявив, что они едят хлеб, который должны есть свободные люди Америки, и поклявшись, что не будут работать с ними. На самом деле они были настроены против того, чтобы их труд конкурировал с трудом цветного свободного человека, и стремились помешать ему на закате жизни заниматься тем ремеслом, которым он служил своему хозяину в более энергичную пору своих дней. Если бы им удалось изгнать черных свободных людей с верфи, они бы также приняли решение об изгнании черных рабов. Примерно в то время, в 1836 году, это чувство было очень горьким по отношению ко всем цветным людям в Балтиморе, и они — свободные и рабы — страдали от всевозможных оскорблений и несправедливости.

Незадолго до моего приезда туда белые и черные плотники работали бок о бок на верфях мистера Гардинера, мистера Дункана, мистера Уолтера Прайса и мистера Робба. Казалось, никто не видел в этом ничего неприличного. Некоторые чернокожие были первоклассными рабочими, и им поручали работу, требующую высочайшего мастерства. Однако внезапно белые плотники прекратили работу и поклялись, что больше не будут работать на одной сцене с неграми. Воспользовавшись тяжелым контрактом, заключенным с мистером Гардинером на подготовку судов для отправки в Мексику к спуску на воду в июле, и трудностью найти других рабочих в это время года, они поклялись, что больше не нанесут ему удара, если он не уволит своих свободных цветных рабочих. Теперь, хотя это движение не распространялось на меня по форме, оно дошло до меня на самом деле. Дух, который это пробудило, был духом злобы и горечи по отношению к цветным людям в целом, и я страдал вместе со всеми, и страдал жестоко. Мои товарищи-подмастерья очень скоро начали чувствовать, что работать со мной унизительно. Они начали напускать на себя надменный вид и презрительно и злобно отзываться о “ниггерах", говоря, что они захватят “страну", что их “следует убить”. Поощряемые рабочими, которые, зная, что я рабыня, не возражали мистеру Гардинеру по поводу моего пребывания там, эти молодые люди сделали все возможное, чтобы сделать мое пребывание невозможным. Они редко призывали меня к чему-либо, не сопровождая призыв проклятием, и Эдвард Норт, самый большой во всем, включая негодяйство, отважился ударить меня, после чего я поднял его и швырнул на скамью подсудимых. Всякий раз, когда кто-нибудь из них наносил мне удар, я наносил ему ответный удар, невзирая на последствия. Я мог справиться с любым из них поодиночке, и пока я мог удерживать их от объединения, у меня неплохо получалось. В конфликте, которым закончилось мое пребывание у мистера Гардинера, на меня напали сразу четверо из них — Нед Норт, Нед Хейз, Билл Стюарт и Том Хамфриз. Двое из них были такими же крупными, как я, и они чуть не убили меня средь бела дня. Один шел впереди, вооруженный кирпичом; по одному с каждой стороны и один сзади, и они сомкнулись вокруг меня. Меня били со всех сторон; и пока я ухаживал за теми, кто был впереди, я получил удар по голове сзади, нанесенный тяжелым ручным штырем. Я был совершенно оглушен ударом и тяжело рухнул на землю среди бревен. Воспользовавшись моим падением, они бросились на меня и начали колотить кулаками. Я позволил им полежать некоторое время после того, как пришел в себя, с целью набраться сил. До сих пор они не причинили мне особого вреда, но в конце концов, устав от этого вида спорта, я сделал внезапный рывок и, несмотря на их вес, поднялся на четвереньки. Как только я это сделал, один из них нанес мне удар ботинком в левый глаз, от которого на какое-то время показалось, что у меня лопнуло глазное яблоко. Когда они увидели, что мой глаз полностью закрыт, лицо залито кровью, и я пошатываюсь под ошеломляющими ударами, которые они мне нанесли, они оставили меня. Как только я собрался с силами, я схватил ручной штырь и довольно безумно попытался преследовать их; но тут вмешались плотники и вынудили меня прекратить преследование. Выстоять против стольких было невозможно.

Дорогой читатель, вы вряд ли поверите этому заявлению, но оно правдиво, и поэтому я записываю его: не менее пятидесяти белых мужчин стояли рядом и видели, как совершалось это жестокое и позорное надругательство, и ни один из них не произнес ни единого слова милосердия. Их было четверо против одного, и лицо этого человека было избито самым ужасным образом, и никто не сказал: “Этого достаточно”, но некоторые закричали: “Убейте его! убейте его! убей чертового ниггера! вышиби ему мозги! он ударил белого человека!” Я упоминаю об этом бесчеловечном вопле, чтобы показать характер людей и дух времени на верфи Гардинера, да и вообще в Балтиморе в 1836 году. Когда я оглядываюсь назад, на тот период, я почти поражен, что меня не убили сразу, настолько безрассудным был дух, царивший там. В двух других случаях, пока я был там, я был близок к тому, чтобы расстаться с жизнью, в одном из которых я забивал Хейсом болты в трюме через кильсон. В процессе работы болт погнулся. Хейз проклял меня и сказал, что это мой удар погнул засов. Я отрицал это и обвинил его в этом. В приступе ярости он схватил тесло и бросился ко мне. Я встретил его ударом кувалды и парировал его удар, иначе расстался бы с жизнью.

После совместной атаки Норта, Стюарта, Хейса и Хамфриса, обнаружив, что плотники относятся ко мне так же враждебно, как и подмастерья, и что последние, вероятно, были натравлены первыми, я обнаружил, что мой единственный шанс на спасение - это бегство. Мне удалось уйти без дополнительного удара. Удар белого человека на верфи Гардинера приравнивался к смертной казни по закону линчевания; да и в то время в любой другой части Мэриленда не существовало особого закона по отношению к цветным людям.

Сбежав с верфи, я отправился прямо домой и рассказал свою историю мастеру Хью; и к его чести скажу, что его поведение, хотя он и не был религиозным человеком, было во всех отношениях более гуманным, чем поведение его брата Томаса, когда я попал к нему в примерно таком же положении из рук его “Брата Эдварда Кови”. Мастер Хью внимательно выслушал мой рассказ об обстоятельствах, приведших к жестокому нападению, и привел множество свидетельств своего сильного возмущения тем, что было сделано. Он был грубым, но мужественным парнем, и в это время проявилась его лучшая натура.

Сердце моей некогда доброй госпожи Софии снова растаяло от жалости ко мне. Мой заплывший глаз и покрытое шрамами и кровью лицо растрогали дорогую леди до слез. Она любезно придвинула ко мне стул и с дружескими и утешительными словами набрала воды и смыла кровь с моего лица. Рука матери не могла быть нежнее, чем у нее. Она перевязала мне голову и закрыла раненый глаз нежирным куском свежей говядины. Это было почти компенсацией за все, что я вытерпел, поскольку это послужило поводом для еще одного проявления изначально присущей моей госпоже доброты. Ее любящее сердце еще не умерло, хотя и сильно ожесточилось от времени и обстоятельств.

Что касается мастера Хью, то он был в ярости и выразил свои чувства в формах речи, обычных в этой местности. Он осыпал проклятиями всю компанию верфи и поклялся, что получит удовлетворение. Его негодование было действительно сильным и здоровым; но, к сожалению, оно было вызвано мыслью о том, что его права собственности в моем лице не были соблюдены; больше, чем каким-либо чувством оскорбления, совершенного по отношению ко мне как к мужчине. У меня были основания так думать, исходя из того факта, что он мог сам бить и калечить, когда ему это было удобно.

Стремясь, как он сказал, получить удовлетворение, как только мои синяки немного пройдут, мастер Хью отвез меня в офис эсквайра Уотсона на Бонд-стрит, Феллс-Пойнт, с целью добиться ареста тех, кто напал на меня. Он рассказал о случившемся мировому судье так же, как я рассказал об этом ему, и, по-видимому, ожидал, что немедленно будет выдан ордер на арест беззаконных негодяев. мистер Уотсон выслушал все, что он хотел сказать, затем хладнокровно осведомился: “Мистер Уотсон! Старина, кто видел штурм, о котором вы говорите? “Это было сделано, сэр, в присутствии верфи, полной рабочих рук”. “Сэр, ” сказал мистер Уотсон, “ мне очень жаль, но я не могу действовать в этом вопросе иначе, как под присягой белых свидетелей”. “Но вот мальчик; посмотрите на его голову и лицо, ” сказал взволнованный мастер Хью. “ они показывают, что было сделано”. Но Уотсон настаивал на том, что он не был уполномочен что-либо делать, если только белые свидетели сделки не выйдут вперед и не засвидетельствуют то, что имело место. Под мое слово он не смог бы выдать ордер на арест белых, даже если бы я был убит в присутствии тысячи чернокожих; их показаний вместе взятых было бы недостаточно, чтобы осудить одного убийцу. Мастер Хью был вынужден в кои-то веки сказать, что такое положение вещей слишком плохо, и покинул кабинет магистрата с отвращением.

Конечно, было невозможно заставить ни одного белого мужчину свидетельствовать против моих нападавших. Плотники видели, что было сделано; но актеры были всего лишь исполнителями их злого умысла и делали только то, что разрешали плотники. Они единодушно закричали: “Убейте негра! убей негра!” Даже тем, кто, возможно, жалел меня, если таковые были среди них, не хватило морального мужества добровольно дать показания. Малейшее проявление симпатии или справедливости по отношению к цветному человеку объявлялось аболиционизмом, а само имя аболициониста подвергало своего слушателя ужасающей ответственности. “Проклятые аболиционисты” и “убивайте ниггеров” были лозунгами сквернословящих хулиганов тех дней. Ничего не было сделано и, вероятно, не было бы, если бы я был убит в этой стычке. Законы и мораль христианского города Балтимор не давали никакой защиты добропорядочным жителям этого города.

Мастер Хью, обнаружив, что не может добиться возмещения нанесенного ему жестокого ущерба, уволил меня с работы у мистера Гардинера и принял в свою семью, миссис Старик любезно заботился обо мне и перевязывал мои раны, пока они не зажили, и я снова не был готов приступить к работе.

Пока я был на Восточном побережье, мастер Хью столкнулся с трудностями, которые разрушили его бизнес; он оставил судостроение на своей собственной верфи в Городском квартале и теперь исполнял обязанности бригадира мистера Уолтера Прайса. Лучшее, что он мог для меня сделать, - это отвести меня во двор мистера Прайса и предоставить мне там все условия для занятий ремеслом, которому я начал обучаться у Гардинера. Здесь я быстро стал экспертом в использовании конопаточных инструментов и в течение одного года смог добиться самой высокой заработной платы, выплачиваемой подмастерьям конопатчиков в Балтиморе.

Читатель заметит, что теперь я представлял некоторую денежную ценность для моего хозяина. В течение напряженного сезона я приносил шесть или семь долларов в неделю. Иногда я приносил ему до девяти долларов в неделю, потому что получал полтора доллара в день.

После того, как я научился конопатить, я сам искал работу, сам заключал контракты и сам получал заработок, не доставляя мастеру Хью никаких проблем ни в одной части сделок, стороной которых я был.

Значит, для рабов с Восточного Побережья настали лучшие времена. Я был свободен от назойливых нападок подмастерьев мистера Гардинера, избавлен от опасностей жизни на плантации и снова оказался в благоприятных условиях для пополнения моего скудного запаса знаний, который застопорился с момента моего переезда из Балтиморы. На Восточном берегу я был всего лишь учителем, когда жил в компании с другими рабами, но теперь здесь были цветные, которые могли наставлять меня. Многие молодые конопатчики умели читать, писать и считать. У некоторых из них были высокие представления об умственном совершенствовании, и свободные жители Феллс-Пойнта организовали то, что они назвали “Обществом умственного совершенствования Восточного Балтимора”. В это общество, несмотря на то, что предполагалось, что к нему должны присоединяться только свободные люди, меня приняли, и мне несколько раз отводили видную роль в его дебатах. Я многим обязан обществу этих молодых людей.

Читатель уже достаточно знает о пагубных последствиях хорошего обращения с рабом, чтобы предвидеть, что сейчас имело место в моем улучшенном состоянии. Прошло незадолго до того, как я начал проявлять признаки беспокойства по поводу рабства и оглядываться в поисках средств выбраться из него кратчайшим путем. Я жил среди свободных людей и был во всех отношениях равен им по природе и достижениям. Почему я должен быть рабом? Не было никаких причин, по которым я должен быть рабом какого-либо человека. Кроме того, теперь я получал, как уже сказал, доллар пятьдесят центов в день. Я нанимался на это, работал на это, собирал это; это было выплачено мне, и это по праву принадлежало мне; и все же, возвращаясь субботним вечером, мастер Хью требовал у меня эти деньги — мои собственные кровные заработки, каждый цент из них — и забирал их у меня. Он этого не заслужил; он не приложил к этому руки; почему же тогда они должны быть у него? Я ему ничего не должен. Он не давал мне никакого образования, и я получал от него только пищу и одежду; и за это мои услуги должны были оплачиваться с самого начала. Право брать мой заработок было правом грабителя. У него была власть заставить меня отдать ему плоды моего труда, и эта власть была единственно правильной в данном случае. Я становился все более и более неудовлетворенным таким положением вещей, и, становясь таким, я только доказывал ту же самую человеческую природу, о наличии которой осознает каждый читатель этой главы в моей жизни — рабовладелец или не рабовладелец.

Чтобы сделать довольного раба, вы должны сделать его бездумным. Необходимо затемнить его моральное и ментальное видение и, насколько это возможно, лишить его силы разума. Он должен быть способен не замечать никаких несоответствий в рабстве. Человек, который забирает его заработки, должен быть способен убедить его, что у него есть на это полное право. Это не должно зависеть от простой силы: раб не должен знать более высокого закона, чем воля своего хозяина. Все отношения должны демонстрировать ему не только их необходимость, но и их абсолютную правоту. Если есть хоть одна щель, через которую может упасть хоть одна капля, она непременно заржавеет на цепи раба.

ГЛАВА XXI. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

Заключительные эпизоды из моей “Жизни рабыни” — Недовольство — Подозрения — Щедрость Хозяина — Трудности на пути к побегу — План получения денег — Разрешено потратить мое время — Проблеск надежды — Посещение лагерного собрания - Гнев мастера Хью — Результат — Планы побега — Назначенный день отъезда — Мучительные сомнения и страхи — Болезненные мысли о разлуке с друзьями.


Мое СОСТОЯНИЕ В год моего побега, “1838”, было сравнительно свободным и непринужденным, по крайней мере, в том, что касалось физических потребностей человека; но читатель должен иметь в виду, что мои проблемы с самого начала были не столько физическими, сколько умственными, и поэтому он будет готов обнаружить, что рабская жизнь ничего не добавляла к своим прелестям для меня по мере того, как я становился старше и все больше и больше знакомился с ней. Практика из недели в неделю открыто отнимать у меня все мои заработки постоянно напоминала мне о природе рабства. Меня могли ограбить косвенно, но это было слишком открыто, чтобы я мог это вынести. Я не видел причин, по которым я должен в конце каждой недели пересыпать награду за мой честный труд в кошелек моего хозяина. Моя обязанность делать это раздражала меня, а то, каким образом мастер Хью получал мое жалованье, раздражало меня еще больше. Тщательно пересчитывая деньги и выкатывая их доллар за долларом, он смотрел мне в лицо, как будто хотел заглянуть не только в карман, но и в мое сердце, и с упреком спрашивал: “И это все?” — подразумевая, что я, возможно, утаил часть своего жалованья; или, если это не так, требование было выдвинуто, возможно, для того, чтобы заставить меня почувствовать, что, в конце концов, я был “никчемным слугой”. Забирая у меня последний цент из моего кровного заработка, он, однако, время от времени, когда я приносил домой особо крупную сумму, выдавал мне шесть пенсов или шиллинг, возможно, с целью разжечь мою благодарность. Но это возымело противоположный эффект; это было признание моего права на всю сумму. Тот факт, что он отдавал мне какую-то часть моего жалованья, был доказательством того, что он подозревал, что я имею право на все это; и я всегда чувствовал себя неловко после того, как получал что-либо таким образом, опасаясь, что, дав мне несколько центов, он, возможно, облегчит свою совесть и заставит его почувствовать себя, в конце концов, довольно почтенным грабителем.

Я вел строгий учет и находился под пристальным наблюдением — старые подозрения в моем побеге не были полностью сняты, — и осуществить мой побег казалось очень трудным делом. На железной дороге от Балтимора до Филадельфии действовали настолько строгие правила, что даже свободные цветные путешественники были практически исключены. У них должны быть бесплатные документы; их необходимо измерить и тщательно осмотреть, прежде чем они смогут сесть в вагоны, и они могут ходить только в дневное время, даже после соответствующего осмотра. На пароходы действовали столь же строгие правила. И еще больше, и это было хуже всего, все большие заставы, ведущие на Север, были кишмя кишели похитителями; класс людей, которые следили в газетах за объявлениями о беглых рабах, зарабатывая таким образом на жизнь проклятым вознаграждением в виде охоты на рабов.

Мое недовольство росло во мне, и я постоянно искал средства сбежать. Имея деньги, я мог бы легко справиться с этим делом, и, исходя из этого соображения, я придумал план выпросить привилегию нанимать мое время. В Балтиморе было довольно распространено предоставлять рабам эту привилегию, и так же было принято и в Новом Орлеане. Раб, считавшийся заслуживающим доверия, мог, регулярно выплачивая своему хозяину определенную сумму в конце каждой недели, распоряжаться своим временем так, как ему заблагорассудится. Случилось так, что от меня не очень хорошо пахло, и я был далек от того, чтобы считаться надежным рабом. Тем не менее, я воспользовался случаем, когда мастер Томас приехал в Балтимор — поскольку я все еще был его собственностью, Хью действовал только как его агент — весной 1838 года, чтобы закупить весенний запас товаров, и обратился непосредственно к нему за столь желанной привилегией нанять меня на время. Эту просьбу мастер Томас без колебаний отказался удовлетворить; и он с некоторой суровостью обвинил меня в том, что я придумал эту уловку для своего побега. Он сказал мне, что я никуда не могу уйти, но он поймает меня; и, в случае моего побега, я могу быть уверен, что он приложит все усилия, чтобы снова поймать меня. Он красноречиво рассказал о многих добрых услугах, которые он мне оказал, и призвал меня быть довольным и послушным. “Не стройте планов на будущее, ” сказал он. “ Если вы будете вести себя должным образом, я позабочусь о вас”. Каким бы добрым и внимательным ни было это предложение, оно не успокоило меня. Несмотря на все, что говорил мастер Томас, и несмотря на мои собственные усилия добиться обратного, несправедливость и порочность рабства всегда занимали главное место в моих мыслях, укрепляя мое намерение совершить побег при первой же возможности.

Примерно через два месяца после обращения к мастеру Томасу за привилегией нанять меня на время, я обратился к мастеру Хью с просьбой о такой же вольности, предположив, что он не осведомлен о том факте, что я обращался с аналогичной просьбой к мастеру Томасу и получил отказ. Моя смелость в обращении с этой просьбой поначалу поразила его. Он изумленно уставился на меня. Но у меня было много веских причин настаивать на этом вопросе, и, выслушав их некоторое время, он не стал категорически отказываться, но сказал мне, что подумает об этом. В этом для меня была надежда. Став хозяином своего времени, я был уверен, что смогу выполнять сверх своих обязательств перед ним — доллар или два каждую неделю. Некоторые рабы зарабатывали таким образом достаточно, чтобы выкупить свою свободу. Это был резкий толчок к развитию их индустрии, и некоторые из самых предприимчивых цветных людей в Балтиморе нанялись таким образом.

По зрелом размышлении, как я полагаю, мастер Хью предоставил мне упомянутую привилегию на следующих условиях: мне было предоставлено все мое время; я мог заключать любые сделки по поводу работы и сам получать заработную плату; и в обмен на эту свободу я был обязан платить ему три доллара в конце каждой недели, а также обеспечивать себя питанием и одеждой и покупать себе инструменты для конопатки. Сбой в любой из этих деталей положил бы конец привилегии. Это была трудная сделка. Из-за износа одежды, потери и поломки инструментов, а также расходов на столовые приборы мне приходилось зарабатывать по меньшей мере шесть долларов в неделю, чтобы не отставать от мира. Все, кто знаком с конопаткой, знают, насколько ненадежным и нерегулярным является это занятие. Его можно выполнять с пользой только в сухую погоду, поскольку бесполезно затыкать судовой шов мокрой паклей. Однако в любую погоду, с работой или без нее, в конце каждой недели деньги должны поступать.

Какое-то время мастер Хью, казалось, был очень доволен таким положением дел; и хорошо, что так оно и было, поскольку оно было явно в его пользу. Это избавило его от всякого беспокойства обо мне. Его деньги были надежны. Он вооружил мою любовь к свободе плетью и погонщиком, гораздо более эффективным, чем кто-либо из тех, кого я знал прежде; и в то время как он извлекал все преимущества рабовладения благодаря этому соглашению, без его недостатков, я терпел все беды рабства и все же испытывал всю заботу и беспокойство ответственного свободного человека. “Тем не менее, ” подумал я, “ это ценная привилегия — еще один шаг в моей карьере на пути к свободе”. Это было нечто, даже то, что мне позволили пошатнуться от неудобств свободы, и я был полон решимости всеми силами держаться за недавно завоеванную почву. Я был готов работать как ночью, так и днем, и, обладая отменным здоровьем, был не только в состоянии покрывать свои текущие расходы, но и откладывать небольшую сумму в конце каждой недели. Так продолжалось с мая по август; затем, по причинам, которые станут очевидны по мере того, как я продолжу, у меня отняли мою столь ценную свободу.

За неделю, предшествующую этому катастрофическому событию, я договорился с несколькими молодыми друзьями сопровождать их субботним вечером на лагерное собрание, которое должно было состояться примерно в двенадцати милях от Балтимора. Вечером, когда мы намеревались отправиться в лагерь, на верфи, где я работал, что-то произошло, что необычно задержало меня допоздна и вынудило либо разочаровать моих друзей, либо не отнести свои еженедельные взносы мастеру Хью. Зная, что у меня есть деньги и я могу передать их ему в другой день, я решил пойти на лагерное собрание и по возвращении заплатить ему три доллара за прошлую неделю. Оказавшись на территории лагеря, я был вынужден задержаться на один день дольше, чем намеревался, когда покидал дом. Но как только я вернулся, я отправился прямо к нему домой на Фелл-стрит, чтобы передать ему его (мои) деньги. К несчастью, была совершена роковая ошибка. Я нашел его чрезвычайно рассерженным. Он выказывал все признаки опасения и гнева, которые, как можно было предположить, проявляет рабовладелец при предполагаемом побеге любимого раба. “Ты негодяй! Мне очень хочется хорошенько тебя выпороть. Как ты смеешь уезжать из города, не спросив предварительно моего разрешения?” “Сэр, - сказал я, - я нанял свое время и заплатил вам ту цену, которую вы за него запросили. Я не знал, что это было какой-то частью сделки, согласно которой я должен был спрашивать тебя, когда и куда мне следует пойти. Ты обязан появляться здесь каждый субботний вечер. Поразмыслив несколько мгновений, он несколько остыл, но, очевидно, был сильно встревожен и сказал: “Теперь, негодяй, ты покончил с собой; ты больше не будешь тратить свое время впустую. Следующее, о чем я услышу, будет твое бегство. Немедленно неси домой свои инструменты. Я научу тебя, как уйти таким образом.

Так закончилась моя частичная свобода. Я больше не мог тратить свое время; и я немедленно подчинился приказам моего хозяина. Тот небольшой вкус свободы, который я ощутил — хотя, как будет видно, этот вкус был далеко не беспримесным, — ни в коей мере не увеличил моего удовлетворения рабством. Наказанный мастером Хью, теперь была моя очередь наказать его. “Поскольку, - подумал я, - ты хочешь сделать из меня раба, я буду во всем ждать твоего приказа”. Итак, вместо того, чтобы отправиться на поиски работы в понедельник утром, как я делал раньше, я оставался дома в течение всей недели, не выполнив ни единого штриха работы. Наступил субботний вечер, и он, как обычно, зашел ко мне за зарплатой. Я, конечно, сказал ему, что не выполнял никакой работы и не получал жалованья. И вот мы были на грани драки. Его гнев копился в течение всей недели, ибо он, очевидно, видел, что я не прилагаю никаких усилий, чтобы получить работу, но самым раздражающим образом ожидаю его распоряжений во всем. Когда я оглядываюсь назад на свое поведение, я едва ли понимаю, что на меня нашло - так шутить с тем, кто обладал такой неограниченной властью благословлять или поносить меня. Мастер Хью бушевал и клялся, что “доберется до меня”, но мудро для него и, к счастью для меня, в его гневе использовались только те безобидные, неосязаемые снаряды, которые срываются с гибкого языка. В своем отчаянии я твердо решил помериться с ним силой на случай, если он попытается привести в исполнение свои угрозы. Я рад, что для этого не было повода, потому что сопротивление ему не могло закончиться для меня так счастливо, как это произошло в случае с Кови. Мастер Хью был не из тех, кому раб может оказать безопасное сопротивление; и я свободно признаю, что в моем поведении по отношению к нему в данном случае было больше глупости, чем мудрости. В завершение своего упрека он сказал мне, что впредь мне не нужно беспокоиться о том, чтобы найти работу; он “сам позаботится о том, чтобы найти для меня работу, и хватит об этом”. Признаюсь, в этой угрозе был некоторый ужас, и, обдумав этот вопрос в течение воскресенья, я решил не только избавить его от хлопот по поиску работы для меня, но и попытаться сбежать третьего сентября. Таким образом, его отказ разрешить мне нанять рабочее время ускорил мой перелет. У меня было три недели на подготовку к путешествию.

Приняв решение, я почувствовал некоторый покой, и в понедельник утром, вместо того чтобы ждать, пока мастер Хью подыщет мне работу, я встал ни свет ни заря и отправился на верфь мистера Батлера, расположенную в Городском квартале, недалеко от подъемного моста. Я был любимцем мистера Батлера и, несмотря на свою молодость, служил у него бригадиром на плавучей платформе при конопатке. Конечно, я легко нашел работу, и в конце недели, которая, кстати, была на редкость приятной, я принес мастеру Хью девять долларов. Эффект от этого знака возвращения здравого смысла с моей стороны был превосходным. Он был очень доволен; он взял деньги, похвалил меня и сказал, что я, возможно, поступил бы так же неделю назад. Счастье, что тиран не всегда может знать мысли и намерения своей жертвы. Мастер Хью Литтл был в курсе моих планов. Поход на лагерное собрание, не спросив его разрешения, дерзкие ответы на его упреки, угрюмое поведение в течение недели после того, как меня лишили привилегии уделять мне время, пробудили подозрение, что я, возможно, лелею нелояльную цель. Следовательно, моей целью в упорной работе было устранить подозрения; и в этом я превосходно преуспел, он, вероятно, думал, что я никогда не был так доволен своим состоянием, как в то самое время, когда планировал свой побег. Прошла вторая неделя, и я снова отнес ему все свое недельное жалованье — девять долларов; и он был так доволен, что дал мне двадцать пять центов! и попросил меня “использовать это с пользой”. Я сказал ему, что так и сделаю, поскольку одно из применений, на которое я намеревался использовать это, - оплатить свой проезд по “подземной железной дороге”.

Снаружи все шло своим чередом; но я испытывал то же внутреннее возбуждение и тревогу, которые испытывал два с половиной года назад. Неудача в том случае не была рассчитана на то, чтобы укрепить мою уверенность в успехе этой, моей второй попытки; и я знал, что вторая неудача не могла оставить меня там, где оставила моя первая. Я должен либо попасть на крайний Север, либо быть отправленным на крайний Юг. Помимо упражнения ума от такого положения вещей, у меня было болезненное ощущение, что я вот-вот разлучусь с кругом честных и сердечных друзей. Мысль о такой разлуке, когда надежда когда-либо встретиться снова была исключена и где не могло быть никакой переписки, была очень болезненной. Я считаю, что еще тысячи людей сбежали бы из рабства, если бы не сильная привязанность, которая связывала их со своими семьями, родственниками и друзьями. Дочери мешала любовь, которую она питала к своей матери, а отцу - любовь, которую он питал к своей жене и детям, и так далее до конца главы. У меня не было родственников в Балтиморе, и я не видел никакой возможности когда-либо жить по соседству с сестрами и братьями; но мысль о том, что я оставлю своих друзей, была сильнейшим препятствием для моего побега. Последние два дня недели, пятницу и субботу, я потратил в основном на то, чтобы собрать свои вещи в дорогу. Проработав четыре дня на той неделе у моего хозяина, я отдал ему шесть долларов в субботу вечером. Я редко проводил воскресенья дома и, опасаясь, что что-нибудь может быть обнаружено в моем поведении, придерживался своего обычая и отсутствовал весь день. В понедельник, третьего сентября 1838 года, в соответствии с моим решением, я попрощался с городом Балтимором и с тем рабством, которое вызывало у меня отвращение с детства.


ЕГО НЫНЕШНИЙ ДОМ В ВАШИНГТОНЕ

ВТОРАЯ ЧАСТЬ. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА I. ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

Причины, по которым не был раскрыт способ побега — В методе нет ничего романтического — Документы, не допускающие опасности — Документы о защите от несправедливых налогов — “Свободная торговля и права моряков” — American eagle — Железнодорожный состав - Ненаблюдательный кондуктор — Капитан. Макгоуэн — Честный немец — Опасения — Благополучное прибытие в Филадельфию — То же самое в Нью-Йорке.


ЯN THE ПЕРВОМ рассказе о моем пребывании в рабстве, написанном почти сорок лет назад, и с тех пор в различных работах я приводил общественности то, что считал очень вескими причинами для умолчания о способах моего побега. По существу, эти причины заключались, во-первых, в том, что такая публикация в любое время существования рабства могла быть использована хозяином против раба и предотвратить будущий побег любого, кто мог бы прибегнуть к тем же средствам, что и я. Вторая причина была, по возможности, еще более обязывающей к молчанию, поскольку публикация подробностей, несомненно, поставила бы под угрозу личности и имущество тех, кто оказывал помощь. Само по себе убийство не каралось в штате Мэриленд более сурово и определенно, чем пособничество в побеге раба. Многие цветные мужчины, не совершившие никакого другого преступления, кроме оказания помощи беглому рабу, подобно Чарльзу Т. Торри, погибли в тюрьме. Отмена рабства в моем родном штате и по всей стране, а также истечение времени делают осторожность, соблюдавшуюся до сих пор, более ненужной. Но даже после отмены рабства я иногда думал, что этого достаточно, чтобы сбить с толку любопытство, говоря, что, пока существовало рабство, были веские причины не рассказывать о способе моего побега, а поскольку рабство прекратило свое существование, не было причин рассказывать об этом. Однако сейчас я перестану пользоваться этой формулой и, насколько смогу, попытаюсь удовлетворить это вполне естественное любопытство. Возможно, я бы поддался этому чувству раньше, если бы в происшествиях, связанных с моим побегом, было что-то героическое или волнующее, но, к сожалению, мне нечего рассказать об этом; и все же смелость, которая могла рискнуть предательством, и отвага, которая была готова встретить смерть, если потребуется, в погоне за свободой, были существенными чертами этого предприятия. Мой успех был обусловлен скорее решительностью, чем храбростью; скорее удачей, чем отвагой. Средства к бегству были предоставлены мне теми самыми людьми, которые издавали законы, чтобы еще надежнее удерживать меня в рабстве. В штате Мэриленд существовал обычай требовать от свободных цветных людей иметь так называемые бесплатные документы. Этот документ от них требовалось обновлять очень часто, и, взимая плату за написание этого документа, государство время от времени собирало значительные суммы. В этих документах были описаны имя, возраст, цвет кожи, рост и фигура свободного человека, а также любые шрамы или другие отметины на его теле, которые могли бы помочь в его идентификации. Этот изобретательный прием рабовладельцев, как и другие порочные приемы, в какой—то мере победил сам себя - поскольку можно было найти более одного человека, отвечающего одному и тому же общему описанию. Следовательно, многие рабы могли сбежать, представившись владельцем одного комплекта документов; и это часто делалось следующим образом: раб, почти или в достаточной степени соответствующий описанию, изложенному в документах, брал их взаймы или напрокат до тех пор, пока он не мог с их помощью сбежать в свободное государство, а затем по почте или иным способом вернуть их владельцу. Эта операция была опасной как для кредитора, так и для заемщика. Неспособность беглеца отослать бумаги обратно поставила бы под угрозу его благодетеля, а обнаружение бумаг, находящихся не у того человека, поставило бы под угрозу как беглеца, так и его друга. Таким образом, это был акт высшего доверия со стороны цветного свободного человека, который таким образом поставил под угрозу свою собственную свободу ради того, чтобы другой мог быть свободен. Это, однако, нередко делалось смело, и редко обнаруживалось. Мне не посчастливилось в достаточной степени походить ни на кого из моих свободных знакомых, чтобы соответствовать описанию в их документах. Но у меня был один друг — моряк, у которого была защита моряка, которая в какой—то степени отвечала назначению бесплатных бумаг - описывала его личность и подтверждала тот факт, что он был свободным американским моряком. Наверху документа был изображен американский орел, что сразу придавало ему вид официального документа. Когда я держал в руках эту защиту, она не очень точно описывала ее владельца. Действительно, для этого требовался человек гораздо более смуглый, чем я, и внимательное изучение его привело бы к моему аресту с самого начала. Чтобы избежать этого фатального внимания со стороны железнодорожного чиновника, я договорился с Исааком Роллсом, извозчиком, чтобы он доставил мой багаж к поезду как раз в момент его отправления, и я сам запрыгнул в вагон, когда поезд уже тронулся. Если бы я пришел на вокзал и предложил купить билет, меня бы немедленно и тщательно осмотрели и, несомненно, арестовали. Выбирая этот план действий, я учитывал толчею в поезде и естественную поспешность кондуктора в поезде, переполненном пассажирами, и полагался на свое умение и ловкость в игре моряка, как описано в моей защите, чтобы сделать все остальное. Одним из факторов в мою пользу было доброе отношение, царившее в то время в Балтиморе и других морских портах к “тем, кто спускается к морю на кораблях”. “Свободная торговля и права моряков” выражали настроения страны в тот момент. Что касается моей одежды, то я был одет в матросском стиле. На мне были красная рубашка, брезентовая шляпа и черный галстук, повязанный на матросский манер небрежно и свободно вокруг шеи. Мое знание кораблей и матросской болтовни очень помогло мне, потому что я знал корабль от носа до кормы, от кильсона до кросс-трис и мог разговаривать по-матросски, как “старый соленый”. Поезд ускорился, и я был уже далеко на пути в Гавр-де-Грейс, когда кондуктор зашел в негритянский вагон, чтобы забрать билеты и проверить документы своих чернокожих пассажиров. Это был критический момент в драме. Все мое будущее зависело от решения этого дирижера. Я был взволнован, пока продолжалась церемония, но все же, по крайней мере внешне, я был спокоен и владел собой. Он продолжил выполнять свои обязанности — осмотрел нескольких цветных пассажиров, прежде чем подойти ко мне. Он был несколько резок по тону и безапелляционен в манерах, пока не добрался до меня, когда, как ни странно, к моему удивлению и облегчению, все его поведение изменилось. Видя, что я не сразу предъявил свои бесплатные документы, как это сделали другие цветные в машине, он сказал мне, в отличие от того, что было замечено по отношению к остальным: “Я полагаю, у вас есть свои бесплатные документы?” На что я ответил: “Нет, сэр; я никогда не беру с собой в море свои бесплатные документы”. “Но у вас есть что-то, что доказывает, что вы свободный человек, не так ли?” “Да, сэр, ” ответил я. “ У меня есть бумага с американским орлом, и по ней я обойду весь мир”. С этими словами я достал из глубокого матросского кармана свою моряцкую защиту, как описано выше. Едва взглянув на бумагу, он удовлетворился ею, взял мою плату за проезд и отправился дальше по своим делам. Этот момент был одним из самых тревожных, которые я когда-либо испытывал. Если бы кондуктор внимательно посмотрел на бумагу, он не мог бы не заметить, что в ней говорилось о человеке, совершенно не похожем на меня, и в этом случае его долгом было бы немедленно арестовать меня и отправить обратно в Балтимор с первой станции. Когда он ушел, заверив меня, что со мной все в порядке, хотя и с большим облегчением, я понял, что все еще нахожусь в большой опасности. Я все еще был в Мэриленде и мог быть арестован в любой момент. Я увидел в поезде нескольких человек, которые узнали бы меня в любой другой одежде, и я боялся, что они могут узнать меня, даже в моей матросской “робе”, и донести на меня кондуктору, который затем подвергнет меня более тщательному осмотру, который, я хорошо знал, будет для меня фатальным.

Хотя я не был убийцей, скрывающимся от правосудия, я чувствовал себя, возможно, таким же несчастным, как и такой преступник. Поезд двигался с очень высокой скоростью для того времени, когда я путешествовал по железной дороге, но, на мой встревоженный взгляд, он двигался слишком медленно. Минуты были часами, а часы - днями на этой части моего полета. После Мэриленда мне предстояло проехать через Делавэр — еще один рабовладельческий штат, где ловцы рабов обычно поджидали свою добычу, поскольку эти человеческие псы были наиболее бдительны и активны не внутри штата, а на его границах. Границы между рабством и свободой были самыми опасными для беглецов. Сердце ни одной лисы или оленя, преследуемого голодными гончими, не могло биться так тревожно и шумно, как мое, с того момента, как я покинул Балтимор, и до тех пор, пока не добрался до Филадельфии. В то время переправа через реку Саскуэханна в Гавр-де-Грейс осуществлялась на пароме, на борту которого я встретил молодого цветного человека по имени Николс, который был очень близок к тому, чтобы предать меня. Он был “помощником” на корабле, но вместо того, чтобы заниматься своими делами, он настаивал на том, чтобы познакомиться со мной, и задавал мне опасные вопросы относительно того, куда я направляюсь, и когда я возвращаюсь, и т.д. Я отделался от своего старого и неудобного знакомого, как только это было возможно пристойно, и перешел в другую часть лодки. Переправившись через реку, я столкнулся с новой опасностью. Всего несколько дней назад я работал на судоремонтном заводе мистера Прайса под присмотром капитана Макгоуэна. При встрече в этом месте двух поездов тот, что шел на Юг, остановился на путях прямо напротив того, что шел на Север, и случилось так, что этот капитан Макгоуэн сидел у окна, откуда он мог видеть меня очень отчетливо, и, несомненно, узнал бы меня, если бы взглянул на меня хотя бы на секунду. К счастью, в спешке он меня не заметил; и вскоре поезда разошлись на своих путях. Но это было не единственное мое спасение на волосок от гибели. Немецкий кузнец, которого я хорошо знал, ехал со мной в поезде и смотрел на меня очень пристально, как будто думал, что видел меня где-то раньше во время своих путешествий. Я действительно верю, что он знал меня, но у него не хватило духу предать. Во всяком случае, он видел, как я убегаю, и промолчал.

Последним пунктом неминуемой опасности, которого я боялся больше всего, был Уилмингтон. Здесь мы сошли с поезда и сели на пароход до Филадельфии. Делая пересадку здесь, я снова опасался ареста, но меня никто не потревожил, и вскоре я уже мчался по широкому и прекрасному Делавэру в Город квакеров. Добравшись до Филадельфии днем, я спросил у цветного человека, как мне добраться до Нью-Йорка. Он направил меня к вокзалу на Уильям-стрит, и я отправился туда, сев на поезд той же ночью. Я добрался до Нью-Йорка во вторник утром, совершив путешествие менее чем за двадцать четыре часа. Таков вкратце способ моего побега из рабства — и конец моего опыта рабства. В других главах будет рассказана история моей жизни свободного человека.

ГЛАВА II. ЖИЗНЬ СВОБОДНОГО ЧЕЛОВЕКА.

Одиночество и незащищенность — “Джейк Аллендер” — На помощь приходит моряк — Дэвид Рагглз — Женитьба — Пароход J. W. Richmond — Этап в Нью—Бедфорд — Прибытие туда — Задержание багажа водителем — Натан Джонсон — Смена имени — Почему назван “Дуглас” — Получение работы - Освободитель и его редактор.


МояY FREEЖИЗНЬ началась третьего сентября 1838 года. Утром 4-го числа того же месяца, после тревожного и самого опасного, но безопасного путешествия, я оказался в большом городе Нью-Йорке свободным человеком; к могучей толпе, которая, подобно растерянным волнам неспокойного моря, вздымалась взад и вперед между высокими стенами Бродвея, добавился еще один человек. Хотя я был ослеплен чудесами, которые встречались мне со всех сторон, мои мысли не могли отвлечься от моей странной ситуации. На данный момент мечты моей юности и надежды моего возмужания полностью сбылись. Узы, которые привязывали меня к “старому хозяину”, были разорваны. Ни один мужчина теперь не имел права называть меня своей рабыней или заявлять о своей власти надо мной. Я был в суете внешнего мира, чтобы воспользоваться своим шансом вместе с остальными его обитателями. Меня часто спрашивали, что я чувствовал, когда впервые оказался на свободной земле; и мои читатели, возможно, разделяют то же любопытство. Едва ли в моем опыте есть что-то, на что я не мог бы дать более удовлетворительного ответа. Передо мной открылся новый мир. Если жизнь - это больше, чем дыхание и “быстрый прилив крови”, то за один день я прожил больше, чем за год своей рабской жизни. Это было время радостного возбуждения, которое трудно описать словами. В письме, написанном другу вскоре после приезда в Нью-Йорк, я написал: “Я чувствовал себя так, как мог бы чувствовать человек, вырвавшийся из логова голодных львов”. Тоска и печаль, подобные темноте и дождю, могут быть изображены; но радость и веселье, подобные радуге, не поддаются мастерству владения пером или карандашом. В течение десяти или пятнадцати лет я как бы тащил тяжелую цепь, которую никакая моя сила не могла разорвать; я был не только рабом, но рабом на всю жизнь. Я мог бы стать мужем, отцом, пожилым человеком, но на протяжении всего этого, от рождения до смерти, от колыбели до могилы, я чувствовал себя обреченным. Все усилия, которые я ранее предпринимал, чтобы обеспечить себе свободу, не только не увенчались успехом, но, казалось, только еще крепче заковали мои оковы и затруднили мой побег. Сбитый с толку, запутанный и обескураженный, я временами задавал себе вопрос: не может ли мое состояние, в конце концов, быть Божьим промыслом и предписано для мудрой цели, и если да, то не было ли подчинение моим долгом? На самом деле в моем сознании уже давно шло состязание между ясным сознанием справедливости и правдоподобными подручными средствами теологии и суеверий. Один считал меня жалким рабом — пожизненным пленником, наказанным за какой-то проступок, в котором я не имел ни малейшего отношения; а другой советовал мне мужественно постараться обеспечить себе свободу. Это состязание закончилось, мои цепи были разорваны, и победа принесла мне невыразимую радость. Но радость моя была недолгой, ибо я еще не был вне досягаемости и власти рабовладельцев. Вскоре я обнаружил, что Нью-Йорк оказался не таким свободным и не таким надежным убежищем, как я предполагал, и чувство одиночества и незащищенности снова самым печальным образом угнетало меня. Я случайно встретил на улице, через несколько часов после моего приземления, беглого раба, которого я когда-то хорошо знал по рабству. Информация, полученная от него, встревожила меня. Беглец, о котором идет речь, был известен в Балтиморе как “Джейк Аллендерс”, но в Нью-Йорке он носил более респектабельное имя “Уильям Диксон”. Джейк, по закону, был собственностью доктора Аллендера, а Толли Аллендер, сын доктора, однажды предпринял попытку вернуть мистера Диксона, но потерпел неудачу из-за отсутствия доказательств, подтверждающих его притязания. Джейк рассказал мне об обстоятельствах этого покушения и о том, как чудом он избежал возвращения в рабство и пыток. Он рассказал мне, что в то время в Нью-Йорке было полно южан, возвращавшихся с водопоев на север; что цветным жителям Нью-Йорка нельзя доверять; что есть нанятые люди моего цвета кожи, которые предадут меня за несколько долларов; что есть нанятые люди, которые всегда высматривают беглецов; что я никому не должен доверять свою тайну; что я не должен думать о том, чтобы идти ни на пристань, ни в какой-либо цветной пансион, ибо за всеми такими местами ведется пристальное наблюдение; что он сам не в состоянии мне помочь; и, фактически, он, казалось, говоря это, говорил о том, что мне следует опасаться, что я сам могу оказаться шпионом и предателем. Под влиянием этого опасения, как я полагаю, он выказал признаки желания избавиться от меня и с кисточкой для побелки в руке в поисках работы вскоре исчез. Эта фотография, сделанная беднягой “Джейком” из Нью-Йорка, охладила мой энтузиазм. Мой небольшой запас денег скоро иссякнет, а поскольку мне было бы небезопасно ходить на пристани в поисках работы, и у меня не было знакомых в других местах, перспектива для меня была далеко не радостной. Я понял, что разумнее держаться подальше от верфей, потому что, если меня будут преследовать, а я был уверен, что меня будут преследовать, мистер Олд, естественно, будет искать меня там, среди конопатчиков. Все двери, казалось, были закрыты передо мной. Я был посреди океана своих собратьев-людей, и все же для всех был совершенным незнакомцем. Я был без дома, без знакомств, без денег, без кредита, без работы и без каких-либо определенных знаний о том, какой курс избрать или где искать помощи. В такой критической ситуации человеку есть о чем подумать, кроме своей новорожденной свободы. Бродя по улицам Нью-Йорка и проведя по крайней мере одну ночь среди бочек на одной из пристаней, я действительно был свободен от рабства, но также был свободен от еды и крова. Я хранил свою тайну при себе так долго, как мог, но в конце концов был вынужден искать кого-нибудь, кто мог бы подружиться со мной, не пользуясь моей нищетой, чтобы предать меня. Такого человека я нашел в моряке по имени Стюарт, добросердечном и щедром парне, который из своего скромного дома на Сентер-стрит увидел меня стоящим на противоположном тротуаре, возле “Гробниц”. Когда он подошел ко мне, я отважился сделать ему замечание, которое сразу же пробудило его интерес ко мне. Он отвез меня переночевать к себе домой, а утром отправился со мной к мистеру Дэвиду Рагглсу, секретарю Нью-Йоркского комитета бдительности, сотруднику Исаака Т. Хоппера, Льюиса и Артура Таппанов, Теодора С. Райта, Сэмюэля Корниша, Томаса Даунинга, Филиппа А. Белла и других настоящих людей своего времени. Все эти “за исключением мистера Белла, который все еще жив и является редактором и издателем газеты под названием "Лифт” в Сан-Франциско", завершили свою работу на земле. Оказавшись в руках этих храбрых и мудрых людей, я почувствовал себя в относительной безопасности. У мистера Рагглза, на углу Лиспенард-стрит и Черч-стрит, я прятался несколько дней, в течение которых моя предполагаемая жена приезжала из Балтимора по моему зову, чтобы разделить со мной тяготы жизни. Она была свободной женщиной и приехала сразу же, как только получила хорошие новости о моей безопасности. Нас обвенчал преподобный Дж. У. К. Пеннингтон, в то время хорошо известный и уважаемый пресвитерианский священник. У меня не было денег, чтобы заплатить брачный взнос, но он, казалось, был очень доволен нашей благодарностью.

Мистер Рагглз был первым служащим подземной железной дороги, с которым я встретился после приезда на Север; и действительно, он был единственным, с кем я имел какое-либо дело, пока я сам не стал таким служащим. Узнав, что я занимаюсь конопаткой, он тут же решил, что лучшее место для меня - в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс. Он сказал мне, что там оборудовано много судов для китобойного промысла и что я мог бы там найти работу по своему ремеслу и хорошо зарабатывать. Итак, в день церемонии бракосочетания мы отнесли наш небольшой багаж на пароход “Джон У. Ричмонд", который в то время был на линии, курсирующей между Нью-Йорком и Ньюпортом, Р. И. Сорок три года назад цветным путешественникам не разрешалось входить в каюту или подходить к гребным колесам парового судна. Они были вынуждены, какая бы погода ни стояла, холодная или жаркая, влажная или сухая, проводить ночь на палубе. Каким бы несправедливым ни было это правило, оно нас не очень беспокоило. Раньше нам приходилось гораздо труднее. Мы прибыли в Ньюпорт на следующее утро, и вскоре после этого к пристани подкатила старомодная почтовая карета с надписью “Нью-Бедфорд” большими желтыми буквами на бортах. У меня не было достаточно денег, чтобы оплатить наш проезд, и я стоял в нерешительности, не зная, что делать. К счастью для нас, там были два джентльмена—квакера, которые собирались выйти на сцену, - друзья Уильям К. Тейбер и Джозеф Рикетсон, — которые сразу поняли наше истинное положение, и, обращаясь ко мне, мистер Тейбер сказал необычайно спокойно: “Ты садись”. Я никогда еще не выполнял приказ с такой готовностью, и вскоре мы были на пути к нашему новому дому. Когда мы добрались до “Каменного моста”, пассажиры вышли позавтракать и заплатили водителю за проезд. Мы не позавтракали, и когда меня спросили о стоимости проезда, я сказал водителю, что разберусь с ним, когда мы доберемся до Нью-Бедфорда. Я ожидал каких-то возражений с его стороны, но он ничего не возразил. Однако, когда мы добрались до Нью-Бедфорда, он забрал наш багаж, включая три музыкальных сборника — два из них были сборниками Дайера и один Шоу, — и держал их у себя, пока я не смог выкупить их, заплатив ему причитающиеся за наши поездки суммы. Это было вскоре сделано, ибо мистер Натан Джонсон не только принял меня ласково и гостеприимно, но, узнав о нашем багаже, сразу же одолжил мне два доллара, чтобы рассчитаться с водителем дилижанса. Мистер и миссис Натан Джонсон достигли почтенной старости и теперь отдыхают от своих трудов. У меня перед ними много благодарных обязательств. Они не только “приютили меня, когда я был чужим”, и “накормили, когда я был голоден”, но и научили меня честно зарабатывать на жизнь.

Таким образом, через две недели после моего бегства из Мэриленда я был в безопасности в Нью—Бедфорде - гражданине великого старого содружества Массачусетс.

После того, как мистер Джонсон посвятил меня в мою новую свободную жизнь и заверил, что мне не нужно бояться повторной поимки в этом городе, возник сравнительно неважный вопрос относительно имени, под которым я должен быть известен впредь моим новым родственникам как свободный человек. Имя, данное мне моей дорогой матерью, было не менее претенциозным и длинным, чем Фредерик Огастес Вашингтон Бейли. Однако, живя в Мэриленде, я отказался от "Огастеса Вашингтона" и нанял только Фредерика Бейли. Между Балтимором и Нью-Бедфордом, чтобы лучше спрятаться от охотников за рабами, я расстался с Бейли и назвался Джонсоном; но, обнаружив, что в Нью-Бедфорде семья Джонсонов была уже настолько многочисленна, что вызывала некоторую путаницу при различении одних от других, изменение этого имени показалось желательным. Натан Джонсон, хозяин моего дома, подчеркнул эту необходимость и пожелал, чтобы я позволил ему выбрать для меня имя. Я согласился, и он назвал меня моим настоящим именем, тем, под которым я был известен сорок три года, — Фредерик Дуглас. Мистер Джонсон только что прочитал “Владычицу озера”, и ему так понравился ее великий характер, что он пожелал, чтобы я носил его имя. С тех пор как я сам прочитал это очаровательное стихотворение, я часто думал, что, учитывая благородное гостеприимство и мужественный характер Натана Джонсона, каким бы чернокожим он ни был, он в гораздо большей степени, чем я, иллюстрировал добродетели Дугласов Шотландии. Я уверен, что если бы какой-нибудь ловец рабов проник в его жилище с целью моей поимки, Джонсон был бы, как и он, “твердой рукой”.

Читатель, проживший в Балтиморе много лет, может быть, удивится, когда я расскажу чистую правду о тех впечатлениях, которые у меня сложились о социальном и материальном положении людей на Севере. Я не имел должного представления о богатстве, утонченности, предприимчивости и высокой цивилизации этой части страны. "Колумбийский оратор", почти моя единственная книга, не сделала ничего, чтобы просветить меня относительно северного общества. Меня учили, что рабство является основой любого богатства. Исходя из этой основополагающей идеи, я естественным образом пришел к выводу, что бедность должна быть общим состоянием людей в свободных Штатах. Белый человек, не державший рабов в стране, из которой я приехал, обычно был невежественным и бедным человеком. Людей этого класса презрительно называли “бедным белым отребьем”. Следовательно, я предположил, что, поскольку не-рабовладельцы на Юге были невежественны, бедны и деградировали как класс, не-рабовладельцы на Севере, должно быть, находятся в аналогичном положении. Поэтому Нью-Бедфорд, который в то время действительно был самым богатым городом в Союзе по отношению к своему населению, застал меня врасплох свидетельствами его солидного богатства и величия. Я обнаружил, что даже представители рабочего класса жили в лучших домах, что их дома были более элегантно обставлены и были в большем изобилии снабжены удобствами, чем дома многих рабовладельцев на Восточном побережье Мэриленда. Это было правдой не только для белых жителей того города, но и для моего друга, мистера Джонсона. Он жил в более хорошем доме, обедал за более обильным столом, был владельцем большего количества книг, читателем большего количества газет, был лучше знаком с моральным, социальным и политическим состоянием страны и мира, чем девять десятых рабовладельцев во всем округе Талбот. Мне не потребовалось много времени, чтобы найти причину разницы в этих отношениях между людьми Севера и Юга. Это было превосходство образованного ума над простой грубой силой. Я не буду задерживать читателя подробными иллюстрациями того, как мое понимание этого предмета расширилось. На пристанях Нью-Бедфорда я получил свой первый свет. Я видел там трудолюбие без суеты, труд без шума, тяжелый труд - честный, серьезный и изнуряющий, без кнута. Не было слышно громкого пения или улюлюканья, как на причалах южных портов, когда корабли загружались или разгружались; не было громкой ругани или ссор; все шло так же гладко, как хорошо смазанный механизм. Одним из первых случаев, который произвел на меня впечатление превосходства умственного труда на Севере по сравнению с южным, был способ погрузки и разгрузки судов. В Южном порту двадцать или тридцать рабочих были бы заняты тем, что пять или шесть человек с помощью одного вола сделали бы на пристани в Нью-Бедфорде. Основная сила — человеческие мускулы - без помощи интеллектуальных навыков была методом труда в рабстве. Располагая капиталом около шестидесяти долларов в виде старого добродушного быка, привязанного к концу прочной веревки, Нью-Бедфорд выполнял работу стоимостью в десять-двенадцать тысяч долларов, представленную в костях и мускулах рабов, и делал это гораздо лучше. Одним словом, я обнаружил, что все управляется с гораздо более скрупулезным отношением к экономии, как людей, так и вещей, времени и сил, чем в стране, из которой я приехал. Вместо того чтобы пройти сотню ярдов к источнику, служанка держала под рукой колодец или насос. Дрова, использовавшиеся для топлива, были сухими и аккуратно сложены на зиму. Здесь были раковины, водостоки, самозакрывающиеся заслонки, барабаны для взбивания, стиральные и отжимные машины и сотня других приспособлений для экономии времени и денег. Судоремонтные доки демонстрировали ту же вдумчивую мудрость, что и в других местах. Казалось, все настроены серьезно. Плотник попал в точку, и конопатчики не тратили сил на праздные взмахи своих молотков. Корабли, доставленные сюда для ремонта, стали прочнее и качественнее, чем когда были новыми. Я не смог бы приземлиться ни в одной части Соединенных Штатов, где я обнаружил бы более разительный и отрадный контраст не только с жизнью на Юге в целом, но и с положением цветного населения, чем в Нью-Бедфорде. Ни один цветной человек не был по-настоящему свободен, живя в рабовладельческом государстве. Он всегда был более или менее подвластен положению своего брата-раба. Его цвет был символом рабства. Я увидел в Нью-Бедфорде самый близкий подход к свободе и равенству, который я когда-либо видел. Я был поражен, когда мистер Джонсон сказал мне, что в законах или конституции Массачусетса нет ничего, что помешало бы цветному мужчине стать губернатором штата, если народ сочтет нужным избрать его. Там тоже дети чернокожих посещали те же государственные школы, что и дети белых, и, по-видимому, без возражений ни с чьей стороны. Чтобы убедить меня в моей безопасности от повторного захвата и возвращения в рабство, мистер Джонсон заверил меня, что ни один рабовладелец не может вывезти рабыню из Нью-Бедфорда; что там есть люди, которые отдали бы свои жизни, чтобы спасти меня от такой участи. Однажды цветной мужчина пригрозил сообщить хозяину-южанину, где можно найти его беглого раба. Как только об этой угрозе стало известно цветным людям, они пришли в ярость. С кафедры Третьей христианской церкви было зачитано цветное объявление — о публичном собрании, на котором будут решаться важные дела, — без указания, в чем заключалось это важное дело. Тем временем были приняты специальные меры для обеспечения присутствия потенциального Иуды, и они оказались успешными, поскольку, когда наступил час встречи, преступник, не подозревавший о цели, ради которой они были созваны, незамедлительно явился. Были пройдены все обычные формальности: молитва, назначения президента, секретарей и так далее. Затем президент с очень торжественным видом встал и сказал: “Что ж, друзья и братья, мы поймали его здесь, и я бы порекомендовал вам, молодые люди, вывести его за дверь и убить”. Этого было достаточно; последовала погоня за злодеем, который, вероятно, был бы убит, если бы не его побег через открытое окно. Больше его никогда не видели в Нью-Бедфорде.

На пятый день после моего прибытия я надел одежду простого рабочего и отправился на пристань в поисках работы. Идя по Юнион-стрит, я увидел большую кучу угля перед домом преподобного Эфраима Пибоди, унитарианского священника. Я подошел к кухонной двери и попросил разрешения принести и убрать этот уголь. “Сколько вы возьмете?” спросила леди. “Я оставляю это вам, мадам”. “Вы можете убрать это”, - сказала она. Я не заставил себя долго ждать, когда милая леди вложила мне в руку две серебряные монеты по полдоллара. Чтобы понять эмоции, переполнившие мое сердце, когда я сжимал эти деньги, понимая, что у меня нет хозяина, который мог бы забрать их у меня, что они мои, что мои руки принадлежат мне и я могу заработать больше на драгоценной монете, нужно было в каком-то смысле самому быть рабом. Моей следующей работой была укладка шлюпа у дядюшки Гида. Причал Хауленда с грузом нефти для Нью-Йорка. Я был не только свободным человеком, но и вольнонаемным работягой, и никакой мастер Хью не был готов в конце недели отобрать мой нелегкий заработок,

Сезон подходил к концу, а работы было много. Корабли снаряжались для китобойного промысла, и для их хранения использовалось много древесины. Распиливание этого дерева считалось хорошей работой. С помощью старого друга Джонсона — благословенна его память! Я достал ”пилу“ и ”бак" и взялся за дело. Когда я зашел в магазин, чтобы купить шнур для крепления моей пилы к раме, я попросил шнур стоимостью в “фип”. Мужчина за прилавком довольно резко посмотрел на меня и сказал с не меньшей резкостью: “Тебе здесь не место”. Я встревожился и подумал, что выдал себя. Пятипенсовик в Мэриленде стоил шесть с четвертью центов, в Массачусетсе - четыре пенса, но от промаха с “пятипенсовиком” не было никакого вреда, кроме моего страха, и я уверенно и бодро принялся за работу с пилой и баком. Это было новое дело для меня, но я никогда не выполнял работу лучше и в большем объеме за тот же промежуток времени для Кови, истребителя негров, чем для себя в эти первые годы моей свободы.

Несмотря на справедливые и гуманные чувства жителей Нью-Бедфорда сорок три года назад, это место не было полностью свободно от расовых и цветовых предрассудков. Доброе влияние Тараканов, Родманов, Арнольдсов, Гриннеллов и Робсонов распространялось не на все слои населения. Проверка истинной цивилизованности общества произошла, когда я подал заявление о приеме на работу по моей специальности, и тогда мой отказ был решительным. Случилось так, что мистер Родни Френч, богатый и предприимчивый гражданин, известный как борец с рабством, снаряжал судно для китобойного рейса, на котором предстояла тяжелая работа по конопатке и покрытию медью. У меня были кое-какие навыки в обеих отраслях, и я обратился за работой к мистеру Френчу. Он, великодушный человек, сказал, что возьмет меня на работу, и я могу сразу отправиться на судно. Я повиновался ему, но, когда я добрался до плавучей площадки, где работали другие конопатчики, мне сказали, что каждый белый человек оставит корабль в незавершенном состоянии, если я нанесу ущерб своему ремеслу. Это нецивилизованное, бесчеловечное и эгоистичное обращение не было таким шокирующим и скандальным в моих глазах в то время, как мне кажется сейчас. Рабство приучило меня к лишениям, из-за которых обычные неприятности легко давались мне. Если бы я работал по своему ремеслу, я мог бы зарабатывать два доллара в день, но как обычный рабочий я получал всего один доллар. Разница была для меня очень важна, но если я не мог получить два доллара, я был рад получить один; и поэтому я пошел работать к мистеру Френчу простым чернорабочим. Сознание того, что я свободен — больше не раб, — поддерживало во мне бодрость, несмотря на это и многие подобные запреты, с которыми мне было суждено встретиться в Нью-Бедфорде и в других местах на свободной земле Массачусетса. Например, хотя белые и цветные дети посещали одни и те же школы и к ним доброжелательно относились их учителя, Нью-Бедфордский лицей еще несколько лет спустя после моего пребывания в этом городе отказывался разрешать любому цветному человеку посещать лекции, читаемые в его зале. Не до тех пор, пока не появятся такие люди, как достопочтенный. Чез. Самнер, Теодор Паркер, Ральф У. Эмерсон и Гораций Манн отказались читать лекции на своем курсе, пока существовало такое ограничение, было ли оно отменено.

Убедившись, что я не могу рассчитывать на то, что моя торговля в Нью-Бедфорде обеспечит мне пропитание, я приготовился выполнять любую работу, которая попадется под руку. Я пилил дрова, добывал уголь лопатой, копал погреба, выносил мусор с задних дворов, работал на причалах, загружал и разгружал суда и обыскивал их каюты.

Это был неопределенный и неудовлетворительный образ жизни, поскольку слишком много времени я проводил в поисках работы. К счастью, это продолжалось недолго. Одним из джентльменов, о которых я говорил, что они были в компании мистера Тейбера на Ньюпортской пристани, когда он сказал мне “ты садись”, был мистер Джозеф Рикетсон; и он был владельцем большой свечной фабрики в южной части города. На этом "свечном заводе", как его называли, хотя свечей там не производили, по доброте мистера Рикетсона я нашел то, что имеет первостепенное значение для молодого человека, только начинающего жизнь, — постоянную работу и регулярную заработную плату. Моя работа на этом нефтеперерабатывающем заводе требовала хорошего дыхания и мускулов. Большие бочки с нефтью приходилось перетаскивать с места на место и выполнять много тяжелой работы. К счастью, у меня не было недостатка в необходимых качествах. Молодой, двадцати одного года от роду, сильный, активный и стремящийся внести свою лепту в жизнь в полной мере, я вскоре стал полезным, и, я думаю, понравился мужчинам, которые работали со мной, хотя все они были белыми. Меня держали здесь до тех пор, пока мне было чем заняться; потом я снова отправился на верфи и получил работу чернорабочего на двух судах, принадлежавших мистеру Джорджу Хауленду и ремонтировавшихся и снаряжавшихся для китобойного промысла. Мой работодатель был очень трудолюбивым человеком: усердным водителем, но хорошим казначеем, и мы с ним хорошо ладили. Мне повезло не только в том, что я нашел работу у мистера Хауленда, но и в моих товарищах по работе. Я редко встречал трех более умных рабочих, чем Джон Бриггс, Абрахам Родман и Соломон Пеннингтон, которые работали со мной на “Яве“ и ”Голконде". Они были трезвы, вдумчивы и честны, насквозь проникнуты духом свободы, и я в большом долгу перед ними за многие ценные идеи и впечатления. Они научили меня, что не все цветные мужчины были беззаботными ничтожествами, неспособными к серьезным мыслям или усилиям. Моим следующим местом работы был латунно-литейный завод, принадлежащий мистеру Ричмонду. Моей обязанностью здесь было раздувать мехи, поворачивать кран и опорожнять колбы, в которых производилась отливка; и временами это была горячая и тяжелая работа. Изделия, производимые здесь, в основном предназначались для судостроения, и в напряженный сезон литейный цех работал днем и ночью. Я часто работал по две ночи и каждый рабочий день недели. Мой бригадир, мистер Кобб, был хорошим человеком и не раз защищал меня от оскорблений, которые один или несколько рабочих были склонны обрушить на меня. В этой ситуации у меня было мало времени на умственное совершенствование. Тяжелая работа днем и ночью над печью, достаточно горячей, чтобы металл тек, как вода, была более благоприятна для действия, чем для размышлений; и все же здесь я часто прибивал газету к столбу рядом с моими мехами и читал, пока совершал движение вверх-вниз тяжелой балки, с помощью которой раздувались и выпускались мехи. Это было стремление к знаниям в трудных условиях, и я оглядываюсь назад сейчас, по прошествии стольких лет, с некоторым самодовольством и небольшим удивлением, что я мог быть таким серьезным и настойчивым в любом деле, кроме как добывать хлеб насущный. Я, конечно, не видел в поведении окружающих ничего такого, что могло бы вызвать у меня такой интерес: все они были преданы исключительно тому, что могли делать их руки. Я рад иметь возможность сказать, что за время моей работы в этом литейном цехе на меня ни разу не поступило ни одной жалобы на то, что я не выполнял свою работу, и делаю это хорошо. Мехи, на которых я работал с основной силой, после моего ухода приводились в движение паровой машиной.

Я прожил четыре или пять месяцев в Нью-Бедфорде, когда ко мне пришел молодой человек с экземпляром "Освободителя", газеты, редактируемой Уильямом Ллойдом Гаррисоном и издаваемой Исааком Кнаппом, и попросил меня подписаться на нее. Я сказал ему, что я только что сбежал из рабства и, конечно, был очень беден, и у меня тогда не было денег, чтобы заплатить за это. Несмотря ни на что, он был очень рад взять меня в подписчики, и с этого времени я соприкоснулся с мыслями мистера Гаррисона, и его газета заняла в моем сердце место, второе после Библии. Оно ненавидело рабство и не заключало перемирия с торговцами телами и душами людей. Он проповедовал человеческое братство; он разоблачал лицемерие и порочность в высших кругах; он осуждал угнетение и со всей торжественностью “Так говорит Господь” требовал полной эмансипации моей расы. Я любил эту газету и ее редактора. Он казался мне подходящим соперником для любого оппонента, независимо от того, выступали ли они от имени закона или Евангелия. Его слова были полны священного огня и попали прямо в точку. В чем-то похожий на героя по натуре, этот человек вызвал мое восхищение и почтение.

Вскоре после того, как я стал читателем "Освободителя", мне выпала честь послушать лекцию в Либерти-Холле мистера Гаррисона, его редактора. Тогда он был молодым человеком с необычайно приятным лицом и серьезными и внушительными манерами. По этому случаю он объявил почти обо всех своих ересях. Его Библия была его учебником, который считался священным, как само слово Вечного Отца. Он верил в безгрешное совершенство, полную покорность оскорблениям и обид и буквальное подчинение предписанию “если тебя ударили по одной щеке, подставь и другую”. Не только воскресенье было субботой, но и все дни были субботой и должны соблюдаться свято. Всякое сектантство было ложным и пагубным - возрожденные по всему миру были членами одного тела, а глава Иисус Христос. Предубеждение против цвета кожи было бунтом против Бога. Из всех людей под небом рабы — потому что ими больше всего пренебрегали и презирали - были самыми близкими и дорогими Его великому сердцу. Те служители, которые защищали рабство на основании Библии, были от своего “отца, дьявола”; а те церкви, которые принимали рабовладельцев как христиан, были синагогами сатаны, а наша нация была нацией лжецов. Он никогда не был шумным, но спокойным и безмятежным, как летнее небо, и таким же чистым. “Ты — человек, Моисей, воздвигнутый Богом, чтобы избавить его современный Израиль от рабства”, - таково было спонтанное чувство моего сердца, когда я сидел в отдалении в зале и слушал его могущественные слова, могущественные в истине, могущественные в своей простой серьезности. Я недолго был читателем "Освободителя" и слушателем его редактора, прежде чем получил четкое представление о принципах движения против рабства. Я уже усвоил его дух, и мне оставалось только понять его принципы и меры, и по мере того, как я знакомился с ними, моя надежда на окончательную свободу моей расы возрастала. Каждую неделю приходил Освободитель, и каждую неделю я становился хозяином его содержимого. Я незамедлительно посещал все антирабовладельческие митинги, проходившие в Нью-Бедфорде, и мое сердце замирало от каждого правдивого высказывания против рабовладельческой системы и каждого упрека в ее адрес со стороны ее друзей и сторонников. Так прошли первые три года моей свободной жизни. Тогда я и не мечтал о возможности стать общественным защитником дела, столь глубоко укоренившегося в моем сердце. Мне было достаточно слушать, принимать и аплодировать великим словам других и только шепотом рассказывать наедине, среди белых рабочих на пристанях и в других местах, истины, которые горели в моем сердце.

[d]


УИЛЬЯМ ЛЛОЙД ГАРРИСОН.

ГЛАВА III. ПРЕДСТАВЛЕН АБОЛИЦИОНИСТАМ.

Съезд против рабства в Нантакете - Первая речь — Большая сенсация — Экстраординарная речь мистера Гаррисона — Агентство по борьбе с рабством — Юношеский энтузиазм - Беглое рабство поставлено под сомнение — Написан опыт рабства — Опасность повторного захвата.


ЯН К ЛЕТУ 1841 года, большой анти-Конвенция о рабстве был проведен в Нантакет под эгидой мистер Гаррисон и его друзей. Я не брал отпуска с тех пор, как обосновался в Нью-Бедфорде, и, чувствуя потребность в небольшом отдыхе, решил посетить собрание, хотя у меня и не было мысли принимать участие ни в одном из его заседаний. Действительно, я не знал, что кто-либо, связанный с конвентом, хотя бы знает мое имя. Мистер Уильям К. Коффин, известный аболиционист в те дни судебного процесса, услышал, как я разговаривал со своими цветными друзьями в маленьком здании школы на Секонд-стрит, где мы молились, он разыскал меня в толпе и пригласил сказать несколько слов на съезде. Разысканный и приглашенный таким образом, я был вынужден выразить чувства, вызванные этим событием, и свежее воспоминание о сценах, через которые я прошел в бытность рабом. С огромным трудом я мог стоять прямо, или что я мог командовать и произносить два слова без колебаний или заикания. Я дрожал всем телом. Я не уверен, что мое смущение не было самой эффектной частью моей речи, если это можно назвать речью. Во всяком случае, это, пожалуй, единственная часть моего выступления, которую я сейчас отчетливо помню. Аудитория сразу же мне посочувствовала и, поскольку вела себя на удивление тихо, сильно разволновалась. мистер Гаррисон последовал за мной, приняв меня за свой текст, и теперь, независимо от того, выступил я красноречиво в защиту свободы или нет, его призыв был таким, который никогда не забудется. Те, кто слышал его чаще всего и знал дольше всех, были поражены его мастерскими усилиями. В то время он обладал тем почти сказочным вдохновением, на которое часто ссылаются, но которого редко достигают, благодаря которому публичное собрание как бы превращается в единую индивидуальность, оратор покоряет тысячи голов и сердец одновременно, и простым величием своей всепоглощающей мысли превращает своих слушателей в выразительный образ своей собственной души. В ту ночь в Нантакете было по меньшей мере тысяча гарнизонцев!

По окончании этого важного собрания меня должным образом встретил мистер Джон А. Коллинз, в то время генеральный представитель Массачусетского общества борьбы с рабством, и он настоятельно попросил меня стать агентом этого общества и публично отстаивать его принципы. Мне не хотелось соглашаться на предложенную должность. Я не пробыл и трех лет в рабстве и, честно говоря, не доверял своим способностям и хотел, чтобы меня освободили. Кроме того, огласка могла выдать меня моему хозяину, и возникло много других возражений. Но мистеру Коллинзу нельзя было отказать, и в конце концов я согласился уехать на три месяца, предполагая, что за это время я дойду до конца своей истории и, как следствие, буду полезен.

Здесь для меня открылась новая жизнь — жизнь, к которой я никак не был подготовлен. Мистер Коллинз, представляя меня аудитории, обычно говорил, что я “выпускник этого необычного учебного заведения, и мой диплом написан у меня на спине”. Три года моей свободы прошли в суровой школе невзгод. Мои руки, казалось, были покрыты чем-то вроде кожи, и я выбрал для себя жизнь, полную тяжелого труда, соответствующую твердости моих рук, как средство прокормить свою семью и вырастить своих детей.

Молодой, пылкий и полный надежд, я вступил в эту новую жизнь в полном порыве ничего не подозревающего энтузиазма. Дело было благое, люди, участвовавшие в нем, были хорошими, средства для достижения его триумфа - хорошими. Благословение Небес должно сопутствовать всем, и свобода вскоре должна быть дарована миллионам, изнывающим под безжалостным рабством. Всем сердцем я был предан святому делу, и моя самая горячая молитва Всемогущему Распорядителю сердец человеческих постоянно возносилась за его скорейший триумф. С таким энтузиазмом я вступил в ряды друзей свободы и отправился на битву. На какое-то время меня заставили забыть, что у меня темная кожа и жесткие волосы. Какое-то время я сожалел, что не смог разделить трудности и опасности, которым подверглись прежние работники ради освобождения рабыни. Однако вскоре я полностью осознал, что мой энтузиазм был чрезмерным, что трудности и опасности еще не закончились и что в жизни, которая сейчас передо мной, есть и свои тени, и свои солнечные лучи.

Одной из первых обязанностей, возложенных на меня при вступлении в ряды, было путешествовать в компании с мистером Джорджем Фостером, чтобы привлечь подписчиков на "Стандарт борьбы с рабством" и "Освободитель". С ним я путешествовал и читал лекции по восточным округам Массачусетса. Был пробужден большой интерес — собирались большие собрания. Многие приходили, без сомнения, из любопытства, послушать, что негр может сказать в защиту своего дела. Обычно меня представляли как “движимое имущество” — “вещь”, часть собственности Южан, — председатель уверял аудиторию, что она может говорить. Беглые рабы тогда были редкостью, и как Лектор по беглым рабам, у меня было преимущество в том, что я был "совершенно новым фактом” — первым. До того времени цветной человек считался глупцом, признавшимся в том, что он беглый раб, не только из-за опасности, которой он подвергал себя в случае повторного захвата, но и потому, что это было признание очень низкого происхождения. Некоторые из моих цветных друзей в Нью-Бедфорде были очень плохого мнения о моей мудрости, поскольку я таким образом разоблачал и унижал себя. Единственной мерой предосторожности, которую я предпринял вначале, чтобы мастер Томас не узнал, где я был и чем занимался, было умолчание моего прежнего имени, имени моего хозяина и названия штата и графства, из которых я родом. В течение первых трех или четырех месяцев мои речи почти исключительно состояли из рассказов о моем личном опыте рабства. “Давайте представим факты”, - сказали люди. То же самое сказал и мой друг Джордж Фостер, который всегда хотел подтолкнуть меня к моему простому повествованию. “Изложите нам факты, ” сказал Коллинз, - а мы позаботимся о философии”. Как раз здесь возникла некоторая неловкость. Для меня было невозможно месяц за месяцем повторять одну и ту же старую историю и сохранять к ней интерес. Это было ново для людей, это правда, но для меня это была старая история; и проходить через это вечер за вечером было задачей, слишком механической для моей натуры. “Расскажи свою историю, Фредерик”, - шептал мой уважаемый друг мистер Гаррисон, когда я выходил на платформу. Я не всегда мог следовать этому предписанию, потому что теперь читал и думал. В моем сознании возникали новые взгляды на предмет. Повествование о несправедливостях не приносило мне полного удовлетворения; мне хотелось осудить их. Я не всегда мог обуздать свое моральное негодование по отношению к виновникам рабовладельческого злодейства достаточно долго, чтобы подробно изложить факты, которые, я был почти уверен, должны знать все. Кроме того, я рос, и мне требовалось пространство. “Люди не поверят, что ты когда-либо был рабом, Фредерик, если ты будешь продолжать в том же духе”, - сказал друг Фостер. “Будь самим собой, ” сказал Коллинз, - и расскажи свою историю”. “Лучше немного владеть языком плантации, чем совсем его не знать”, - сказали мне. “Не к лучшему, что ты кажешься слишком ученым”. Этими замечательными друзьями двигали самые лучшие побуждения, и они не совсем ошибались в своих советах; и все же я должен произнести именно то слово, которое, как мне казалось, должно было быть произнесено мной.

Наконец пришла ожидаемая беда. Люди сомневались, был ли я когда-нибудь рабом. Они сказали, что я не говорю как рабыня, не выгляжу как рабыня и не веду себя как рабыня, и что, по их мнению, я никогда не была южнее линии Мейсона и Диксона. “Он не говорит нам— откуда он пришел, ни как звали его хозяина, ни как он сбежал; кроме того, он образован, и это противоречит всем имеющимся у нас фактам о невежестве рабов”. Таким образом, я был вполне справедливо обвинен в самозванстве. Комитет Массачусетса по борьбе с рабством знал все факты по моему делу и до сих пор соглашался со мной в благоразумии хранить их в секрете; но, проходя по проходам церквей, в которых проводились мои собрания, и слыша, как янки неоднократно говорили: “Он никогда не был рабом, я вам гарантирую”, я решил в недалеком будущем развеять все сомнения путем такого раскрытия фактов, которое не смог бы сделать никто, кроме настоящего беглеца. Таким образом, чуть менее чем через четыре года после того, как я стал публичным лектором, меня побудили записать основные факты, связанные с моим опытом пребывания в рабстве, указав имена людей, места и даты — таким образом, предоставив любому, кто сомневался, возможность установить истинность или ложность моего рассказа. Это заявление вскоре стало известно в Мэриленде, и у меня были основания полагать, что будут предприняты усилия, чтобы снова поймать меня.

Маловероятно, что какая-либо открытая попытка заполучить меня в рабство могла иметь больший успех, чем получение моим хозяином денежной стоимости моих костей и сухожилий. К счастью для меня, за четыре года моих трудов в борьбе за отмену рабства я приобрел много друзей, которые позволили бы обложить себя налогами практически в любой степени, лишь бы спасти меня от рабства. Считалось, что я совершил двойное преступление: сбежал и разоблачил секреты и преступления рабства и рабовладельцев. У моего повторного порабощения был двойной мотив — алчность и месть; и хотя, как я уже сказал, вероятность успешного возвращения была невелика, если попытаться сделать это открыто, я постоянно подвергался опасности быть похищенным в тот момент, когда мои друзья не могли оказать мне никакой помощи. Путешествуя с места на место, часто в одиночку, я часто подвергался такого рода нападкам. Любой, кто лелеял намерение предать меня, мог легко сделать это, просто отследив мое местонахождение по журналам борьбы с рабством, поскольку о моих передвижениях и встречах было известно через них заранее. Мои друзья, мистер Гаррисон и мистер Филлипс, не верили в то, что власти Массачусетса защитят меня в моем праве на свободу. Общественное мнение и закон, по их мнению, передали бы меня в руки мучителей. Мистер Филлипс особенно остро почувствовал, что я в опасности, и сказал, когда я показал ему рукопись моего рассказа, что, будь он на моем месте, он бы “бросил ее в огонь”. Таким образом, читатель заметит, что преодоление одной трудности только открыло путь для другой; и что, хотя я достиг свободного состояния и положения, пригодного для общественной пользы, я все еще был подвержен риску потерять все, что приобрел.

ГЛАВА IV. ВОСПОМИНАНИЯ СТАРЫХ ДРУЗЕЙ.

Работа на Род—Айленде — Война в Дорре — Воспоминания старых друзей - Дальнейшие подвиги на Род-Айленде и в других местах Новой Англии.


ЯВ ШТАТЕТЕЙТ Род-Айленда под руководством Томаса У. Дорра в 1841 году предпринял попытку отменить старую колониальную хартию, по которой это государство жило и процветало со времен революции, и заменить ее новой конституцией с такими улучшениями, которые, как считалось, время и опыт показали, были мудрыми и необходимыми. Эта новая конституция была специально разработана для расширения базы представительства белого населения штата — отменить одиозный имущественный ценз и ограничить избирательное право только белыми гражданами мужского пола. Сам мистер Дорр был человеком с благими намерениями и, в своем роде, человеком широких и прогрессивных взглядов, значительно опережавшим партию, с которой он действовал. Чтобы заручиться их поддержкой, он согласился на это ограничение права, которым должны пользоваться все граждане. При этом он руководствовался политикой, а не правом, и в конце концов разделил судьбу всех соглашателей и урезателей, ибо потерпел катастрофическое поражение. Перспективные особенности его конституции потрясли чувство справедливости и вызвали моральное возмущение аболиционистов штата, класса, который в противном случае с радостью сотрудничал бы с ним, в то же время он ничего не сделал, чтобы заручиться поддержкой консервативного класса, который цеплялся за старую хартию. Люди, выступающие против рабства, хотели новую конституцию, но они не хотели иметь дефектный инструмент, который требовал реформы с самого начала. Результатом стало то, что такие люди, как Уильям М. Чейз, Томас Дэвис, Джордж Л. Кларк, Эйса Фэрбенкс, Альфонсо Джейнс и другие из Провиденса; братья Перри из Вестерли; Джон Браун и К. К. Элдридж из Восточного Гринвича; Дэниел Митчелл, Уильям Адамс и Роберт Шов из Потакета; Пелег Кларк, Калеб Келтон, Дж. Дж. Адамс и Энтони и Гулдс из Ковентри и окрестностей; Эдвард Норрис из Вунсокета; и другие аболиционисты штата решили, что пришло время, когда жителям Род-Айленда можно было бы преподать более всеобъемлющее учение о правах человека, чем то, которое было включено в конституцию Дорра. Общественное сознание проснулось, и, по крайней мере, одна категория населения была готова сотрудничать с нами до такой степени, чтобы добиться отмены предлагаемой конституции, хотя их причины для такой работы сильно отличались от наших. Стивен С. Фостер, Паркер Пиллсбери, Эбби Келли, Джеймс Монро и я были призваны в штат, чтобы отстаивать равные права против этой узкой и запрещающей конституции. Работа, на которую нас пригласили, была не лишена трудностей. Большинство людей, очевидно, были согласны с новой конституцией; даже слово "белый" в ней хорошо сочеталось с народным предубеждением против цветной расы и поначалу помогло сделать движение популярным. С другой стороны, все аргументы, которые люди из Дорра могли привести против имущественного ценза для получения избирательного права, были столь же убедительны против ценза цвета кожи, и в этом было наше преимущество. Но соревнование было чрезвычайно ожесточенным и захватывающим. Нас, как обычно, обвинили в вмешательстве — в то время саквояжи еще не вошли в обиход - и велели не лезть не в свое дело и тому подобное; обычный для мужчин способ защиты, когда их призывают к ответу за низкое и порочащее поведение. Стивен С. Фостер, Паркер Пиллсбери и все остальные из нас были не из тех людей, которым подобная оппозиция может приказать уйти. Нам было наплевать ни на партию Дорр, с одной стороны, ни на "партию закона и порядка“ - с другой. Чего мы хотели и чего добивались с таким трудом, так это конституции, свободной от узкого, эгоистичного и бессмысленного ограничения слова "белый". Вполне естественно, что, когда мы произнесли резкое слово против Конституции Дорра, консерваторы обрадовались и зааплодировали, в то время как люди из Дорра испытали отвращение и возмущение. Фостер и Пиллсбери были такими же, как и все мы, молодыми, сильными и проявили себя с лучшей стороны в этом соревновании. Великолепная горячность одного и странные и ужасные обвинения другого неизменно вызывали гнев толпы, где бы они ни выступали. Особенно Фостер был эффективен в этой области, его теория заключалась в том, что он должен привлекать новообращенных или мобов. Если ни то, ни другое не приходило, он списывал это либо на недостаток навыков, либо на свою неверность. Я много общался с мистером Фостером во время тура по Род-Айленду, и хотя временами он казался мне экстравагантным и неоправданно оскорбительным в своей манере излагать свои идеи, тем не менее, в целом, он был одним из самых впечатляющих защитников дела американских рабов, которые когда-либо были. Ни один белый человек никогда не делал дело черных более полностью своим. Эбби Келли, со времен Эбби Келли Фостер, была, пожалуй, самой успешной из всех нас. Ее молодость и простая квакерская красота в сочетании с ее поразительной серьезностью, обширными знаниями и огромной логической силой в конце концов подавляли всякое сопротивление, где бы она ни выступала, хотя шумная толпа, собравшаяся вокруг нас, забрасывала ее протухшими яйцами и не менее нецензурными словами.

Мы с Монро были менее агрессивны, чем кто-либо из наших коллег, и, конечно, не вызывали такого же сопротивления. Он, по крайней мере, обладал красноречием, которое очаровывает, и мастерством, которое обезоруживает. Я думаю, что наши труды в Род-Айленде во время этого волнения в Дорре сделали больше для отмены штата, чем любая предыдущая или последующая работа. Это был “прилив, взятый во время наводнения”. Одним из результатов этих трудов было побудить старую партию "Закон и порядок”, когда она приступила к разработке своей новой конституции, избежать узколобого безумия дорритов и разработать конституцию, которая не должна была ограничивать права человека по признаку расы или цвета кожи. Такая конституция была, наконец, принята.

Возможно, благодаря моей эффективности в этой кампании я был некоторое время нанят на дополнительные работы в Род-Айленде Государственным обществом борьбы с рабством и приобрел там много друзей, поддерживающих мое дело, а также меня самого. Как класс, аболиционисты этого штата унаследовали дух его основателя. У них было собственное мнение, они были независимыми и никого не называли хозяином. У меня есть причина вспоминать их с особой благодарностью. Они приняли меня как мужчину и брата, когда я был новичком в доме рабства и мало чем отличался от людей свободного и утонченного общества. Они искренне приняли меня в свои дома и у очага и дали мне почувствовать, что, хотя я носил начищенную ливрею солнца, я все еще был соотечественником и родственником, которого они никогда не стыдились. Я никогда не смогу забыть Кларков, Келтонов, Чейсов, Браунов, Адамсов, Гринов, Сиссонов, Элдреджей, Митчеллов, Шувов, Энтони, Эпплинов, Джейнсов, Гулдов, Фэрбенксов и многих других.

Вспоминая таким образом благородных мужчин и женщин Род-Айленда, выступающих против рабства, я не забываю, что подвергся большому грубому обращению на ее территории. Он, как и все Северные штаты в то время, находился под влиянием рабовладельческой власти и часто проявлял дух запрета и преследования, особенно на своих железных дорогах, пароходах и трактирах. Маршрут Стонингтон был ”трудной дорогой“ для ”путешествия" цветного человека в те дни. Меня несколько раз вытаскивали из вагонов за то, что я был цветным. На проливе между Нью-Йорком и Стонингтоном действовали те же самые запреты, которые я уже упоминал выше, и которые применялись на пароходах, курсирующих между Нью-Йорком и Ньюпортом. Ни одному цветному человеку не разрешалось стоять за штурвалом, и в любое время года, в жару или холод, в сырость или в сухость, палуба была его единственным местом. Если я хотел лечь ночью, то должен был сделать это на грузе, на палубе, а это в холодную погоду было не очень удобной кроватью. Путешествуя в компании со своими белыми друзьями, я всегда убеждал их оставить меня, пойти в каюту и занять свои удобные койки. Я не видел причин, по которым они должны быть несчастны из-за того, что я был несчастен. Некоторые из них очень охотно последовали моему совету. Признаюсь, однако, что, хотя я был абсолютно честен, уговаривая их уехать, и не видел никаких принципов, которые обязывали бы их остаться и страдать вместе со мной, я всегда чувствовал себя немного ближе к тем, кто не следовал моим советам и упорствовал в том, чтобы разделить со мной мои трудности.

В мире есть нечто, стоящее выше устоявшихся правил и логики правильного и неправильного, и есть некая основа для признания произведений, которые можно назвать произведениями сверхъестественного. Уэнделл Филлипс, Джеймс Монро и Уильям Уайт всегда были дороги мне за их доброе отношение к этому вопросу. Я знал Джеймса Монро, который кутался в пальто, ползал по тюкам хлопка между палубами и безропотно проводил со мной ночь. Уэнделл Филлипс никогда бы не сел в вагон первого класса, в то время как меня заставили сесть в так называемый вагон Джима Кроу. Они были настоящими мужчинами, которые могли не принимать приглашения за мужской столик, где мне было отказано. Я говорю об этих джентльменах не как о единичных случаях, а как о представителях большого класса первых борцов за отмену рабства. Как правило, после 1840 года не было особых трудностей с получением подходящих мест в Новой Англии, где я мог бы отстаивать интересы своего народа. Аболиционисты преодолели Красное море толп и завоевали право на уважительное слушание. Я, однако, нашел несколько городов, в которых люди закрыли свои двери и отказались обсуждать эту тему. Примечательно, что среди них были Хартфорд, Коннектикут, и Графтон, Массачусетс. На прежнем месте г-н Дж. Гаррисон, Хадсон, Фостер, Эбби Келли и я решили проводить наши собрания под открытым небом, что мы и сделали в маленьком дворике под карнизом ”святилища", где служил преподобный доктор Хоуз, с большим удовлетворением для себя и, я думаю, с пользой для нашего дела. В Графтоне я был один, и не было ни дома, ни зала, ни церкви, ни рыночной площади, где я мог бы обратиться к людям; но, решив выступить, я пошел в отель и одолжил обеденный колокольчик, с которым в руке прошел по главным улицам, звоня в колокольчик и выкрикивая: “Внимание! Фредерик Дуглас, недавно ставший рабом, прочтет лекцию об американском рабстве на Графтон-Коммон сегодня вечером в 7 часов. Те, кто хотел бы услышать о том, как действует рабство, от одного из рабов, почтительно приглашаются принять участие ”. Это объявление привлекло большую аудиторию, после чего для меня была открыта самая большая церковь в городе. Только в одном случае я был вынужден продолжить этот курс впоследствии, и это было в Манчестере, штат Нью-Йорк, и за моими трудами там последовали аналогичные результаты. Когда люди поняли, что я буду услышан, они увидели, что открыть мне путь - это часть мудрости.

Обращение со мной при пользовании общественным транспортом в те времена было чрезвычайно грубым, особенно на “Восточной железной дороге от Бостона до Портленда”. На этой дороге, как и на многих других, стояла убогая, грязная и неудобная машина, предназначенная специально для цветных путешественников, под названием “Джим Кроу”. Считая это плодом рабовладельческих предрассудков и будучи полон решимости бороться с духом рабства, где бы я его ни находил, я решил избегать этого автомобиля, хотя иногда для этого требовалось некоторое мужество. Цветные люди в целом смирились с ситуацией и жаловались, что я скорее ухудшаю положение, чем улучшаю, отказываясь подчиниться этому запрету. Я, однако, упорствовал, и иногда меня здорово избивали кондуктор и кондукторша. Однажды шестеро из этих “низкопробных парней” под руководством кондуктора попытались вышвырнуть меня с моего места. Как обычно, я купил билет первого класса и заплатил за него требуемую сумму, а на требование кондуктора уйти отказался это сделать, когда он призвал этих людей “выманить меня”. Они попытались повиноваться с таким видом, который ясно говорил мне, что им нравится эта работа. Они, однако, обнаружили, что я сильно привязан к своему сиденью, и, снимая меня, я оторвал два или три соседних, за которые крепко держался, и не оказал машине никакой услуги в некоторых других отношениях. Я был сильным и мускулистым, и сиденья тогда не были так прочно прикреплены и сделаны из такой прочной стали, как сейчас. В результате Стивен А. Чейз, начальник дороги, приказал всем пассажирским поездам проходить через Линн, где я тогда жил, без остановки. Это было большим неудобством для людей, многие из которых вели бизнес в Бостоне и в других местах на дороге. Однако под руководством Джеймса Н. Баффама, Джонатана Баффама, Кристофера Робинсона, Уильяма Бассетта и других жители Линна храбро поддержали меня и в решительных выражениях осудили руководство железной дороги. Мистер Чейз ответил, что железнодорожная корпорация не является ни религиозной, ни реформаторской организацией; что дорога была проложена для удобства публики и что она требует исключения цветных людей из своих вагонов. С торжествующим видом он сказал нам, что мы не должны ожидать, что железнодорожная компания будет лучше Евангелической церкви, и что до тех пор, пока церкви не отменят “негритянскую скамью”, мы не должны ожидать, что железнодорожная компания отменит негритянский вагон. Этот аргумент, конечно, был достаточно хорош против Церкви, но ни на что не годился против требований справедливости и равенства. Мой старый и дорогой друг Дж. Н. Баффам высказался против компании за то, что они “часто разрешали собакам и обезьянам ездить в вагонах первого класса, но при этом исключали такого человека, как Фредерик Дуглас!” Всего через несколько лет от этой варварской практики отказались, и я думаю, что за последние тридцать лет не было ни одного случая подобного исключения; и теперь цветные люди повсюду в Новой Англии ездят наравне с другими пассажирами.

ГЛАВА V. СТО УСЛОВНОСТЕЙ.

Антирабовладельческие съезды, проводимые в некоторых частях Новой Англии и в некоторых Средних и западных штатах - толпы, инциденты и т.д.


TГОД1843-й года был одним из замечательных мероприятий по борьбе с рабством. Общество борьбы с рабством Новой Англии на своем ежегодном собрании, состоявшемся весной того же года, приняло решение провести под эгидой мистера Гаррисона и его друзей серию из ста съездов. Территория, охваченная этим планом создания антирабовладельческих настроений, включала Нью-Гэмпшир. Вермонт, Нью-Йорк, Огайо, Индиану и Пенсильванию. Я имел честь быть выбранным одним из агентов для оказания помощи в этих предложенных конвенциях, и я никогда не приступал ни к какой работе с большим сердцем и надеждой. Я думал, что все, в чем нуждался американский народ, - это свет. Если бы они знали рабство так, как знал его я, они бы поспешили покончить с ним. В состав корпуса ораторов, которые должны были участвовать со мной в проведении этих съездов, входили господа Дж. Джордж Брэдберн, Джон А. Коллинз, Джеймс Монро, Уильям А. Уайт, Чарльз Л. Ремонд и Сидни Ховард Гэй. Все они были мастерами своего дела, а некоторые из них - способными и красноречивыми ораторами. Для меня было большой удачей, всего через несколько лет после того, как я попал в рабство, соприкоснуться с такими людьми. Это была настоящая кампания, и на ее проведение потребовалось почти шесть месяцев.

Те, кто знает только штат Вермонт таким, каков он сегодня, с трудом могут понять и должны задаться вопросом, почему сорок лет назад в его границах существовала необходимость в усилиях по борьбе с рабством. Наш первый съезд состоялся в Миддлбери, главном учебном заведении страны, и в доме Уильяма Слейда, который в течение многих лет был коллегой Джона Куинси Адамса в Конгрессе; и все же в этом городе оппозиция нашему съезду против рабства была крайне ожесточенной. Единственным известным человеком в городе, который, как я теперь помню, проявил к нам сочувствие или приветствовал нас, был мистер Эдвард Барбер, который был человеком не только способным, но и смелым и сделал все возможное, чтобы наш съезд прошел успешно. Перед нашим приездом студенты колледжа очень усердно и озорно расклеивали по городу плакаты с яростной клеветой на наши характеры и грубейшим искажением наших принципов, мер и целей. Меня описали как сбежавшего заключенного из Государственной тюрьмы, а другие выступавшие подверглись не менее клеветническим нападкам. На нашей встрече присутствовало мало людей, и, по-видимому, это мало чего дало. В соседнем городе Феррисбург ситуация была иной и более благоприятной. Путь был уготован нам такими стойкими борцами с рабством, как Орсон С. Мюррей, Чарльз К. Берли, Роуленд Т. Робинсон и другие. В целом, однако, несколько посещенных городов показали, что Вермонт на удивление находился под влиянием рабовладельческой власти. Ее гордое хвастовство тем, что ни один раб никогда не был передан своему хозяину в пределах ее границ, не уменьшило ее ненависти к борьбе с рабством. То, что было верно в этом отношении для штата Грин Маунтин, было наиболее обескураживающе верно для Нью-Йорка, штата, который мы посетили в следующий раз. На всем протяжении канала Эри, от Олбани до Буффало, царили апатия, безразличие, отвращение, а иногда проявлялся и мафиозный дух. Даже Сиракузы, впоследствии ставшие домом гуманного Сэмюэля Дж. Мэя и местом действия “Спасения Джерри”, где Геррит Смит, Берия Грин, Уильям Гуделл, Элвин Стюарт и другие способные люди впоследствии преподали свои самые благородные уроки, в то время не предоставили нам церкви, рынка, дома или зала для проведения наших собраний. Обнаружив такое положение вещей, некоторые из нас были склонны повернуться спиной к городу и отряхнуть его пыль со своих ног, но я рад сообщить, что я не был одним из них. Я где-то читал о приказе проникать в изгороди и на дороги и заставлять людей входить внутрь. Мистер Стивен Смит, под гостеприимной крышей которого мы чувствовали себя как дома, думал так же, как и я. Было бы легко заставить замолчать антирабовладельческую агитацию, если бы отказ ее агентам в использовании залов и церквей мог привести к такому результату. Дом нашего друга Смита стоял в юго-западном углу парка, густо поросшего молодыми деревьями, слишком маленькими, чтобы давать тень или укрытие, но все же лучше, чем ничего. Заняв позицию под небольшим деревом в юго-восточном углу этого парка, я начал выступать утром перед аудиторией из пяти человек, и к закрытию дневного собрания передо мной собралось не менее пятисот человек. Вечером меня посетили служители Конгрегационалистской церкви, которые предложили воспользоваться старым деревянным зданием, которое они покинули в поисках лучшего, но все еще принадлежали; и здесь наш съезд продолжался в течение трех дней. Я полагаю, что с тех пор в Сиракузах не было никаких проблем с поиском мест для проведения антирабовладельческих митингов. Я никогда не хожу туда, не попытавшись увидеть это дерево, которое, как и дело, которое оно приютило, выросло большим, сильным и внушительным.

Я считаю, что мое первое преступление против нашего антирабовладельческого Израиля было совершено во время этих встреч в Сиракузах. Это было так: наш генеральный агент Джон А. Коллинз недавно вернулся из Англии, полный коммунистических идей, которые должны были покончить с индивидуальной собственностью и объединить все вещи. Он организовал группу ораторов своих коммунистических убеждений, состоящую из Джона О. Уоттлза, Натаниэля Уайтинга и Джона Орвиса, чтобы они следовали нашим антирабовладельческим конвенциям, и пока продолжалась наша встреча в Сиракузах, встреча, как заметит читатель, состоявшаяся с большим трудом, пришел мистер Коллинз со своими новыми друзьями и доктринами и предложил отложить наши антирабовладельческие дискуссии и обсудить тему коммунизма. На это я осмелился возразить. Я считал, что это накладывает дополнительное бремя непопулярности на наше дело и является актом недобросовестности по отношению к людям, которые платили зарплату мистеру Коллинзу и были ответственны за эти сто конвенций. Как ни странно, мой курс в этом вопросе не встретил одобрения миссис У. Х. Чепмен, влиятельного члена совета управляющих Массачусетского общества борьбы с рабством, и вызвал у нее резкий выговор за мое неподчинение начальству. Это было странное и огорчительное открытие для меня, от которого я не скоро избавился. Я думал, что всего лишь выполнил свой долг, и думаю так до сих пор. Главной причиной выговора было использование газетами партии свободы моего кажущегося бунта против командиров нашей Антирабовладельческой армии.

В растущем городе Рочестер нас приняли во всех отношениях лучше. Аболиционисты всех оттенков мнений были достаточно широки, чтобы выслушать гаррисонианцев, ибо таковыми мы и были. Сэмюэл Д. Портер и семья Эйвери, хотя и принадлежали к школе Геррита Смита, Майрона Холли и Уильяма Гуделла, не были настолько недалеки, чтобы отказать нам в использовании их церкви для проведения съезда. Они услышали наши моральные доводы и по-мужски встретились с нами в дебатах. Мы были против того, чтобы выносить дело против рабства к урне для голосования, а они верили в то, что его нужно вынести туда. Они смотрели на рабство как на порождение закона; мы рассматривали его как порождение общественного мнения. Удивительно, насколько незначительной кажется разница, когда я оглядываюсь назад, на протяжении сорока лет; однако в то время эта разница была огромной.

Во время нашего пребывания в Рочестере нас гостеприимно принимали Айзек и Эми Пост, два безгранично доброжелательных человека, самые верные и лучшие на Лонг-Айленде, и Элиас Хикс, квакеры. Они были скорее дружелюбны, чем отважны, поскольку, казалось, никогда не задавались вопросом "Что скажет мир?" но шли прямо вперед, выполняя то, что казалось им исполнением долга, радуя или обижая кого бы то ни было. Многие бедные беглые рабыни нашли приют под их крышей, когда такое убежище было трудно найти в другом месте, и я упоминаю их здесь с теплотой и полнотой искренней благодарности.

Довольные нашим успехом в Рочестере, мы — то есть мистер Брэдберн и я — отправились в Буффало, тогда процветающий город пароходов, суеты и бизнеса. Буффало был слишком занят, чтобы заниматься такими делами, которые были у нас в руках. Наш друг, мистер Марш, смог выделить для нашего съезда только старое полуразрушенное и заброшенное помещение, ранее использовавшееся как почтовое отделение. Мы приехали в назначенное время и обнаружили сидящих нескольких извозчиков в грубой повседневной одежде, с кнутами в руках, в то время как их упряжки стояли на улице в ожидании работы. Мой друг Брэдберн оглядел эту неперспективную аудиторию, повернулся на каблуках, сказав, что не будет разговаривать с “такой кучкой оборванцев”, сел на первый же пароход, идущий в Кливленд, на родину его брата Чарльза, и оставил меня ”разбираться" с Буффало в одиночку. Почти неделю я каждый день выступал в этом старом почтовом отделении перед аудиторией, которая постоянно увеличивалась в количестве и респектабельности, пока для меня не распахнулась дверь баптистской церкви; а когда ее стало слишком мало, я отправился в воскресенье в открытый парк и обратился к собранию из четырех или пяти тысяч человек. После этого мои цветные друзья Чарльз Л. Ремонд, Генри Хайленд Гарнетт, Теодор С. Райт, Амос Г. Биман, Чарльз М. Рэй и другие известные цветные провели здесь съезд, а затем Ремонд и я отправились на нашу следующую встречу в округ Честер, штат Огайо. Это мероприятие проводилось в большом сарае, построенном аболиционистами, из которых наиболее известными были доктор Абрам Брук и Валентайн Николсон, специально для этой цели. Тысячи людей собрались здесь, и перед ними выступили Брэдберн, Уайт, Монро, Ремонд, Гэй и я. Влияние этой встречи было глубоким и широко распространенным. Было бы утомительно рассказывать обо всем или небольшой части того, что было интересным и иллюстрировало трудности, с которыми столкнулись первые сторонники борьбы с рабством в связи с этой кампанией, и поэтому я сразу оставляю эту часть.

Из Огайо мы разделили наши силы и отправились в Индиану. На нашей первой встрече на нас напала толпа, и у некоторых из нас хорошая одежда была испорчена дурно пахнущими яйцами. Это было в Ричмонде, где Генри Клея недавно пригласили на высокое место в доме собраний квакеров, как раз после того, как он грубо оскорбил мистера Менденхолла за то, что тот подал ему почтительную петицию с просьбой освободить его рабов. В Пендлтоне этот мафиозный дух был еще более выражен. Оказалось невозможным найти здание для проведения нашего съезда, и наши друзья, доктор Фасселл и другие, соорудили платформу в лесу, где собралась довольно большая аудитория. Присутствовали мистер Брэдберн, мистер Уайт и я. Как только мы начали говорить, толпа, состоящая примерно из шестидесяти самых грубых личностей, которых я когда-либо видел, приказала нам через своих лидеров “молчать”, угрожая нам, в противном случае, насилием. Мы попытались отговорить их, но они пришли не на переговоры, а сражаться и были хорошо вооружены. Они снесли платформу, на которой мы стояли, напали на мистера Уайта, выбив ему несколько зубов; нанесли тяжелый удар Уильяму А. Уайту, ударив его по затылку, сильно порезав скальп и повалив на землю. Попытавшись пробиться сквозь толпу с помощью палки, которую я подобрал в толпе, я навлек на себя ярость толпы, которая повергла меня ниц под градом ударов. Оставив меня таким образом со сломанной правой рукой и в бессознательном состоянии, мафиози поспешно вскочили на лошадей и поскакали в Андерсонвилл, где проживало большинство из них. Вскоре я был поднят и приведен в чувство Нилом Харди, добросердечным членом Общества друзей, и перевезен им в своей повозке примерно за три мили по сельской местности к себе домой, где добрая миссис Харди нежно ухаживала за мной и перевязывала, пока я снова не встал на ноги, но поскольку сломанные кости не были вправлены должным образом, моя рука так и не восстановила свою природную силу и ловкость. Мы надолго задержались в Индиане, и положительные результаты наших трудов ощущаются там и по сей день. Недавно я посетил Пендлтон, ныне один из лучших республиканских городов штата, и снова посмотрел на место, где меня избили, и снова взял за руку некоторых свидетелей той сцены, среди которых была добрая леди — миссис Харди, — которая, так похожая на доброго самаритянина древности, перевязала мои раны и так нежно заботилась обо мне. Полная история этих ста конвенций заняла бы гораздо больший объем, чем тот, в котором должна найти место эта простая ссылка. Было бы долгом признательности рассказать о благородных молодых людях, которые отказались от легкости и удовольствий, как это сделали Уайт, Гэй и Монро, и перенесли всевозможные лишения во имя порабощенных и угнетенных представителей моей расы. Гэй, Монро и я - единственные, кто участвовал в качестве агентов в ста конвенциях, которые сейчас сохранились. Мистер Монро много лет был консулом в Бразилии, и с тех пор является верным членом Конгресса от округа Оберлин, штат Огайо, и занимал другие важные должности в своем штате. Мистер Гэй был ответственным редактором "Национального стандарта борьбы с рабством", затем "Нью-Йорк Трибюн", а еще позже "Нью-Йорк Айнингс пост".

ГЛАВА VI. ВПЕЧАТЛЕНИЯ ЗА ГРАНИЦЕЙ.

Опасность, которую следует предотвратить — Ищу убежища за границей — Путешествие на пароходе "Камбрия" — Отказ в проезде первым классом - Достопримечательности кубрика — Семью Хатчинсон - Пригласили выступить с речью — Южане чувствуют себя оскорбленными — Капитан угрожает заковать их в кандалы — Опыт за границей — Оказанное внимание — Впечатления от различных членов парламента и других общественных деятелей — Контраст с жизнью в Америке — Доброта друзей — Они купили мою персону и подарили ее мне — Мое возвращение.


Как я УЖЕ намекал ранее, публикация моего “Повествования” была воспринята моими друзьями со смешанным чувством удовлетворения и опасения. Они были рады, что сомнения и инсинуации, которые выдвигали против меня защитники и приверженцы рабства, оказались миру ложными, но у них было много опасений, что само это доказательство поставит под угрозу мою безопасность и заставит меня покинуть должность, которая открылась передо мной сигнальным образом, и в которой я до сих пор был эффективен в оказании помощи и возбуждении моральных чувств общества против системы, которая лишила меня, как и моих товарищей-рабов, всех атрибутов мужественности.

Я сам стал болезненно осознавать ответственность, которая меня окружала и которая в любой момент могла рассеять все мои гордые надежды и вернуть меня к участи худшей, чем смерть. Именно так я был вынужден искать убежища в монархической Англии от опасностей республиканского рабства. Грубый, некультурный беглый раб, я был изгнан в ту страну, куда американские молодые джентльмены отправляются, чтобы пополнить свой запас знаний - в поисках удовольствий и смягчить свои грубые демократические манеры контактом с английской аристократической утонченностью.

Мой друг Джеймс Н. Баффам из Линна, штат Массачусетс, который должен был сопровождать меня, обратился на борту парохода “Камбрия” компании "Кунард лайн" за билетами, и ему сказали, что я не могу быть принят в качестве пассажира в каюте. Американское предубеждение против цвета кожи восторжествовало над британской либеральностью и цивилизацией и ввело проверку цвета кожи в качестве условия для пересечения моря в каюте британского судна.

Мои белые друзья остро ощутили это оскорбление, но для меня подобные оскорбления были настолько частыми и ожидаемыми, что не имело большого значения, иду ли я в каюту или в кают-компанию. Более того, я чувствовал, что если я не могу войти в первую каюту, то пассажиры первой каюты могут войти во вторую, и в этой мысли я не ошибся, поскольку вскоре обнаружил, что являюсь объектом более широкого интереса, чем мне хотелось бы, и, будучи настолько далеким от унижения из-за помещения во вторую каюту, что эта часть корабля стала местом такого же удовольствия и утонченности, как и сама каюта. Семья Хатчинсонов из Нью-Гэмпшира - очаровательные исполнители песен против рабства и “good time coming” — были моими попутчиками и часто приходили на мою грубую полубаковую палубу и пели свои самые сладкие песни, наполняя помещение красноречивой музыкой и оживляя оживленную беседу. Они не только навестили меня, но и пригласили навестить их; и через два дня после отплытия из Бостона одна часть корабля была для меня почти такой же свободной, как и другая. Однако мои визиты туда были редки. Я предпочитал жить в рамках своих привилегий и придерживаться своих собственных границ. Этот курс в такой же степени соответствовал хорошей политике, как и моим собственным чувствам. Результатом было то, что с большинством пассажиров все цветовые различия были отброшены на ветер, и я обнаружил, что со мной обращались со всеми знаками уважения от начала до конца путешествия, за исключением одного единственного случая; и в том, что я чуть не подвергся нападению толпы за то, что согласился на приглашение, данное мне пассажирами и капитаном “Камбрии” прочитать лекцию о рабстве. Там было несколько молодых людей — пассажиров из Джорджии и Нового Орлеана; они с удовольствием восприняли мою лекцию как нанесенное им оскорбление и поклялись, что я не буду говорить. Они зашли так далеко, что пригрозили выбросить меня за борт, и, если бы не твердость капитана Джадкинса, они, вероятно, под влиянием рабства и бренди попытались бы привести свои угрозы в исполнение. У меня нет места описывать эту сцену, хотя ее трагические и комические черты вполне заслуживают описания. Конец свалке был положен призывом капитана к команде корабля заковать в кандалы морских разбойников, после чего по решительному приказу джентльмены плети бросились врассыпную и до конца плавания вели себя очень пристойно.

Этот случай во время путешествия привел меня, через два дня после высадки в Ливерпуле, к британской публике. Джентльмены так быстро отказались от своей попытки насилия по отношению ко мне, что обратились к прессе, чтобы оправдать свое поведение и осудить меня как никчемного и наглого негра. Этот курс был еще менее мудрым, чем поведение, которое он должен был поддерживать; ибо, помимо пробуждения во мне чего-то вроде национального интереса и обеспечения мне аудиенции, он вызвал встречные заявления и возложил вину на них самих, которую они пытались возложить на меня и доблестного капитана корабля.

Мой визит в Англию многое сделал для меня во всех отношениях. Не последним из многих преимуществ, извлеченных из этого, была предоставленная мне возможность познакомиться с образованными людьми, увидеть и услышать многих из самых выдающихся людей этой страны. Мой друг, мистер Уэнделл Филлипс, зная кое-что о моем уважении к ораторам и ораторскому искусству, сказал мне перед отъездом из Бостона: “Хотя американцы, как правило, говорят лучше англичан, вы найдете в Англии отдельных ораторов, превосходящих лучших из наших”. Я не уверен, что мистер Филлипс был вполне справедлив к самому себе в этом замечании, поскольку я нашел в Англии немногих, кто превосходил его в даре речи, если вообще кто-либо превосходил его. Когда я приехал в Англию, эта страна была в эпицентре огромного волнения. Народ был разделен двумя важными вопросами "Отмены”: отменой хлебных законов и отменой союза между Англией и Ирландией.

Дебаты разгорелись в парламенте и среди народа повсюду, особенно по поводу хлебных законов. Два могущественных представителя интересов страны столкнулись друг с другом: один почтенный по возрасту, а другой молодой, стойкий и растущий. Оба стремились к господству. Консерватизм объединился для сохранения хлебных законов, в то время как растущая мощь торговли и мануфактур требовала их отмены. Это был интерес против интереса, но нечто большее и более глубокое: ибо, в то время как с одной стороны происходило усиление земельной аристократии, с другой были голод и мор. Лидерами движения против кукурузного закона были Ричард Кобден и Джон Брайт, оба в то время члены парламента. Они были восходящими государственными деятелями Англии и обладали очень дружелюбным расположением к Америке. Мистер Брайт, который сейчас является достопочтенным Джоном Брайтом и занимает высокое место в британском кабинете министров, был дружелюбен к лояльному и прогрессивному духу, который отменил наше рабство и спас нашу страну от расчленения. Я видел и слышал обоих этих великих людей, и, если мне будет позволено проявить столько эгоизма, я могу сказать, что был знаком с ними обоими. Кроме того, я был желанным гостем в доме мистера Брайта в Рочдейле, и со мной обращались как с другом и братом среди его братьев и сестер. Господа. Кобден и Брайт были хорошо подобранными лидерами. Одно в значительной степени дополняло другое. Обычно о них говорили как о Кобдене и Брайте, но не было никаких причин, кроме того, что Кобден был старшим из них двоих, почему их имена не могли поменяться местами.

Они были примерно одинаково приспособлены для своих соответствующих ролей в великом движении, выдающимися лидерами которого они были, и ни один из них, вероятно, не посягал на работу другого. Контраст был весьма заметен как в их личностях, так и в их ораторском искусстве. Сильные речи одного, когда они вместе путешествовали по стране, усиливали эффект речей другого, так что их разногласия были столь же эффективны во благо, как и их согласие. Мистер Кобден — для англичанина — был худощавым, высоким и слегка желтоватым, его можно было принять за американца или француза. Мистер Брайт был в самом широком смысле англичанином, обладающим всеми физическими совершенствами, свойственными его соотечественникам, — полным, округлым и румяным. У Кобдена были темные глаза и волосы, хорошо сформированная голова, высоко поднятая над плечами, и, когда он сидел тихо, на его лице читались печаль и усталость. В Палате общин он часто сидел, подперев голову одной рукой. Брайт казался полной противоположностью в этом и других отношениях. У него были голубые глаза, светлые волосы, массивная голова, твердо посаженная на плечи, что свидетельствовало об огромной энергии и решительности. В своем ораторском искусстве мистер Кобден был хладнокровен, откровенен, обдуман, прямолинейен, но временами слегка колебался. Брайт, с другой стороны, был пылким, беглым, стремительным; всегда готовым к мысли или слову. Мистер Кобден был полон фактов и цифр, занимался статистикой по часам. Мистер Брайт был полон остроумия, знаний и пафоса и обладал удивительной силой выражения. Один обращался к холодной, расчетливой стороне британской нации, которая спрашивает: “окупится ли новая идея?” Другой обращался к бесконечной стороне человеческой природы — стороне, которая прежде всего спрашивает: “Правильно ли это? справедливо ли это? гуманно ли это?” Где бы ни появлялись эти два великих человека, люди собирались тысячами. Они могли в течение часа заполнить Ратушу Бирмингема, которая вмещала семь тысяч человек, или Зал свободной торговли в Манчестере и лондонский театр "Ковент-Гарден", каждый из которых был способен вместить восемь тысяч.

Одним из первых знаков внимания, оказанных мне этими джентльменами, было приглашение принять меня в лондонском клубе свободной торговли.

Я пробыл в Англии недолго, прежде чем движение против закона о кукурузе столкнулось с кризисом. Объявление о том, что сэр Роберт Пил, тогдашний премьер-министр Англии, присоединился к взглядам г-на Дж. Кобден и Брайт произвели на страну ошеломляющий эффект и стали поворотным пунктом в вопросе антикоррупционного законодательства. Сэр Роберт был надежной защитой земельной аристократии Англии, и его дезертирство оставило их без компетентного лидера, и как раз здесь представилась возможность для мистера Бенджамина Дизраэли, еврея времен лорда Биконсфилда. Для него это было в сфере общественных дел, “приливом, который привел к богатству”. Дэниел О'Коннелл с непревзойденной горечью осудил его как прямого потомка разбойника на кресте. Но теперь его время пришло, и он был не из тех, кто позволит этому пройти незамеченным. Кажется, впервые ему пришла в голову идея поставить себя во главе большой партии и таким образом стать главным защитником земельной аристократии. Путь был прост. Он должен был превзойти всех остальных в эффективном разоблачении сэра Роберта Пила и превзойти всех остальных в рвении. Его способности соответствовали ситуации, и мир знает результат его честолюбия. Я внимательно наблюдал за ним, когда увидел его в Палате общин, но не увидел и не услышал там ничего, что предвещало бы то огромное место, которое он, наконец, занял в сознании своей страны и всего мира. В нем не было ничего от изящества и теплоты Пила в дебатах, и его речи в печати звучали лучше, чем когда их слушали, — и все же, когда он говорил, все глаза были прикованы к нему, а все уши напряжены. Однако, несмотря на все его способности и власть как защитника земельных интересов в Англии, его дело было уже проиграно. Растущая мощь лиги против закона о кукурузе, бремя налога на хлеб, крики бедствия, доносящиеся из охваченной голодом Ирландии, и приверженность Пила взглядам Кобдена и Брайта сделали отмену законов о кукурузе быстрой и несомненной.

Отмена унии между Англией и Ирландией была не столь удачной. Она по-прежнему, под тем или иным названием, является заветной надеждой и устремлением ее сыновей. Она стоит немногим лучше или сильнее, чем тридцать шесть лет назад, когда ее величайший защитник Дэниел О'Коннелл приветствовал меня в Ирландии, в "Зале примирения”, и где я впервые увидел образец его поистине удивительного красноречия. Пока я не услышал этого человека, я думал, что история о его ораторском искусстве и силе сильно преувеличена. Я не понимал, как человек может выступать перед двадцатью или тридцатью тысячами человек одновременно и быть услышанным сколь-нибудь значительным числом из них; но тайна была разгадана, когда я увидел его огромную фигуру и услышал его музыкальный голос. Его красноречие обрушилось на огромное собрание подобно летнему ливню с грозой на пыльную дорогу. Он мог по своему желанию вызвать в толпе бурю гнева или свести ее к молчанию, с которым мать покидает колыбель своего спящего младенца. Такая нежность, такой пафос, такая всеобъемлющая любовь! и, с другой стороны, такого негодования, такого пламенного и громоподобного обличения, такого остроумия и юмора я никогда не слышал, чтобы им соответствовали ни дома, ни за границей. Он держал Ирландию в пределах досягаемости своей сильной руки и мог вести ее куда угодно, потому что Ирландия верила в него и любила его так, как с тех пор не любила и не верила ни в одного лидера. В Дублине, когда он отсутствовал в этом городе несколько недель, я видел, как за ним по Сэквилл-стрит следовала толпа маленьких мальчиков и девочек, кричавших с любовным акцентом: “Вон идет Дэн! вон идет Дэн!”, в то время как он смотрел на оборванную и босую толпу с добродушным видом любящего родителя, возвращающегося к своим ликующим детям. Его называли “Освободителем”, и не без причины; ибо, хотя ему и не удалось добиться отмены унии между Англией и Ирландией, он вел битву за католическую эмансипацию и явно был другом свободы во всем мире. Представляя меня огромной аудитории в Зале примирения, он в шутку назвал меня “Черным О'Коннеллом Соединенных Штатов”; не обошлось и без его обычного слова осуждения нашей рабовладельческой системы. О. А. Браунсон тогда недавно стал католиком и, воспользовавшись своей новой католической аудиторией, в “Brownson's Review” обвинил О'Коннелла в нападках на американские институты. В ответ мистер О'Коннелл сказал: “Меня обвиняют в нападении на американские институты, как называют рабство; я не стыжусь этого нападения. Мое сочувствие не ограничено узкими рамками моей родной зеленой Ирландии, мой дух бродит по морю и суше, и даже там, где есть угнетение, я ненавижу угнетателя, и где бы тиран ни поднял голову, я обрушу на него свои стрелы; и где бы ни было горе и страдание, там есть мой дух, чтобы прийти на помощь ”. Ни один заокеанский государственный деятель не вынес более резкого свидетельства против преступления и проклятия рабства, чем Дэниел О'Коннелл. Он не пожал бы руку ни одному рабовладельцу и не позволил бы представить себя ни одному из них, если бы знал, что это таковой. Когда “друзья отмены” в Южных Штатах прислали ему деньги для продолжения его работы, он с невыразимым презрением отказался от взятки и отправил обратно то, что считал запятнанным кровью, заявив, что "никогда не купит свободу Ирландии ценой рабов".

Вскоре после моей встречи с мистером О'Коннеллом его здоровье пошатнулось, а карьера закончилась смертью. Я чувствовал, что пал великий поборник свободы и что дело американского раба, не меньшее, чем дело его страны, понесло большие потери. Тем сильнее я это почувствовал, когда увидел, какие люди вышли на фронт, когда голос О'Коннелла больше не был слышен в Ирландии. Ему наследовали Даффи, Митчеллы, Мигеры и другие — люди, которые любили свободу для себя и своей страны, но были совершенно лишены сочувствия к делу свободы в других странах, кроме своей собственной. Одним из первых высказываний Джона Митчелла по прибытии в Соединенные Штаты из своего изгнания и рабства было пожелание о “плантации рабов. изобилующей рабами”.

Помимо того, что я слышал Кобдена, Брайта, Пила, Дизраэли, О'Коннелла, лорда Джона Рассела и других участников парламентских дебатов, мне посчастливилось услышать лорда Броэма, когда он был почти в лучшей форме. Ему было тогда немногим больше шестидесяти, а это для британского государственного деятеля не считается возрастом; и в его случае у него еще было тридцать лет жизни. Он показался мне самым замечательным оратором из всех. Как о нем вообще сообщили, я не могу себе представить. Слушать его было все равно что стоять у железнодорожных путей, которые тащит локомотив со скоростью сорок миль в час. Вы были прикованы к месту, очарованы величественным зрелищем скорости и мощи, но не могли дать никакого описания ни экипажей, ни пассажиров в окнах. Было так много всего, что можно было увидеть и услышать, и у смотрящего и слушающего оставалось так мало времени, чтобы отметить детали, что, когда этот странный человек садился, вы чувствовали себя так, словно наспех прошли через дикие чудеса всемирной выставки. Когда я слушал его, его речь была о почтовых связях Англии с внешним миром, и он, казалось, в совершенстве разбирался в почтовом устройстве каждой страны Европы, да и вообще во всей вселенной. Он обладал огромным преимуществом, столь ценным для участника парламентских дебатов, заключавшимся в том, что он мог использовать все перерывы в целях своей мысли и речи и вести диалог с несколькими людьми, не прерывая быстрого течения своих рассуждений. Мне было любопытно послушать этого человека больше, чем кого-либо другого в Англии, и он более чем оправдал мои ожидания.

Находясь в Англии, я видел мало литературных знаменитостей, за исключением Уильяма и Мэри Ховитт и сэра Джона Бауэринга. Последний пригласил меня на завтрак в компании с У.М. Ллойда Гаррисона и провел с ним восхитительное утро, главным образом в качестве слушателя их беседы. Сэр Джон был поэтом, государственным деятелем и дипломатом и представлял Англию в качестве посланника в Китае. Он был полон интересной информации и обладал очаровательной манерой делиться своими знаниями. Разговор шел о рабстве и о Китае, и поскольку мои знания о “Цветущем королевстве” и его жителях были очень скудны, меня очень заинтересовало описание сэром Джоном идей и нравов, преобладающих среди них. По его словам, доктрина замещения зашла в этой стране так далеко, что люди иногда заставляли других страдать даже от смертной казни вместо них. Правосудие, казалось, не стремилось наказать настоящего преступника, если только кто-то был наказан за нарушение закона.

Уильям и Мэри Ховитт были одними из самых добрых людей, которых я когда-либо встречал. Их интерес к Америке и их хорошо известные свидетельства против рабства заставили меня чувствовать себя с ними как дома в их доме в той части Лондона, которая известна как Клэпхэм. Останавливаясь там, я познакомился со шведским поэтом и писателем Гансом Кристианом Андерсеном. Он, как и я, был гостем, проведшим несколько дней. Я почти не видел его, хотя и жил с ним под одной крышей. Он был необычен своей внешностью и столь же необычен своим молчанием. Мне казалось, что все это время его мысли были обращены внутрь. Он прогуливался по прекрасному саду, как человек во сне. Ховитты перевели его произведения на английский и, конечно, могли обращаться к нему на его родном языке. Возможно, его плохой английский и мой лишения шведского, может объяснить тот факт нашего взаимного молчания, и все же я заметил, он был почти таким же для всех. Мистер и миссис Ховитта были неутомимы писателей. Еще двое трудолюбивых и добросердечных людей не дышали. При всей их литературной работе у них всегда находилось время, чтобы посвятить его незнакомым людям и всем благотворительным усилиям, направленным на улучшение положения бедных и нуждающихся. Хотя они и были квакерами, они проявляли глубокий интерес к Хатчинсонам — Джадсону, Джону, Эйзе и Эбби, которые часто бывали в их доме во время моего пребывания там. Миссис Ховитт не случайно назвал их “Группой юных апостолов”. Они пели для угнетенных и бедных — за свободу и человечность.

Находясь в Эдинбурге, столь известном своей красотой, учебными заведениями, литераторами и своей историей, у меня исполнилось очень сильное желание — увидеть и побеседовать с Джорджем Комбом, выдающимся мыслителем-философом и автором “Конституции человека” Комба, книги, которую несколько лет назад дал мне в руки доктор Пелиг Кларк из Род-Айленда, чтение которой избавило мой путь от многих теней. В компании с Джорджем Томпсоном, Джеймсом Н. Баффамом и Уильямом Л. Гаррисоном я имел честь быть приглашенным мистером Комбом на завтрак, и это событие было одним из самых восхитительных, какие я встречал в милой старой Шотландии. Конечно, в присутствии таких людей моя роль была очень подчиненной. Я был слушателем. Большую часть разговора вел мистер Комб, и делал это так хорошо, что никому не хотелось вставлять ни слова, разве что для того, чтобы увлечь его дальше. Он обсуждал хлебные законы и предложение сократить рабочее время. Он рассматривал все политические и социальные вопросы с помощью своей своеобразной ментальной науки. Его манеры были удивительно спокойными, и он говорил так, словно не ожидал возражений против своих взглядов. Френология объяснила ему все, от конечного до бесконечного, и я с большим удовлетворением вспоминаю утро, проведенное с этим человеком с на редкость ясной головой.

[e]


ТОМАС КЛАРКСОН

Рассказ о многих проявлениях доброты, оказанных мне за границей, или даже упоминание всех великих и заслуживающих внимания личностей, которые протянули мне руку дружбы и оказали сердечный прием, задержали бы читателя слишком надолго, и этот Томас Кларксон — последний из благородного рода англичан, положивших начало антирабовладельческому движению в Англии и цивилизованном мире, - был другом и соратником Грэнвилла Шарпа на протяжении всей его жизни., Уильям Уилберфорс, Томас Фауэлл Бакстон и другие лидеры этой великой реформы, которая почти положила конец рабству во всех частях земного шара. Как и в случае с Джордж Комб, я пошел, чтобы увидеть г-на Кларксона в компании с господами Гарнизон и Томпсон. Они уведомили его запиской о нашем приезде и получили ответную записку с приветствием. Мы нашли достопочтенного объекта нашего визита сидящим за столом, где он усердно писал письмо в Америку против рабства; ибо, хотя ему было восемьдесят семь лет, он продолжал писать. Когда мы были представлены ему, он встал, чтобы поприветствовать нас. Сцена была впечатляющей. Это была встреча двух столетий. Гаррисон, Томпсон и я были молодыми людьми. Пожав руки двум моим выдающимся друзьям и поприветствовав их, он взял мою руку обеими руками и дрожащим голосом сказал: “Да благословит тебя Бог, Фредерик Дуглас! Я отдал шестьдесят лет своей жизни освобождению вашего народа, и если бы у меня было еще шестьдесят лет, все они были бы отданы одному и тому же делу”. Мы пробыли у этого великодушного старика недолго, он был немощен, и наше присутствие сильно взволновало его, и мы покинули дом с чем-то вроде чувства, с которым друзья в последний раз прощаются с любимым другом на краю могилы.

Некоторое представление о разнице в моих чувствах и обстоятельствах пребывания за границей можно составить из выдержки из одного из серии писем, адресованных мной мистеру Гаррисону и опубликованных в "Либерейторе". Это было написано 1 января 1846 года.

“Мой дорогой друг Гаррисон, —

“До сих пор я не давал прямого выражения взглядам, чувствам и мнениям, которые у меня сложились относительно характера и положения людей на этой земле. Я намеренно воздержался от этого. Я хочу говорить обдуманно, и, чтобы сделать это, я подождал, пока, я надеюсь, опыт не доведет мое мнение до разумной зрелости. Я был таким осторожным не потому, что думаю, что то, что я говорю, окажет большое влияние на формирование мнений мира, а потому, что каким бы влиянием я ни обладал, небольшим или большим, я хочу двигаться в правильном направлении и в соответствии с истиной. Вряд ли нужно говорить, что, говоря об Ирландии, я не буду руководствоваться никакими предубеждениями в пользу Америки. Я думаю, что все мои обстоятельства запрещают это. У меня нет цели служить, нет веры, которую нужно отстаивать, нет правительства, которое нужно защищать; а что касается нации, я ни к какой не принадлежу. У меня нет защиты дома или места отдыха за границей. Страна, где я родился, приветствует меня на своих берегах только как раба и с презрением отвергает саму мысль о том, чтобы обращаться со мной по-другому; так что я изгнанник из общества моего детства и вне закона в стране моего рождения. ‘Я чужестранец у тебя и странник, как и все мои отцы’. То, что люди должны быть патриотами, для меня совершенно естественно; и как философский факт, я могу признать это интеллектуально. Но дальше я идти не могу. Если когда-либо во мне и была хоть капля патриотизма или хоть какая-то способность к этому чувству, то оно давно было выбито из меня плетью американских погонщиков душ. Думая об Америке, я иногда ловлю себя на том, что восхищаюсь ее ярко-голубым небом, ее величественными старыми лесами, ее плодородными полями, ее прекрасными реками, ее могучими озерами и горами, увенчанными звездами. Но мой восторг скоро проходит - моя радость вскоре превращается в скорбь. Когда я вспоминаю, что все проклято адским духом рабовладения, грабежа и неправды; когда я вспоминаю, что вместе с водами ее благороднейших рек слезы моих братьев уносятся в океан, пренебрегаемые и забытые, и что ее самые плодородные поля ежедневно пьют теплую кровь моих оскорбленных сестер, я преисполняюсь невыразимого отвращения и начинаю упрекать себя за то, что что-либо могло сорваться с моих уст в похвалу такой земле. Америка не позволит своим детям любить ее. Похоже, она стремится превратить тех, кто мог бы стать ее самыми теплыми друзьями, в ее злейших врагов. Пусть Бог даст ей раскаяние, пока не стало слишком поздно, - такова горячая молитва моего сердца. Я буду продолжать молиться, трудиться и ждать, веря, что она не может всегда быть нечувствительной к требованиям справедливости или глухой к голосу человечества. У меня были очень большие возможности изучить характер и условия жизни людей этой страны. Я путешествовал от холма Хоут до Дороги Гигантов и от дороги Гигантов до мыса Клир. Во время этих путешествий я столкнулся со многим в характере и положении людей, что можно одобрить, и со многим, что можно осудить; со многим, что доставило мне удовольствие, и со многим, что наполнило меня болью. В этом письме я не буду пытаться дать какое-либо описание тех сцен, которые причиняют мне боль. Это я сделаю позже. У меня достаточно сведений, и их больше, чем ваши подписчики будут расположены прочитать за один раз, о светлой стороне картины. Я действительно могу сказать, что провел одни из самых счастливых дней в своей жизни с тех пор, как приземлился в этой стране. Кажется, я претерпел трансформацию. Я живу новой жизнью. Теплое и щедрое сотрудничество, оказанное мне друзьями моей презираемой расы; оперативная и либеральная манера, с которой пресса оказала мне свою помощь; великолепный энтузиазм, с которым тысячи людей стекались послушать о жестоких преступлениях моих угнетенных и надолго порабощенных соотечественников; глубокое сочувствие к рабу и сильное отвращение к рабовладельцу повсюду проявлялись; сердечность, с которой члены и служители различных религиозных организаций и различных оттенков религиозных убеждений обняли меня и оказали мне свою помощь; доброе отношение к моим соотечественникам. гостеприимство, которое мне постоянно оказывали люди самого высокого ранга в обществе; дух свободы, который, кажется, одушевляет всех, с кем я вступаю в контакт, и полное отсутствие всего, что выглядит как предубеждение против меня из-за цвета моей кожи, так сильно контрастирует с моим долгим и горьким опытом в Соединенных Штатах, что я с удивлением наблюдаю за этим переходом. В Южной части Соединенных Штатов я был рабом — обо мне думали и говорили как о собственности; выражаясь языком закона, "я принадлежал, отнят, пользовался репутацией и считался движимым имуществом в руках моих владельцев и обладательниц, а также их исполнителей, администраторов и правопреемников, со всеми намерениями, постройками и целями, какими бы они ни были’. (Brev. Сборник., 224.) В Северных Штатах беглый раб, на которого в любой момент могут начать охоту как на преступника и швырнуть в ужасные пасти рабства, обреченный из—за закоренелого предубеждения против цвета кожи на оскорбления и бесчинства со всех сторон — о Массачусетсе не может быть и речи, — лишен привилегий и вежливости, обычных для других, при пользовании самыми скромными средствами передвижения, его не пускают в каюты пароходов, отказывают во въезде в респектабельные отели, на него изображают карикатурами, его презирают, над ним глумятся, над ним издеваются и с ним безнаказанно жестоко обращаются со стороны любого человека — неважно, насколько сильно. черное у него сердце — значит, у него белая кожа. Но теперь взгляните на перемены! Прошло одиннадцать с половиной дней, и я преодолел три тысячи миль опасной глубины. Вместо демократического правительства я нахожусь под властью монархического правительства. Вместо яркого голубого неба Америки я покрыт мягким серым туманом Изумрудного острова. Я дышу, и о чудо! движимое имущество становится человеком! Я тщетно оглядываюсь в поисках того, кто усомнится в моей равной человечности, объявит меня рабыней или нанесет мне оскорбление. Я беру такси — меня сажают рядом с белыми людьми — я добираюсь до отеля — я вхожу в ту же дверь — Меня проводят в ту же гостиную — Я обедаю за тем же столом — и никто не обижается. Ни один изящный нос не деформируется в моем присутствии. Я не нахожу здесь никаких трудностей в получении доступа в любое место поклонения, обучения или развлечения на равных условиях с такими белыми людьми, каких я когда-либо видел в Соединенных Штатах. Я не встречаю ничего, что напоминало бы мне о моем цвете лица. Я обнаруживаю, что на каждом шагу ко мне относятся с добротой и почтением, как к белым людям. Когда я иду в церковь, меня не встречает вздернутый нос и презрительно надутые губы, говорящие мне: ”Мы не допускаем сюда ниггеров".

Я помню, около двух лет назад в Бостоне, недалеко от юго-западного угла Бостон-Коммон, был зверинец. Я давно хотел увидеть такую коллекцию, какая, как я понял, там выставлялась. У меня никогда не было такой возможности, пока я был рабом, и я решил воспользоваться этим, и когда я подошел ко входу, чтобы получить допуск, привратник сказал мне резким и презрительным тоном: “Мы не допускаем сюда ниггеров”. Я также помню, как присутствовал на собрании пробуждения в молитвенном доме преподобного Генри Джексона в Нью-Бедфорде, и когда я шел по широкому проходу в поисках места, меня встретил хороший дьякон, который сказал мне благочестивым тоном: “Мы не допускаем сюда ниггеров”. Вскоре после моего приезда в Нью-Бедфорд с Юга у меня возникло сильное желание поступить в Лицей, но мне сказали: “Туда не пускают ниггеров”. Во время путешествия из Нью-Йорка в Бостон на пароходе “Массачусетс” в ночь на 9 декабря 1843 года, когда я почти насквозь продрог от холода, я зашел в каюту, чтобы немного согреться. Вскоре меня тронули за плечо и сказали: “Мы не пускаем сюда ниггеров”. За неделю или две до отъезда из Соединенных Штатов у меня была назначена встреча в Веймуте, доме этой славной группы истинных аболиционистов — семьи Уэстон и других. Когда я попытался занять место в омнибусе, направлявшемся туда, водитель сказал мне — и я никогда не забуду его дьявольской ненависти — “Я не допускаю сюда ниггеров”. Благодарю небеса за передышку, которой я сейчас наслаждаюсь! Я пробыл в Дублине всего несколько дней, когда весьма респектабельный джентльмен любезно предложил провести меня по всем общественным зданиям этого прекрасного города, и вскоре после этого лорд-мэр пригласил меня отобедать с ним. Как жаль, что у дверей его великолепного особняка не было какого-нибудь христианина-демократа, который рявкнул бы при моем приближении: “Сюда не пускают ниггеров!” Правда в том, что здешние люди ничего не знают о ненависти республиканцев к неграм, распространенной на нашей славной земле. Они оценивают людей по их моральным и интеллектуальным достоинствам, а не по цвету их кожи. Что бы ни говорили здесь об аристократии, ни одна из них не основана на цвете кожи человека. Эта разновидность аристократии принадлежит преимущественно “стране свободных и дому храбрых”. Я никогда не встречал ее за границей ни у кого, кроме американцев. Она прилипает к ним, куда бы они ни поехали. Избавиться от них почти так же трудно, как от собственной кожи.

На второй день после моего прибытия в Ливерпуль я в компании моего друга Баффама и еще нескольких друзей отправился в Итон-Холл, резиденцию маркиза Вестминстера, одно из самых великолепных зданий в Англии. Подойдя к двери, я обнаружил нескольких наших американских пассажиров, которые вышли вместе с нами в “Камбрии”, ожидая пропуска, поскольку одновременно в дом допускалась только одна компания. Нам всем пришлось подождать, пока вся компания, находившаяся внутри, выйдет, и из всех лиц, выражавших огорчение, больше всего выделялись лица американцев. Они выглядели кислыми, как уксус, и горькими, как желчь, когда обнаружили, что меня принимают на равных с ними. Когда дверь открылась, я вошел наравне со своими белыми согражданами, и, судя по всему, слуги, проводившие нас по дому, уделили мне столько же внимания, сколько и любому человеку с более бледной кожей. Когда я проходил по зданию, скульптуры не падали, картины не срывались со своих мест, двери не отказывались открываться, а слуги не говорили: “Мы не пускаем сюда ниггеров”.

Мое время и труды за границей были разделены между Англией, Ирландией, Шотландией и Уэльсом. Только об этом опыте я мог бы написать целый том. Среди немногих случаев, о которых мне позволит упомянуть место, и одним из тех, который привлек большое внимание и вызвал много дискуссий в Америке, было краткое заявление, сделанное мной на Всемирном съезде трезвости, состоявшемся в театре Ковент-Гарден, Лондон, 7 августа 1846 года. Соединенные Штаты были в значительной степени представлены на этом съезде выдающимися богословами, в основном докторами богословия. Они приехали в Англию с двойной целью - посетить Всемирный евангелический альянс и Всемирную конвенцию о трезвости. В первом случае эти служители пытались добиться одобрения христианского характера рабовладельцев; и, вполне естественно, они были против разоблачения рабовладельческих практик. Им было неприятно видеть, как один из рабов разгуливает на свободе по Англии и рассказывает другую сторону этой истории. Преподобный Сэмюэл Хэнсон Кокс, доктор философии, из Бруклина, штат Нью-Йорк, был особенно обеспокоен моим присутствием и речью на Съезде трезвости. Сначала я приведу здесь версию этого события от преподобного джентльмена из его письма, опубликованного в "Нью-Йорк Евангелист", органе его деноминации. После описания места, театра "Ковент-Гарден" и выступающих он говорит:

“Все они выступали за одно и то же дело, демонстрировали великолепное единство мыслей и чувств, и эффект постоянно усиливался — моральная сцена была превосходной и великолепной, — когда Фредерик Дуглас, цветной агитатор за отмену смертной казни и ультраист, вышел на трибуну и так заговорил а-ля мод, что разрушил влияние почти всего, что предшествовало! Он выступал против рабства или его отмены, без сомнения, подтолкнутый к этому кем-то из политиков, которые могут использовать его для того, чтобы делать то, на что они сами не отважились бы лично. Предполагается, что ему хорошо заплатили за эту мерзость.

“Какое извращение, злоупотребление, беззаконие против закона взаимной праведности - собирать тысячи людей вместе и заставлять их, некоторых определенных, казаться заметными и преданными одной единственной и великой цели, а затем внезапно, уклончиво, обрушивать на них лавину обвинений в каком-то вменяемом зле или чудовищности, к которым, какой бы ни была нанесенная рана, они оба были слишком утомлены и торопились от неожиданности, и слишком напряжены, чтобы успеть должным образом подготовиться. Я говорю, что это проявление подлости! Это отвратительно! По этому случаю мистер Дуглас позволил себе осудить Америку и все ее общества трезвости вместе взятые, как враждующее сообщество врагов его народа; сказал, что зло, без примеси добра, касается всех нас, был совершенно неразборчив в своей жестокости; говорил об американских делегатах и с ними, как будто он был нашим школьным учителем, а мы - его послушными и преданными учениками, и запустил свои мстительные ракеты в нашу страну без единого смягчающего средства, и как будто во всех Соединенных Штатах не было христианина или настоящего борца с рабством. Дело в том, что этого человека баловали, льстили, использовали и платили ему известные нам аболиционисты марки ne plus ultra, пока он не забывал себя; и, хотя он может потакать своим собственным импульсам и импульсам старого Адама в других, я уверен, что все это - всего лишь способ подорвать его собственное влияние, нанести ущерб его собственной цели и причинить вред — а не добро — тому самому делу, которое он, по его словам, любит. За единственным исключением одного хладнокровного отцеубийцы, чей характер мне отвратителен, и которого я не буду называть по имени, и который, боюсь, не имеет в себе чувства истинного патриотизма или благочестия, все делегаты от нашей страны были вместе уязвлены и возмущены. Неудивительно. Я пишу свободно. Это не было сделано в углу. Я верю, что это было вдохновлено снизу, а не сверху. Он был приспособлен для того, чтобы вновь разжечь по обе стороны Атлантики пламя национального ожесточения и войны. И это та игра, в которую мистер Фредерик Дуглас и его глупые покровители играют в Англии и Шотландии, и везде, где они могут найти ‘какое-нибудь занятие для праздных рук". Я пришел сюда, чтобы выразить ему сочувствие, как друг; я больше не такой, насколько я его знаю. Мое собственное мнение укрепляется в том, что этот дух должен быть изгнан из Англии и Америки, прежде чем можно будет добиться какого-либо существенного блага для дела рабов. Она приспособлена только для того, чтобы делать плохое еще хуже и разжигать страсти возмущенных миллионов до неизлечимого негодования. Никто, кроме невежды или сумасшедшего, не мог подумать, что это путь вдохновенных апостолов сына Божьего. Это может удовлетворить чувства немногих обманутых в себе и злобных людей, но это ни в коем случае не принесет пользы — меньше всего бедному рабу! Это недальновидно, импульсивно, пристрастно, безрассудно и стремится только к кровавым целям. Ничего подобного нет у людей здравомыслящих и принципиальных.

Мы все хотели ответить, но было слишком поздно; весь театр, казалось, был захвачен духом эфесских волнений; они были крайне разъярены и неистовствовали, и мистер Кирк едва мог улучить минуту, хотя многие хотели от его имени сказать несколько слов, что он и сделал, очень спокойно и корректно, о том, что дело трезвости вовсе не несет ответственности за рабство и не имеет к нему никакого отношения.

Теперь, чтобы показать читателю, какие основания были для этой тирады из-под пера этого выдающегося богослова, и как легко американцы расстались со своей искренностью и самообладанием, когда рабство упоминалось негативно, я приведу здесь начало моего проступка. Давайте иметь в виду, что это был всемирный съезд друзей трезвости. Это был съезд не американцев и не белых людей, а съезд, состоящий из представителей всех наций и расс; и как таковой, съезд имел право знать все о деле трезвости в любой части мира, и особенно знать, какие препятствия существуют в любой части мира для его продвижения. Я был в полном порядке, говоря именно так, как говорил. Я не был ни "незваным гостем”, ни “нарушителем порядка”. Я был приглашен выступить тем же комитетом, который пригласил докторов Бичера, Кокса, Паттона, Кирка, Марша и других, и моя речь была совершенно в рамках приличия, как покажет следующий отчет:

Господин Председатель, Дамы и джентльмены! —

“Я не являюсь делегатом этого съезда. Те, кто с наибольшей вероятностью избрал бы меня делегатом, не смогли этого сделать, потому что сегодня вечером они содержатся в ужасном рабстве в Соединенных Штатах. Сэр, я сожалею, что не могу полностью присоединиться к американским делегатам в их патриотических восхвалениях Америки и американских обществ трезвости. Я не могу этого сделать по одной уважительной причине: в данный момент три миллиона американцев из-за рабства и предрассудков полностью выведены за рамки американских обществ трезвости. Три миллиона рабов полностью исключены из-за рабства, и четыреста тысяч свободных цветных людей почти так же полностью исключены из-за закоренелого предубеждения против них из-за их цвета кожи. [Крики стыда! позор!]

“Я говорю все это не для того, чтобы оскорбить чувства американских делегатов. Я просто упоминаю о них в их присутствии и перед этой аудиторией, чтобы, видя, как вы относитесь к этой ненависти и пренебрежению к цветному населению, они, возможно, по возвращении домой захотели расширить сферу своей деятельности по борьбе за трезвость и охватить своим влиянием мою давно забытую расу. (Громкие аплодисменты и некоторое замешательство на трибуне.) Сэр, чтобы дать вам некоторое представление о трудностях и препятствиях на пути реформирования трезвости цветного населения Соединенных Штатов, позвольте мне изложить несколько фактов.

“Примерно в 1840 году несколько интеллигентных, трезвых и доброжелательных цветных джентльменов в Филадельфии, будучи осведомленными об ужасающих разрушительных последствиях невоздержанности среди многочисленного класса цветных людей в этом городе и обнаружив, что ими пренебрегают и их исключают из общества белых, организовали общества между собой, назначили комитеты, разослали агентов, построили залы воздержания и искренне и успешно спасали многих от клыков невоздержанности.

“Дело благородно продвигалось до 1 августа 1842 года, дня, когда Англия даровала свободу восьмистам тысячам душ в Вест-Индии. Цветные общества трезвости выбрали этот день для проведения шествия по городу в надежде, что такая демонстрация приведет к тому, что другие люди вступят в их ряды. Они сформировали свою процессию, развернули знамена трезвенников и приступили к выполнению своей цели. Это было восхитительное зрелище. Но, сэр, не успели они пройти и двух улиц, как на них жестоко напала безжалостная толпа; их знамя было сорвано и втоптано в пыль, их ряды распались, их людей избивали и забрасывали камнями и обломками кирпича. Одна из их церквей была сожжена дотла, а их лучший зал трезвости полностью разрушен ”. [“Позор! позор! позор!” из зала — сильное замешательство и крики “Садитесь” со стороны американских делегатов на трибуне.]

В разгар этой суматохи председатель похлопал меня по плечу и шепотом сообщил, что пятнадцать минут, отведенных каждому оратору, истекли; после чего огромная аудитория одновременно закричала: “Не перебивайте!”, “Не диктуйте!”, “Продолжайте!”, “продолжайте!”, “Дуглас!”, “Дуглас!”. Это продолжалось несколько минут, после чего я продолжил следующим образом. “Добрые друзья, я прошу заверить вас, что председатель ни в малейшей степени не пытался изменить ни одного чувства, которое я стремлюсь выразить по этому поводу. Он просто напоминал мне, что время, отведенное мне для выступления, истекло. Я не хочу занимать ни на минуту больше, чем отведено другим ораторам. Благодарю вас за ваше любезное снисхождение, я займу свое место. ”Продолжаю делать это снова“, раздались крики “Продолжайте!”, ”Продолжайте!", которым я подчинялся в течение нескольких минут, но не сказал больше ничего, что имело бы непосредственное отношение к цветному населению Америки. Я не допустил, чтобы письмо доктора Кокса осталось без ответа в американских журналах, но сразу же разоблачил его несправедливость. Это письмо слишком длинное, чтобы помещать его здесь. Часть этого была опубликована в "Евангелисте" и во многих других газетах, как в Америке, так и в Англии. Наш выдающийся священнослужитель ничего не ответил, и его молчание было расценено в то время как признание поражения.

Еще одним интересным обстоятельством, связанным с моим визитом в Англию, была позиция Свободной церкви Шотландии во главе с великими врачами Чалмерсом, Каннингемом и Кэндлишем. Эта церковь решила для себя вопрос, который часто задавали противники отмены рабства у себя дома: “Какое отношение мы имеем к рабству?” принимая пожертвования от рабовладельцев; то есть получая плату за кровь в свою казну, на которую строятся церкви и платятся служителям за проповедь Евангелия; и хуже того, когда честный Джон Мюррей из Боулайн-Бей вместе с Уильямом Смилом, Эндрю Патоном, Фредериком Кардом и другими сильными борцами с рабством в Глазго осудили сделку как позорную и шокирующую религиозные чувства Шотландии, эта Церковь через своих ведущих богословов, вместо того, чтобы покаяться и попытаться исправить ошибку, в которую она впала, превратила эту ошибку в вопиющий грех, взяв на себя обязательство защищать Шотландию от рабства., во имя Бога и Библии, принцип заключается не только в том, чтобы брать деньги работорговцев на строительство церквей и таким образом распространять Евангелие, но и в том, чтобы поддерживать общение с торговцами человеческой плотью. Читатель увидит, что это подняло весь вопрос о рабстве и открыло путь к его всестороннему обсуждению. Я никогда не видел людей, более глубоко тронутых этим вопросом, чем жители Шотландии. Публичное собрание следовало за публичным собранием, речь за речью, памфлет за памфлетом, передовица за передовицей, проповедь за проповедью - все это приводило убежденных шотландцев в настоящий фурор. “Верните деньги!” - возмущенно кричали из Гринока в Эдинбург и из Эдинбурга в Абердин. Джордж Томпсон из Лондона, Генри К. Райт, Дж. Н. Баффам и я из Америки, конечно, были на стороне противников рабства, а Чалмерс, Каннингем и Кавендиш - с другой. Доктор Каннингем был самым влиятельным спорщиком по вопросу о рабстве, мистер Томпсон - самым способным на стороне противников рабства. Между этими двумя мужчинами произошла сцена, параллели с которой, я думаю, я никогда не был свидетелем ни до, ни после. Это было вызвано единственным восклицанием со стороны мистера Томпсона и заключалось в следующем:

Генеральная ассамблея Свободной церкви проходила в Кэннон Миллс, Эдинбург. Здание вмещало две с половиной тысячи человек, и по этому случаю было битком набито, поскольку было объявлено, что доктора Каннингем и Кэндлиш выступят в этот день в защиту отношения Свободной Церкви Шотландии к рабству в Америке. Господа. Томпсон, Баффам, я и несколько других друзей-противников рабства присутствовали, но сидели на таком расстоянии и в такой позе, чтобы их не было видно с платформы. Волнение было сильным, значительно усиленным серией встреч, проведенных мной и моими друзьями в самом великолепном зале этого самого красивого города, непосредственно перед этим заседанием генеральной ассамблеи. “Верните деньги!”, написанные крупными буквами, смотрели с каждого угла улицы; “Верните деньги!” украшали широкие флаги тротуаров; “Верните деньги!” - был припев популярной уличной песни; “Верните деньги!” - были заголовки ведущих передовиц ежедневных газет. В этот день на Кэннон Миллс великие учителя церкви должны были дать ответ на это громкое и суровое требование. Люди всех партий и сект с нетерпением ждали ответа. Ожидалось нечто великое. Повод был грандиозный, люди были великолепными, и от них ожидались великолепные речи.

В дополнение к внешнему давлению были колебания внутри. Совесть самой Церкви была неспокойна. Недовольство позицией Церкви в отношении рабства было явно выражено среди членов Церкви, и необходимо было что-то сделать, чтобы противодействовать этому неблагоприятному влиянию. Великий доктор Чалмерс в то время был слаб здоровьем, поэтому его самое мощное красноречие теперь не могло быть призвано на Кэннон-Миллс, как раньше. Тот, чей голос был настолько силен, что расколол гранитные стены Утвержденной Шотландской церкви и повел за собой множество людей в торжественной процессии из нее, как из обреченного города, теперь был стар и немощен. Кроме того, он сказал свое слово по этому самому вопросу, и это не заставило замолчать шум снаружи и не уняло тревожных вздохов внутри. Событие было важным, и так оно и ощущалось. Церковь находилась в опасном состоянии. Должна была произойти какая-то перемена, или она должна была развалиться на части. Стоять там, где она стояла, было невозможно. Вся тяжесть этого дела легла на плечи Каннингема и Кэндлиша. В Церкви не было плеч шире, чем у них; и я должен сказать, что, как бы сильно я ни ненавидел принципы, изложенные и защищаемые ими, я был вынужден признать обширные умственные способности этих людей.

Каннингем встал, и его вставание послужило сигналом к бурным аплодисментам. Можно сказать, что это едва ли соответствовало торжественности мероприятия, но для меня это лишь усилило его величие и серьезность. Аплодисменты, хотя и бурные, не были радостными. Когда это прогремело из огромной аудитории, мне показалось, что это падение огромной стрелы, сброшенной с плеч, уже измученных ее сокрушительным весом. Это было все равно что сказать: “Доктор, мы достаточно долго несли это бремя и охотно взваливаем его на вас. Поскольку это ты навлек это на нас, возьми это сейчас и делай с этим, что хочешь, ибо мы слишком устали, чтобы выносить это”.

Доктор продолжил свою речь, изобилующую логикой, ученостью и красноречием и, по-видимому, сокрушающую все возражения; но в тот момент — роковой момент, — когда он как раз подводил все свои аргументы к точке, а именно к тому, что “ни Иисус Христос, ни Его святые апостолы не считали рабовладение грехом”, Джордж Томпсон ясным, звучным, но укоризненным голосом нарушил глубокую тишину аудитории, воскликнув: “Слушайте! Слушайте! Слушайте!” Эффект от этого простого и распространенного восклицания почти невероятен. Это было похоже на то, как если бы гранитная стена внезапно была воздвигнута против наступающего течения могучей реки. На мгновение оратор и аудитория погрузились в гробовое молчание. И Доктор, и его слушатели, казалось, были потрясены дерзостью, а также уместностью упрека. Наконец поднялся крик “Уберите его!” К счастью, никто не попытался выполнить этот трусливый приказ, и беседа продолжалась, но не так, как раньше. Восклицание Томпсона, должно быть, тысячу раз отдавалось эхом в памяти Доктора, который в течение оставшейся части своей речи был совершенно не в состоянии оправиться от удара. Однако дело было сделано; столпы Церкви — гордая Свободная Церковь Шотландии - были преданы, а смирение покаяния отсутствовало. Свободная церковь держалась за запятнанные кровью деньги и продолжала оправдывать свое положение.

За поведением Свободной Церкви последовал один хороший результат: это дало возможность досконально ознакомить людей с характером рабства и настроить против него моральные и религиозные чувства этой страны; следовательно, хотя мы и не добились возврата денег, мы были вполне оправданы тем благом, которое действительно явилось результатом наших трудов.

Я должен добавить одно слово в отношении Евангелического союза. Это была попытка сформировать союз всех евангельских христиан по всему миру, первое заседание которого состоялось в Лондоне в 1846 году, во время проведения там Всемирного съезда трезвости. Около шестидесяти или семидесяти служителей из Америки посетили этот съезд, целью некоторых из них было соткать всемирную одежду, в которую можно было бы одеть евангельских рабовладельцев; и в этом они частично преуспели. Но вопрос о рабстве был слишком серьезным вопросом, чтобы Евангелический альянс мог окончательно решить его, и, исходя из его суждения, мы обратились к суждению народа Великобритании, что привело к самому счастливому результату — эта попытка наших соотечественников защитить характер рабовладельцев открыла британцам путь для антирабовладельческой дискуссии.

Я могу упомянуть здесь случай, в некоторой степени забавный и поучительный, поскольку он служит иллюстрацией того, как легко американцы могли отбросить свое общеизвестно укоренившееся предубеждение против цвета кожи, когда оно стояло на пути их желаний или когда в атмосфере, которая делала их предубеждение непопулярным и нехристианским.

Однажды у входа в Палату общин я несколько минут беседовал с лордом Морпетом, и как раз в тот момент, когда я расставался с ним, я почувствовал сильный толчок в плечо и, оглянувшись, увидел рядом с собой преподобного доктора Кирка из Бостона. “ Представь меня лорду Морпету, ” сказал он. “Конечно”, - сказал я и представил его, не забыв, однако, что любезный Доктор вряд ли попросил бы о такой услуге цветного человека у себя дома.

Целью моих трудов в Великобритании было сосредоточение моральных и религиозных чувств ее народа против американского рабства. С этой целью я посетил почти все крупные города Соединенного Королевства и читал лекции в них, и у меня было много благоприятных возможностей для наблюдений и получения информации. Я хотел бы написать книгу об этих странах, хотя бы для того, чтобы с благодарностью упомянуть многих дорогих друзей, чьи доброжелательные действия по отношению ко мне неизгладимо запечатлелись в моей памяти и тепло хранятся в моем сердце. Этим друзьям я обязан своей свободой в Соединенных Штатах.

Миссис Эллен Ричардсон, выдающийся член общества друзей, при содействии своей невестки, миссис Генри Ричардсон, — леди, преданной каждому доброму слову и делу, — друга индейцев и африканцев, разработала план сбора средств для осуществления моего выкупа из рабства. Они переписывались с достопочтенным Дж . Уолтер Форвард из Пенсильвании и через него убедились, что капитан Олд возьмет за меня сто пятьдесят фунтов стерлингов; и эту сумму они быстро собрали и заплатили за мое освобождение, передав в мои руки документы о моем освобождении, прежде чем они смирились с мыслью о моем возвращении на родину. Этой коммерческой сделке, этим кровавым деньгам я обязан своим иммунитетом от действия закона о беглых рабах 1793 года, а также от закона 1850 года. Все это говорит само за себя и не нуждается в комментариях теперь, когда рабство прекратило свое существование в Соединенных Штатах и вряд ли когда-либо снова возродится.

Некоторые из моих бескомпромиссных друзей-противников рабства в Америке не смогли увидеть мудрости этой коммерческой сделки и были недовольны тем, что я согласился на нее, даже моим молчанием. Они считали это нарушением принципов борьбы с рабством, признанием права собственности за человеком и расточительной тратой денег. Что касается меня, то, рассматривая это просто в свете выкупа или как деньги, вымогаемые грабителем, и поскольку моя свобода представляла для меня большую ценность, чем сто пятьдесят фунтов стерлингов, я не мог видеть ни нарушения законов морали, ни экономии. Это правда, я не был в распоряжении моих претендентов и мог бы остаться в Англии, поскольку мои друзья великодушно помогли бы мне обосноваться там. На это я не мог согласиться. Я считал своим долгом трудиться и страдать вместе с моим угнетенным народом на моей родной земле. Учитывая все обстоятельства, законопроект о беглых рабах включал, я думаю сейчас, как и тогда, что было сделано самое лучшее - позволить мастеру Хью получить деньги и, таким образом, оставить меня свободным вернуться к моей соответствующей сфере деятельности. Если бы я был частным лицом, не имеющим никаких отношений или обязанностей, кроме тех, что носят личный и семейный характер, я бы не согласился на выплату столь крупной суммы за привилегию жить в безопасности при нашей славной республиканской (?) форме правления. Я мог бы жить в другом месте или, возможно, остаться незамеченным даже в Соединенных Штатах; но я приобрел некоторую известность и, к тому же, был столь же непопулярен в некоторых направлениях, как и печально известный, и поэтому я был очень подвержен аресту.

Пробыв за границей почти два года и собираясь вернуться в Америку не таким, каким я ее покинул — рабом, — а свободным человеком, видные друзья дела эмансипации намекнули на свое намерение вручить мне свидетельство как из личного уважения ко мне, так и из-за дела, которому они были так горячо преданы. Я не знаю, насколько такой проект был бы успешным, но по многим причинам я предпочел, чтобы мои друзья просто предоставили мне средства для приобретения печатного станка и материалов, которые позволили бы мне основать газету, защищающую интересы моего порабощенного и угнетенного народа. Я сказал им, что, возможно, самым большим препятствием на пути принятия принципов отмены смертной казни народом Соединенных Штатов была низкая оценка, которую повсюду в этой стране давали негру как мужчине; что из-за его предполагаемой природной неполноценности люди примирились с его порабощением и угнетением как неизбежными, если не желательными. Поэтому великое дело, которое предстояло сделать, состояло в том, чтобы изменить эту оценку, опровергнув его неполноценность и продемонстрировав его способность к более возвышенной цивилизации, чем ему приписывали рабство и предрассудки. По моему мнению, достаточно хорошо управляемая пресса в руках представителей презираемой расы, выявляя и знакомя их с их собственными скрытыми способностями, разжигая в них надежду на будущее и развивая их моральную силу, оказалась бы самым мощным средством устранения предрассудков и пробуждения интереса к ним. В то время в стране не было ни одной газеты, регулярно издаваемой цветным населением, хотя предпринималось множество попыток учредить таковую, которые по той или иной причине потерпели неудачу. Эти взгляды я изложил своим друзьям. В результате было быстро собрано почти две тысячи пятьсот долларов на создание такой газеты, как я указал. За эту быструю и щедрую помощь, оказанную по моему простому предложению, без каких-либо личных усилий с моей стороны, я никогда не перестану испытывать глубокую благодарность, и мысль о том, что я оправдаю ожидания дорогих друзей, которые предоставили мне это доказательство своего доверия, была постоянным источником вдохновения для настойчивых усилий.

Намереваясь покинуть Англию и обратившись лицом к Америке весной 1847 года, я с болью вспомнил о той жизни, которая ожидала меня по прибытии. Впервые за долгие месяцы, проведенные за границей, я столкнулся с запретом из-за моего цвета кожи. Находясь в Лондоне, я купил билет и обеспечил себе место для возвращения домой на “Камбрии" — пароходе, на котором я прибыл оттуда, — и заплатил за это круглую сумму в сорок фунтов девятнадцать шиллингов стерлингов. Это был билет в первую каюту; но, поднявшись на борт, я обнаружил, что ливерпульский агент распорядился уступить мою койку другому и запретил мне входить в салон. Было довольно тяжело после того, как я так долго пользовался равными социальными привилегиями, после того, как обедал с выдающимися литературными, общественными, политическими и религиозными деятелями и ни разу за все время не встретил ни единого слова, взгляда или жеста, которые давали малейший повод подумать, что мой цвет кожи кого-то оскорбляет, — теперь быть запертым на корме “Камбрии" и лишенным права входить в салон, чтобы мое присутствие не потревожило какого-нибудь демократичного попутчика. Читатель может легко представить, каковы были мои чувства при таком унижении.

Это презренное поведение вызвало суровую критику со стороны британской прессы. Лондон Таймс и другие ведущие журналы по всему Соединенному Королевству подвергли это возмущение безоговорочному осуждению. Такой хорошей возможности для выражения британских настроений по этому вопросу раньше не представлялось, и она была полностью использована. Результатом было то, что мистер Кьюнард прислал письмо, в котором выражал свое сожаление и обещал, что подобное унижение никогда больше не повторится на его пароходах; это обещание, я полагаю, было добросовестно выполнено.

ГЛАВА VII. ПОБЕДЫ И ИСПЫТАНИЯ.

Новый опыт — Болезненное расхождение во мнениях со старыми друзьями — Окончательное решение опубликовать мою статью в Рочестере — Ее судьба — Изменение моих собственных взглядов на Конституцию Соединенных Штатов — Верность убеждениям — Потеря старых друзей — Поддержка новых — Потеря дома и т.д. В результате пожара — Победы и испытания — Подземная железная дорога — Происшествия.


ПОзерной и как я должен был встретиться со многими испытаниями и недоумения подъехав к дому, один из которых я и не подозревал ожидает меня. Все мои планы относительно будущей полезности, указанные в предыдущей главе, были улажены, и в воображении я уже видел себя орудующим пером, а также своим голосом в великой работе по обновлению общественного сознания и формированию общественного настроения, которое должно свести рабство в могилу и вернуть “свободу и стремление к счастью” людям, с которыми я страдал.

Мои друзья в Бостоне были проинформированы о моих намерениях, и я ожидал, что они благосклонно отнесутся к моему заветному предприятию. В этом я ошибся. У них было много причин возражать против этого. Во-первых, в такой работе не было необходимости; во-вторых, это помешало бы моей полезности как лектора; в-третьих, я лучше умел говорить, чем писать; в-четвертых, работа не могла увенчаться успехом. Это противодействие со стороны столь высоко уважаемого общества, к которому я привык обращаться за советом и руководством, не только заставило меня колебаться, но и склонило меня отказаться от этого предприятия. Все предыдущие попытки завести такой журнал потерпели неудачу, и я опасался, что мне придется добавить к этому списку еще один и тем самым внести еще одно доказательство умственных недостатков моей расы. Очень многое из того, что говорили обо мне по поводу моих несовершенных литературных достижений, я считал до боли правдивым. Неудачливыми инициаторами всех предыдущих попыток были мои начальники в области образования, и если они потерпели неудачу, как я мог надеяться на успех? И все же я надеялся на успех и упорствовал в этом начинании, поощряемый моими английскими друзьями идти вперед.

Я могу легко простить тех, кто увидел в моем упорстве неоправданные амбиции и самонадеянность. Я всего девять лет назад сбежал из рабства. На многих этапах ментального опыта мне было всего девять лет. То, что человек при таких обстоятельствах должен стремиться установить печатный станок в окружении образованных людей, вполне может считаться непрактичным, если не амбициозным. Мои американские друзья смотрели на меня с удивлением. “Лесопильщик”, предлагающий себя публике в качестве редактора! Раб, воспитанный в глубинах невежества, предполагающий обучать высокоцивилизованный народ Севера принципам свободы, справедливости и гуманности! Это выглядело абсурдно. Тем не менее я упорствовал. Я чувствовал, что недостаток образования, каким бы большим он ни был, может быть преодолен учебой, и что мудрость придет с опытом; и далее, что, возможно, было самым важным соображением, я думал, что интеллигентная публика, зная мою раннюю историю, легко простит многие недостатки, которые, как я хорошо знал, должна была демонстрировать моя статья. Самой неприятной частью всего этого было оскорбление, которое, как я видел, я должен был нанести своим друзьям из старой антирабовладельческой организации, тем, что показалось им безрассудным пренебрежением к их мнению и советам. Я не уверен, что я не находился под влиянием чего-то вроде рабского преклонения перед этими хорошими людьми, и я упорно старался убедить их, что мой взгляд на этот вопрос был правильным, но безуспешно.

Из мирных побуждений вместо того, чтобы выпускать свою газету в Бостоне, среди друзей из Новой Англии, я поехал в Рочестер, штат Нью-Йорк, среди незнакомцев, где местный тираж моей газеты — “Полярной звезды” — не мешал тиражу "Освободителя" или "Антирабовладельческого стандарта"; ибо я тогда был верным учеником У.М. Ллойд Гаррисон и полностью привержен своей доктрине, касающейся рабовладельческого характера Конституции Соединенных Штатов, а также принципа отсутствия права голоса, известным и выдающимся сторонником которого он был. Как и он, я считал первым долгом нерабовладельческих государств расторгнуть союз с рабовладельческими штатами, и поэтому мой призыв, как и его, был “Нет союзу с рабовладельцами”. С этими взглядами я приехал в западный Нью-Йорк и в течение первых четырех лет моей работы там отстаивал их пером и языком, насколько это было в моих силах. Через некоторое время тщательное повторное рассмотрение вопроса убедило меня, что не было необходимости в роспуске “союза между Северными и Южными Штатами”; что добиваться такого роспуска не входило в мои обязанности как аболициониста; что воздержаться от голосования означало отказаться от использования законных и мощных средств для отмены рабства; и что Конституция Соединенных Штатов не только не содержала никаких гарантий в пользу рабства, но, напротив, по своей букве и духу была инструментом борьбы с рабством, требующим отмены рабства как условия его собственного существования, как высшего закона страны. .

Эта радикальная перемена в моих взглядах вызвала соответствующую перемену в моих действиях. Тем, с кем я был согласен и симпатизировал, я оказался в оппозиции. То, что они считали великой и важной истиной, я теперь рассматривал как опасное заблуждение. Теперь произошло очень естественное, но для меня очень болезненное событие. Тем, кто не мог видеть никаких честных причин для изменения своих взглядов, как это сделал я, было нелегко увидеть какие-либо подобные причины для моего изменения, и обычное наказание отступников было моим.

Мои первые мнения были получены естественным путем и честно принимались во внимание. Столкнувшись непосредственно, когда я сбежал из рабства, с аболиционистами, которые рассматривали Конституцию как инструмент рабовладения, и обнаружив, что их взгляды поддерживаются единой и целостной историей каждого ведомства правительства, неудивительно, что я предположил, что Конституция именно такая, какой ее представили эти друзья. Я был обязан не только из-за их превосходных знаний принять их мнение по этому вопросу за истинное, но и потому, что у меня не было средств доказать их несостоятельность. Если бы не ответственность за ведение общественного журнала и необходимость, возложенная на меня, сталкиваться с противоположными взглядами аболиционистов за пределами Новой Англии, я, по всей вероятности, остался бы тверд в своих взглядах на разделение. Мои новые обстоятельства вынудили меня переосмыслить весь предмет и с некоторой тщательностью изучить не только справедливые и надлежащие правила юридического толкования, но и происхождение, замысел, природу, права, полномочия и обязанности гражданских правительств, а также отношения, которые люди поддерживают с ними. В результате такого хода мыслей и чтения я пришел к выводу, что Конституция Соединенных Штатов, принятая “для формирования более совершенного союза, установления справедливости, обеспечения внутреннего спокойствия, обеспечения общей обороны, содействия общему благосостоянию и закрепления благ свободы”, не могла быть одновременно разработана для поддержания и увековечения системы грабежей и убийств, подобной рабству, тем более что в Конституции нельзя найти ни единого слова, подтверждающего подобную веру. Затем, опять же, если заявленные цели документа состоят в том, чтобы регулировать значение всех его частей и деталей, как это явно должно быть, Конституция нашей страны является нашим гарантом отмены рабства в каждом штате Союза. Потребовалось бы много времени и места, чтобы изложить аргументы, которые, на мой взгляд, демонстрировали неконституционность рабства; но поскольку я был убежден в этом факте, мой долг был ясен по этому вопросу при дальнейшем ведении моей статьи. "Полярная звезда" представляла собой большую газету, выходившую еженедельно, стоимостью 80 долларов в неделю и средним тиражом в 3000 подписчиков. По моему опыту редактора и издателя, было много случаев, когда мне очень не хватало денег, но тем или иным способом я преуспевал настолько, что выполнял свои финансовые обязательства и поддерживал свое антирабовладельческое знамя устойчиво развевающимся на протяжении всего конфликта с осени 1847 года до тех пор, пока не был обеспечен союз Штатов и эмансипация не стала свершившимся фактом. У меня были друзья как за границей, так и дома, которые щедро помогали мне. Я никогда не смогу быть слишком благодарен преподобному Расселу Ланту Карпентеру и миссис Карпентер за моральную и материальную помощь, которую они оказывали мне во всех превратностях моего бумажного бизнеса. Но ни одному человеку я не был так обязан за существенную помощь, как миссис Джулии Гриффитс Крофтс. Она пришла мне на помощь, когда моя газета поглотила почти все мои средства и была по уши в долгах, а также когда я заложил свой дом, чтобы собрать деньги на текущие расходы; и благодаря ее энергичному и эффективному руководству, за один год мне удалось увеличить тираж моей газеты с 2000 до 4000 экземпляров, погасить долги и снять ипотеку с моего дома. Ее трудолюбие было равносильно ее преданности делу. Казалось, она поднималась с каждой чрезвычайной ситуацией, а ее ресурсы казались неисчерпаемыми. Я никогда не перестану с искренней благодарностью вспоминать помощь, оказанную мне этой благородной леди, и упоминаю ее здесь в желании в какой-то скромной мере "оказать честь тому, кому подобает”. В течение первых трех или четырех лет моя статья публиковалась под названием "Полярная звезда". Впоследствии оно было изменено на статью Фредерика Дугласа, чтобы отличить ее от многих статей со "Звездочками” в названиях. Там были “Полярные звезды”, “Утренние звезды”, “Вечерние звезды”, и я не знаю, сколько еще звезд на газетном небосводе, и вполне естественно возникла некоторая путаница в различении между ними; по этой причине, а также потому, что некоторые из этих звезд были старше моей звезды, я чувствовал, что “погаснуть” должна была моя, а не их.

Конечно, в Рочестере против меня действовали не только материальные, но и моральные силы. Были те, кто считал публикацию “негритянской газеты” в этом прекрасном городе пороком и несчастьем. Газета "Нью-Йорк Геральд", верная духу времени, посоветовала местным жителям выбросить мой печатный станок в озеро Онтарио, а меня сослать в Канаду; и хотя они не были вполне готовы к такому насилию, было очевидно, что многим из них не очень нравилось мое присутствие среди них. Однако это чувство постепенно исчезло, по мере того как люди все больше узнавали обо мне и моих работах. Я читал лекции каждый воскресный вечер в течение всей зимы в прекрасном Коринфском зале, тогда принадлежавшем У. М. Р. Рейнольдсу, эсквайру, который, хотя и не был аболиционистом, был сторонником честной игры и был готов позволить мне быть услышанным. Если бы на этих лекциях я не выступал аболиционистом. Мне действительно удалось создать в Рочестере атмосферу терпимости и нравственности; настолько, что я стал чувствовать себя там как дома, как никогда в самых дружелюбных частях Новой Англии. Я работал там со своей газетой, но за несколько лет до этого цветные путешественники сказали мне, что они почувствовали влияние моих трудов, когда приблизились на расстояние пятидесяти миль. Я не полагался только на то, что мог сделать с помощью газеты, но писал весь день, затем садился на поезд до Виктора, Фармингтона, Канандайгуа, Женевы, Ватерлоо, Батавии или Буффало, или еще где-нибудь, и выступал вечером, возвращаясь домой позже или рано утром, чтобы снова сесть за стол и написать или отправить бумаги. Были моменты, когда я почти думал, что мои бостонские друзья были правы, отговаривая меня от моего газетного проекта. Но, оглядываясь назад на те ночи и дни тяжелого труда и размышлений, часто вынужденный выполнять работу, к которой у меня не было никакой образовательной подготовки, я пришел к мысли, что в сложившихся обстоятельствах это была лучшая школа из всех возможных для меня. Это заставило меня думать и читать, научило меня ясно выражать свои мысли и, возможно, было лучше любого другого курса, который я мог бы избрать. Кроме того, мне было необходимо полагаться на себя, а не на головы нашей церкви против рабства; быть руководителем, а не агентом. У меня была аудитория, перед которой я выступал каждую неделю, и я должен был сказать что-то стоящее, чтобы они услышали, или вообще перестать говорить. Ничто так не заставляет человека работать, как хлыст и жало необходимости, и моя статья послужила этой движущей силой. Несколько джентльменов с Юга, останавливаясь на Ниагаре, пришли повидаться со мной, чтобы лично убедиться, действительно ли я умею писать, поскольку, по их словам, считали невозможным, чтобы необразованный беглый раб мог написать статьи, приписываемые мне. Мне было трудно добиться признания в некоторых кругах ни того, что я написал, ни того, что я сказал. Хотя ни в том, ни в другом не было ничего особенно глубокого или ученого, низкая оценка возможностей негров навела на мысль, что и мои передовицы, и мои речи были написаны белыми людьми. Я сомневаюсь, что этот скептицизм все еще сохраняется в умах некоторых моих сограждан-демократов.

2 июня 1872 года принесло мне очень тяжелую утрату. Мой дом в Рочестере сгорел дотла, и среди прочих ценных вещей пламя поглотило двенадцать томов моей газеты, охватывающих период с 1848 по 1860 год. Я никогда не был в состоянии заменить их, и потеря неизмерима. Всего несколько недель назад меня пригласили отправить эти переплетенные тома в библиотеку Гарвардского университета, где они хранились бы в огнестойком здании, и результат моего промедления подтверждает мудрость не одной пословицы. За исключением лет, охваченных последней ужасной войной, не было периода, более насыщенного великими событиями или лучше подходящего для того, чтобы мобилизовать лучшие умственные и моральные силы людей, чем тот, который описан в этих утерянных томах. Если я когда-либо говорил или писал что-то, что стоит запомнить или повторить, я, должно быть, говорил такие вещи между 1848 и 1860 годами, и моя статья была хроникой большей части того, что я сказал за это время. В рамках этого пространства у нас была великая конвенция о свободной земле в Буффало, выдвижение Мартина Ван Бюрена, Закон о беглых рабах, речь Дэниела Вебстера 7 марта, решение по делу Дреда Скотта, отмена Компромисса в Миссури, Законопроект о Канзасе и Небраске, пограничная война в Канзасе, рейд Джона Брауна на Харперс Ферри и часть Войны против Восстания, а также многое другое, хорошо рассчитанное на то, чтобы воспламенить души людей, в которых есть хоть одна искра Свободы и патриотизма. Сейчас у меня есть только фрагменты всей работы, проделанной за эти двенадцать лет, и я должен покрыть эту пропасть, насколько это возможно, по памяти и случайным сведениям, которые мне удается почерпнуть из различных источников. Два тома "Полярной звезды" были любезно предоставлены мне моим другом Маршаллом Пирсом из Сако, штат Мэн. Он бережно сохранил их, заключил в одну обложку и отправил мне в Вашингтон. Он был одним из самых систематически осторожных людей из всех моих друзей-противников рабства, поскольку я сомневаюсь, что существует еще один полный том этой статьи.

Нельзя забывать или опускать одно важное направление моей антирабовладельческой работы в Рочестере, в дополнение к выступлениям и письмам против рабства. Моя позиция давала мне шанс нанести этому старому врагу несколько ощутимых ударов в другом направлении, чем эти. Я находился на южной границе озера Онтарио, а Владения Королевы находились прямо через дорогу — и моя известность как аболициониста и редактора газеты, выступающей против рабства, естественно, сделала меня начальником станции и кондуктором подземной железной дороги, проходящей через этот прекрасный город. Секретность и конспирация были необходимыми условиями успешной эксплуатации этой железной дороги и, следовательно, ее приставки “подземная”. Мое агентство было тем более захватывающим и интересным, что не совсем свободным от опасностей. Я не мог сделать ни шагу в этом направлении, не подвергая себя штрафу и тюремному заключению, поскольку таковы были наказания, налагаемые Законом о беглых рабах за кормление, укрывательство или иное содействие рабу в побеге от его хозяина; но перед лицом этого факта я могу сказать, что никогда не выполнял более приятной, привлекательной, увлекательной и удовлетворительной работы. Правда, как средство уничтожения рабства это было похоже на попытку вычерпать океан чайной ложкой, но мысль о том, что стало одним рабом меньше и одним свободным человеком больше, — поскольку я сам был рабом и беглым рабом — принесла моему сердцу невыразимую радость. Однажды у меня под крышей находилось одиннадцать беглецов одновременно, и им было необходимо оставаться со мной, пока я не соберу достаточно денег, чтобы переправить их в Канаду. Это было самое большое количество людей, которые у меня когда-либо были, и мне было трудно обеспечить такое количество едой и кровом, но, как легко себе представить, они были не очень привередливы ни в том, ни в другом направлении и вполне довольствовались очень простой пищей и полоской ковра на полу вместо кровати или местом на соломе на чердаке сарая.

У подземной железной дороги было много ответвлений; но та, с которой я был связан, имела свои главные станции в Балтиморе, Уилмингтоне, Филадельфии, Нью-Йорке, Олбани, Сиракузах, Рочестере и Сент-Катаринсе, Канада. Нет необходимости говорить, кто был главными агентами в Балтиморе, Томас Гарретт был агентом в Уилмингтоне; Мелло Макким, Уильям Стилл, Роберт Первис, Эдвард М. Дэвис и другие выполняли работу в Филадельфии; Дэвид Рагглз, Айзек Т. Хупер, Наполиан и другие в Нью-Йорке; мисс Мотт и Стивен Майерс были экспедиторами из Олбани; Revs. Сэмюэл Дж. Мэй и Дж. У. Логуэн были агентами в Сиракузах; а Дж. П. Моррис и я принимали и отправляли пассажиров из Рочестера в Канаду, где их принимал преподобный Хайрам Уилсон. Когда группа прибыла в Рочестер, нашей с мистером Моррисом обязанностью было собрать средства для оплаты их проезда в Сент-Катаринс, и, по правде говоря, мы редко напрасно обращались за помощью к вигам или демократам. Люди были лучше своей теологии и более верны человечеству, чем своей политике или своим должностям.

Однажды, когда рабовладелец находился в офисе комиссара Соединенных Штатов, добывая бумаги, необходимые для ареста и выдачи трех молодых людей, сбежавших из Мэриленда, один из которых в то время жил под моей крышей, другой - в Фармингтоне, а третий работал на ферме Эйсы Энтони недалеко от городской черты, юридический партнер комиссара, в то время видный демократ, разыскал меня и рассказал, что происходит в его офисе, и призвал меня любыми средствами убрать этих молодых людей с пути их преследователей и истцов. Конечно, нельзя было терять времени. Быстрого всадника отправили в Фармингтон, расположенный в восемнадцати милях отсюда, другого - на ферму Эйзы Энтони примерно в трех милях, а третьего - в мой дом на южной окраине города, и, прежде чем документы были вручены, все трое молодых людей уже плыли по вольным волнам озера Онтарио, направляясь в Канаду. В письме своему старому хозяину они датировали свое письмо в Рочестере, хотя и приняли меры предосторожности, отправив его в Канаду для отправки по почте, но эта ошибка в дате выдала их местонахождение, так что охотники сразу же вышли на их след.

Беглецов, проезжавших через Рочестер, было так много, что в конце концов я был вынужден обратиться к моим британским друзьям за помощью, чтобы отправить их восвояси, и когда мистер и миссис Карпентер и миссис Крофтс взялись за дело, у меня больше никогда не возникало проблем в этом отношении. Когда рабство было отменено, я написал миссис Карпентер, поздравив ее с освобождением от работы по сбору средств на эти цели, и характерным ответом этой леди было то, что она была очень рада сделать то, что сделала, и не желала никаких послаблений.

Мой путь в Рочестере не был полностью свободен от шипов, и раны и боль, причиненные ими, возможно, были гораздо легче перенесены из-за того, что я был освобожден от подобных неприятностей во время пребывания в Англии. Со временем мужчины могут привыкнуть практически ко всему, даже к тому, что их оскорбляют и подвергают остракизму, но поначалу такое обращение дается нелегко и в какой-то степени неожиданно. Вульгарное предубеждение против цвета кожи, столь распространенное среди американцев, встретило меня в нескольких неприятных формах. Семинария для юных леди и мисс, находящаяся под покровительством мисс Трейси, находилась недалеко от моего дома на Александер-стрит, и, желая, чтобы моя дочь получила такое же образование, как дочери других мужчин, я обратилась к мисс Трейси с просьбой принять ее в эту школу. Все казалось справедливым, и девочку должным образом отправили в “Семинарию Трейси”, и я занялся своими делами, счастливый мыслью, что она получила утонченное христианское образование. Прошло несколько недель, прежде чем я понял, насколько сильно ошибался. Однажды маленькая девочка пришла ко мне домой и рассказала, что ей было одиноко в этой школе; что на самом деле ее держали в одиночной камере; что ей не разрешалось находиться в комнате с другими девочками или выходить во двор, когда они выходили; что ее держали в комнате одну, и другим не разрешалось ее видеть или слышать. Ни один мужчина с родительскими чувствами не мог быть менее тронут таким откровением, и я признаюсь, что был потрясен, опечален и возмущен. Я сразу же отправился к мисс Трейси, чтобы выяснить, правда ли то, что я слышал, и мне хладнокровно сказали, что так оно и есть, и предложили жалкую мольбу о том, что это нанесло бы ущерб ее школе, если бы она поступила иначе. Я сказал ей, что ей следовало сказать мне об этом с самого начала, но я не верил, что какая-либо девочка в школе была бы против присутствия моей дочери, и что я был бы рад, если бы этот вопрос был передан им. Она согласилась с этим, и, к чести юных леди, ни одна не возразила. Не удовлетворенная таким вердиктом о естественном и неиспорченном чувстве справедливости и человечности этих юных леди, мисс Трейси настояла на том, чтобы проконсультироваться с родителями, и если кто-то из них будет возражать, она не должна допускать моего ребенка в те же апартаменты и пользоваться привилегиями, что и другие ученицы. Только у одного родителя хватило жестокости возразить, и им был мистер Горацио Г. Уорнер, редактор-демократ, и после его неблагоприятного заключения мою дочь исключили из “Семинарии Трейси”. Конечно, мисс Трейси была набожной христианкой по моде того времени и местности, занимавшей хорошее положение в Церкви.

Мои проблемы с воспитанием моих детей на этом не закончились. Им не разрешалось посещать государственную школу в районе, в котором я жил, они владели собственностью и платили налоги, но были вынуждены, если они ходили в государственную школу, перебираться на другой конец города, в школу для цветных низшего уровня. Вряд ли мне нужно говорить, что я был готов покорно подчиниться этому запрету не больше, чем подчиниться рабству, поэтому мисс Тейер некоторое время обучала их дома. Тем временем я обратился к людям с этим вопросом и вызвал значительную ажиотаж. Я добился заслушивания в Совете по образованию, и после неоднократных усилий с помощью голоса и пера двери государственных школ были открыты, и цветным детям было разрешено посещать их наравне с другими.

В большинстве других учебных заведений и увеселительных заведений города были воздвигнуты барьеры против цветных людей, и до тех пор, пока я не побывал там, они устанавливались без какого-либо видимого чувства несправедливости и им молча подчинялись; но постепенно, один за другим, они были сняты, и цветные люди теперь свободно входят во все общественные места отдыха без помех и наблюдения. Это изменение было произведено не полностью мной. С самого начала меня подбадривали и поддерживали в моих требованиях равных прав такие уважаемые граждане, как Айзек Пост, Wm. Хэллоуэлл, Сэмюэл Д. Портер, У. М. К. Блосс, Бендж. Фиш, Эйса Энтони и многие другие хорошие и преданные люди Рочестера.

Несмотря на то, что я сказал о неблагоприятных чувствах, проявленных некоторыми горожанами в связи с моим выбором Рочестера в качестве места для основания моей газеты, и о проблемах в вопросах образования, о которых только что упоминалось, этот выбор был во многих отношениях очень удачным. Город был и остается центром разнообразного, умного, предприимчивого, либерального и постоянно растущего населения. Окружающая местность примечательна своим плодородием, а сам город обладает одним из лучших водных ресурсов в мире. Он находится на линии Центральной железной дороги Нью-Йорка - линии, которая со своими соединениями охватывает всю страну. Его жители были трудолюбивы и жили в комфортных условиях; не настолько богаты, чтобы быть равнодушными к требованиям человечества, и не настолько бедны, чтобы быть неспособными помочь какому-либо благому делу, заслуживающему одобрения их суждения.

Почва была в значительной степени подготовлена для меня трудами других людей , в частности достопочтенного Дж . Майрон Холли, чей памятник из несокрушимого мрамора сейчас стоит на прекрасном кладбище Маунт-Хоуп, на возвышении, подобающем его благородному характеру. Я не знаю ни одного места в Союзе, где я мог бы устроиться в то время с меньшим сопротивлением или получить большую долю сочувствия и сотрудничества; и теперь я оглядываюсь назад на свою жизнь и труды там с искренним удовлетворением, и, проведя четверть века среди его жителей, я всегда буду чувствовать себя там как дома, чем где-либо еще в Соединенных Штатах.

ГЛАВА VIII. ДЖОН Браун И МИССИС СТОУ.

Моя первая встреча с капитаном . Джон Браун — Движение за свободную почву - Съезд цветных — Хижина дяди Тома — Промышленная школа для цветных — Письмо миссис Х. Б. Стоу.


ABOUT THEТОВРЕМЯ, когда я начинал свое предприятие в Рочестере, мне довелось провести ночь и день под крышей человека, чей характер и разговоры, а также чьи цели в жизни произвели очень глубокое впечатление на мой разум и сердце. Его имя упоминали при мне несколько видных цветных людей, среди которых были преподобный Генри Хайленд Гарнет и Дж. У. Логуэн. Когда они говорили о нем, их голоса понижались до шепота, и то, что они говорили о нем, вызывало у меня сильное желание увидеть его и познакомиться с ним. К счастью, меня пригласили повидаться с ним в его собственном доме. В то время, о котором я сейчас говорю, этот человек был уважаемым торговцем в густонаселенном и процветающем городе, и наше первое место встречи было в его магазине. Это было солидное кирпичное здание на видной, оживленной улице. При взгляде на интерьер, а также на массивные стены снаружи у меня создалось впечатление, что владелец, должно быть, человек со значительным достатком. Из магазина меня проводили к нему домой, где я был любезно принят как ожидаемый гость. Мое радушие было всем, о чем я мог просить. Каждый член семьи, от мала до велика, казалось, был рад меня видеть, и за очень короткое время я почувствовал себя как дома. Я был, однако, немного разочарован внешним видом дома и его расположением. Увидев прекрасный магазин, я был готов увидеть прекрасное жилье в подходящем районе, но этот вывод был полностью развеян фактическим наблюдением. На самом деле, дом не был ни просторным, ни элегантным, ни его расположение не было желательным, это было небольшое деревянное здание на глухой улочке, в районе, населенном в основном рабочими и механиками; достаточно респектабельное, конечно, но, как мне показалось, не совсем то место, где можно было бы искать резиденцию процветающего и преуспевающего торговца. Каким бы простым ни был дом этого человека снаружи, внутри он был еще проще. Его обстановка удовлетворила бы спартанца. Потребовалось бы больше времени, чтобы определить, чего в этом доме нет, чем того, что в нем было. В нем была атмосфера простоты, которая почти наводила на мысль о нужде. Мой первый прием пищи прошел под неправильным названием "чай", хотя в нем не было ничего похожего на обычное значение этого термина. Завтрак состоял из говяжьего супа, капусты и картофеля - блюда, которым мог бы насладиться человек, целый день проведший за плугом или совершивший форсированный марш-бросок в дюжину миль по неровной дороге в морозную погоду. Не покрытый краской, шпоном, лаком или скатертью, стол безошибочно выдавал себя из сосны и самой простой работы. Наемной прислуги видно не было. Мать, дочери и сыновья прислуживали, и делали это хорошо. Они, очевидно, привыкли к этому и не думали о каком-либо неприличии или унижении в роли собственных слуг. Говорят, что дом в какой-то мере отражает характер его обитателей; этот дом, безусловно, отражал. В нем не было ни маскировки, ни иллюзий, ни притворства. Все подразумевало суровую правду, твердую цель и жесткую экономию. Я недолго пробыл в обществе хозяина этого дома, прежде чем обнаружил, что он действительно здесь хозяин и, вероятно, станет и моим, если я пробуду с ним достаточно долго. Он соответствовал представлению святого Павла о главе семьи. Его жена верила в него, а дети смотрели на него с благоговением. Когда бы он ни говорил, его слова привлекали серьезное внимание. Его аргументы, которым я в некоторых моментах осмеливался возражать, казалось, убедили всех; его призывы тронули всех, и его воля произвела на всех впечатление. Конечно, я никогда не ощущал на себе более сильного религиозного влияния, чем находясь в доме этого человека.


ДЖОН БРАУН

Лично он был худощавым, сильным и жилистым, вылепленным из лучших образцов Новой Англии, созданным для трудных времен, приспособленным справляться с самыми суровыми испытаниями. Одетый в простую американскую шерстяную одежду, обутый в ботинки из воловьей кожи и галстук из того же прочного материала, ростом под шесть футов, весом менее 150 фунтов, в возрасте около пятидесяти лет, он представлял собой фигуру, прямую и симметричную, как горная сосна. Его осанка производила необычайное впечатление. Голова у него была не большая, но компактная и высокая. Волосы жесткие, крепкие, слегка седые, коротко подстриженные, росли низко на лбу. Его лицо было гладко выбрито и открывало волевой квадратный рот, поддерживаемый широким и выступающим подбородком. Его глаза были голубовато-серыми, и при разговоре они были полны света и огня. На улице он двигался длинным, пружинистым шагом скаковой лошади, поглощенный собственными размышлениями, не ища и не избегая наблюдения. Таков был человек, чье имя я слышал шепотом, таков был дух его дома и семьи, таков был дом, в котором он жил, и таков был капитан Джон Браун, чье имя теперь вошло в историю как одно из самых заметных личностей и величайших героев, известных американской славе.

После уже описанного плотного обеда капитан Браун осторожно подошел к предмету, на который он хотел обратить мое внимание, поскольку, по-видимому, предчувствовал противодействие своим взглядам. Он осуждал рабство свирепым и ожесточенным взглядом и речью, считал, что рабовладельцы утратили свое право на жизнь, что рабы имели право обрести свободу любым доступным им способом, не верил, что моральное убеждение когда-либо освободит раба или что политические действия отменят систему. Он сказал, что у него давно был план, который мог бы достичь этой цели, и он пригласил меня к себе домой, чтобы изложить этот план передо мной. Он сказал, что в течение некоторого времени искал цветных людей, которым он мог бы безопасно раскрыть свою тайну, и временами он почти отчаивался найти таких людей, но теперь он приободрился, потому что увидел головы таких людей, поднимающиеся во всех направлениях. Он наблюдал за моим курсом дома и за границей и хотел моего сотрудничества. Его план в том виде, в каком он тогда возник у него в голове, заслуживал всяческих похвал. Это не предполагало, как предполагают некоторые, всеобщего восстания среди рабов и всеобщей резни рабовладельцев. Он думал, что восстание приведет только к поражению цели, но его план действительно предусматривал создание вооруженных сил, которые должны были действовать в самом сердце Юга. Он был не прочь пролить кровь и считал, что практика ношения оружия была бы полезна цветным людям, поскольку это дало бы им ощущение своей мужественности. Ни один народ, сказал он, не может иметь самоуважения или быть уважаемым, если он не будет бороться за свою свободу. Он привлек мое внимание к карте Соединенных Штатов и указал мне на обширные Аллегани, которые простираются от границ Нью-Йорка до Южных штатов. “Эти горы, ” сказал он, - являются основой моего плана. Бог дал силу холмам свободы, они были расположены здесь для освобождения негритянской расы; они полны естественных фортов, где один человек для защиты будет равен сотне для нападения; они также полны хороших укрытий, где могло бы укрыться большое количество храбрецов, которые могли бы сбивать с толку преследование и ускользать от него в течение длительного времени. Я хорошо знаю эти горы и мог бы отвести в них отряд людей и удержать их там, несмотря на все усилия Виргинии вытеснить их оттуда. Истинная цель, к которой следует стремиться, - это прежде всего уничтожить денежную ценность собственности рабов; а это может быть сделано только путем обеспечения безопасности такой собственности. Тогда мой план состоит в том, чтобы сначала взять около двадцати пяти отборных людей и начать с малого; снабдить их оружием и амуницией, расставить их отрядами по пять человек в линию протяженностью двадцать пять миль, самые убедительные и рассудительные из которых должны время от времени спускаться в поля, как только представится возможность, и убеждать рабов присоединиться к ним, ища и отбирая самых неугомонных и отважных ”.

Он видел, что в этой части работы необходимо соблюдать максимальную осторожность, чтобы избежать предательства и разоблачения. Только самых добросовестных и умелых следовало посылать на эту опасную работу; он думал, что с осторожностью и предприимчивостью вскоре сможет собрать отряд из сотни выносливых людей, людей, которые были бы довольны свободной и полной приключений жизнью, которой он предлагал их обучить; когда они будут должным образом обучены, и каждый человек найдет место, для которого он лучше всего подходит, они начнут работать всерьез; они прогонят большое количество рабов, оставят храбрых и сильных в горах, а слабых и робких отправят на Север по подземной железной дороге; его операции станут проще. расширялся с увеличением численности населения и не ограничивался бы одним населенным пунктом.

Когда я спросил его, как он будет содержать этих людей, он решительно ответил, что отдаст их врагу. Рабство было состоянием войны, и раб имел право на все, что было необходимо для его свободы. Но, сказал я, “предположим, вам удастся увести несколько рабов и таким образом произвести впечатление на рабовладельцев Вирджинии, внушив им чувство незащищенности в своих рабах, эффект будет только в том, что они продадут своих рабов дальше на Юг”. “Это, - сказал он, - будет первым, что я хочу сделать; затем я бы последовал за ними. Если бы мы могли изгнать рабство из одного округа, это было бы большим достижением; это ослабило бы систему по всему штату ”. “Но они наняли бы ищеек, чтобы выслеживать вас в горах ”. “Возможно, они попытаются, ” сказал он, “ но есть вероятность, что мы разгромим их, и когда нам удастся разгромить одно отделение, они будут осторожны в преследовании”. “Но вы можете быть окружены и отрезаны от своей провизии или средств к существованию”. Он думал, что этого нельзя сделать, чтобы они не смогли прорубить себе путь к отступлению; но даже если случится худшее, он может быть только убит; и у него не было лучшего применения своей жизни, чем отдать ее за дело раба. Когда я предположил, что мы могли бы обратить рабовладельцев, он пришел в сильное возбуждение и сказал, что этого никогда не может быть; “он знал их гордые сердца и то, что их никогда не заставят отказаться от своих рабов, пока они не почувствуют большую палку над головой”. Он заметил, что я, возможно, обратил внимание на простоту его образа жизни, добавив, что он применил этот метод, чтобы сэкономить деньги для достижения своих целей. Это было сказано отнюдь не хвастливым тоном, ибо он чувствовал, что и так уже слишком долго медлил, и у него не было возможности похвастаться ни своим рвением, ни самоотречением. Если бы некоторые мужчины так демонстрировали суровую добродетель, я бы отверг это как наигранное, фальшивое и лицемерное, но в Джоне Брауне я чувствовал, что это реально, как железо или гранит. После этой ночи, проведенной с Джоном Брауном в Спрингфилде, штат Массачусетс, в 1847 году, в то время как я продолжал писать и выступать против рабства, я все равно стал меньше надеяться на его мирную отмену. Мои высказывания становились все более и более окрашенными в цвет сильных впечатлений этого человека. Выступая на съезде против рабства в Салеме, штат Огайо, я выразил опасение, что рабство может быть уничтожено только кровопролитием, когда мой старый добрый друг Соджорнер Трут внезапно и резко прервал меня вопросом: “Фредерик, Бог умер?” “Нет”, - ответил я, и “поскольку Бог не мертв, рабство может закончиться только кровью”. Моя чудаковатая старшая сестра училась в гарнизонной школе непротивления и была шокирована моей кровавой доктриной, но она тоже стала сторонницей меча, когда была объявлена война за сохранение Союза.

В 1848 году мне выпала честь присутствовать и в какой-то мере участвовать в знаменитом Съезде Свободных земель, проходившем в Буффало, штат Нью-Йорк. Это было обширное и пестрое собрание, состоявшее из людей из всех районов Севера, и можно сказать, что оно сформировало новое направление в истории сил, организованных для сопротивления растущим и агрессивным требованиям рабства и рабовладельческой власти. До этого съезда в Буффало агентства по борьбе с рабством были в основном направлены на изменение общественных настроений путем разоблачения через прессу и с трибуны природы рабовладельческой системы. Борьба с рабством до сих пор была лишь молнией среди ясного неба; Конвенция в Буффало стремилась превратить ее в удар грома. Это правда, что Партия Свободы, политическая организация, существовала с 1840 года, когда она отдала семь тысяч голосов за Джеймса Г. Бирни, бывшего рабовладельца, но который, повинуясь просвещенной совести, благородно освободил своих рабов и теперь посвящал свое время и таланты свержению рабства. Это правда, что эта маленькая партия храбрецов в свое время увеличила свою численность до шестидесяти тысяч избирателей. Однако теперь она, по-видимому, достигла своей кульминации и больше не могла привлекать к себе и объединять все доступные элементы Севера, способные быть мобилизованными против растущих и агрессивных мер и целей рабовладельческой державы. В старой партии вигов, известной как "Виги совести", и в Демократической партии, известной как "Барнбернеры" и "Свободные демократы", было много людей, настроенных против рабства и категорически выступавших против распространения рабовладельческой системы на территорию, до сих пор не затронутую ее присутствием; но которые, тем не менее, не были готовы присоединиться к партии свободы. Считалось, что ему не хватает численности и престижа. Его судьба была судьбой всех пионеров. Работа, которую от него требовалось выполнить, подвергла его нападкам со всех сторон, и спереди он носил уродливые следы конфликта. Она была непопулярна из-за самой своей преданности делу свободы и справедливости. Неудивительно, что некоторые из ее членов, такие как Геррит Смит, Уильям Гуделл, Берия Грин и Джулиус Лемуан, отказались оставить старое ради нового. Они чувствовали, что партия "Свободная земля" - это шаг назад, понижение стандартов, что люди должны прийти к ним, а не они к народу. Вечеринка, которая была достаточно хороша для них, должна быть достаточно хороша и для всех остальных. Однако события перевесили это рассуждение. Всеобщим стало убеждение, что пришло время для новой организации, которая должна объединить всех, кто каким-либо образом выступал против рабства и рабовладельческой власти, и этот Съезд свободных земель в Буффало стал результатом этого убеждения. Легко сказать, что та или иная мера была бы мудрее и лучше принятой. Но любая мера подтверждается ее необходимостью и результатами. Гора не могла перейти к Магомету, а элемент Свободной Почвы - к старой партии Свободы, поэтому последняя перешла к первой. “Все хорошо, что хорошо кончается”. Это Собрание беспочвенников в Буффало, какими бы низкими ни были их стандарты, действительно заложило фундамент грандиозной надстройки. Это было мощное звено в цепи событий, благодаря которым рабовладельческий строй был упразднен, рабы освобождены, а страна спасена от расчленения.

Я ничего не имею против участников этого нового движения в том, что они не видели конца с самого начала; что они сначала не заняли тех высоких позиций, которые в дальнейшем в конфликте почувствовали себя призванными занять их преемники; или что их партия Свободной земли, как и старая партия Свободы, в конечном итоге была вынуждена отойти в сторону и освободить место для великой республиканской партии. Во всем этом и многом другом она иллюстрирует опыт реформ во все века и соответствует законам человеческого прогресса — Меры меняются, принципы - никогда.

Я был не единственным хорошо известным в стране цветным мужчиной, присутствовавшим на этом съезде. Сэмюэл Ринголд Уорд, Генри Хайленд Гарнет, Чарльз Л. Ремонд и Генри Бибб были там и произнесли речи, которые были с удивлением и удовлетворением восприняты тысячами собравшихся. Как цветной человек, я почувствовал огромное воодушевление и силу в своем деле, слушая этих людей — в присутствии самых способных представителей белой расы. Мистер Уорд особенно привлек внимание на том съезде. Как оратор и мыслитель, он, как мне казалось, значительно превосходил любого из нас, и, будучи совершенно черным человеком без примеси африканского происхождения, великолепие его интеллекта напрямую способствовало славе его расы. По глубине мысли, беглости речи, остроумию, логической точности и общему интеллекту Сэмюэл Р. Уорд не оставил преемника среди цветных людей среди нас, и это был печальный день для нашего дела, когда он был похоронен на земле чужой страны.

После того, как партия свободной земли с надписями “Свободная земля”, ”Свободный труд“, "Свободные штаты”, “Свобода слова” и “Свободные люди” на своих знаменах нанесла поражение почти постоянно побеждавшей Демократической партии под руководством такого способного и популярного знаменосца, как генерал Льюис Касс, мистер Кэлхун и другие государственные деятели Юга были более чем когда-либо встревожены быстрым ростом антирабовладельческих настроений на Севере и все больше и больше посвящали свою энергию разработке средств, позволяющих остановить бурю. Они не были в неведении относительно того, до чего могло бы вырасти это чувство, если бы его не подавляли и не гасли. Поэтому они стали ожесточенными в спорах и более экстравагантными, чем когда-либо, в своих требованиях дополнительных гарантий к своей системе грабежей и убийств. Предполагая, что Конституция гарантирует их права собственности на своих собратьев, они считали открытым нарушением Конституции то, что любой американский гражданин в любой части Соединенных Штатов говорит, пишет или действует вопреки этому праву. Но эта поверхностная логика, которую они ясно видели, не могла принести им никакой пользы, если они не могли получить дополнительные гарантии защиты от рабства. Чтобы добиться этого, была предложена идея внести в Конституцию такие изменения, чтобы вместо одного президента Соединенных Штатов было два — один с Севера, а другой с Юга, — и чтобы ни одна мера не становилась законом без согласия обоих. Но этот прием был настолько непрактичен, что вскоре исчез из поля зрения, и упоминается здесь только для того, чтобы показать отчаянное стремление рабовладельцев поддержать свою систему варварства, против которой настроения Севера были направлены с разрушительным мастерством и эффектом. Они требовали большего числа рабовладельческих штатов, большей власти в Сенате и Палате представителей и настаивали на подавлении свободы слова. По прошествии двух лет, в 1850 году, когда Клей и Кэлхун, двое из самых способных лидеров Юга, которые когда-либо были, все еще находились в Сенате, у нас была попытка урегулировать разногласия между Севером и Югом, которые наши законодатели считали окончательными. Что это были за меры, мне нет нужды здесь перечислять, скажу только, что главной из них был “Закон о беглых рабах”, составленный Джеймсом М. Мейсоном из Вирджинии и поддержанный Дэниелом Вебстером из Массачусетса; законопроект, несомненно, в большей степени предназначенный для вовлечения Севера в пособничество рабству и притупления его моральных чувств, чем для обеспечения возвращения беглецов их так называемым владельцам. Какое-то время этот план не совсем проваливался. Письма, речи и памфлеты буквально сыпались на жителей Севера, напоминая им об их конституционном долге выслеживать и возвращать в рабство беглых рабов. В этом проповедники не сильно отставали от прессы и политиков, особенно от того класса проповедников, который известен как доктора богословия. Длинный список из них выступил со своими Библиями, чтобы показать, что ни Христос, ни Его святые апостолы не возражали против возвращения беглецов в рабство. Теперь, когда этот злой день прошел, я не сомневаюсь, что вид этих проповедей вызвал бы румянец стыда на щеках многих.

Живя тогда в Рочестере, на границе с Канадой, я был вынужден наблюдать ужасно удручающие последствия этого жестокого постановления. Беглые рабы, которые много лет жили в безопасности в Западном Нью-Йорке и других местах, некоторые из которых благодаря промышленности и экономии скопили деньги и купили небольшие дома для себя и своих детей, внезапно были встревожены и вынуждены бежать в Канаду в поисках безопасности, как с вражеской земли — обреченного города — и предпринять унылый марш к новому жилищу с пустыми руками, среди незнакомцев. Мой старый друг Уорд, о котором я только что говорил, счел необходимым отказаться от участия в конкурсе и бежать в Канаду, и тысячи последовали его примеру. Епископ Дэниел А. Пейн из Африканской методистской епископальной церкви пришел ко мне примерно в это время, чтобы посоветоваться, что лучше - стоять на своем или бежать в Канаду. Я сказал ему, что не могу покинуть свой пост, пока не увижу, что не смогу удержать его, добавив, что не хочу уходить, пока Гарнет и Уорд остаются. “Ну, - сказал он, - Уорд, Уорд, его уже нет. Я видел, как он переходил дорогу из Детройта в Виндзор”. Я спросил его, собирается ли он остаться, и он ответил: “Да, мы разбиты, мы разбиты! и с таким же успехом мы могли бы отступить в полном порядке”. Это был действительно ошеломляющий удар. У этого человека было больше сил, чтобы победить это бесчеловечное действие, чем у любого другого цветного человека в стране, потому что никто другой не мог использовать такую силу ума, чтобы противостоять ему. Я почувствовал себя осажденным городом, узнав, что его защитники пали у его ворот.

Лишения, налагаемые этим жестоким и бесстыдным законом, были жестокими и шокирующими, и все же лишь немногие из всех беглецов Северных Штатов были возвращены в рабство в соответствии с его печально известными порочными положениями. Как средство возвращения их сбежавшей собственности в виде человеческой плоти, закон потерпел полный провал. Его эффективность была сведена на нет его чудовищностью. Его главный эффект состоял в том, чтобы посеять тревогу и ужас среди класса, подверженного его действию, и это он делал наиболее эффективно и прискорбно. Даже цветные люди, которые всю свою жизнь были свободны, чувствовали себя очень неуверенно в своей свободе, поскольку по этому закону клятвы любых двух злодеев было достаточно, чтобы отправить свободного человека в пожизненное рабство. В то время как закон наводил ужас на свободных, он был еще большим ужасом для сбежавшего раба. Для него не было покоя. Спящий или бодрствующий, на работе или на отдыхе, в церкви или на рынке, он мог застать врасплох и пленить. По закону судья получал по десять долларов за каждого, кого он мог отправить в рабство, и только по пять долларов за каждого, кого он мог признать свободным. Хотя теперь я сам был свободен, я не был лишен опасений. Моя покупка имела сомнительную действительность, поскольку была куплена вне владения моего владельца, и когда он должен был взять то, что было дано, или не брать ничего. Это был вопрос, сможет ли такая продажа остановить моего истца в отстаивании определенных или предполагаемых равноправных прав на мое тело и душу. По дошедшим до меня слухам, мой дом несколько ночей охраняли мои друзья, и похитители, приди они, получили бы что угодно, только не холодный прием, потому что “удары приходилось бы принимать так же, как и наносить”. К счастью, это царство террора продолжалось недолго. Несмотря на усилия Дэниела Вебстера, Милларда Филлмора и наших докторов богословия, закон быстро приобрел дурную славу. Спасение Шадрака, приведшее к смерти одного из похитителей в Бостоне, дела Симмса и Энтони Бернса в том же месте вызвали глубочайшее неприятие закона и его сторонников. Но больше всего на свете закон о беглых рабах разрушало сопротивление, оказываемое ему самими беглецами. Решительный контроль был дан исполнению закона в Кристиане, Пенсильвания, где трое цветных мужчин, преследуемых мистером Горсачом и его сыном, убили отца, ранили сына, прогнали полицейских и скрылись в моем доме в Рочестере. Работа по безопасной доставке этих людей в Канаду была деликатной. Они были не только беглецами из рабства, но и обвиняемыми в убийстве, и полицейские преследовали их. Времени на промедление не было. Я не мог смотреть на них как на убийц. Для меня они были героическими защитниками справедливых прав человека против похитителей людей и душегубов. Поэтому я накормил их и приютил в своем доме. Если бы их преследовали тогда и там, мой дом был бы залит кровью, потому что эти люди, уже вкусившие крови, были хорошо вооружены и готовы продать свои жизни за счет жизней и конечностей вероятных нападавших. То, что они уже сделали в Кристиане, и холодная решимость, которая проявилась очень явно, особенно в Паркере, ибо так звали лидера, не оставили у меня сомнений в том, что их мужество было неподдельным и что их поступки будут соответствовать их словам. Ситуация была критической и опасной. В тот день "Телеграф" сообщила об их деяниях в Кристиане, об их побеге и о том, что в горах Пенсильвании ведутся поиски убийц. Эти люди дошли до меня одновременно с этой новостью в нью-йоркских газетах. Сразу после происшествия в Кристиане они, вместо того чтобы отправиться в горы, были посажены на поезд, который доставил их в Рочестер. Таким образом, они почти опередили "молнию" и намного опередили вероятную погоню, если только телеграф уже не вызвал сюда агентов. Следовательно, часы, которые они провели в моем доме, были часами беспокойства и активности. Я отправил свою подругу мисс Джулию Гриффитс на пристань в трех милях отсюда на реке Джинси, чтобы выяснить, отправится ли пароход этой ночью в какой-либо порт Канады, а сам остался дома охранять моих усталых, покрытых пылью и спящих гостей, поскольку они были измотаны путешествием в течение двух дней и ночей и нуждались в отдыхе. К счастью для нас, ожидание было недолгим, потому что оказалось, что в ту же ночь пароход должен был отправиться в Торонто, Канада.

Этот факт, однако, не положил конец моему беспокойству. Существовала опасность, что между моим домом и лестничной площадкой или на самой лестничной площадке мы могли столкнуться с неприятностями. Действительно, посадка была тем местом, где могли возникнуть неприятности, если они вообще могли возникнуть. Так терпеливо, как только мог, я дождался наступления сумерек, а затем посадил людей в свой “Демократический вагон” и направился к посадочной площадке на Дженези. Это была захватывающая поездка и к тому же довольно быстрая. Мы добрались до яхты по крайней мере за пятнадцать минут до времени ее отправления, и это без замечаний или приставаний. Но эти пятнадцать минут показались нам намного длиннее, чем обычно. Я оставался на борту, пока не был отдан приказ поднять трап; я пожал руки своим друзьям, получил от Паркера револьвер, выпавший из руки Горсача при его смерти, подаренный теперь в знак благодарности и на память о битве за свободу в Кристиане, и я вернулся к себе домой с чувством облегчения, которое я не могу здесь описать. Это дело в Кристиане и "Спасение Джерри из Сиракуз" нанесли смертельные раны беглому рабу Биллу. После этого он стал почти мертвой буквой, поскольку рабовладельцы обнаружили, что он не только не дает им права распоряжаться своими рабами, но и что попытка навязать его навлекла на них ненависть и ослабила рабовладельческую систему.

В разгар этих неприятностей с беглыми рабами появилась книга, известная как “Хижина дяди Тома”, произведение удивительной глубины и силы. Ничто не могло лучше соответствовать моральным и гуманным требованиям времени. Эффект был поразительным, мгновенным и универсальным. Ни одна книга на тему рабства не затронула так широко и благосклонно американское сердце. В нем соединились вся мощь и пафос предыдущих публикаций подобного рода, и многие приветствовали его как вдохновенное произведение. Миссис Стоу сразу же стала объектом интереса и восхищения. Она сколотила состояние и славу на родине и пробудила глубокий интерес за границей. Видные деятели Англии, воодушевленные ее “Хижиной дяди Тома”, выступавшей против рабства, пригласили ее посетить эту страну и пообещали оставить ей отзыв. Миссис Стоу приняла приглашение и предложенный отзыв. Однако перед отплытием в Англию она пригласила меня из Рочестера, штат Нью-Йорк, провести день в ее доме в Андовере, штат Массачусетс. Обрадованный возможностью лично познакомиться с одаренной писательницей, я, не теряя времени, отправился в Андовер. В ее доме меня приняли с неподдельным радушием. Между автором и ее книгой не было противоречия. Миссис Стоу появлялась в разговоре так же хорошо, как и в своих произведениях. Она произнесла передо мной милую маленькую речь, объявив о своей цели послать за мной. “Я пригласила вас сюда, - сказала она, - потому что хочу посоветоваться с вами о том, что можно сделать со свободным цветным народом страны. Я еду в Англию и рассчитываю, что в моих руках окажется значительная сумма денег, и я намерен каким-то образом использовать ее для постоянного улучшения положения свободных цветных людей, и особенно для того класса, который стал свободным своими собственными усилиями. Каким образом я могу сделать это наиболее успешно - вот тема, о которой я хотел бы поговорить с вами. В любом случае я хочу, чтобы в честь "Хижины дяди Тома" был воздвигнут какой-нибудь памятник, который показал бы, что он произвел нечто большее, чем преходящее влияние ”. Она сказала, что было предложено несколько планов, среди прочих - простое учебное заведение, но что она положительно относится к созданию промышленной школы; и она хотела, чтобы я высказал свое мнение относительно того, что, по моему мнению, было бы лучшим планом помощи свободному цветному народу. Я не замедлил рассказать миссис Стоу все, что знал и думал по этому поводу. Что касается чисто образовательного учреждения, я согласился с ней, что оно не отвечает нашим потребностям. Я выступал против траты денег таким образом. Я также был против обычной промышленной школы, где ученики должны просто зарабатывать средства на получение образования по книгам. Такие школы уже существовали. То, что мне показалось лучшим, было скорее серией мастер-классов, где цветные люди могли бы научиться некоторым ремеслам, научиться работать с железом, деревом и кожей, а также где можно было бы получить простое английское образование. Я утверждал, что нехватка денег является корнем всего зла для цветных людей. Их лишили всех прибыльных занятий, и они были вынуждены быть простыми цирюльниками, официантами, кучерами и тому подобным за такую низкую плату, что они почти ничего не могли откладывать. Бедность удерживала их в невежестве, а невежество - в деградации. Нам нужно было больше, чтобы научиться хорошо зарабатывать на жизнь, чем изучать латынь и греческий. Выслушав меня довольно долго, она была настолько любезна, что сказала мне, что разделяет мои взгляды и направит деньги, которые она рассчитывает получить за границей, на удовлетворение потребности, которую я назвал самой важной; путем создания учреждения, в котором цветная молодежь должна обучаться ремеслам, а также читать, писать и считать. Собираясь уезжать из Андовера, миссис Стоу попросила меня изложить свое мнение по этому вопросу в форме письма, чтобы она могла взять его с собой в Англию и показать там своим друзьям, чтобы они могли увидеть, на что можно направить их вклад. Я удовлетворил ее просьбу и написал ей следующее письмо с указанной целью:

Фредерик Дуглас

8 марта 1853 года

Рочестер

Х. Бичер - Стоу

Рочестер,

8 марта 1853 года.

Моя дорогая миссис Стоу!

Две недели назад, находясь в вашем доме, вы любезно сообщили мне, что намереваетесь сделать нечто такое, что навсегда внесло бы вклад в улучшение положения свободных цветных людей в Соединенных Штатах. Вы особенно проявили интерес к тем из этого класса, кто стал свободным своими собственными усилиями, и больше всего на свете желали быть им полезными. Каким образом и какими средствами вы можете наиболее успешно помогать этому классу - вот предмет, по которому вы оказали мне честь спросить моего мнения. ... Таким образом, я утверждаю, что бедность, невежество и деградация являются совокупным злом; или, другими словами, они составляют социальную болезнь свободного цветного населения Соединенных Штатов.

Избавить их от этой тройной болезни - значит улучшить и возвысить их, под чем я подразумеваю просто поставить их наравне с их белыми соотечественниками в священном праве на “Жизнь, свободу и стремление к счастью”. Я не выступаю за воображаемое или искусственное возвышение, а лишь требую честной игры. Как этого добиться? Отвечаю, во-первых, не путем создания для нашего использования средних школ и колледжей. Такие институты, по моему мнению, находятся за пределами наших непосредственных возможностей и не приспособлены к нашим нынешним самым насущным потребностям. Средние школы и колледжи - превосходные учреждения, и в свое время они будут в значительной степени способствовать нашему прогрессу; но они являются результатом, а также требованием точки прогресса, которой мы как народ еще не достигли. Привыкнув к более грубому образу жизни и добыванию средств к существованию, мы не можем и не должны надеяться, что одним прыжком из нашего низкого положения сможем достичь положения министров, Юристов, врачей, Редакторов, Торговцев и т.д. Мы, несомненно, достигнем их; но это произойдет только тогда, когда мы терпеливо и кропотливо, и я могу добавить успешно, освоим и пройдем через промежуточные ступени земледелия и механических искусств. Кроме того, в этой стране существуют — и, возможно, это лучшая причина для моего взгляда на этот случай — многочисленные учебные заведения, уже открытые для цветной молодежи. На мой взгляд, сейчас цветным людям предоставляется ровно столько возможностей, сколько они могут выделить времени для выполнения более суровых жизненных обязанностей. В их нынешнем состоянии бедности они не могут выделить своим сыновьям и дочерям два-три года на обучение в школах-интернатах или колледжах, не говоря уже о том, чтобы найти средства для их содержания в таких учреждениях. Следовательно, я полагаю, что мы хорошо обеспечены в этом отношении; и что можно справедливо заключить из того факта, что возможности для нашего образования, насколько это касается школ и колледжей в Свободных Штатах, будут увеличиваться вполне пропорционально нашим будущим потребностям. В течение последних десяти лет колледжи в этой стране были открыты для цветной молодежи. Тем не менее, сравнительно немногие получили классическое образование; и даже эти немногие обнаружили, что получили образование, намного превышающее жизненные условия, поскольку не было методов, с помощью которых они могли бы использовать свои знания для объяснения причин. Некоторые из этого последнего класса поступили на служение; но вам не нужно говорить, что для поддержания образованного служения нужны образованные люди. Среди людей должно быть определенное самосовершенствование, чтобы поддерживать такое служение. В настоящее время среди нас нет такого совершенствования; и поэтому мы ценим в проповеднике сильные легкие, а не высокую образованность. Я не говорю, что нам не нужны образованные служители, отнюдь! Я бы хотел, чтобы их было больше! но увеличение их числа - это не самое большое благо, которое вы можете нам дать.

У нас в стране есть два или три цветных юриста; и я рад этому факту, ибо это является весьма отрадным свидетельством нашего прогресса. Тем не менее, следует признать, что с точки зрения успеха наши юристы такие же большие неудачники, как и наши министры, белые люди не будут нанимать их к очевидным затруднениям в их делах, а чернокожие, берущие пример с белых, недостаточно уверены в своих способностях, чтобы нанять их. Следовательно, образованные цветные мужчины, среди цветных людей, пользуются очень большой скидкой. Казалось бы, образование и эмиграция идут рука об руку с нами, ибо как только среди нас появляется человек, способный благодаря своему гению и учености оказать нам большую услугу, сразу же он обнаруживает, что может лучше послужить себе, уехав в другое место. В доказательство этого я мог бы привести в пример Руссвурмов, Гарнетсов, Уордов, Краммеллов и других, всех людей с превосходящими способностями и достижениями, способных одним своим присутствием в деревне устранить горы предрассудков против своей расы; но эти джентльмены, оказавшись здесь в затруднительном положении из-за особых неудобств, о которых я говорил, недостатков, частично проистекающих из их образования, испытывая отвращение к невежеству, с одной стороны, и предрассудкам, с другой, и не имея желания продолжать соревнование с такими разногласиями, они искали более благоприятные края, где они могли бы жить дольше. мирная и спокойная жизнь. Я сожалею об их избрании, но не могу их винить, потому что при равном уровне образования и той тяжелой участи, которая выпала на их долю, я мог бы последовать их примеру. . . .

Нет особых оснований надеяться, что сколько-нибудь значительное число свободных цветных людей когда-либо будет вынуждено покинуть эту страну, даже если бы это было желательно. Этот чернокожий человек — в отличие от индейца — любит цивилизацию. Сам он не слишком продвинулся в развитии цивилизации, но ему нравится быть в ее гуще, и он предпочитает разделять ее самые неприятные пороки, а не сталкиваться с варварством. Тогда любовь к родине, страх изоляции, отсутствие духа авантюризма и мысль о том, что они могут показаться покинувшими своих “братьев поневоле”, являются мощным сдерживающим фактором для всех планов колонизации, которые направлены на переселение цветного населения без рабов. Правда в том, дорогая мадам, что мы здесь, и здесь мы, вероятно, останемся. Отдельные люди эмигрируют, а нации — никогда. Мы выросли с этой республикой, и я пока не вижу ничего в ее характере или даже в характере американского народа, что заставляло бы нас верить в то, что мы должны покинуть Соединенные Штаты. Если же мы останемся здесь, то вопрос для мудрых и добрых людей заключается именно в том, что вы мне задали, а именно: что можно сделать, чтобы улучшить положение свободных цветных людей в Соединенных Штатах? План, который я смиренно представляю в ответ на этот запрос — и в надежде, что он может найти одобрение у вас и у многих друзей человечества, которые чтут, любят и сотрудничают с вами, — заключается в создании в Рочестере, штат Нью-Йорк, или в какой-либо другой части Соединенных Штатов, столь же благоприятной для такого предприятия, Промышленного колледжа, в котором будут преподавать несколько важных отраслей механического искусства. Этот колледж будет открыт для цветной молодежи. Я опущу детали такого учебного заведения, которое я предлагаю . . . . . Никогда в жизни не проучившись ни дня в школе, я, возможно, не стану вдаваться в подробности столь всеобъемлющего плана, как тот, который заложен в идее колледжа. Поэтому я повторяю, что оставляю организацию и управление на усмотрение вашей высшей мудрости и друзей, которые поддерживают ваши благородные усилия. Аргумент в пользу Промышленного колледжа — колледжа, которым должны руководить лучшие люди — и лучшие рабочие, которых может позволить себе механическое искусство, колледжа, где цветную молодежь можно научить пользоваться не только головой, но и руками, где они могут получить средства к существованию, независимо от того, будет ли их дальнейший жребий среди цивилизованных или нецивилизованных людей; выберут ли они остаться здесь или предпочтут вернуться на землю своих отцов, — вкратце таков. Предубеждение против свободных цветных людей в Соединенных Штатах нигде не проявило себя столь непобедимо, как среди механиков. Фермер и профессионал не питают более горьких чувств, чем те, которые питают они. Последнее привело бы к полному изгнанию нас из страны из-за голода. В данный момент мне легче затащить своего сына в адвокатскую контору изучать юриспруденцию, чем в кузницу раздувать мехи и орудовать кувалдой. Лишенные средств к обучению полезным профессиям, мы загнаны в самые узкие рамки, чтобы добыть средства к существованию. В прошлые времена мы были рубщиками дров и разносчиками воды для американского общества, и когда-то мы обладали монополией на низменные удовольствия, но это уже не так. Даже эти удовольствия быстро ускользают из наших рук. Факт в том— что каждый день начинается с урока и заканчивается уроком, что цветные люди должны учиться ремеслам и должны находить новую работу, новые способы приносить пользу обществу, или что они должны разлагаться из-за насущных потребностей, к которым их быстро приводит их состояние.

Мы должны стать механиками; мы должны строить так же хорошо, как жить в домах; мы должны производить мебель так же хорошо, как пользоваться ею; мы должны строить мосты так же хорошо, как переходить по ним, прежде чем мы сможем жить должным образом или пользоваться уважением наших собратьев. Нам нужны механики, а также служители. Нам нужны работники по обработке железа, глины и кожи. У нас есть ораторы, писатели и другие профессионалы, но они принадлежат только к определенному классу и пользуются уважением к нашей расе в определенных избранных кругах. Чтобы жить здесь так, как мы должны, мы должны быть привязаны к нашим соотечественникам в их повседневных насущных потребностях. Мы должны не только уметь шить черные ботинки, но и шить их. В настоящее время мы неизвестны в Северных Штатах как механики. Мы не предъявляем доказательств своей гениальности или мастерства на выставках округа, штата или страны. Нас не знают ни на одной из крупнейших отраслевых выставок наших сограждан, и, будучи неизвестными, мы остаемся незамеченными.

Тот факт, что мы никак не демонстрируем свои способности, считается доказательством нашей неспособности сделать что-либо, отсюда все безразличие и презрение, с которыми относятся к неспособности, падают на нас, и это тоже, когда у нас не было средств опровергнуть печально известное мнение о нашей естественной неполноценности. В течение последних десяти лет я отрицал перед американцами, что мы низшая раса, но это было сделано с помощью аргументов, основанных на общепринятых принципах, а не на представлении фактов. Теперь, твердо веря, как и я, что среди цветного населения есть навыки, изобретательность, сила, трудолюбие и настоящие механические гении, которые послужат благоприятным свидетельством в их пользу и которым нужны только средства для их развития, я решительно выступаю за создание такого колледжа, о котором я упоминал. Преимущества такого института не ограничивались бы ни Северными штатами, ни свободными цветными людьми. Они распространялись бы на весь Союз. Такой институт принес бы пользу рабу не меньше, чем свободному человеку. Следует признать, что самый мощный аргумент, который сейчас использует рабовладелец-южанин, и самый успокаивающий его совесть, - это аргумент, основанный на низком положении свободных цветных людей Севера. Я давно чувствовал, что наши самые верные друзья в этой стране уделяют слишком мало внимания устранению этого камня преткновения на пути освобождения рабов.

Самым красноречивым, самым убийственным опровержением рабства является представление о трудолюбивом, предприимчивом, бережливом и умном свободном чернокожем населении. Я полагаю, что такое население выросло бы в Северных штатах под опекой такого колледжа, как это предполагалось.

Чтобы показать, что мы способны стать механиками, я мог бы привести любое количество свидетельств; но, дорогая мадам, мне не нужно перечислять изменения в таком предложении. Ни у одного непредвзятого человека не возникает сомнений в том, что негр способен стать хорошим механиком. Действительно, даже те, кто питает к нам самые горькие чувства, признали, что опасение, что вместо них могут быть наняты негры, продиктовало политику полного исключения их из торговли. Но я не буду останавливаться на этом моменте, поскольку, боюсь, я и так слишком долго отнимал у вас драгоценное время и написал больше, чем я ожидал, что вы прочтете. Позвольте мне сказать в заключение, что я верю, что каждый интеллигентный цветной человек в Америке одобрит и обрадуется созданию какого-либо подобного учреждения, как это предлагается сейчас. Есть много респектабельных цветных мужчин, отцов больших семей, у которых почти взрослые мальчики, чьи умы днем и ночью заняты тревожным вопросом: “что мне делать с моими мальчиками?” Такое учреждение отвечало бы потребностям таких людей. Кроме того, создание такого учреждения соответствовало бы в высшей степени практической филантропии ваших заокеанских друзей. Америка едва ли могла возражать против этого как попытки взбудоражить общественное мнение на тему рабства или распустить Профсоюз. Американский народ не смог бы превратить это в повод для резких высказываний, но благородные и порядочные представители всех классов увидели бы в этих усилиях превосходный мотив, благожелательную цель, проявленную сдержанно, мудро и практически.

Желаю вам, дорогая мадам, восстановления здоровья, приятного путешествия и благополучного возвращения на родину.

Я искренне ваш благодарный друг,

Фредерик Дуглас.

Миссис Х. Б. Стоу.

Меня не только попросили написать вышеупомянутое письмо с указанной целью, но и попросили с замечательной предусмотрительностью ознакомиться и выяснить, насколько это возможно, взгляды самих свободных цветных людей в отношении предлагаемой меры в их интересах. Это мне удалось сделать в июле 1853 года на самом крупном и просвещенном съезде цветных, который до того времени когда-либо собирался в стране. Участники съезда горячо одобрили план школы физического труда, о котором уже говорилось, и выразили высокую оценку мудрости и доброжелательности миссис Стоу. Этот съезд проходил в Рочестере, штат Нью-Йорк, и его надолго запомнят за то удивление и удовлетворение, которые он вызвал у наших друзей в этом городе. Они не ожидали такой демонстрации просвещенного рвения и способностей, которые проявлялись в речах, обращениях и резолюциях, а также в ведении дела, ради которого они собрались. Его работа привлекла широкое внимание в стране и за рубежом.

Пока миссис Стоу была за границей, пресса Соединенных Штатов так настойчиво и яростно атаковала ее за получение денег для ее личного использования, что преподобный Генри Уорд Бичер счел своим долгом заметить это и ответить на них в колонках газеты "Нью-Йорк Индепендент", редактором которой он в то время был. Он отрицал, что миссис Стоу собирала британское золото для себя, и передал нападавших мне, если они узнают, что она намеревалась сделать с деньгами. Отвечая ее клеветникам, я осудил их обвинения как беспочвенные и заверил общественность в колонках моей газеты, что свидетельство, которое в то время распространяла в Англии миссис Стоу, будет свято посвящено созданию промышленной школы для цветной молодежи. Это сообщение было распространено другими журналами, и атаки прекратились. Никто не мог возражать против такого использования денег, полученных из любого источника, дома или за границей. После ее возвращения в эту страну я снова навестил миссис Стоу и был очень разочарован, узнав от нее, что она пересмотрела свой план относительно промышленной школы. Я никогда не мог увидеть какой-либо силы в причинах этого изменения. Однако достаточно сказать, что для нее этого было достаточно и что она, без сомнения, действовала добросовестно, хотя смена цели вызвала у нее большое разочарование и поставила меня в неловкое положение перед цветным населением этой страны, а также перед друзьями за границей, которым я заверил, что деньги будут выделены описанным мной способом.


МИССИС Х. Б. СТОУ.

ГЛАВА IX. РАСТУЩИЕ ТРЕБОВАНИЯ РАБОВЛАДЕЛЬЧЕСКОЙ ВЛАСТИ.

Возросшие требования рабовладельцев — Война в Канзасе — Рейд Джона Брауна — Его поимка и казнь — Мой побег в Англию от маршалов Соединенных Штатов.


NOTWITHSTANDING THE ЕСТЕСТВЕННУЮ тенденцию человеческого разума уставать от старых историй и отворачиваться от хронических злоупотреблений, от которых он не видит лекарства, антирабовладельческая агитация в течение тридцати долгих лет — с 1830 по 1860 год — поддерживалась со все возрастающей интенсивностью и силой. Это было не только из-за необычайного рвения и способностей самих агитаторов против рабства; ибо при всем их общепризнанном рвении и красноречии они мало что могли бы сделать без помощи, которую им, сами того не желая, оказывал агрессивный характер самого рабства. В природе системы было никогда не пребывать в безвестности, хотя это условие было в высшей степени важно для ее безопасности. Она постоянно стремилась занять видное место. Не сознавая, по-видимому, собственного уродства, оно не упускало случая вызвать отвращение, ища одобрения и восхищения. Оно было самым шумным, когда должно было быть самым тихим и ненавязчивым. Один из его защитников, когда его спросили, что удовлетворило бы его как рабовладельца, сказал: “Он никогда не будет удовлетворен, пока не сможет составить список своих рабов в тени памятника Банкер-Хилл”. Каждое усилие, приложенное для подавления волнения, только придавало ему новую силу. Этот класс был “кляп правило,” покушение на насильственные и частично в Конгресс — попытка подавления право петиций — моб-и демократичным демонстрации против тех, кто говорит — дисплей с пистолетами, дубинками, и плантации манеры в Конгрессе национального спроса, без зазрения совести нашего правительства по Англии, за возвращение рабов, которые завоевали их свободы, их доблесть в открытом море — счета для поимки беглых рабов — аннексии Техаса в соответствии с провозглашенной целью увеличить число рабовладельческих штатов, и, таким образом, увеличивая силу рабства в Союзе — война с Мексикой — на fillibustering экспедиции против Кубы и Центральной Америки — хладнокровное решение главного судьи Тани в Дреда Скотта дело, в котором он заявляет, как бы, исторический факт, что “негров, как считается, не имеют никаких прав, которые белые люди обязаны уважать” — коварного отмены Миссури компромисс, когда все его преимущества на юг были получены и присвоены, а когда ничего не получил по Северо — вооруженные и кровавые попытки заставить рабство на целину из Канзас — усилия двух великих политических партий, чтобы доехать до места и питания каждый человек, подозреваемых идей и принципов, враждебных рабству — грубое нападение на Гиддингс, Хейл, Чейз, Уилсон, ВМ. Сьюарда, и Чарльз Самнер — попытка ухудшить эти бравые мужчины, а гнать их от должности — в обобщенном виде в котором Вирджиния повесить Джона Брауна; — одним словом, все, что было сделано или покушение, с целью поддержки и защиты рабства, только подается в качестве топлива в огонь, и нагревают в печи агитации в большей степени, чем прежде достигнута. Это было верно до того момента, когда нация сочла необходимым опоясаться мечом для спасения страны и уничтожения рабства.

Ни разу за все десять лет, предшествовавших войне, общественное мнение не было спокойно. Компромиссные меры мистера Клея в 1850 году, согласно которым все беды страны по поводу рабства должны были быть “похоронены в глубоких недрах океана”, едва успели высохнуть на страницах свода законов, как всю страну сотрясли волнующие слухи, и, во-первых, я делал все возможное, пером, голосом и непрестанной деятельностью, чтобы поддерживать их живыми и энергичными. Позже, в 1854 году, мы достигли компромисса в Миссури, который устранил единственный серьезный юридический барьер против распространения рабства на всей территории Соединенных Штатов. С этого времени не было ни передышки, ни передышки. Каждый, каким бы тупым он ни был, мог видеть, что это была фаза вопроса о рабстве, которой нельзя было пренебрегать или игнорировать. Жители Севера привыкли спрашивать тоном жестокого безразличия: “Какое отношение мы имеем к рабству?” - и теперь не требовалось вымученной речи для ответа. Рабовладельческая агрессия решила для нас этот вопрос. Наличие рабства на территории, безусловно, исключило бы сыновей и дочерей Свободных Штатов более эффективно, чем законы или желтая лихорадка. Те, кто не заботился о рабах и был готов терпеть рабство внутри рабовладельческих государств, тем не менее, были не совсем готовы к тому, что они сами и их дети окажутся исключенными из общего наследия нации. Поэтому неудивительно, что общественное мнение Севера легко поддерживалось в напряжении по этому вопросу, равно как и то, что в 1856 году тревожное выражение чувств по этому поводу было замечено в большом количестве голосов, отданных за Джона К. Фремонта и Уильяма Л. Дейтона на выборах президента и вице-президента Соединенных Штатов. До этого последнего восстания Севера против рабовладельческой власти антирабовладельческое движение в значительной степени оставалось в руках первоначальных аболиционистов, наиболее выдающиеся лидеры которых уже упоминались в другом месте этого тома. После 1856 года против него была поднята более мощная рука и более многочисленное войско; волнения становились все шире и глубже. "Таймс" в тот момент иллюстрировала принцип натяжения и сжатия, действия и противодействия. Чем более открытой, вопиющей и наглой была рабовладельческая власть, тем решительнее ей противостоял растущий антирабовладельческий дух Севера. Ни одно действие не сделало больше для пробуждения Севера к пониманию адского и варварского духа рабства и его решимости “править или разорять”, чем трусливое и жестокое нападение, совершенное в Американском сенате на Чарльза Самнера Престоном С. Бруксом, членом Конгресса от Южной Каролины. Каким бы шокирующим и скандальным ни было это нападение, дух, в котором это деяние было воспринято и одобрено сообществом, был еще более позорным. Южные леди даже аплодировали вооруженному хулигану за его жестокое нападение на безоружного сенатора-северянина из-за слов, сказанных в ходе дебатов! Это больше, чем что-либо другое, говорило вдумчивым людям Севера о том, с какой цивилизацией они были связаны, и о том, насколько ясно это предвещало конфликт более крупного масштаба.

В качестве меры агитации отмена упомянутого Миссурийского компромисса была, пожалуй, самой эффективной. Именно это привлекло внимание Авраама Линкольна и привело к конфликту со Стивеном А. Дугласом, который был автором этой меры, и вынудило Западные государства проявить более глубокий интерес, чем они когда-либо прежде, ко всему этому вопросу. Важные слова теперь были произнесены на стороне свободы, слова, которые проникли прямо в сердце нации. Именно мистер Линкольн сказал американскому народу в этот кризис, что “Союз не сможет долго терпеть наполовину рабство, наполовину свободу; что все они должны быть либо теми, либо другими, и что общественное сознание не может найти покоя, кроме как в вере в окончательное уничтожение рабства”. Это были слова не аболициониста, заклейменного фанатиком и увлеченного восторженной преданностью неграм, а спокойного, хладнокровного, обдуманного высказывания государственного деятеля, достаточно всеобъемлющего, чтобы охватить благополучие всей страны. Неудивительно, что "друзья свободы" увидели в этом простом человеке из Иллинойса настоящего знаменосца всех моральных и политических сил, которые можно было объединить и направить против рабовладельческой власти. В нескольких простых словах он воплотил мысль лояльной нации и указал на характер, пригодный для руководства страной в условиях нынешних и грядущих опасностей.

Юг не сильно отставал от Севера в признании Авраама Линкольна естественным лидером растущих политических настроений в стране против рабства; и он был столь же быстр в своих усилиях противодействовать его влиянию и уничтожить его. Его газеты изобиловали самыми горькими оскорблениями в адрес “жителя иллинойской глуши”, “лодочника на плоскодонке”, “железнодорожника”, “третьеразрядного юриста” и многого другого, даже хуже.

Перед отменой Миссурийского компромисса я представил на годовщине Американского общества борьбы с рабством в Нью-Йорке следующую картину состояния антирабовладельческого конфликта в том виде, в каком он существовал на тот момент.

“Очевидно, что в этой стране существует чисто рабовладельческая партия, партия, которая существует только для того, чтобы продвигать интересы рабства. Она не известна под каким-либо конкретным названием и не приобрела определенной формы, но ее ответвления простираются далеко в Церкви и государстве. Эта бесформенная и безымянная партия не является неосязаемой в других, более важных отношениях. У нее есть фиксированная, определенная и всеобъемлющая политика по отношению ко всему свободному цветному населению Соединенных Штатов. Я понимаю, что эта политика требует понимания: во-первых, полное подавление всех дискуссий против рабства, во-вторых, изгнание всего свободного цветного населения Соединенных Штатов; в-третьих, национализация рабства; в-четвертых, гарантии бесконечного сохранения рабства и его распространения на Мексику и Центральную Америку. Сэр, эти цели принудительно представлены нам в строгой логике происходящих событий и во всех фактах, которые были перед нами в течение последних трех лет. Страна разделялась и продолжает разделяться по этим важным вопросам. Старые партийные связи разорваны. Подобное находит себе подобных по обе стороны этих проблем, и великая битва близка. В настоящее время лучшим представителем партии рабовладельцев является Демократическая партия. Его великим главой в настоящее время является президент Пирс, который перед своим избранием хвастался, что вся его жизнь была совместима с интересами рабства — что в этом отношении он безупречен. В своей инаугурационной речи он успокаивает Юг по этому поводу, чтобы не возникло недоразумений. Что ж, поскольку глава рабовладельческой державы находится у власти, естественно, что элементы рабства должны группироваться вокруг его администрации, и это быстро делается. Жесткий протекционист и сторонник свободной торговли бьют по рукам. Сторонники Филлмора становятся сторонниками Пирса. Серебристо-серые виги пожимают руку демократам-ханкерам, первые отличаются от последних только названием. На самом деле у них одно сердце и один разум, и этот союз естествен и, возможно, неизбежен. Пилат и Ирод подружились. Краеугольным камнем этого грандиозного объединения сил партии рабов является так называемый Компромисс 1850 года. В этой мере у нас определены все цели нашей рабовладельческой политики. Сэр, в пользу такого взгляда на ситуацию говорит то, что партия вигов и Демократическая партия склонились ниже, погрязли глубже и сильнее напряглись в своих условностях, готовясь к поздним президентским выборам, чтобы удовлетворить требования рабства. Никогда партии не выступали перед северным народом с предложениями, выражающими такое неприкрытое презрение к моральным чувствам и религиозным идеям этого народа. Они осмелились просить их объединиться с ними в войне против свободы слова, против совести и изгнать Всемогущее присутствие из советов страны. Опираясь на Закон о беглых рабах, они смело попросили у этого народа политической власти для исполнения его ужасных и адски черных положений. История этих выборов с большой ясностью показывает, до какой степени рабство “выпустило свою прокаженную дистиллированную воду” через кровь нации. Партия, наиболее решительно настроенная против дела справедливости и человечности, восторжествовала, в то время как партия, лишь подозреваемая в склонности к этим принципам, потерпела сокрушительное поражение, а некоторые говорят, что была уничтожена. Но вот еще более важный факт, который еще лучше раскрывает замыслы рабовладельческой власти. Многозначительным фактом является то, что как только Демократическая партия пришла к власти, всем законодательным органам Северных штатов была представлена законодательная система, призванная привести эти штаты в соответствие с Законом о беглых рабах и со злобным духом, проявляемым национальным правительством по отношению к свободным цветным жителям страны. Все движение со стороны Штатов безошибочно свидетельствует о том, что оно имеет одно происхождение, исходит из одной головы и продвигается вперед одной силой. Оно было одновременным, единообразным и всеобщим и преследовало только одну цель. Это было предназначено для того, чтобы воткнуть шипы под ноги, которые уже кровоточат; раздавить народ, который уже склонился; поработить народ, который уже наполовину свободен; одним словом, это было задумано и хорошо рассчитано, чтобы обескуражить, обескуражить и, если возможно, изгнать весь свободный цветной народ из страны. Глядя на закон о чернокожих, недавно принятый в штате Иллинойс, поражаешься его чудовищности. Казалось бы, люди, принявшие этот закон, не только успешно изгнали из своих умов всякое чувство справедливости, но и всякое чувство стыда: эти кодексы законов предлагают продавать тела и души чернокожих, чтобы обеспечить белых средствами для развития интеллекта и утонченности; грабить каждого чернокожего незнакомца, который отважится побывать среди них, чтобы увеличить их образовательный фонд.

“Пока в Штатах действует подобное законодательство, в Вашингтоне создается политический совет здравоохранения, выступающий за рабство. Сенаторы Хейл, Чейз и Самнер лишены своих сенаторских прав и достоинства как представители суверенных государств, потому что они отказались от прививки от вируса рабовладения того времени. Среди услуг, которые должен выполнять сенатор, есть многие, которые могут быть эффективно выполнены только в качестве членов важных комитетов, и рабская власть в сенате, сказав этим достопочтенным сенаторам: "Вы не должны работать в комитетах этого органа", взяла на себя ответственность за оскорбление и ограбление штатов, которые их туда направили. Это попытка Вашингтона решить за Штаты, кого Штаты должны направить в Сенат. Сэр, меня поражает, что эта агрессия со стороны рабовладельческой власти не встретила в руках запрещенных и оскорбленных сенаторов того упрека, которого они имели право ожидать от них. Мне кажется, что была упущена великая возможность, что великий принцип равенства сенаторов остался незащищенным в то время, когда его сурово требовали подтвердить. Но целью моего настоящего выступления не является критика поведения друзей. Многое следует оставить на усмотрение борцов с рабством в Конгрессе. Обвинения в рекреационном поведении никогда не должны выдвигаться иначе, как на самых достаточных основаниях. Ибо из всех мест в мире, где человек, выступающий против рабства, нуждается в доверии и поддержке своих друзей, я считаю Вашингтон - цитадель рабства — таким местом.

“Теперь давайте обратим внимание на социальные влияния, действующие и сотрудничающие с рабовладельческой властью в то время, предназначенные для продвижения всех ее пагубных целей. Здесь мы видим, что на чернокожего нападают в его самых жизненно важных интересах: против него систематически возбуждаются предубеждения и ненависть. Против него возбуждается гнев других рабочих. Ирландцы, которые у себя дома охотно сочувствуют угнетенным повсюду, мгновенно учатся ненавидеть и презирать негров, как только они ступают на нашу землю. Их учат верить, что он ест хлеб, который принадлежит им. Им говорят жестокую ложь, что мы лишаем их труда и получаем деньги, которые в противном случае осели бы в их карманах. Сэр, американец ирландского происхождения однажды поймет свою ошибку. Он обнаружит, что, приняв на себя наше призвание, он также принял на себя нашу деградацию. Но пока страдаем мы. Наши старые занятия, с помощью которых мы привыкли добывать средства к существованию, постепенно ускользают из наших рук; каждый час нас выталкивают с какой-нибудь работы, чтобы освободить место для какого-нибудь новоприбывшего эмигранта с Изумрудного острова, чей голод и цвет кожи дают ему право на особое расположение. Эти белые люди становятся домашней прислугой, поварами, распорядителями, официантами и лакеями. Насколько я вижу, они приспосабливаются к своему положению со всем подобающим смирением. Если они не могут подняться до достоинства белых людей, они показывают, что могут опуститься до деградации чернокожих. Но теперь, сэр, взгляните еще раз: "В то время как цветные люди таким образом лишаются работы; в то время как в ирландцах возбуждается непрекращающаяся вражда против нас; в то время как штат за штатом принимают законы против нас; в то время как на нас охотятся, как на диких зверей; в то время как нас угнетает чувство растущей незащищенности, Американское колонизационное общество, на лице которого написано лицемерие, выходит на передний план, пробуждает новую жизнь и энергично продвигает свой план нашей экспатриации, привлекая внимание американского народа. На Севере и Юге были выпущены газеты, пропагандирующие эту давно лелеемую цель — избавиться от негров, которые считаются постоянной угрозой рабству. Каждая из этих статей адаптирована к широте, в которой она публикуется, но все они едины в том, что призывают правительство выделить средства, позволяющие Обществу колонизации вывезти нас из страны на паровом транспорте. Очевидно, это общество рассматривает нашу крайность как свою возможность, и всякий раз, когда стихии восстают против нас, они побуждаются к необычной активности. Они не сожалеют о наших несчастьях, а скорее радуются им, поскольку они доказывают, что две расы не могут процветать на одной почве. Но, сэр, я должен спешить. Таким образом, я вкратце изложил свой взгляд на один аспект нынешнего положения и будущих перспектив цветного населения Соединенных Штатов. И то, что я сказал, далеко не обнадеживает мой многострадальный народ. Я видел, как туча собирается над черными бровями тех, кто меня слушает. Признаюсь, дело выглядит достаточно скверно. Сэр, я не питаю особых надежд. Думаю, я склонен недооценивать выгоды будущего. И все же, сэр, в этом, казалось бы, отчаянном случае я не отчаиваюсь за свой народ. Почти в каждой картине есть светлая сторона, и наша не является исключением из общего правила. Если влияние против нас сильно, то и те, кто за нас, тоже сильны. На вопрос, одержат ли наши враги верх в осуществлении своих замыслов — клянусь моим Богом и своей душой, я верю, что они этого не сделают. Давайте посмотрим на первую цель, к которой стремится рабовладельческая партия страны, а именно на подавление дискуссии против рабства. Они желают пресечь дискуссию на эту тему с целью сохранения мира рабовладельца и безопасности рабства. Теперь, сэр, ни принцип, ни второстепенные цели, заявленные здесь, вообще не могут быть достигнуты рабовладельческой властью, и по этой причине: это включает в себя предложение заклеивать губы белым, чтобы закрепить кандалы на конечностях черных. Право на свободу слова, драгоценное и бесценное, не может быть — и не будет — передано в рабство. Его подавление требуется, как я уже сказал, для обеспечения мира и безопасности рабовладельцам. Сэр, это невозможно сделать. Бог воздвиг непреодолимое препятствие для любого такого результата. “Не может быть мира, говорит мой Бог, нечестивым”. Предположим, было бы возможно прекратить эту дискуссию, что бы это дало виновному рабовладельцу, который лежит на вздымающейся груди загубленных душ? У него не могло бы быть мирного духа. Если бы каждый антирабовладельческий язык в стране замолчал — каждая антирабовладельческая организация была распущена - каждое антирабовладельческое периодическое издание, газета, памфлет, книга или что—либо еще было разыскано, сожжено дотла, а их пепел развеян на все четыре стороны света, все равно, все равно у рабовладельца не было бы покоя. В каждом биении сердца, в каждом трепете его жизни, в каждом взгляде его глаз, в успокаивающем дуновении ветра и в оглушающем раскате грома проснулся бы обвинитель, причина которого заключается в том, что ”ты воистину виновен в отношении своего брата".

Это не причудливый набросок указанного времени. Ситуация за все время правления президента Пирса была лишь менее угрожающей и бурной, чем при администрации Джеймса Бьюкенена. Один сеял, другой жал. Один был ветром, другой - вихрем. Опьяненные своим успехом в отмене миссурийского компромисса — в лишении цветного уроженца американского гражданства — в запрягании как партий вигов, так и Демократической в повозку рабства и в сохранении власти в национальном правительстве, пропагандисты рабства сбросили все личины, отбросили всякое подобие умеренности и очень естественно и неизбежно продолжили при мистере Бьюкенене пользоваться всеми преимуществами своих побед. Законодательно ликвидировав великую национальную стену, воздвигнутую в лучшие дни Республики против распространения рабства и усиления его власти, устранив, как они думали, всякое различие между свободой и рабством в законе, до сих пор регулировавшем территории Соединенных Штатов, и предоставив весь вопрос о законодательстве или запрете рабства решать народу территории, следующим шагом было заполнить территорию Канзаса — ту, которая, вероятно, будет организована первой, — народом, дружественным к рабству, и не допускать всех таких, которые были связаны с рабством. выступал против превращения этой территории в Свободное государство. Это было открытое приглашение к яростной и ожесточенной борьбе; и история того времени показывает, как быстро это приглашение было принято обоими классами, которым оно было дано, и последовавшими за этим сценами беззаконного насилия и крови.

Поначалу все преимущества были на стороне тех, кто выступал за превращение Канзаса в рабовладельческий штат. Моральная сила отмены Миссурийского компромисса была на их стороне; сила победившей Демократической партии была на их стороне; власть и покровительство Федерального правительства были на их стороне; различные губернаторы, назначенные правительством территории, были на их стороне; и, прежде всего, близость территории к рабовладельческому штату Миссури благоприятствовала им и всем их планам. Те, кто выступал против превращения Канзаса в рабовладельческий штат, по большей части находились далеко от поля боя, проживая в основном в Новой Англии, более чем в тысяче миль от восточной границы территории, и их прямой путь в нее лежал через страну, яростно враждебную им. Учитывая такие шансы против них и единственную идею — пусть и грандиозную — для их поддержки, никогда не будет чудом, что им удалось сделать Канзас Свободным штатом. В мои намерения не входит подробно описывать эту или любую другую фазу конфликта с рабством, а просто указать на характер борьбы и последовательные шаги, ведущие к конечному результату. Важным моментом для меня, как для человека, желающего видеть рабовладельческую власть искалеченной, рабство ограниченным и отмененным, было влияние этой битвы в Канзасе на моральные чувства Севера: как это сделало аболиционистов прежде, чем они сами осознали это, и как это возродило рвение, стимулировало активность и укрепило веру наших старых сил по борьбе с рабством. “Рассчитывайте на меня за 200 фунтов стерлингов в месяц, пока длится конфликт”, - сказал великодушный Джеррит Смит. Джордж Л. Стернс собрал тысячи своих сторонников, а люди с меньшим достатком, выступавшие против рабства, были пропорционально либеральны. Х. У. Бичер выкрикнул нужное слово во главе мощной колонны; Самнер в Сенате говорил так, как никто никогда не говорил там раньше. Льюис Таппан, представляющий один класс старых противников рабства, и Уильям Л. Гаррисон - другой, забыли о своих прежних разногласиях и направили всю свою энергию на освобождение Канзаса. Но эти и другие были всего лишь генераторами силы против рабства. Люди, которые отправились в Канзас с целью сделать его Свободным штатом, были героями и мучениками. Одним из лидеров этого священного крестового похода за свободу, с которым меня свели близкие отношения, был Джон Браун, чью личность, дом и цели я уже описал. Этот храбрый старик и его сыновья были одними из первых, кто услышал трубу свободы, призывающую их на битву. Что они делали и от чего страдали, чего добивались и какими средствами, - это вопросы истории, и здесь нет необходимости повторяться.

Когда стало очевидно, а это вскоре и произошло, что война за рабство и против него в Канзасе не должна решаться мирными средствами с помощью слов и бюллетеней, но обе стороны должны были пустить в ход мечи и пули, капитан Джон Браун почувствовал, что теперь, после долгих лет ожидания, его час настал; и никогда еще человек не встречал опасных условий ни в какой ситуации с большей радостью, мужеством и бескорыстием, чем он. Я часто встречался с ним во время этой борьбы и заглядывал в его душу глубже, чем когда я встретил его в Спрингфилде семь или восемь лет назад, и все, что я увидел о нем, создало у меня более благоприятное впечатление об этом человеке и внушило мне большее уважение к его характеру. Во время своих неоднократных визитов на Восток за необходимым оружием и припасами он часто оказывал мне честь, проводя со мной часы и дни в Рочестере. Неоднократно я устраивал собрания и просил его о помощи в этом деле, и я могу сказать без хвастовства, что мои усилия в этом отношении не были полностью бесплодными. Будучи глубоко заинтересованным пребыванием “Оссаватами Брауна” в Канзасе, он никогда не упускал из виду то, что называл своей величайшей работой — освобождение всех рабов в Соединенных Штатах. Но в то время он видел свой путь к великому концу через Канзас. Было бы нелишним рассказать о его подвигах в борьбе на границе, о том, как он отвечал преследованием на преследование, войной на войну, стратегией на стратегию, убийствами и поджогами домов - сигналом и ужасным возмездием, пока даже кровожадные пропагандисты рабства не были вынуждены взмолиться о пощаде. На ужасы, творимые его железной рукой, нельзя смотреть без содрогания, но именно такое содрогание испытываешь при казни убийцы. Ампутация конечности - суровое испытание для чувств, но необходимость является полным оправданием этого для разума. Вызвать убийцу в полночь и без предупреждения судьи или присяжных проткнуть его мечом было ужасным лекарством от ужасной болезни. Вопрос заключался не только в том, какой класс должен преобладать в Канзасе, но и в том, должны ли там вообще жить люди из свободного штата. Пограничные хулиганы из Миссури открыто заявили о своей цели не только превратить Канзас в рабовладельческий штат, но и сделать невозможным проживание там людей из свободного штата. Они сжигали их города, их фермерские дома и путем убийств сеяли среди них ужас, пока многие поселенцы свободного государства не были вынуждены бежать, спасая свои жизни. Следовательно, Джон Браун был логичным результатом преследований рабовладельцев. До тех пор, пока жизни тиранов и убийц не станут в глазах людей более ценными, чем справедливость и свобода, Джон Браун не будет нуждаться в защитнике. Расправляясь со свирепыми врагами свободного государства в Канзасе, он проявил не только безграничное мужество, но и выдающееся военное мастерство. С таким небольшим количеством людей и такими большими шансами против него, немногие капитаны когда-либо превосходили его в достижениях, некоторые из которых кажутся слишком несоразмерными, чтобы в них можно было поверить, и все же ни один голос не поставил их под сомнение. Имея всего восемь человек, он встретил, сразился, избил плетьми и захватил в плен Генри Клея Пейта с двадцатью пятью хорошо вооруженными и на хороших лошадях людьми. В этой битве он так мудро выбрал позицию, так умело управлял своими людьми и так яростно атаковал своих врагов, что они не могли ни бежать, ни сражаться и поэтому были вынуждены сдаться силами, составляющими менее одной трети их собственных. В другом памятном случае, имея всего тридцать человек, он встретился с 400 миссурийцами под командованием генерала Рида и победил их. Эти люди прибыли на территорию под присягой никогда не возвращаться в свои дома в Миссури, пока они не искоренят последние остатки духа свободного государства в Канзасе. Но стычка со стариной Брауном мгновенно лишила их этого высокого самомнения, и они были рады вернуться домой на любых условиях, не останавливаясь на оговорках. Имея менее 100 человек для защиты города Лоуренс, он предложил возглавить их и дать бой 1400 человекам на берегах реки Вокерусия, и был очень раздосадован, когда его предложение было отклонено генералом Джимом Лейном и другими, которым была поручена оборона этого места. Прежде чем покинуть Канзас, он отправился на границу Миссури и освободил дюжину рабов за одну ночь, и, несмотря на законы о рабстве и судебных приставов, он провел этих людей через полдюжины штатов и благополучно высадил их в Канаде. Успешные усилия Севера по превращению Канзаса в Свободный штат, несмотря на все софистические доктрины и кровавые меры Юга по превращению его в рабовладельческий штат, оказали мощное влияние на последующие политические силы и события в ближайшем будущем. Интересно отметить легкость, с которой государственные деятели части страны адаптировали свои убеждения к изменившимся условиям. Когда было обнаружено, что доктрина народного суверенитета — сначала, я думаю, изобретенная генералом Касом, а затем принятая Стивеном А. Дугласом — не смогла превратить Канзас в рабовладельческий штат, и ей нельзя было безопасно доверять в других чрезвычайных ситуациях, государственные деятели Юга быстро отказались и осудили эту доктрину и заняли, по их мнению, более твердую почву. Они потеряли веру в права, полномочия и мудрость народа и нашли убежище в Конституции, Отныне любимой доктриной Юга было то, что жители территории не имеют права голоса в вопросе о рабстве вообще; что Конституция Соединенных Штатов своей собственной силой и действием безопасно переносила рабство на любую территорию Соединенных Штатов и защищала систему там до тех пор, пока она не перестала быть территорией и не стала штатом. Практическое применение этой доктрины состояло бы в том, чтобы превратить все будущие новые государства в рабовладельческие государства, поскольку рабство, однажды насажденное и годами взращиваемое на территории, легко укрепилось бы в преддверии дня зла и не поддавалось искоренению. Эта доктрина была в некотором смысле поддержана главным судьей Тейни в печально известном решении по делу Дреда Скотта. Этому новому основанию, однако, было суждено принести несчастье своим изобретателям, поскольку оно на какое-то время разделило Демократическую партию: одна ее фракция была на стороне Джона К. Брекенриджа, а другая поддерживала дело Стивена А. Дугласа; одна твердо придерживалась доктрины, согласно которой Конституция Соединенных Штатов, без какого-либо законодательства, территориального, национального или иного, сама по себе, силой и следствиями распространяла рабство на все территории Соединенных Штатов; другая считала, что жители территории имеют право признавать рабство или отвергать его, как, по их мнению, они сочтут наилучшим. Теперь, когда эта словесная война - этот конфликт доктрин — был в разгаре, зловещая тень грандиозной гражданской войны становилась все более и более заметной. Рабовладельцы горько жаловались на то, что их вот-вот лишат причитающейся им доли территории, завоеванной общей доблестью или купленной за общие сокровища. Север, с другой стороны, или, скорее, большая и растущая партия на Севере, настаивала на том, что жалоба была необоснованной и беспочвенной; что ничто, должным образом рассматриваемое как собственность, не было исключено или не предназначалось для исключения с территорий; что южане могли селиться на любой территории Соединенных Штатов с некоторыми видами собственности и на тех же условиях и с той же защитой, что и граждане Севера; что мужчины и женщины не являются собственностью в том смысле, в каком дома, земли, лошади, овцы и свиньи являются собственностью, и что отцы Республики не имели в виду продление или бессрочность рабства; что свобода является национальным, а рабство - секционным. С 1856 по 1860 год вся страна была потрясена этим великим противоречием. Когда взрывная сила этого противоречия уже ослабила опоры Американского союза; когда возбуждение общественного сознания достигло наивысшей точки; когда две части достигли крайних точек разногласий; когда, понимая опасность ситуации, такие государственные деятели Севера, как Уильям Х. Сьюард, попытались смягчить поднимающуюся бурю мягкой убедительной речью, и когда всякая надежда на компромисс почти исчезла, как будто для того, чтобы изгнать даже последний проблеск надежды на мир между частями, на сцену вышел Джон Браун. Ночью 16 октября 1859 года недалеко от слияния рек Потомак и Шенандоа появился отряд из девятнадцати человек — четырнадцати белых и пяти цветных. Они не только сами были вооружены, но и привезли с собой большой запас оружия для тех, кто мог бы присоединиться к ним. Эти люди вторглись в город Харперс-Ферри, разоружили сторожа, захватили арсенал, стрелковый завод, оружейный склад и другую государственную собственность в этом месте, арестовали и взяли в плен почти всех видных граждан по соседству, собрали около пятидесяти рабов, вложили штыки в руки тех, кто был способен и желал сражаться за свою свободу, убили трех человек, провозгласили всеобщее освобождение, удерживали позиции более тридцати часов, впоследствии были разбиты, и почти все были убиты, ранены или взяты в плен подразделением войск Соединенных Штатов под командованием полковника Дж. Роберт Э. Ли, с тех пор известный как генерал повстанцев Ли. Трое из девятнадцати захватчиков были захвачены в плен во время боя, и один из них был капитаном. Джон Браун — человек, который организовал, спланировал и командовал экспедицией. На момент своего пленения капитан Дж. Предполагалось, что Браун был смертельно ранен, поскольку у него было несколько уродливых порезов и штыковых ранений на голове и теле, и, опасаясь, что он может быстро умереть или что его могут спасти его друзья, и, таким образом, возможность показать из него яркий пример рабовладельческой мести будет упущена, его похитители поспешили отвезти его в Чарльзтаун, расположенный в десяти милях дальше, на границе Вирджинии, поместили его в тюрьму, усиленно охраняемую войсками, и, прежде чем его раны зажили, он предстал перед судом.

[Предварительный допрос Брауна проходил в Чарльзтауне, штат Вирджиния. Он протестовал против несправедливости предъявления столь поспешных обвинений и назвал все разбирательство насмешкой над правосудием. Его осуждение было предрешено заранее, как и должно быть осуждено любого человека, пойманного на самом акте нарушения законов. Он бросил вызов силе Вирджинии, да и вообще всех Южных штатов, и самой Федерации. Он бросил вызов законам, о существовании которых знал, и разжег страсти и страхи людей. Нельзя было ожидать, что рабовладельцы проявят к нему хоть какую-то милость. На их стороне была власть и законное право; и, как бы ни было велико наше восхищение мотивами, повлиявшими на этого человека, невозможно не видеть, что восстание рабов, если бы оно действительно было вызвано, оказалось бы самым пагубным методом разрешения огромной трудности, который только можно было придумать. Аболиционисты горячо поддержали Брауна; но даже на Севере более умеренные политики сожалели о совершенной им ошибке и видели, что нет никакой разумной надежды на то, что его пощадят. Дело было передано большому жюри присяжных, и судебный процесс состоялся 27 октября. Заключенный просил времени для подготовки своей защиты, помощи адвоката из Свободных Штатов и свободы общения с другими заключенными, но большинство из этих требований было отклонено, и судебный процесс продолжался с жестокой и неприличной поспешностью. Вирджиния была напугана и мстительна, и в качестве предлога для отказа в какой-либо отсрочке было заявлено, что женщин штата преследуют тревоги до тех пор, пока их мужья находятся вдали от дома, и что присяжные желают вернуться к ним. Когда Брауна доставили в суд, он был так слаб из-за полученных ран, что не мог стоять на ногах и лежал, вытянувшись во весь рост, на кровати; однако даже тогда опасения его врагов были преобладающими. Утверждается, что губернатор Виргинии мистер Уайз заявил в Ричмонде перед членами Законодательного собрания, что Браун был убийцей и должен быть повешен. Поскольку одной из прерогатив губернатора было помилование после вынесения обвинительных приговоров, которые могли показаться ему не совсем соответствующими правосудию, было чудовищным нарушением приличий высказывать такое мнение, пока дело еще ожидало судебного разбирательства. Но это замечание относилось лишь к фрагменту всей процедуры. Суд действительно предоставил подсудимому адвоката, но у джентльменов, на которых была возложена обязанность защищать его, не было времени ни на подготовку своих речей, ни на вызов свидетелей, ни на изучение юридической стороны дела. Ему не был предоставлен список свидетелей обвинения, и он ничего не знал о том, кем они должны были быть, пока они не были представлены в суде. Сам Браун послал за советом в Северные Штаты, но по прибытии они были настолько измотаны долгим и поспешным путешествием, что попросили небольшой отсрочки, в чем им было отказано. Все это время заключенный лежал на своем тюфяке, больной, в лихорадке и в полубессознательном состоянии, мало что зная о методах, с помощью которых его должны были осудить, но с самого начала чувствуя уверенность, что осуждение неизбежно. 31 октября был вынесен обвинительный приговор, за которым последовал смертный приговор, и приведение в исполнение было назначено на 2 декабря. Решение было обжаловано, но в конечном итоге подтверждено. Выслушав вердикт и приговор судьи, Браун сказал: “Джентльмены, покончите с рабством, или рабство покончит с вами”. Это было высказывание в духе пророчества.

По мере приближения рокового дня чувство тревоги со стороны виргинцев становилось все более сильным. Губернатор Уайз приказал направить большие военные силы, чтобы пресечь любые попытки спасения, которые могли быть предприняты. Также предлагалось ввести военное положение; но этого сделано не было. Браун выразил полную покорность своей судьбе, и в Северных и Западных штатах были щедро перечислены деньги на содержание его семьи. В одиннадцать часов утра 2 декабря заключенного вывели из тюрьмы. Перед уходом он попрощался со своими товарищами по заключению и был очень ласков со всеми, за исключением своего главного помощника, человека по имени Кук, которого он обвинил в том, что он обманул его относительно поддержки, которую он должен был получать от рабов. Брауна, по-видимому, заставили поверить, что они созрели для восстания; но то ли из страха, то ли из действительного нежелания, похоже, это было не так. Кук отрицал это обвинение, но в остальном сказал очень мало. Когда его спросили, готов ли он, Браун ответил: “Я всегда готов”, и это была простая правда. Его руки были связаны, и, надев черную шляпу с опущенными полями и ту же одежду, в которой он появился на суде, он направился к двери, внешне спокойный и жизнерадостный. Выйдя на свежий воздух, он увидел негритянку с ребенком на руках, на мгновение остановился и нежно поцеловал младенца. Другая чернокожая женщина воскликнула: “Да благословит тебя Бог, старик! Я хотела бы помочь тебе, но не могу”. Перед тюрьмой были выстроены шесть рот пехоты и один кавалерийский отряд; рядом стояла повозка с гробом. Поговорив с несколькими знакомыми, Браун сел в повозку и посмотрел на собравшихся вокруг него солдат. Затем повозка тронулась в путь, сопровождаемая двумя шеренгами стрелков в тесном строю. Поле, где была установлена виселица, также находилось в полном распоряжении военных. В различных населенных пунктах были расставлены пикеты, а зрителей держали на острие штыка, чтобы исключить всякую возможность спасения. Когда Браун взошел на виселицу и ему на голову надели колпак вместе с веревкой на шее, палач попросил его подойти к ловушке. Он ответил: “Ты должен вести меня — я ничего не вижу”. Теперь на самом эшафоте все было готово, но из-за некоторого страха со стороны властей солдаты маршировали и переходили в контрмарш, часто меняя свои позиции, как будто перед лицом врага. Это продолжалось десять минут, и палач спросил несчастного, не устал ли он. “Нет, - ответил Браун, - не устал, но не заставляй меня ждать дольше, чем необходимо”. Наконец роковой акт был совершен, но Браун был сильным человеком, и пульс полностью прекратился только через тридцать пять минут. Его товарищи были казнены в марте 1860 года.

Любопытной особенностью этого дела было то, что преступник выразил желание, чтобы “служители, которые соглашаются или одобряют порабощение своих собратьев, не совершали никаких религиозных церемоний над его телом”. Он сказал, что предпочел бы, чтобы его сопровождали на эшафот дюжина детей-рабов и добрая старая мать-рабыня с их мольбами к Богу о благословении его души, а не все красноречие всего духовенства содружества, вместе взятого. — Авт.]


ХАРПЕРС-ФЕРРИ

Его тело было передано убитой горем вдове, и она с помощью друзей-противников рабства распорядилась перевезти его на Северную Эльбу, графство Эссекс, штат Нью-Йорк, и там его прах теперь покоится среди безмолвного, торжественного и заснеженного величия Адирондаков. Этот налет на Харперс-Ферри стал последней каплей для верблюда. То, что раньше в тоне южных настроений было жестоким, теперь стало яростным и неконтролируемым. Крик о мести раздался со всех концов рабовладельческих штатов и от огромного множества людей на Севере. Все, кто, как предполагалось, был каким-либо образом связан с Джоном Брауном, должны были быть выслежены и отданы на милость рабовладельческой и охваченной паникой Вирджинии, а там преданы суду по примеру Джона Брауна и, конечно же, без суда и следствия казнены.

Вечером, когда пришло известие о том, что Джон Браун захватил и затем удерживал город Харперс-Ферри, случилось так, что я выступал перед большой аудиторией в Нэшнл-холле в Филадельфии. Это объявление обрушилось на нас с ошеломляющим эффектом землетрясения. Это было нечто такое, что заставило самых смелых затаить дыхание. Я сразу понял, что мой старый друг предпринял попытку сделать то, на что он давным-давно решился, и я был уверен, что результатом должен стать его поимка и уничтожение. Как я и ожидал, на следующий день пришло известие, что с двумя или тремя людьми он укрепился и удерживает небольшую машинную часть, но что он окружен отрядом вирджинского ополчения, которое до сих пор не рискнуло захватить повстанцев, но побег был невозможен. Несколько часов спустя пришло известие, что полковник Роберт Э. Ли с ротой войск Соединенных Штатов пробил брешь в форте капитана. Браун и захватил его живым, хотя и смертельно раненным. Его дорожная сумка была изъята губернатором Уайз, и в ней было обнаружено множество писем и документов, которые напрямую касались Джерритта Смита, Джошуа Р. Гиддингса, Сэмюэля Дж. Хоу, Фрэнк П. Сэнборн и я. Вскоре за этим сообщением последовала телеграмма, в которой говорилось, что все мы должны быть арестованы. Зная, что я был тогда в Филадельфии, останавливаясь у моего друга Томаса Дж. Дорси, мистер Джон Хорн, телеграфист, подошел ко мне и вместе с другими уговаривал меня покинуть город первым поездом, поскольку из газет было известно, что я тогда был в Филадельфии, и полицейские могли уже тогда выйти на мой след. Для меня во всем этом не было ничего невероятного. Мои друзья по большей части были потрясены мыслью о том, что меня арестуют прямо здесь или по пути на пароме с пристани Уолнат-стрит в Камден, потому что я был уверен, что арест будет произведен именно там, и попросил некоторых из них зайти со мной так далеко, просто чтобы посмотреть, что может произойти, но по той или иной причине все они сочли, что лучше не находиться в моем обществе в такое время, за исключением старого доброго Франклина Тернера — настоящего человека. Правда в том, что в царившем ажиотаже у моих друзей были основания опасаться, что сам факт того, что они были со мной, будет достаточной причиной для их ареста вместе со мной. Задержка с отправлением парохода показалась мне необычайно долгой, ибо, признаюсь, меня охватило желание добраться до более северных широт. Мой друг Фрэнк не отходил от меня до тех пор, пока не был отдан приказ “все на берег” и весла не пришли в движение. Я добрался до Нью-Йорка ночью, все еще опасаясь ареста в любой момент, но никаких признаков того, что это произойдет, не было, я сразу же отправился на паром на Барклай-стрит, переправился на лодке через реку и направился прямо на Вашингтон-стрит в Хобокене, в дом миссис Маркс, где провел ночь, и, могу добавить без излишней скромности, беспокойную ночь. Утренние газеты не принесли облегчения, поскольку объявили, что правительство приложит все усилия, чтобы разыскать и привлечь к ответственности всех, кто был связан с беспорядками на Харперс-Ферри, и что будут разыскиваться как документы, так и люди. Теперь я был несколько встревожен тем фактом, что различные письма и конституция, написанные Джоном Брауном, были заперты в моем столе в Рочестере. Чтобы предотвратить попадание этих бумаг в руки правительства Виргинии, я попросил мою подругу мисс Оттилию Ассинг написать под мою диктовку следующую телеграмму Б. Ф. Блэколлу, телеграфисту в Рочестере, другу и частому гостю в моем доме, который легко поймет смысл депеши:

“Б. Ф. Блэколл, эсквайр,

— Скажи Льюису, моему старшему сыну, чтобы он убрал все важные бумаги в мой высокий письменный стол.

Я не подписался своим именем, и результат показал, что я правильно рассудил, что мистер Блэколл поймет и незамедлительно выполнит просьбу. На ящике до сих пор сохранился след от стамески, с помощью которой вскрывали стол, и это один из следов рейда Джона Брауна. После принятия мер по обеспечению сохранности моих документов проблема заключалась в том, чтобы точно знать, что делать с самим собой. О том, чтобы остаться в Хобокене, не могло быть и речи, а отправиться в Рочестер, по всей видимости, означало попасть в руки охотников, поскольку они, естественно, искали бы меня в моем доме, если бы вообще искали. Я, однако, решил вернуться домой и рискнуть там своей безопасностью. Я был уверен, что, оказавшись в городе, меня нелегко будет забрать оттуда без предварительного слушания дела о реквизиции, и не тогда, если удастся поставить людей в известность о происходящем. Но как добраться до Рочестера, стало серьезным вопросом. Ехать в Нью-Йорк и садиться на поезд не годилось, потому что этот город был не менее разгневан против заговорщиков Джона Брауна, чем многие районы Юга. Мои друзья, мистер Джонсон и мисс Ассинг, решили отвезти меня ночью на частном транспорте из Хобокена в Патерсон, откуда я мог бы добраться домой по железной дороге Эри. Этот план был приведен в исполнение, и я благополучно добрался домой, но пробыл там всего несколько минут, когда меня вызвали Сэмюэл Д. Портер, эсквайр, и мой сосед, вице-губернатор Селден, которые сообщили мне, что губернатор штата, безусловно, выдаст меня по надлежащему требованию губернатора Вирджинии, и что, хотя жители Рочестера не разрешат отправить меня на юг, все же, чтобы избежать столкновения с правительством и последующего кровопролития, они посоветовали мне покинуть страну, что я и сделал, отправившись в Канаду. Губернатор Уайз, тем временем, узнав, что я уехал из Рочестера в штат Мичиган, потребовал от губернатора этого штата моей сдачи Вирджинии.

Следующее письмо губернатора Уайза президенту Джеймсу Бьюкенену, которое после войны прислал мне Б. Дж. Лоссинг, историк, покажет, какими средствами губернатор Вирджинии намеревался заполучить меня в свою власть, и что мои опасения ареста были не совсем беспочвенны:

Генри А. Уайз

13 ноября 1859 г.

Ричмонд, Вирджиния

Джеймс Бьюкенен

[КОНФИДЕНЦИАЛЬНО.]


РИЧМОНД, ВА.,

13 ноября 1859 года.

Его Превосходительству Джеймсу Бьюкенену, Президенту Соединенных Штатов, и Достопочтенному Генеральному почтмейстеру Соединенных Штатов:

Джентльмены— я располагаю информацией, которая побудила меня, на основании надлежащих письменных показаний, обратиться к исполнительной власти Мичигана с требованием выдать личность Фредерика Дугласа, негра, предположительно находящегося сейчас в Мичигане, обвиняемого в убийстве, ограблении и подстрекательстве к восстанию рабов в штате Вирджиния. Моими агентами по аресту и возвращению обвиняемого лица являются Бенджамин М. Моррис и Уильям Н. Келли. У последнего есть заявка, и он будет ждать вас до окончания получения номинальных полномочий в качестве агентов почтового отделения. Они должны быть очень скрытными в этом вопросе и иметь какой-нибудь предлог для проезда через опасный участок для исполнения законов в этом направлении, а также некоторую защиту от навязчивого, неуправляемого или беззаконного насилия. Если это будет уместно, будет ли генеральный почтмейстер рад предоставить мистеру Келли, каждому из этих людей, разрешение и полномочия действовать в качестве детективов почтового департамента без оплаты, но пропускать и возвращать без вопросов, задержек или препятствий?

С уважением представлен вашим покорным слугой,

Генри А. Уайз.

Нет причин сомневаться в том, что Джеймс Бьюкенен оказал губернатору Уайзу всю помощь и сотрудничество, о которых его просили. Мне сообщили, что несколько маршалов Соединенных Штатов были в Рочестере в поисках меня в течение шести часов после моего отъезда. Я не знаю, что может быть лучше на данном этапе моего рассказа, чем вставить следующее письмо, написанное мной Рочестерскому демократу и американцу:

Фредерик Дуглас

31 октября 1859 г.

Западная Канада

Западная Канада,

31 октября 1859 года.

Господин редактор:

Я замечаю, что "телеграф" заставляет мистера Кука — одного из несчастных повстанцев в Харперс-Ферри, а ныне пленника в руках того, что называет себя правительством Вирджинии, но на самом деле является всего лишь организованным заговором одной народной партии против другой, более слабой, — называть меня трусом и утверждать, что я обещал лично присутствовать при восстании в Харперс-Ферри. Это, безусловно, очень серьезный импичмент, независимо от того, направлен он на друзей или врагов, и вам не покажется странным, что я отнесся к нему несколько серьезно. Не будучи знаком с мистером Куком и никогда не обмениваясь с ним ни словом о восстании в Харперс-Ферри, я склонен сомневаться, мог ли он использовать в отношении меня те выражения, которые ему приписывают в телеграммах. Молния, когда говорит сама за себя, является одной из самых прямых, надежных и правдивых вещей; но когда речь заходит о охваченных ужасом рабовладельцах в Харперс-Ферри, ее выставляют ловчайшей из лгуний. Под его ловкими и дрожащими пальцами 17 человек увеличиваются до 700, и с тех пор они на несколько дней заполнили колонки "Нью-Йорк Геральд" своими бесконечными противоречиями. Но если предположить, что высказывания мистера Кука в данном случае были чистой правдой, я должен дать такой ответ моему обвинителю: мистер Кук, возможно, совершенно прав, называя меня трусом; мне нечего сказать ни единого слова в защиту или оправдание моей храбрости: я всегда больше отличался бегством, чем борьбой, и, пройдя испытание на восстание в Харперс-Ферри, мне прискорбно не хватает храбрости, даже больше, чем Куку, когда он бросил своего храброго старого капитана и бежал в горы. В этом отношении мистер Кук полностью прав и не встретит никаких возражений ни со стороны меня, ни со стороны кого-либо другого. Но совершенно, прискорбно и необъяснимо неправ мистер Кук, когда утверждает, что я обещал лично присутствовать при восстании в Харперс-Ферри. В какой бы другой неосторожности и неосмотрительности я ни был виновен, я никогда не давал такого опрометчивого и дикого обещания, как это. Захват Харперс-Ферри был мерой, которая никогда не поощрялась моим словом или моим голосованием. В любое время и в любом месте моя мудрость или моя трусость не только удерживали меня от посещения Харперс-Ферри, но и в равной степени удерживали от какого-либо обещания поехать туда. Я хочу быть здесь совершенно выразительным, ибо из всех виновных людей наиболее виновен тот, кто заманивает своих ближних на предприятие подобного рода, обещая помощь, которую впоследствии не может оказать. Поэтому я заявляю, что нет ни одного живущего и ни одного умершего человека, который, если он жив, мог бы правдиво сказать, что я когда-либо обещал ему или кому-либо другому, условно или иным образом, что я лично буду присутствовать при восстании в Харперс-Ферри. Сфера моей деятельности по борьбе за отмену рабства не распространялась на нападение на Арсенал Соединенных Штатов. Опираясь на уже опубликованные документы и на те, которые могут быть опубликованы позже, я утверждаю, что ни один человек, связанный с этим восстанием, начиная с его благородного и героического лидера, не может связать мое имя ни с одним нарушенным обещанием любого рода. Так много я считаю уместным сказать отрицательно. Время для полного изложения того, что я знаю, и всего, что мне известно, об этой отчаянной, но совершенно бескорыстной попытке освободить рабов Мэриленда и Вирджинии от их жестоких надсмотрщиков, еще не пришло и, возможно, никогда не придет. В отрицании, которое я сейчас сделал, моим мотивом является скорее уважительное отношение к мнению друзей раба, чем мой страх стать соучастником общего заговора против рабства, когда есть разумная надежда на успех. Люди, которые живут за счет того, что отнимают у своих собратьев их труд и свободу, утратили свое право знать что-либо о мыслях, чувствах или целях тех, кого они грабят. Единственным актом рабовладения они добровольно поставили себя вне законов справедливости и чести и стали пригодны только для общения с ворами и пиратами — общими врагами Бога и всего человечества. Хотя считается правильным защищать себя от воров, грабителей, разбойников и убийц, а также убивать дикого зверя в момент пожирания его человеческой добычи, никогда не может быть ничего плохого в том, что искалеченные и покрытые шрамами от кнута рабы или их друзья охотятся, преследуют и даже убивают торговцев человеческой плотью. Если кто-то склонен думать обо мне хуже из-за этого чувства или потому, что я, возможно, знал о том, что должно было произойти, и не принял на себя низменный и отвратительный характер доносчика, то это человек, чье хорошее или плохое мнение обо мне может быть одинаково отвратительным.

Разделяя эти чувства, меня могут спросить, почему я не присоединился к Джону Брауну — благородному старому герою, чья правая рука потрясла основы Американского союза и чей призрак будет преследовать спальни всех рожденных и нерожденных рабовладельцев Вирджинии на протяжении всех поколений, наполняя их тревогой и оцепенением. Мой ответ на это уже был дан — по крайней мере, подразумеваемо дан — “Инструменты тем, кто может ими пользоваться!” Пусть каждый человек работает над отменой рабства по-своему. Я бы помог всем и никому не помешал. Моя позиция в отношении восстания в Харперс-Ферри может быть легко выведена из этих замечаний, и я был бы рад, если бы в тех газетах, которые упоминали обо мне в связи с этим, нашлось место для этого краткого заявления. У меня нет никаких извинений за то, что я держусь в стороне от этих джентльменских маршалов Соединенных Штатов, которые, как говорят, в последнее время нанесли несколько затянувшийся визит в Рочестер с целью побеседовать со мной. Правительство, признающее законность решения Дреда Скотта, в такое время, как сейчас, вряд ли будет испытывать ко мне какие-то особо милосердные чувства, и если мне предстоит встретиться с его представителями, я предпочитаю сделать это, по крайней мере, на равных условиях. Если я и совершил какое-либо преступление против общества, то сделал это на территории штата Нью-Йорк, и я был бы совершенно не прочь предстать там перед беспристрастным судом присяжных; но у меня есть совершенно непреодолимые возражения против того, чтобы меня поймали собаки мистера Бьюкенена и “затравили” губернатором. Уайз. Похоже, такова договоренность. Бьюкенен занимается борьбой и охотой, а Уайз “добывает” дичь. Некоторые размышления могут быть сделаны по поводу моего отъезда в турне по Англии как раз в это время. Я должен только сказать, что моя поездка в эту страну была скорее отложена, чем ускорена восстанием в Харперс-Ферри. Всем известно, что я намеревался уехать отсюда в первую неделю ноября.

Фредерик Дуглас”.

ГЛАВА X. НАЧАЛО КОНЦА.

Моя связь с Джоном Брауном — В Англию и из Англии — Президентские выборы — Выборы Авраама Линкольна.


Жшляпа была моя связь с Джоном Брауном, и что я знал о его плане для захвата Харперс-Ферри, я могу теперь перейти к государству. Со времени моего визита к нему в Спрингфилд, штат Массачусетс, в 1847 году наши отношения были дружескими и доверительными. Я никогда не проезжал через Спрингфилд, не навестив его, а он никогда не приезжал в Рочестер, не навестив меня. Он часто останавливался у меня на ночь, когда мы обсуждали осуществимость его плана по уничтожению ценности собственности рабов и мотивы содержания рабов в пограничных штатах. Этот план, как уже упоминалось в другом месте, состоял в том, чтобы взять двадцать или двадцать пять осторожных и заслуживающих доверия людей в горы Вирджинии и Мэриленда и разместить их отрядами по пять человек, примерно в пяти милях друг от друга, на линии протяженностью двадцать пять миль; каждый отряд должен сотрудничать со всеми, а все - с каждым. Они должны были выбрать для себя безопасные и удобные убежища в горных твердынях, где они могли бы легко защититься в случае нападения. Они должны были питаться окольными путями. Они должны были быть хорошо вооружены, но избегать сражения или насилия, если только их не вынудит преследование или самооборона. В этом случае они должны были сделать это как можно более дорогостоящим для нападающей стороны, независимо от того, должны ли эти стороны быть солдатами или гражданами. Далее он предложил организовать ряд станций от линии Пенсильвании до границы с Канадой, где те рабы, которых он мог бы через своих людей склонить к бегству, должны были бы обеспечиваться едой и кровом и пересылаться с одной станции на другую, пока они не достигнут безопасного места либо в Канаде, либо в Северных Штатах. Он предложил присоединить к своему отряду в горах любых отважных и умных беглецов, которые, возможно, захотят остаться и вынести трудности и отважиться на опасности этой горной жизни. Они, по его мнению, при правильном отборе, учитывая их знание окружающей местности, могли бы стать ценными помощниками. Работа по походу в долину Виргинии и убеждению рабов бежать в горы должна была быть поручена самому смелому и рассудительному человеку, связанному с каждым отрядом.

Так же ненавидя рабство, как и я, и делая его отмену целью своей жизни, я был готов приветствовать любой новый способ нападения на рабовладельческую систему, который давал хоть какие-то надежды на успех. Я сразу понял, что этот план может быть очень эффективным для того, чтобы сделать собственность рабов в Мэриленде и Вирджинии бесполезной, сделав ее ненадежной. Мужчинам не нравится покупать сбежавших лошадей или вкладывать свои деньги в недвижимость, которая, скорее всего, уйдет сама по себе. В худшем случае, если план провалится и Джон Браун будет изгнан с гор, возникнет новый факт, благодаря которому нация не будет знать о существовании рабства. Следовательно, я согласился с этой схемой Джона Брауна по спасению рабов.

Для приведения этого плана в действие требовались деньги и люди, оружие и амуниция, продовольствие и одежда; а получить их, исходя из характера предприятия, было нелегко, и немедленно ничего не предпринималось. Капитан Браун тоже, несмотря на свою жесткую экономию, был беден и не мог вооружить людей для той опасной жизни, которую он наметил. Таким образом, работа затянулась до тех пор, пока не закончилась канзасская смута, и свобода на этой Территории не стала свершившимся фактом. Это оставило его с оружием и людьми, потому что люди, которые были с ним в Канзасе, верили в него и последовали бы за ним в любом гуманном, но опасном предприятии, которое он мог бы предпринять.

После окончания своей работы в Канзасе капитан Браун пришел ко мне домой в Рочестере и сказал, что хотел бы погостить у меня несколько недель; “Но, - добавил он, - я не останусь, если вы не позволите мне оплачивать питание”. Зная, что он не мелочится и имеет в виду все, что говорит, и желая удержать его под моей крышей, я брал три доллара в неделю. Находясь здесь, он проводил большую часть своего времени в переписке. Он часто писал Джорджу Л. Стернсу из Бостона, Герриту Смиту из Питерборо, штат Нью-Йорк, и многим другим и получил много ответных писем. Когда он не писал писем, он писал и пересматривал конституцию, которую намеревался привести в действие с помощью людей, которые должны были отправиться с ним в горы. Он сказал, что во избежание анархии и неразберихи должно быть сформировано правительство, которому каждый человек, пришедший с ним, должен поклясться чтить и поддерживать. У меня есть копия этой конституции, написанная собственноручно капитаном Брауном и составленная им самим у меня дома.

Он призвал своих друзей из Чатема, Канада, собраться вместе, чтобы он мог представить им свою конституцию на утверждение. Все его время и мысли были посвящены этому предмету. Это было первым делом утром и последним вечером, пока, признаюсь, это не начало мне надоедать. Время от времени он говорил, что мог бы с несколькими решительными людьми захватить Харперс-Ферри и снабдить себя оружием, принадлежащим правительству в этом месте, но он никогда не объявлял о своем намерении сделать это. Однако совершенно очевидно, что он думал об этом как о чем-то, что он мог бы сделать. Я почти не обращал внимания на подобные замечания, хотя никогда не сомневался, что он думал именно то, что говорил. Вскоре после своего прихода ко мне он попросил меня раздобыть для него две гладко обструганные доски, на которых он мог бы проиллюстрировать чертежом с помощью пары разделителей план укреплений, который он намеревался применить в горах.

Эти форты должны были быть расположены так, чтобы соединять один с другим потайными ходами, так что, если бы один был взят, другой можно было бы легко отбросить и он стал бы средством нанесения смертельного удара врагу в тот самый момент, когда он мог бы считать себя победителем. Меня эти рисунки интересовали меньше, чем моих детей, но они показали, что старик разбирался как в средствах, так и в цели и вкладывал все свои силы в работу, за которую собирался взяться.

Находясь в моем доме, Джон Браун познакомился с цветным мужчиной, который называл себя разными именами — иногда “Император”, иногда “Шилдс Грин”. Он был беглым рабом, совершившим побег из Чарльзтауна, Южная Каролина, штата, из которого рабу было нелегко сбежать. Но Шилдс Грин был не из тех, кто уклоняется от трудностей или опасностей. Он был немногословен, и его речь была на редкость прерывистой; но его мужество и самоуважение делали его весьма достойным персонажем. Джон Браун сразу понял, из какого “материала” “сделан" Грин, и поделился с ним своими планами и целями. Грин легко поверил Брауну и пообещал отправиться с ним, когда тот будет готов к переезду. Примерно за три недели до налета на Харперс-Ферри Джон Браун написал мне, сообщив, что вскоре будет положено начало его работе, и что, прежде чем двигаться дальше, он хотел бы встретиться со мной и назначил местом нашей встречи старый каменный карьер недалеко от Чемберсберга, Пенсильвания. Мистер Каги, его секретарь, должен был быть там, и они хотели, чтобы я захватил с собой все деньги, какие смогу найти, и Шилдса Грина вместе со мной. В том же письме он сообщил, что его “шахтерские инструменты” и припасы находились в то время в Чемберсберге и что он будет там, чтобы забрать их. Я подчинился требованию старика. Взяв Шилдс, мы проехали через Нью-Йорк, где навестили преподобного Джеймса Глочестера и его жену и рассказали им, куда и для чего мы направляемся, и что нашему старому другу нужны деньги. Миссис Глочестер дала мне десять долларов и попросила передать столько же Джону Брауну с ее наилучшими пожеланиями.

Когда я прибыл в Чемберсбург, было высказано немало удивления, поскольку меня сразу узнали, что я приехал туда без предупреждения, и на меня настояли выступить перед ними с речью, на что я с готовностью согласился. Тем временем я обратился к мистеру Генри Уотсону, простодушному и сердечному человеку, которому капитан Браун посвятил в тайну моего визита, с просьбой показать мне дорогу к назначенному месту встречи. Уотсон был очень занят в своей парикмахерской, но он бросил все и навел меня на верный след. Я приблизился к старой каменоломне очень осторожно, поскольку Джон Браун обычно был хорошо вооружен и относился к незнакомцам с подозрением. Он находился там под запретом правительства, и за его арест было предложено крупное вознаграждение за преступления, которые, как утверждалось, были совершены в Канзасе. Он проезжал под именем Джон Смит. Когда я подошел ближе, он посмотрел на меня довольно подозрительно, но вскоре узнал и радушно принял. Когда я встретил его, у него в руке была рыболовная снасть, с помощью которой он, очевидно, ловил рыбу в ручье неподалеку; но я не видел рыбы и не предположил, что он сильно заботится о своей “рыбацкой удаче”. Рыбалка была просто маскировкой, и, безусловно, хорошей. Он во всех отношениях выглядел как местный житель и чувствовал себя как дома, как любой из местных фермеров. Шляпа у него была старая и побитая штормом, а одежда - примерно того же цвета, что и сам каменоломня — его нынешнее жилище.

На его лице застыло встревоженное выражение, и он был сильно измотан раздумьями и разоблачением. Я чувствовал, что выполняю опасную миссию, и так же мало стремился к открытиям, как и он сам, хотя никакой награды мне не предлагали.

Мы — мистер Каги, капитан Браун, Шилдс Грин и я - сели среди камней и обсудили предприятие, которое собирались предпринять: захват Харперс-Ферри, о котором капитан Браун раньше лишь намекал, теперь был объявлен его неизменной целью, и он хотел знать, что я об этом думаю. Я сразу же выступил против этой меры, приведя все имеющиеся в моем распоряжении аргументы. По моему мнению, такая мера была бы фатальной для бегства рабов, как и предполагалось изначально, и фатальной для всех, кто этим занимается. Это было бы нападением на федеральное правительство и настроило бы против нас всю страну. Капитан Браун в основном говорил по другой стороне вопроса. Он вовсе не возражал против того, чтобы разбудить нацию; ему казалось, что что-то поразительное - это как раз то, что нужно нации. Он полностью отказался от своего старого плана и думал, что захват Харперс-Ферри послужит для рабов оповещением о том, что пришли их друзья, и трубным звуком, который сплотит их под его знамена. Он описал это место с точки зрения его средств защиты и того, насколько невозможно было бы выбить его оттуда, если бы он оказался во владении. Конечно, я не мог сравниться с ним в таких вопросах, но я сказал ему, и это были мои слова, что все его аргументы и все его описания этого места убедили меня в том, что он попадает в настоящую стальную ловушку, и что, попав в нее, он никогда не выберется оттуда живым; что он сразу же будет окружен и побег будет невозможен. Его не могло поколебать ничего из того, что я мог сказать, но он отнесся к моим взглядам уважительно, ответив, что даже в случае окружения он найдет способы прорубить себе путь к отступлению; но это не будет навязываться ему; у него с самого начала будет несколько лучших граждан округа в качестве своих пленников, и что, удерживая их в качестве заложников, он сможет, если дело дойдет до худшего, диктовать условия выхода из города. Я посмотрел на него с некоторым удивлением, что он может опереться на такую слабую и сломанную трость, и сказал ему, что Вирджиния скорее взорвет его и его заложников до небес, чем он продержится Харперс-Ферри час. Наш разговор был долгим и серьезным; мы провели большую часть субботы и часть воскресенья в этих дебатах — Браун за Харперс-Ферри, а я против него; он за нанесение удара, который должен мгновенно поднять страну, а я за политику постепенного и необъяснимого отвода рабов в горы, как он сначала предлагал. Когда я обнаружил, что он полностью принял решение и его невозможно переубедить, я обратился к Шилдсу Грину и сказал ему, что он слышал, что сказал капитан Браун; его старый план изменился, и что я должен вернуться домой, и если он хочет пойти со мной, он может это сделать. Капитан Браун уговаривал нас обоих пойти с ним, но я не мог этого сделать и чувствовал только, что он собирается еще крепче, чем когда-либо, заковать оковы в конечности порабощенных. На прощание он обнял меня более чем дружески и сказал: “Пойдем со мной, Дуглас, я буду защищать тебя ценой своей жизни. Ты нужен мне для особой цели. Когда я нанесу удар, пчелы начнут роиться, и я хочу, чтобы вы помогли собрать их в улей ”. Но моя осторожность или моя трусость сделали меня стойким против красноречия милого старика — возможно, и то, и другое определило мой курс. Собираясь уходить, я спросил Грина, что он решил делать, и был удивлен, услышав, как он хладнокровно сказал в своей ломаной манере: “Я думаю, я пойду со старым человеком”. Здесь мы расстались; они отправились в Харперс-Ферри, я - в Рочестер. Возникли некоторые разногласия относительно того, правильно ли я поступил, оставив своего друга таким образом. Некоторые думали, что мне следовало пойти с ним, но я не упрекаю себя по этому поводу, и поскольку на меня нападали только цветные, которые держались еще дальше от этого храброго и героического человека, чем я, я не буду утруждать себя их критикой. Они делают мне комплимент, предполагая, что я должен совершать более великие поступки, чем они сами.

Такова была моя связь с Джоном Брауном, и можно спросить, если это все, то почему я должен был возражать против отправки в Вирджинию для суда за инкриминируемое преступление. Объяснение несложное. Я знал, что если мои враги не смогут доказать мою вину в том, что я был с Джоном Брауном, они смогут доказать, что я Фредерик Дуглас; они смогут доказать, что я состоял в переписке и заговоре с Брауном против рабства; они смогут доказать, что я привел Шилдса Грина, одного из храбрейших его солдат, из Рочестера к нему в Чемберсбург; они смогут доказать, что я привез деньги, чтобы помочь ему, и при том состоянии общественного сознания, которое было тогда, я не мог надеяться заставить присяжных Вирджинии поверить, что я не прошел весь путь, который прошел он, или что я не был одним из них. из его сторонников, и я знал, что вся Вирджиния, окажись я когда-нибудь в ее лапах, сказала бы: “пусть его повесят”. Перед моим отъездом из Канады в Англию ко мне присоединился Джереми Андерсон, один из людей Брауна, который присутствовал и принимал участие в рейде, но сбежал в горах, и он сказал мне, что его и Шилдса Грина отправили на особое задание, как только был осуществлен захват арсенала и т.д. Их работой было привозить рабов из окрестностей, и поэтому они были снаружи, когда Брауна окружили. Я сказал ему: “Почему тогда Шилдс не поехал с вами?” “Ну, ” сказал он, - я сказал ему прийти, что мы больше ничего не можем сделать, но он просто сказал, что должен спуститься к старине”. Далее Андерсон рассказал мне, что капитан Браун тщательно скрывал свои планы от своих людей и что среди них было много противников, когда они узнали, какие именно действия были определены; но они были связаны клятвой и, как хорошие солдаты, согласились следовать за своим капитаном, куда бы он ни повел.

12 ноября 1859 года я отправился из Квебека на пароходе “Скотия” капитана Томпсона компании Allan line. Моя поездка в Англию поначалу не была вызвана моей связью с Джоном Брауном, но тот факт, что теперь мне грозил арест на основании соучастия с ним, сделал то, что я считал удовольствием, необходимостью, поскольку, хотя в Канаде и по британским законам, не было исключено, что меня могли похитить и увезти в Вирджинию. Англия дала мне приют и защиту, когда четырнадцать лет назад по моему следу пустились рабовладельческие псы, и ее ворота все еще были открыты для меня теперь, когда меня преследовали во имя правосудия Вирджинии. Я мог лишь чувствовать, что отправляюсь в изгнание, возможно, на всю жизнь. Рабство, казалось, находилось на самой вершине своего могущества; национальное правительство со всеми его полномочиями и приспособлениями было в его руках, и оно обещало справедливо распоряжаться ими еще много лет. Тогда никто не мог предвидеть, что за короткий промежуток в четыре года эта власть будет сломлена, а рабовладельческая система уничтожена. Итак, я отправился в свое путешествие с чувствами, далекими от радостных. Никто, кто сам не был вынужден покинуть свой дом и страну, чтобы отправиться в постоянное изгнание, не может хорошо представить себе состояние ума и сердца, к которому приводит такое состояние. Плавание проходило Северным проходом, и в это время года, как обычно, было холодно, темно и штормило. Прежде чем покинуть побережье Лабрадора, у нас было четыре градуса ниже нуля. Хотя до этого я дважды пересекал Атлантику, я никогда не сталкивался с такой неблагоприятной погодой, как на протяжении большей части этого путешествия. Наш огромный корабль носило по поверхности моря, как будто он был самой маленькой “землянкой”. Казалось, что все морское искусство нашего капитана требовало усилий, чтобы поддерживать судно в приемлемом состоянии; но после четырнадцати долгих дней борьбы с волнами разъяренного океана я с благодарностью обнаружил, что нахожусь на земле Великобритании, вне досягаемости властей Бьюкенена и тюрем Вирджинии. Добравшись до Ливерпуля, я узнал, что Англия почти так же живо восприняла то, что произошло в Харперс-Ферри, как и Соединенные Штаты, и меня немедленно призвали в разных частях страны выступить на тему рабства, и особенно рассказать о людях, которые таким образом пожертвовали своими жизнями в отчаянной попытке освободить рабов. Мое собственное отношение к этому делу было предметом большого интереса, как и тот факт, что мое присутствие там в некотором смысле ускользнуло от требований губернатора Уайза, который, узнав, что я не в Мичигане, а нахожусь на британском пароходе, направляющемся в Англию, публично заявил, что “если он догонит это судно, то заберет меня с его палубы любой ценой”.

Находясь в Англии и желая посетить Францию, я написал мистеру Джорджу М. Далласу, американскому посланнику при британском дворе, чтобы получить паспорт. Покушение на жизнь Наполеона III. примерно в то же время подозрение, что заговор против него был подготовлен в Англии, заставило французское правительство очень строго следить за соблюдением своей паспортной системы. Возможно, мне разрешили бы посетить эту страну без свидетельства о моем гражданстве, но, желая ничего не оставлять на волю случая, я обратился в единственный компетентный орган; но, верный традициям Демократической партии, верный рабовладельческой политике своей страны, верный решению Верховного суда Соединенных Штатов и, возможно, верный мелкой подлости своей собственной натуры, мистер Джордж М. Даллас, американский министр—демократ, отказался выдать мне паспорт на том основании, что я не был гражданином Соединенных Штатов, я не умолял и не возражал этому высокопоставленному лицу. далее, он просто направил ноту французскому министру в Лондоне с просьбой о разрешении посетить Францию, и эта бумага пришла без промедления. Я упоминаю об этом не для того, чтобы приукрасить цивилизацию моей родной страны, а как часть истории моей жизни. Я мог бы отнестись к этому отрицанию с большей безмятежностью, если бы мог предвидеть то, что произошло с тех пор, но в сложившихся обстоятельствах это было горькое разочарование.

К тому времени меня не было в Соединенных Штатах около шести месяцев. Мое время было в основном занято разговорами о рабстве и других предметах в разных частях Англии и Шотландии, встречами и наслаждением обществом многих добрых друзей, с которыми я познакомился во время моего визита в эти страны четырнадцать лет назад. Большая часть волнений, вызванных восстанием в Харперс-Ферри, улеглась как дома, так и за границей, и теперь я мог бы удовлетворить давнее желание посетить Францию и воспользоваться для этой цели разрешением, столь быстро и вежливо выданным французским министром, если бы из дома до меня не дошла весть о смерти моей любимой дочери Энни, света и жизни моего дома. Глубоко опечаленный этой тяжелой утратой и действуя под влиянием момента, невзирая на опасность, я сразу же решил вернуться домой и сел на первый отходящий пароход, идущий в Портленд, штат Мэн. После тяжелого семнадцатидневного путешествия я добрался домой через Канаду и оставался в своем доме почти месяц, прежде чем стало известно, что я снова в Америке. Теперь в общественном сознании произошли большие изменения, связанные с рейдом Джона Брауна. Вирджиния утолила свою жажду крови. Она казнила всех налетчиков, которые попали ей в руки. Она не дала капитану Брауну повода для обоснованных сомнений, а в панической спешке повела его на эшафот. Она сделала себя смешной из-за своего страха и презренной из-за своей ярости. Предсказание Эмерсона о том, что виселица Брауна станет подобна Кресту, уже сбывалось. Старый герой в час суда вел себя так величественно, что люди считали его не убийцей, а мучеником. По всему Северу люди распевали песню Джона Брауна. Его тело было обращено в прах, но его душа продолжала маршировать. Его поражение уже принимало форму победы, а его смерть придавала новую жизнь и силу принципам справедливости и свободы. Он произнес великие слова перед лицом смерти и поборников рабства. Он не дрогнул ни перед тем, ни перед другим. То, что он потерял от меча, он с лихвой приобрел благодаря правде. Если бы он дрогнул, отступил или извинился, дело было бы по-другому. Он даже не просил, чтобы чаша смерти миновала его. В глубине души он был прав, и никакие “начала и власти, жизнь и смерть, настоящее и грядущее” не могли поколебать его бесстрашный дух или сдвинуть его с мертвой точки. Возможно, он и не наклонился по пути на виселицу, чтобы поцеловать маленького цветного ребенка, как это, по слухам, он сделал, но этот поступок соответствовал бы нежному сердцу, а также героическому духу этого человека. Те, кто искал исповеди, слышали только голос упрека и предупреждения.

Вскоре после восстания в Харперс-Ферри Конгресс назначил комиссию по расследованию, и по всей стране была раскинута "сеть сопротивления” в надежде привлечь к ответственности многих выдающихся людей. Они заключили в тюрьму Таддеуша Хайатта, который отказал им в праве допросить его, и вызвали к ним множество свидетелей, как будто судебная власть страны была доверена их комитету, а не Верховному суду Соединенных Штатов. Но капитан Браун никого не обвинил. Он призвал на свою голову все стрелы рабовладельческой мести. Он сказал, что он, и только он, несет ответственность за все, что произошло. У него было много друзей, но не было подстрекателей. Все их усилия этого комитета явно провалились, и вскоре после моего прибытия домой они отказались от поисков и попросили уволить их, не выполнив и половины обязанностей, для которых они были назначены.

Я никогда не мог удовлетворительно объяснить внезапное прекращение этого расследования по какой-либо иной причине, кроме той, что люди, участвовавшие в нем, ожидали, что вскоре сами поднимут восстание, и это будет не восстание за свободу, как у Джона Брауна, а восстание за рабство; и что они увидели, что, используя свою сенаторскую власть в поисках мятежников, они могут приставить нож к собственному горлу. Как бы то ни было, страна вскоре освободилась от оков конгресса и теперь была охвачена жаром и суматохой президентской кампании — кампании, не имевшей аналогов, поскольку она касалась вопроса о мире или войне, целостности или расчленении Республики; и я могу добавить, сохранения или уничтожения рабства. В некоторых Южных штатах люди уже организовывались и вооружались, чтобы быть готовыми к предполагаемому сражению, и с этой работой на руках у них не было времени уделять тем, кого они хотели осудить как зачинщиков налета, как бы им ни хотелось сделать это при других обстоятельствах, поскольку они не расстались со своей ненавистью. Чтобы показать их отношение ко мне, я могу заявить, что примерно в это же время в Ноксвилле, штат Теннесси, появился цветной мужчина, которого окружила разъяренная толпа с ножами и дубинками, потому что предполагалось, что это Фред. Дуглас. Но, как бы опасно ни было для меня показаться в любом Южном штате, на Севере для меня не было особой опасности.

Несмотря на разочарование в моем турне по Континенту и вызов домой в связи с одним из самых печальных событий, которые могут затронуть семейный круг, мое присутствие здесь было удачным, поскольку позволило мне принять участие в самой важной и запоминающейся президентской кампании, когда-либо наблюдавшейся в Соединенных Штатах, и бороться за избрание человека, которому по порядку событий было суждено оказать большую услугу своей стране и человечеству, чем любому человеку, занимавшему президентский пост до него. Это что-то особенное - связывать свое имя с великими событиями, и для меня было великим событием иметь возможность принять какое-то скромное участие в этом величайшем событии, которое на данный момент выпало на долю американского народа. Добиться независимости Америки, когда нас было три миллиона, было великим делом, но еще большим делом было спасти страну от расчленения и разорения, когда ее насчитывалось тридцать миллионов. Он единственный из всех наших президентов должен был получить возможность уничтожить рабство и возвысить миллионы своих соотечественников, которых до сих пор держали как движимое имущество и причисляли к полевым зверям.

Предвыборная кампания президента 1860 года была трехсторонней, и у каждой стороны была своя особая доктрина относительно вопроса о рабстве и распространении рабства. У нас было три кандидата на местах. Стивен А. Дуглас был знаменосцем того, что можно назвать западной фракцией старой разделенной Демократической партии, а Джон К. Брекенридж был знаменосцем южной, или рабовладельческой, фракции этой партии. Авраам Линкольн представлял тогда молодую, растущую и сплоченную Республиканскую партию. Границы между этими партиями и кандидатами были проведены настолько отчетливо, насколько вообще возможно провести политические границы. Имя Дуглас обозначало территориальный суверенитет, или, другими словами, право жителей территории признавать или исключать, устанавливать или отменять рабство, как им заблагорассудится. Доктрина Брекенриджа заключалась в том, что рабовладельцы имели право перевозить своих рабов на любую территорию Соединенных Штатов и удерживать их там, с согласия населения территории или без него; что Конституция своей собственной силой распространяла рабство и защищала его на любой территории, открытой для поселения в Соединенных Штатах. Обеим этим партиям, фракциям и доктринам противостояли Авраам Линкольн и Республиканская партия. Они считали, что федеральное правительство имеет право и власть исключить рабство с территории Соединенных Штатов, и что это право и власть должны осуществляться в пределах ограничения рабства внутри рабовладельческих штатов с целью его окончательного исчезновения. Положение мистера Дугласа давало ему великолепный предлог для демонстрации ораторского искусства, в котором он был выдающимся мастером. Он единственный из трех кандидатов занял позицию проповедника народного суверенитета, названного в свое время в насмешку “скваттерским” суверенитетом. Эта доктрина, если не "таймс", давала ему шанс играть быстро и без потерь, дуть горячо и холодно, как того требовал случай. На Юге и среди рабовладельцев он мог бы сказать: “Мой великий принцип народного суверенитета не препятствует распространению рабства и не был задуман мной; напротив, он дает вам право вывозить своих рабов на территории и обеспечивает принятие законодательства, легализующего рабство; он лишает федеральное правительство всякого права вмешательства против вас и, следовательно, в высшей степени благоприятствует вашим интересам”. Находясь среди людей, известных своим безразличием, он мог сказать: “Мне все равно, будет ли рабство поддержано или отвергнуто на территории”, но, обращаясь к известным противникам распространения рабства, он мог сказать, что жителям территорий не грозила опасность навязывания им рабства, поскольку они могли предотвратить его с помощью неблагоприятного законодательства. Если бы он выступил с подобными заявлениями до того, как железные дороги, электрические провода, фонография и газеты стали мощными вспомогательными средствами, мистер Дуглас, возможно, набрал бы много голосов, но сейчас от них было мало толку. Юг был слишком прозорлив, чтобы оставлять рабство в расчете на поражение при честном голосовании жителей той или иной территории. Из всей собственности ни одна не могла бы в меньшей степени позволить себе пойти на такой риск, поскольку ни одна собственность не может требовать более благоприятных условий для своего существования. Позитивный закон должен препятствовать не только интеллекту раба, но и инстинктам человечности, поэтому Брекенридж и его друзья с самого начала воздвигли прочные стены Конституции и Верховного суда для защиты рабства. Выступая как против Дугласа, так и против Брекенриджа, Авраам Линкольн предложил свою великую историческую доктрину о власти и обязанности национального правительства предотвращать распространение и сохранение рабства навсегда. Я бросился в это состязание с более твердой верой и более горячей надеждой, чем когда-либо прежде, и то, что я мог сделать пером или голосом, было сделано усилием воли. Самой замечательной и запоминающейся чертой этого полотна было то, что оно было возбуждено под зловещей тенью угрозы. Ведущие общественные деятели Юга с пылкой целеустремленностью заранее заявили, что в случае их неспособности избрать своего кандидата — мистера К. Брекенриджа — они продолжат выводить рабовладельческие штаты из состава Союза, и что они ни в коем случае не подчинятся правлению Авраама Линкольна. Для многих миролюбивых друзей Профсоюза это было пугающее заявление, и оно, несомненно, стоило кандидату от республиканской партии многих голосов. Однако многие другие сочли это простой бравадой — звук и ярость ничего не значили. С третьим классом эффект был совсем другим. Они устали от запугивания "правь или разоряй", принятого на Юге, и тогда, если не раньше, почувствовали, что слишком часто и слишком долго трепетали перед этим. Это прозвучало как оскорбление и вызов в одном лице и настоятельно призывало их к независимости, самоутверждению и негодованию. Если бы южане ломали голову над тем, как найти наиболее эффективное средство противостоять рабству и рабовладельческим нравам, несмотря на твердую оппозицию Севера, они не смогли бы придумать ничего более подходящего для этой цели, чем эта угроза. Это было не только несправедливо, но и дерзко и больше походило на обращение к трусливым рабам, чем к независимым свободным людям; в нем была подлость жокея, который, вступая в скачки, предлагает, в случае поражения, убежать с кольями. Во всех моих выступлениях, произнесенных во время этой агитации, я не преминул воспользоваться этим южным бахвальством и травлей.

Как я уже говорил, эта южная угроза потеряла много голосов, но получила больше, чем могло бы покрыть потерю. Это напугало робких, но воодушевило храбрых; и результатом стало триумфальное избрание Авраама Линкольна.

Затем возник вопрос, что Юг будет делать по этому поводу? Проглотит ли она свои смелые слова и подчинится вердикту народа или приступит к выполнению программы, которую она наметила для себя перед выборами? Расследование было тревожным, и кровь Севера замерла в ожидании ответа. Долго ждать не пришлось, потому что вскоре прозвучала труба войны, и в тех краях послышался топот вооруженных людей. В течение всей зимы 1860 года со всеми порывами ветра до нас с той стороны доносились вести о подготовке грандиозного конфликта. И все же предупреждение не было принято. Мало кто на Севере мог действительно поверить, что эта наглая демонстрация оружия закончится чем-то более существенным, чем пыль и дым.

Позорный и шокирующий курс президента Бьюкенена и его кабинета на это растущее восстание против правительства, которое каждый из них торжественно поклялся “поддерживать” — что казна была опустошена, что армия была рассеяна, что наши военные корабли были отосланы с дороги, что наши форты и арсеналы на Юге были ослаблены и выведены из строя — намеренно оставил легкую добычу для потенциальных повстанцев — что Штатам было разрешено отделяться одному за другим, что эти меры повстанцев в значительной степени поощрялись доктриной мистера Бьюкенена, то, что он не нашел в конституции полномочий принуждать государство, - это все вопросы истории, и здесь требуется лишь самое краткое упоминание.

Чтобы остановить эту волну раскола и революции, захлестнувшую Юг, газеты Юга, которые все еще испытывали некоторый страх перед последствиями, которые могли последовать за курсом, намеченным перед выборами, предложили в качестве средства содействия примирению и удовлетворению, чтобы “каждый Северный штат через свой законодательный орган или в составе конвента отменил все законы, принятые за ущемление конституционных прав Юга — подразумевая под этим все законы, принятые для защиты личной свободы; — чтобы они приняли законы для легкого и быстрого исполнения Закона о беглых рабах; чтобы они приняли другие законы, налагающие наказания ”. на всех злоумышленников, которые в дальнейшем будут помогать или поощрять побег беглых рабов; также законы, декларирующие и защищающие право рабовладельцев путешествовать и временно проживать в Северных штатах в сопровождении своих рабов; также, что они должны проинструктировать своих представителей и сенаторов в Конгрессе отменить закон, запрещающий продажу рабов в округе Колумбия, и принять законы, достаточные для полной защиты собственности рабов на территориях Союза ".

Действительно, можно с сожалением констатировать, что на Севере нашелся класс людей, готовых заключить мир с этим безудержным духом разобщенности, согласившись на эти оскорбительные, скандальные и унизительные условия; и сделать это без какой-либо гарантии того, что Юг тогда будет умиротворен; скорее с уверенностью, усвоенной прошлым опытом, что это никоим образом не будет способствовать достижению этой цели. Признаюсь, я испытываю чувство, близкое к удовлетворению в связи с перспективой конфликта между Севером и Югом. Находясь за чертой американского человечества, лишенный гражданства, неспособный называть землю, на которой я родился, своей страной, и признанный Верховным судом Соединенных Штатов лишенным прав, которые белые люди обязаны уважать, и страстно желающий положить конец рабству моего народа, я был готов к любому политическому перевороту, который должен был привести к изменению существующего положения вещей. Закончится ли словесная война ударами или нет, какое-то время оставалось предметом сомнений; и когда стало ясно, что Юг настроен совершенно серьезно и намерен во что бы то ни стало привести в исполнение свои угрозы срыва, стала очевидной заметная перемена в настроениях Севера.

Реакцией на славное утверждение свободы и независимости со стороны Севера в результате триумфальных выборов Авраама Линкольна стало болезненное и унизительное проявление его слабости. Казалось, что все, чего удалось добиться в ходе предвыборной кампании, вот-вот будет передано побежденным; что Юг, хотя и потерпел поражение на выборах, должен был одержать победу и в конечном результате добиться всего по-своему. В течение всех прошедших месяцев, с ноября по последующий март, настроения северян склонялись к компромиссу. Чтобы облегчить ситуацию, большинство законодательных органов Севера отменили свои законопроекты о личной свободе, поскольку предполагалось, что они затруднят передачу беглых рабов их заявителям. Повсюду, казалось, чувствовалось, что нужно что-то предпринять, чтобы убедить Юг в том, что избрание мистера Линкольна не нанесло вреда рабству или рабовладельческой власти, что Север здраво рассуждает о праве хозяина содержать своего раба и охотиться на него столько, сколько ему заблагорассудится, и что даже право содержать рабов на Территориях должно быть передано Верховному суду, который, вероятно, примет решение в пользу самых экстравагантных требований рабовладельческих штатов. Северная пресса приняла более консервативный тон по отношению к пропагандистам рабства и соответствующий тон горечи по отношению к людям и мерам, направленным против рабства. Стало не редкостью слышать, как мужчины осуждают Южную Каролину и Массачусетс на одном дыхании и с одинаковой степенью неодобрения. Возродился старый прорабовладельческий дух, который в 1835 году толпами посещал молитвенные собрания против рабства и таскал Уильяма Ллойда Гаррисона по улицам Бостона с уздечкой на шее. От Массачусетса до Миссури митинги против рабства подвергались безжалостным нападкам и разгону. Что касается других, то со мной грубо обошлась толпа, возглавляемая одним из богатейших людей этого города, в Тремонт Темпл, Бостон. Речь шла о том, что должна быть пролита кровь какого-нибудь аболициониста, чтобы утихомирить гнев оскорбленного Юга и восстановить мирные отношения между двумя частями страны. Воющая толпа в течение трех дней следовала за Уэнделлом Филлипсом всякий раз, когда он появлялся на тротуарах своего родного города, из-за его способностей и выдающегося положения в пропаганде антирабовладельческих взглядов.

В то время как на Севере продолжалась эта унизительная реакция, в Вашингтоне предлагались различные способы добиться мира и примирения. Были назначены комитеты для рассмотрения жалоб южан и, по возможности, разработки средств правовой защиты для тех, кто мог быть заявлен. Некоторые из этих мирных предложений были бы до крайности шокирующими для морального чувства Севера, если бы страх за безопасность Союза не пересилил все моральные убеждения. Такие люди, как Уильям Х. Сьюард, Чарльз Фрэнсис Адамс, Генри Б. Энтони, Джошуа Р. Гиддингс и другие — люди, чье мужество было равно всем другим чрезвычайным ситуациям, — склонились перед этой южной бурей и были готовы купить мир любой ценой. Те, кто поощрял мужество Севера перед выборами и кричал “Кто боится?”, теперь тряслись на своих местах от недобрых предчувствий и ужаса. Один из них касался принятия в Северных штатах законов о лучшей защите охотников за рабами и о большей эффективности законопроекта о беглых рабах. Другой выступал за принятие законов, наказывающих вторжение в рабовладельческие штаты, а другие выступали за такое изменение Конституции Соединенных Штатов, чтобы федеральное правительство никогда не отменяло рабство, в то время как какой-либо один штат должен возражать против такой меры. Все, что могло быть востребовано ненасытной гордыней и эгоизмом со стороны рабовладельческого Юга или могло быть сдано из-за крайнего страха и раболепия со стороны Севера, имело способных и красноречивых защитников,

К счастью, ради свободы человека и окончательного единства американской нации Юг был безумен и не желал слушать ни о каких уступках. Они не хотели ни принимать предложенные условия, ни предлагать принять другие. Они решили, что при определенных обстоятельствах они выйдут из Союза и, таким образом, расчленят Республику. Это непредвиденное обстоятельство произошло, и они должны привести свою угрозу в исполнение. Мистер Айресон из Джорджии выразил господствующее мнение своей секции, когда сказал северным миротворцам, что если бы жителям Юга дали чистый лист бумаги, на котором они могли бы написать свои собственные условия, на которых они останутся в Союзе, они бы не остались. Они возненавидели все, что имело приставку “Свободный” — свободную почву, свободные штаты, свободные территории, бесплатные школы, свободу слова и свободу вообще, и у них больше не будет таких приставок. Это надменное, неразумное отношение властного Юга спасло раба и спасло нацию. Если бы Юг принял наши уступки и остался в Союзе, рабовладельческая власть, по всей вероятности, продолжала бы править; Север был бы совершенно деморализован; стрелки на циферблате американской цивилизации поменялись бы местами, и раб сегодня волочил бы свои ненавистные цепи везде, где развевается на ветру американский флаг. Те, кто, возможно, пожелает увидеть, до каких глубин смирения и самоуничижения благородный народ может быть доведен чувством страха, не найдут в истории более поучительной главу, чем та, в которой рассказывается о событиях в официальных кругах Вашингтона в период между ноябрем 1859 года и мартом 1860 года.

ГЛАВА XI. ОТДЕЛЕНИЕ И ВОЙНА.

Набор в 54—й и 55—й цветные полки — Визит к президенту Линкольну и госсекретарю Стэнтону - Обещал генералу Томасу назначение на должность генерал-адъютанта - Разочарование.


THE ТРУСЛИВАЯ И позорная реакция на смелое и мужественное отстаивание правильных принципов, описанная на предыдущих страницах, продолжалась на удивление долго после начала отделения и войны. Терпение и выдержка лояльных людей Севера были поразительны. Говоря об этой особенности ситуации в Коринтиан—холле, Рочестер, в то время, я сказал: -

Мы, жители Севера, - милосердный народ, и в избытке этого чувства мы были склонны наилучшим образом объяснить странное поведение наших южных братьев. Мы надеялись, что все еще будет хорошо. Мы думали, что Южная Каролина может отделиться; это было совершенно на нее похоже. Она экстравагантно говорила о выходе из Профсоюза, и было естественно, что она должна была сделать что-то экстравагантное и поразительное хотя бы для того, чтобы продемонстрировать последовательность. Мы думали, что Грузия тоже может отделиться. Но, как ни странно, мы думали и чувствовали себя совершенно уверенными, что эти два мятежных государства-близнеца будут стоять в одиночестве, без поддержки, в позоре и бессилии; что они скоро устанут от своей изоляции, раскаются в своей глупости и вернутся на свои места в Союзе. Предатели ушли из Кабинета министров, из Палаты представителей и из Сената и поспешили в свои несколько штатов, чтобы "разжечь сердце Юга" и раздуть жаркое пламя измены у себя дома. И все же мы сомневались, что из этого выйдет что-то серьезное. Мы отнеслись к этому как к мыльному пузырю на волне — девятидневному чуду. Сами спокойные и вдумчивые люди, мы полагались на трезвый взгляд южан. Даже взятие форта, выстрел по одному из наших кораблей - оскорбление национального флага — вызвали лишь сиюминутное чувство возмущения и обиды. Мы не могли не верить, что на Юге существуют скрытые и мощные профсоюзные настроения, которые, наконец, заявят о себе. Хотя верные солдаты были обстреляны на улицах Балтимора; хотя кровь верных была запятнана тротуарами этого прекрасного города, и национальное правительство было предупреждено не посылать войска через Балтимор для защиты национальной столицы, нас нельзя было заставить поверить, что пограничные штаты безумно погрузятся в кровавый водоворот восстания.

Но эта уверенность, терпение и снисходительность не могли длиться вечно. Эти блаженные иллюзии надежды были в какой-то мере развеяны, когда батареи Чарлстаунской гавани открыли огонь по голодающему гарнизону форта Самптер. На мгновение северный ягненок превратился во льва, и его рев был ужасен. Но он только оскалил зубы и явно не хотел ими пользоваться. Мы предпочитали сражаться долларами, а не кинжалами. ‘Чем меньше сражений, тем лучше", - таков был обнадеживающий девиз в Вашингтоне. ‘Мир через шестьдесят дней", - провозгласил проницательный госсекретарь. На самом деле, на Севере не было ни склонности к борьбе, ни духа ненависти, ни понимания колоссального характера и масштабов восстания, ни должной оценки присущего ему зла. Государственная измена пустила свои ядовитые корни глубже и распространила свои смертоносные ветви дальше, чем могли охватить любые расчеты северян. Таким образом, в то время как повстанцы вели варварскую войну, привлекая диких индейцев присоединиться к ним в бойне; в то время как ядра нарезных пушек разрушали стены наших фортов, и закованная в железо рука монархической власти призывалась на помощь в уничтожении нашего правительства и расчленении нашей страны, в то время как огромный таран повстанцев топил наш флот и угрожал городам нашего побережья, мы все еще мечтали о мире. Это увлечение, эта слепота к значению происходящих событий могут быть объяснены только быстрым течением этих событий и тем фактом, что Север всегда проявлял снисходительность и доброжелательность по отношению к Югу, а сама наша неподготовленность к конфликту побудила нас искать какой-то другой путь, кроме кровавого выхода из затруднения. Государственная измена в значительной степени заразила как армию, так и флот. Флойд разбросал наше оружие, Кобб истощил нашу казну, а Бьюкенен отравил политическую мысль того времени своими доктринами противодействия принуждению. Именно при таком положении вещей Авраам Линкольн, вынужденный из-за страха покушения переодеться в столицу, вступил в должность и издал свое воззвание о ‘возвращении во владение фортов, мест и собственности, которые были изъяты у Союза", и свой призыв к ополчению нескольких штатов численностью 75 000 человек — документ, который показал, как мало даже он понимал работу, стоявшую тогда перед лояльной нацией. Возможно, для страны и для человечества было лучше, что хороший человек не мог знать конца с самого начала. Если бы он предвидел, что тысячи людей сойдут в окровавленные могилы; горы долгов, которые лягут на плечи нации; ужасные лишения, связанные с борьбой; и свою собственную смерть от руки убийцы, он тоже мог бы последовать примеру тех, кто сказал: ”Заблудшие сестры, уходите с миром ".

Я, например, с самого начала увидел в этой войне конец рабству, и правда требует от меня сказать, что мой интерес к успеху Севера был во многом обусловлен этой верой. Правда в том, что эта вера много раз была поколеблена проходящими событиями, но никогда не разрушалась. Когда секретарь Сьюард дал поручение нашим министрам, чтобы сказать правительствам, на который они были аккредитованы, что, “завершить однако это возможно, статус какого класса людей в США будут изменены восстание — в том, что рабы были рабами еще и в том, что хозяева будут мастера” — когда генерал Мак-Клеллан и генерал Батлер предупредил рабов заранее, что если любая попытка была сделана ими, чтобы получить свою свободу, было бы подавлено железной рукой, когда правительство упорно отказывался нанимать цветных войск, когда Прокламация об освобождении генерал Джон Фримонт в штате Миссури был снят, когда рабы были возвращены из нашей линии к своим хозяевам — когда солдат Союза были дислоцированы около фермерских домов в Вирджинии для охраны и защиты мастера при проведении своих рабов — когда солдат Союза сделал себя более активно пинать цветных людей из их лагеря, чем в стрельбе повстанцы — когда даже мистер Линкольн мог сказать, что бедный негр “он был причиной войны,” я все еще верил, и говорил, как я считал, все на север, что цели войны было освобождение рабов, так же как спасение Союза; и, следовательно, с первых дней я упрекнул Севера, что они боролись с повстанцами только с одной стороны, когда они могут нанести удар целесообразно с двух — то они воевали с их мягкой белой рукой, пока они держались на черной железной рукой прикованный и беспомощный, за ними — что они воевали эффект, в то время как они защищены причиной, а что к Союзу никогда не будет процветать до войны предполагали, анти-рабство отношение, и негр был зачислен на верный стороны. Всеми возможными способами, в колонках моей газеты и на трибуне, в письмах друзьям, дома и за границей, я делал все, что мог, чтобы донести это убеждение до страны. Но нации редко прислушиваются к советам отдельных людей, какими бы разумными они ни были. Их учат не столько теории, сколько факты и события. Многое можно было сказать против превращения войны в войну за отмену смертной казни - многое казалось мудрым и патриотичным. “Сделайте войну войной за отмену рабства, “ сказали нам, - и вы подтолкнете пограничные штаты к восстанию, и таким образом добавите силы врагу, и увеличите число тех, с кем вам придется встретиться на поле боя. Вы разозлите и усилите чувства южан, сделав их еще более отчаянными, и отдалите день мира между двумя частями ”. “Используйте руку негра, и верные люди Севера сложат оружие и разойдутся по домам”. “Это страна белого человека и война белого человека”. “Это нанесло бы невыносимую рану гордости и духу белых солдат Союза, если бы они увидели негра в форме Соединенных Штатов. Кроме того, если вы сделаете негра солдатом, вы не можете полагаться на его храбрость: щелчок кнута его старого хозяина заставил бы его в ужасе убегать с поля боя ”. И вот так получилось, что обычай, гордость, предубеждение и старинное уважение к чувствам южан удержали правительство от антирабовладельческой политики и от вооружения негров. Тем временем восстание наиболее эффективно использовало негров. Он был не только желудком восстания, снабжая его комиссариат, но и строил его форты, рыл окопы и выполнял другие обязанности в лагере, что давало солдату-повстанцу больше свободы сражаться с лояльной армией, чем он мог бы быть в противном случае. Именно хлопок и кукуруза негров привели к тому, что мятежный мешок встал дыбом и вызвал продолжение войны. “Уничтожьте их”, - было смыслом всех моих высказываний во время этой части борьбы, - “и вы искалечите и уничтожите восстание”. Удивительно, как долго и ожесточенно правительство сопротивлялось и отвергало этот взгляд на ситуацию. Сердце Севера, выступающее за отмену смертной казни, болело из-за задержки и выражало свои горькие жалобы, но администрация оставалась слепой и безмолвной. Буллс-Ран, Боллс-Блафф, Биг-Бетел, Фредериксберг и катастрофы на полуострове были единственными учителями, чей авторитет был достаточно важен, чтобы привлечь внимание или уважение наших правителей, и они даже медленно обучались у них. Однако был достигнут важный момент, когда генерал Б. Ф. Батлер в крепости Монро объявил о политике обращения с рабами как с “контрабандой”, которая должна быть полезна делу Союза, и поддержал ее в Вашингтоне, и настроения аналогичного характера были выражены в Конгрессе достопочтенным А. Г. Риддлом из Огайо. Этот взгляд на дело получил широкое признание, когда достопочтенный. Саймон Кэмерон, тогдашний военный министр, оказал ему свою искреннюю поддержку, а генерал Дэвид Хантер внедрил эту меру на практике в Южной Каролине. Генерал Фелпс из Вермонта, командовавший в Кэрролтоне, Лос-Анджелес, также выступал за тот же план, хотя и испытывал разочарование, которое стоило ему командования. И потребовались многочисленные и тяжкие бедствия, связанные с наводнениями и полями, чтобы обучить лояльную нацию и президента Линкольна осознанию необходимости, чтобы не сказать справедливости, этой позиции, и было предложено множество приспособлений, промежуточных шагов и подручных средств, чтобы расчистить путь для конечной политики освобождения раба и вооружения вольноотпущенника.

Когда, наконец, до администрации начала доходить правда о том, что негра можно сделать полезным как для лояльности, так и для государственной измены, как Союзу, так и Конфедерации, тогда она рассмотрела, каким образом она могла бы использовать его, что в наименьшей степени потрясло бы и оскорбило общественное предубеждение против него. Он уже служил в армии официантом, и в этом качестве возражений против него не было, и поэтому считалось, что в таком случае чувство, которое терпело его как официанта, не будет серьезно возражать, если его примут в армию в качестве чернорабочего, тем более что никто не стремился обладать монополией на рытье окопов под южным солнцем. Это был первый шаг в приеме негров на службу в Соединенные Штаты. Вторым шагом было наделение их особой одеждой, которая должна была отличать их от солдат и в то же время отмечать их как часть лояльных сил. Поскольку глаза лояльной администрации еще больше открылись, было предложено дать этим рабочим что-нибудь получше лопат, с помощью которых они могли бы защитить себя в экстренных случаях. Еще позже было предложено сделать их солдатами, но солдатами без синей формы — солдатами с отметиной на них, показывающей, что они ниже других солдат; солдатами со знаком деградации на них. Однако, оказавшись чернорабочим в армии, оказавшись там в красной рубашке за спиной и с пистолетом за поясом, негр вскоре появился на поле боя в качестве солдата. Но все же ему не суждено было стать солдатом в том смысле, что он был на равных с белыми солдатами. Было объявлено, что он не должен использоваться в открытом поле с белыми войсками, вдохновленный сражениями и одерживанием побед за дело Союза, а также перед лицом и зубами своих старых хозяев; но что его следует направить в гарнизонные форты в районах желтой лихорадки и других нездоровых местностях Юга, чтобы спасти здоровье белых солдат, и для дальнейшего сохранения отличия чернокожие солдаты должны были получать только половину жалованья белых солдат, и ими должны были полностью командовать белые офицеры. Хотя, конечно, я был глубоко огорчен оценкой, которой была подвергнута моя раса, и опечален медлительностью, отличавшей поведение лояльного правительства, я не был обескуражен и убеждал каждого человека, который мог, записаться в армию; получить орла на пуговицу, мушкет на плечо и звездно-полосатое знамя над головой. Поэтому, как только губернатор Массачусетса Эндрю получил разрешение от мистера Линкольна сформировать два цветных полка, 54-й и 55-й, я написал следующее обращение к цветным гражданам Севера. Это появилось в моей статье, тогда издававшейся в Рочестере, и было скопировано в ведущих журналах: —

2 марта 1863 г.

Рочестер

ЦВЕТНЫЕ МУЖЧИНЫ, К ОРУЖИЮ.

“Когда пушки повстанцев впервые разрушили стены Самптера и прогнали его умирающий от голода гарнизон, я предсказал, что война, начавшаяся тогда и там, будет вестись не только белыми людьми. Опыт каждого месяца в течение этих мрачных лет подтверждал это мнение. Война, начатая и нагло ведущаяся ради вечного порабощения цветных людей, логично и громко призывает цветных людей помочь и подавить ее. Требовалась лишь умеренная доля проницательности, чтобы понять, что рука раба - лучшая защита от руки рабовладельца. Поэтому с каждым взмахом национального оружия, с каждым ликующим криком победы, поднимаемым повстанцами-рабовладельцами, я умолял подвергнутую опасности нацию сбросить цепи с ее врагов, с ее могущественной черной руки. Медленно и неохотно к этому призыву начинают прислушиваться. Не останавливайтесь сейчас, чтобы не жаловаться на то, что к нему не прислушались раньше. Может быть, и к лучшему, что этого не произошло. Сейчас не время обсуждать этот вопрос. Оставим это на будущее. Когда война закончится, страна будет спасена, установится мир и права чернокожего человека будут гарантированы, поскольку они будут, история беспристрастной рукой решит этот и многие другие вопросы. Действие! Действие! простая обязанность этого часа - не критиковать. Слова теперь полезны только в том случае, если они побуждают к ударам. Задача речи сейчас состоит только в том, чтобы указать, когда, где и как нанести удар с максимальной выгодой. Нет времени откладывать. Прилив в самом разгаре, что ведет к удаче. С востока на Запад, с Севера на юг, на небе повсюду написано ‘сейчас или никогда’. Свобода, завоеванная белыми людьми, утратила бы половину своего блеска. ‘Кто хочет быть свободным, тот сам должен нанести удар’. ‘Лучше даже умереть свободным, чем жить рабами’. Это мнение каждого храброго цветного человека среди нас. Слабые и трусливые люди есть во всех нациях. Они есть среди нас. Они говорят вам, что это "война белого человека", что "после войны вам будет не лучше, чем до войны’, что взять вас в армию - значит ‘пожертвовать вами при первой возможности’. Не верьте им, они сами трусы, они не хотят, чтобы их трусость была посрамлена вашим храбрым примером. Предоставьте их их робости или каким-либо другим мотивам, которые могут их сдерживать. Я не думал легкомысленно о словах, с которыми я сейчас обращаюсь к вам. Совет, который я даю, основан на пристальном наблюдении за великой борьбой, происходящей сейчас, и на глубокой убежденности в том, что это ваш и мой час. Итак, со всей серьезностью и после тщательного обдумывания я сейчас, впервые за время этой войны, чувствую себя вправе призвать вас к оружию и посоветовать взяться за него. Всеми соображениями, которые связывают вас с вашими порабощенными соотечественниками, миром и благополучием вашей страны; всеми чаяниями, которые вы лелеете, о свободе и равенстве вас самих и ваших детей; всеми узами крови и идентичности, которые делают нас едиными с храбрыми чернокожими мужчинами, которые сейчас сражаются в Луизиане и Южной Каролине, я призываю вас взяться за оружие и сразить смертью власть, которая хотела похоронить правительство и вашу свободу в одной безнадежной могиле. Хотел бы я сказать вам, что штат Нью-Йорк призывает вас к этой высокой чести. На данный момент официальные власти штата хранят молчание по этому вопросу. Со временем они поговорят, и, несомненно, на правильной стороне; но мы не обязаны ждать ее. Мы можем вцепиться в горло измене и рабству через штат Массачусетс. Она первой участвовала в войне за независимость; первой разорвала цепи своих рабов, первой сделала чернокожих равными перед законом; первой приняла цветных детей в свои обычные школы, и она первой ответила своей кровью на тревожный крик нации, когда ее столице угрожали мятежники. Вы знаете ее патриотически настроенного губернатора, и вы знаете Чарльза Самнера. Мне не нужно больше ничего добавлять.

Массачусетс теперь приветствует вас в качестве солдат. В нем есть лишь небольшое цветное население, из которого можно набирать. У нее есть полное разрешение генерал-губернаторства отправить один полк на войну, и она взяла на себя обязательство сделать это. Идите быстро и помогите пополнить первый цветной полк с Севера. Я уполномочен заверить вас, что вы будете получать ту же заработную плату, те же пайки, то же снаряжение, ту же защиту, то же обращение и ту же награду, что и белые солдаты. Вами будут руководить способные и умелые офицеры, люди, которые будут особенно гордиться вашей эффективностью и успехом. Они быстро окажут вам все почести, которых вы заслуживаете своей доблестью, и проследят, чтобы другие солдаты уважали ваши права и чувства. Я убедился в этих вопросах и могу говорить авторитетно. Более двадцати лет непоколебимой преданности нашему общему делу позволяют мне скромно претендовать на доверие в этот важный кризисный момент. Я не буду спорить. Поступать так означает колебаться и сомневаться, а вы не колеблетесь. Вы не сомневаетесь. Наступает день, утренняя звезда ярко сияет на горизонте! Железные ворота нашей тюрьмы приоткрыты. Один доблестный налет с Севера широко распахнет ее, и четыре миллиона наших братьев и сестер выйдут маршем на свободу. Сейчас вам дан шанс в один день покончить с вековым рабством и одним прыжком подняться от социальной деградации к уровню всеобщего равенства со всеми другими разновидностями людей. Вспомните Дэниела Веси из Чарльзтауна; вспомните Натаниэля Тернера из Саут-Хэмптона; вспомните Шилдса Грина и Коупленда, которые последовали за благородным Джоном Брауном и пали как славные мученики за дело рабов. Помните, что в борьбе с угнетением у Всемогущего нет атрибутов, которые могли бы встать на сторону угнетателей. Дело перед вами. Это наша прекрасная возможность. Давайте примем это и навсегда избавимся от мрачных упреков, беспощадно бросаемых в наш адрес нашими врагами. Давайте заслужим благодарность нашей страны и наилучшие благословения наших потомков на все времена. Ядро этого первого полка сейчас находится в лагере в Ридвилле, недалеко от Бостона. Я обязуюсь переправлять в Бостон всех лиц, признанных годными для призыва в полк, которые обратятся ко мне с заявлением в любое время в течение следующих двух недель.

Рочестер,

2 марта 1863 года.

“

Сразу же после того, как президент Линкольн дал полномочия губернатору Массачусетса Джону А. Эндрю собрать и вооружить для войны два полка цветных мужчин, я получил письмо от Джорджа Л. Стернса из Бостона, благородного борца за свободу в Канзасе и теплого друга Джона Брауна, в котором он искренне умолял меня помочь набрать необходимое количество людей. Предполагалось, что благодаря моим трудам в борьбе с рабством я приобрел некоторое влияние на цветных мужчин страны и что они прислушаются ко мне в этой чрезвычайной ситуации; и это предположение, я рад сообщить, было подтверждено результатами. Тогда в Массачусетсе было меньше цветных людей, чем сейчас, и для того, чтобы восполнить полную квоту этих полков, необходимо было набирать в них рекрутов в других Северных штатах. Номинальные условия, на которых цветных мужчин просили записываться в армию, не устраивали ни меня, ни их; но заверения губернатора Эндрю в том, что в конце концов они будут справедливы и равны, вместе с моей верой в логику событий и моей убежденностью в том, что разумнее всего для цветного человека попасть в армию через любую открытую для него дверь, какой бы узкой она ни была, заставили меня с готовностью согласиться на работу, на которую меня пригласили. Формирование этих двух полков — 54-го и 55—го - и их блестящее поведение в Южной и Северной Каролине стало началом великих свершений для цветного населения всей страны; и не последнее удовлетворение, которое я сейчас испытываю, размышляя о своей скромной роли в их воспитании, заключается в том факте, что двое моих сыновей, Чарльз и Льюис, были первыми в штате Нью-Йорк, кто записался в них. 54-й полк недолго пробыл на поле боя, прежде чем показал себя доблестным и сильным, достойным встать в один ряд с самыми отважными из своих белых товарищей по оружию. Его штурм форта Вагнер, в ходе которого он был так ужасно разбит вдребезги и потерял почти половину своих офицеров, включая любимого и доверенного командира, полковника Дж. Шоу сразу же дал ему имя и известность по всей стране. В той ужасной битве под крылом ночи было устранено больше придирок по поводу качества негритянской мужественности, чем могло бы быть за столетие обычной жизни и наблюдений. После этого штурма мы больше не слышали об отправке негров в гарнизонные форты и арсеналы для борьбы с миазмами, желтой лихорадкой и оспой. Тогда начали преобладать разговоры о его способности встретить врага в открытом поле и о его равной с белым человеком способности остановить пулю. С этого времени, и этот факт следует помнить, цветные войска были призваны занимать позиции, которые требовали мужества, стойкости и выносливости ветеранов, и даже их враги были вынуждены признать, что они доказали, что достойны оказанного им доверия. После того, как 54-й и 55-й массачусетские цветные полки были выведены на поле боя, и один из них с такой честью отличился в час испытаний, желание отправить на фронт побольше таких войск стало довольно общим. Пенсильвания предложила собрать десять полков. Мой друг мистер Стернс снова призвал меня помочь в формировании этих полков, и я взялся за работу с полной отдачей сердца, используя все аргументы, на которые был способен, чтобы убедить каждого цветного человека, способного носить оружие, сплотиться вокруг флага и помочь спасти страну и расу. Именно в это время позиция правительства в Вашингтоне вызвала у меня глубокую печаль и уныние и в какой-то мере вынудила меня приостановить свои усилия в этом направлении. Я заверил цветных мужчин, что, попав в Армию Союза, они будут поставлены в равные условия с другими солдатами; что им будут платить, повышать в звании и обменивать как военнопленных, несмотря на угрозу Джеффа Дэвиса о том, что с ними будут обращаться как с уголовниками, вопреки обратному. Но до сих пор правительство не сдержало ни своего обещания, ни обещания, данного для него. Следующее письмо, которое, как я нахожу, опубликовано в моей газете за тот же день, покажет курс, который я счел своим долгом избрать в сложившихся обстоятельствах:

Фредерик Дуглас

1 августа 1863 г.

Рочестер

Майор Джордж Л. Стернс

“Рочестер,

1 августа 1863 года.

Майор Джордж Л. Стернс:

“Мой дорогой сэр ...

Поскольку в нынешних обстоятельствах я отказался присутствовать на собрании по продвижению к призыву, назначенном для меня в Питтсбурге, я должен дать вам несколько объяснений. До сих пор я считал своим долгом, как, безусловно, и удовольствием, сотрудничать с вами в работе по набору цветных войск в Свободных Штатах для участия в битвах Республики против рабовладельческих повстанцев и предателей. На первый ваш призыв к этой работе я откликнулся с готовностью. Я увидел, или думал, что увидел, луч света, осветивший будущее всей моей расы, а также нашей охваченной войной страны, в том, что побудил цветных мужчин сражаться за жизнь нации. Я продолжаю верить в руку черного человека и все еще питаю некоторую надежду на честность наших правителей. Тем не менее, я должен пока предоставить другим работу по убеждению цветных мужчин вступать в Армию Союза. Мой долг перед моими людьми, над которыми долго издевались, и особенно перед теми, кто уже служит в армии, разоблачить их ошибки и отстаивать их правоту. Я не могу этого сделать в связи с вербовкой. Когда я призываю новобранцев, я хочу делать это от всего сердца, без оговорок. Сейчас я не могу этого сделать. У меня складывается впечатление, что цветные люди сильно переоценили просвещенность, справедливость и великодушие наших правителей в Вашингтоне. Я, по своей скромности, внес свой вклад в эту ложную оценку. Вы знаете, что когда впервые была предложена идея набора цветных войск, особой обязанностью, которая должна была быть возложена на них, было размещение гарнизонов в фортах и арсеналах в определенных теплых, нездоровых и пропитанных миазмами местностях на Юге. Считалось, что они лучше приспособлены к этой службе, чем белые войска. Белые войска, обученные военному делу, храбрые и отважные, должны были брать укрепления, а черные должны были удерживать их от повторного попадания в руки повстанцев. Из этого мудрого разделения труда должны были возникнуть три преимущества: 1. дух и гордость белых войск не должны были растрачиваться в унылом однообразном бездействии в жизни форта; их оружие должно было поддерживаться в боевом состоянии благодаря постоянному использованию. 2. Здоровье белых войск должно было быть сохранено. в-третьих, чернокожие войска должны были обладать преимуществом хорошей военной подготовки и быть полезными в других отношениях, в то же время они должны были быть в достаточной безопасности от захвата повстанцами, которые рано заявили о своей решимости поработить и истребить их вопреки законам войны. Два из трех преимуществ должны были достаться белым войскам. Однако до сих пор, я полагаю, что такая обязанность, как удержание укреплений, не возлагалась на цветные войска. Они выполняли гораздо другую и более важную работу, чем удержание укреплений. У меня нет особых претензий по этому поводу, и я просто упоминаю об этом, чтобы усилить утверждение, что с самого начала этого дела как среди цветных, так и среди белых друзей цветных военнослужащих существовала твердая вера в то, что президент Линкольн, как главнокомандующий армией и флотом, несомненно, позаботится о том, чтобы с его цветными войсками обращались и распоряжались ими так, чтобы они были лишь в малой степени подвержены захвату повстанцами, и что в случае такого разоблачения, как это неоднократно происходило с самого начала, президент обладает как расположением, так и средствами для принуждения повстанцев уважать права тех, кто может попасть в плен. прямо в их руки. Пиратское заявление Джефферсона Дэвиса, объявляющее о рабстве и убийствах цветных заключенных, было на глазах у страны и мира. Но люди верили мистеру Линкольну и его советникам. Конечно, он молчал, но черити предположила, что, будучи человеком действия, а не слов, он всего лишь ждал случая, когда от него потребуется действовать. Эта вера в этого человека позволила нам говорить с теплотой и эффектом, призывая к вербовке цветных мужчин. Этой веры, мой дорогой сэр, сейчас почти нет. В течение последних шести месяцев возникали различные поводы для применения его власти в интересах цветных людей, находящихся у него на службе, но до нас не доходит ни слова из Военного министерства, сурово заверяющего вождя повстанцев, что инквизиция за невинную кровь все же будет возбуждена. Ни слова о возмездии, когда чернокожий человек хладнокровно убит повстанцем. Ни слова не было сказано, когда свободные люди из Массачусетса были пойманы и проданы в рабство в Техасе. Ни слова не сказано о храбрых чернокожих мужчинах, которые, по свидетельству как друзей, так и врагов, сражались как герои, чтобы водрузить звездно-полосатое знамя на пылающих парапетах форта Вагнер, и при этом были схвачены, некоторые изувечены и убиты, а другие проданы в рабство. Над этим вопиющим безобразием царит такое же сокрушительное молчание, как и над зарезанными погонщиками в Мерфрисборо; такое же, как над Милликенс-Бенд и Виксбургом. Я могу смело сказать, мой дорогой сэр, что дело выглядит так, как будто доверчивые цветные солдаты были преданы в кровавые руки правительством, в защиту которого они героически сражались. Я знаю, что вы скажете на это: вы скажете: "Подождите еще немного, в конце концов, лучший способ добиться справедливости в отношении вашего народа - это как можно быстрее отправить его в армию’. Возможно, вы правы в этом; мой аргумент был таким же, но разве мы уже не дождались, и разве мы уже не проявили высочайшие качества солдат, и поэтому заслуживаем защиты правительства, за которое мы боремся? Может ли когда-нибудь возникнуть более серьезное дело, чем это, до Чарльзтауна? Если президент когда-нибудь потребует справедливости и человечности для чернокожих солдат, не пора ли ему это сделать? Сколько 54-го должно быть разрублено на куски, его изувеченные заключенные убиты, а живые пленники проданы в рабство, замучены до смерти, прежде чем мистер Линкольн скажет: "Стойте, хватит!"

Вы знаете 54-й. Вам, больше, чем кому-либо другому, принадлежит заслуга в создании этого полка. Подумайте о его благородных и храбрых офицерах, буквально изрубленных на куски, в то время как многие из его рядовых были проданы в рабство, худшее, чем смерть, и простите меня, если я колеблюсь относительно помощи в создании четвертого полка, пока президент не предоставит им такую же защиту, как белым солдатам.

С теплыми и искренними пожеланиями,

Фредерик Дуглас”.

“С момента написания вышеупомянутого письма, которое мы сейчас опубликовали, мы получили заверения от майора Стернса в том, что правительство Соединенных Штатов уже принимает меры, которые обеспечат захваченным цветным солдатам в Чарльзтауне и в других местах такую же защиту от рабства и жестокости, которая распространяется на белых солдат. То, что должно было быть сделано в начале, приходит с опозданием, но приходит. Бедные цветные солдаты дорого заплатили за вмешательство. Действительно кажется, что ничто от справедливости, свободы или человечности не может прийти к нам иначе, как через слезы и кровь”.

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК В БЕЛОМ ДОМЕ.

Мои усилия добиться справедливого отношения к цветным солдатам не ограничивались письмами и речами. По предложению моего друга майора Стернса, которому было адресовано предыдущее письмо, меня побудили отправиться в Вашингтон и изложить жалобы моего народа президенту Линкольну и военному министру; и призвать их к таким действиям, которые обеспечили бы цветным войскам, сражавшимся в то время за страну, разумную степень честной игры. Мне нет нужды говорить, что в то время, когда я брался за это задание, оно требовало гораздо больше нервов, чем подобное потребовалось бы сейчас. Расстояние тогда между чернокожим человеком и белым американским гражданином было неизмеримым. Я был бывшим рабом, отождествлявшим себя с презираемой расой; и все же мне предстояло встретиться с самым возвышенным человеком в этой великой Республике. Это была совершенно нежелательная обязанность, от которой я был бы рад избавиться. Я не мог знать, какой прием мне будет оказан. Мне могли бы сказать идти домой и заниматься своими делами, а вопросы, которые я пришел обсудить, оставить на усмотрение людей, мудро выбранных американским народом для их решения, или же мне могли бы вообще отказать в интервью. Тем не менее я чувствовал себя обязанным пойти; и мое знакомство с сенаторами Чарльзом Самнером, Генри Уилсоном, Сэмюэлем Помероем, госсекретарем Салмоном, П. Чейзом, госсекретарем Уильямом Х. Сьюардом и помощником военного министра Чарльзом А. Даной вселило в меня надежду, по крайней мере, на цивилизованный прием. Результат полностью оправдал мою уверенность. Я никогда не забуду свою первую беседу с этим великим человеком. Сенатор Померой сопроводил меня в резиденцию президента Линкольна и представил президенту Линкольну. Комната, в которой он принимал посетителей, была той самой, которой сейчас пользовались секретари президента. Я вошел в него, умеренно оценивая собственную значимость, и все же мне предстояло поговорить с главой великой нации и даже дать ему совет. К счастью для меня, в нем не было напрасной помпезности и церемонности. Никогда я не чувствовал себя так легко в присутствии великого человека, как в присутствии Авраама Линкольна. Когда я вошел, он сидел в низком кресле, спустив ноги на пол, в окружении большого количества документов и нескольких деловитых секретарей. Комната носила деловой характер, и находившиеся в ней люди, включая Президента, выглядели сильно переутомленными. На лбу мистера Линкольна уже пролегли глубокие морщины беспокойства, и его волевое лицо, полное серьезности, просияло, как только было упомянуто мое имя. Когда я подошел и был представлен ему, он встал, протянул руку и поприветствовал меня. Я сразу почувствовал, что нахожусь в присутствии честного человека — того, кого я мог любить, уважать и доверять без всяких оговорок или сомнений. Продолжая рассказывать ему, кто я такой и что делаю, он быстро, но любезно остановил меня, сказав: “Я знаю, кто вы, мистер Дуглас; мистер Сьюард все рассказал мне о вас. Садись. Я рад вас видеть”. Затем я рассказал ему о цели моего визита: что я помогал набирать цветные войска; что несколько месяцев назад я был очень успешен в призыве людей на военную службу, но что теперь нелегко убедить цветных мужчин поступить на службу, потому что среди них было ощущение, что правительство несправедливо обошлось с ними в нескольких отношениях. Мистер Линкольн попросил меня сообщить подробности. Я ответил, что есть три особенности, на которые я хотел бы обратить его внимание. Во-первых, что цветные солдаты должны получать такое же жалованье, как и белые солдаты. Во-вторых, что цветные солдаты должны получать такую же защиту при взятии в плен и подлежать обмену с такой же готовностью и на тех же условиях, что и любые другие заключенные, и если Джефферсон Дэвис хладнокровно застрелит или повесит цветных солдат, правительство Соединенных Штатов должно незамедлительно принять ответные меры в отношении находящихся в его руках военнопленных Конфедерации. В-третьих, когда цветные солдаты, стремящиеся к “репутации пузыря у жерла пушки”, оказали большую и незаурядную услугу на поле боя, они должны быть вознаграждены отличием и повышением в звании, точно так же, как белые солдаты вознаграждаются за аналогичные услуги.

Мистер Линкольн терпеливо и молча выслушал все, что я хотел сказать. Он был серьезен и даже обеспокоен тем, что я сказал, и тем, что он сам, очевидно, думал раньше по тем же вопросам. Он произвел на меня впечатление твердой серьезностью своего характера, своим молчаливым слушанием не меньше, чем своим серьезным ответом на мои слова.

Он начал с того, что использование цветных войск вообще было большим приобретением для цветных людей; что эта мера не могла быть успешно принята в начале войны; что мудрость превращения цветных мужчин в солдат все еще вызывает сомнения; что их зачисление на службу было серьезным оскорблением народных предрассудков; что у них были более серьезные мотивы быть солдатами, чем у белых мужчин; что они должны быть готовы поступить на службу на любых условиях; что тот факт, что они не должны были получать такое же жалованье, как белые солдаты, казался необходимой уступкой, чтобы облегчить им путь к трудоустройству вообще в качестве солдат; но что в конечном итоге они получили бы то же самое. По второму пункту, касающемуся равной защиты, он сказал, что дело было более сложным. Возмездие было ужасным средством, которое было очень трудно применить; средством, которое, начавшись однажды, неизвестно, чем закончится; что если бы он мог заполучить солдат конфедерации, которые были виновны в обращении с цветными солдатами как с преступниками, он мог бы легко отомстить, но мысль о повешении людей за преступление, совершенное другими, была отвратительна его чувствам. Он думал, что повстанцы сами остановят такую варварскую войну, и было бы причинено меньше зла, если бы не прибегали к возмездию. Что он уже получил информацию о том, что с цветными солдатами обращаются как с военнопленными. Во всем этом я видел скорее нежное сердце человека, чем сурового воина и главнокомандующего американской армией и военно-морским флотом, и хотя я не мог согласиться с ним, я не мог не уважать его гуманный дух.

По третьему пункту у него, по-видимому, было меньше трудностей, хотя он и не взял на себя абсолютных обязательств. Он просто сказал, что подпишет любое поручение цветным солдатам, которых ему порекомендует военный министр. Хотя я не был полностью удовлетворен его взглядами, я был настолько доволен этим человеком и воспитывающей тенденцией конфликта, что решил продолжать вербовку.

От Президента я отправился на встречу с госсекретарем Стэнтоном. Манеры двух мужчин не могли бы так сильно отличаться. Меня представила помощник госсекретаря Дана, с которой я был знаком много лет назад в “Брук Фарм”, штат Массачусетс, а впоследствии в качестве главного редактора "Нью-Йорк Трибюн". Каждая черточка на лице мистера Стэнтона говорила мне, что мое общение с ним должно быть кратким, ясным и по существу; что он в любой момент может повернуться ко мне спиной как к зануде; что вежливость не входила в число его слабостей. Его первый взгляд был взглядом человека, который говорит: “Ну, чего ты хочешь? У меня нет времени, чтобы тратить его на тебя или на кого-либо еще, и я не буду тратить его впустую. Говорите быстрее, или я вас покину.”Человек и место казались одинаково оживленными. Видя, что нельзя терять времени, я поспешно прошелся по тому месту, по которому ходил с президентом Линкольном. Закончив, я был удивлен, увидев перед собой изменившегося человека. Презрение, подозрительность и резкость исчезли с его лица и манер, и в течение нескольких минут он приводил лучшую защиту, которую я тогда от кого-либо слышал об обращении правительства с цветными солдатами. Я не был удовлетворен, и все же я уехал в полной уверенности, что истинный путь к свободе и гражданству чернокожих лежит через поле боя, и что мое дело - привлечь каждого чернокожего, кого я смогу, в армию Союза. И президент, и военный министр заверили меня, что справедливость в конечном счете восторжествует в отношении моей расы, и я полностью поверил их обещанию. Заверив мистера Стэнтона в моей готовности принять назначение, он сказал, что назначит меня помощником адъютанта генерала Томаса, который в то время набирал и организовывал войска в долине Миссисипи. Он спросил меня, как скоро я смогу быть готов. Я сказал ему, что через две недели и что мое поручение может быть направлено мне в Рочестер. Однако по какой-то причине мое поручение так и не пришло. Боюсь, правительство все еще цеплялось за идею о том, что почетные должности на службе должны занимать белые мужчины и что не годится прямо сейчас начинать политику полного равенства. Я написал в министерство о своем назначении, но мне просто сказали явиться к генералу Томасу. Это настолько отличалось от того, что я ожидал, и от того, что мне было обещано, что я написал госсекретарю Стэнтону, что доложу генералу Томасу о получении моего назначения, но оно не пришло, и я не поехал в долину Миссисипи, как наивно надеялся. Я слишком много знал о лагерной жизни и ценности погон в армии, чтобы идти на службу без какого-либо видимого знака моего звания. Я не сомневаюсь, что мистер Стэнтон в момент нашей встречи имел в виду все, что сказал, но, обдумав этот вопрос, он почувствовал, что тогда еще не пришло время для столь радикального и агрессивного шага. Тем временем трое моих сыновей были на службе: Льюис и Чарльз, как уже упоминалось, в массачусетских полках, а Фредерик набирал цветных в долине Миссисипи.

ГЛАВА XII. НАДЕЖДА ДЛЯ НАЦИИ.

Провозглашение эмансипации — Его прием в Бостоне — Выдвинутые против него возражения — Его влияние на страну — Интервью с президентом Линкольном — Беспорядки в Нью—Йорке - Переизбрание мистера Линкольна — Его инаугурация и инаугурационная речь — Вице-президент Джонсон — Президентский прием — Падение Ричмонда — Фануэйл—холл — Убийство - Соболезную.


Тон первый из января 1863 года стал памятным днем в ходе американской свободы и цивилизации. Это был поворотный момент в конфликте между свободой и рабством. Затем восстанию рабовладельцев был нанесен смертельный удар. До тех пор федеральные власти были более чем терпимы к этому пережитку варварства. Оно защищало это внутри рабовладельческих штатов; оно отменило политику Джона К. Фремонта по освобождению в Миссури; оно вернуло рабов их так называемым владельцам; и пригрозило, что любая попытка рабов обрести свободу путем восстания или иным способом будет подавлена железной рукой; оно даже отказалось разрешить семье Хатчинсонов петь их антирабовладельческие песни в лагерях Потомакской армии; оно окружило дома рабовладельцев штыками для их защиты; и через своего военного министра оно объявило, что рабы будут освобождены. Уильям Х. Сьюард уведомил мир, что, “как бы ни закончилась война за Союз, никаких изменений в отношениях хозяина и раба не произойдет”. На этой платформе, поддерживающей рабство, война против восстания велась более двух лет. Это была не завоевательная война, а скорее война за примирение. Макклеллан, командующий армией, по-видимому, пытался подавить восстание, не причиняя вреда повстанцам и уж точно не нанося ущерба рабству, и правительство, казалось, сотрудничало с ним в обоих отношениях. Чарльз Самнер, Уильям Ллойд Гаррисон, Уэнделл Филлипс, Геррит Смит и вся фаланга противников рабства на Севере осудили эту политику и умоляли мистера Линкольна принять противоположную, но тщетно. Генералы на местах и советы в Кабинете министров упорно продвигали эту политику, несмотря на поражения и катастрофы, даже на грани разорения. Мы боролись с восстанием, но не с его причиной. Ключом к ситуации были четыре миллиона рабов; и все же раба, который любил нас, ненавидели, а рабовладельца, который ненавидел нас, любили. Мы поцеловали руку, поразившую нас, и отвергли руку, которая помогла нам. Когда средства победы были перед нами — в пределах нашей досягаемости, — мы отправились на поиски средств поражения. И вот, 1 января 1863 года, было сделано официальное и торжественное заявление о том, что с этого момента правительство будет на стороне освобождения. Это заявление изменило все. Это дало новое направление советам Кабинета министров и поведению национальных вооруженных сил. Я оставлю государственному деятелю, философу и историку более подробное обсуждение этого документа и только расскажу, как он тронул меня и тех, кто находился в подобном состоянии вместе со мной в то время. Я был в Бостоне, и прием, оказанный этому событию там, может указывать на важность, придаваемую ему в других местах. Огромное собрание собралось в Тремонт Темпл в ожидании первого всплеска электрических проводов, возвещающего о “новом отъезде”. Два года войны, развязанной в интересах рабства, сделали возможной свободу слова в Бостоне, и теперь мы собрались вместе, чтобы принять и отпраздновать первое провозглашение долгожданного заявления, если оно прозвучит, а если не прозвучит, то высказать свое мнение свободно; ибо, принимая во внимание прошлое, ни в коем случае не было уверенности, что оно прозвучит. Таким образом, повод был одновременно и для надежды, и для страха. Наш корабль находился в открытом море, его швыряло во время ужасного шторма; волна за волной обрушивались на нас, и с каждым часом опасность возрастала. Выживем ли мы или погибнем, в значительной степени зависело от появления этого воззвания. По крайней мере, мы так считали. Хотя условия, на которых мистер Линкольн обещал воздержаться от этого, не были соблюдены, все же, по многим соображениям, оставалось место для сомнений и опасений. Мистер Линкольн был известен как человек с нежным сердцем и безграничным терпением; никто не мог сказать, до чего далеко он может зайти или может воздержаться от продвижения в направлении мира и примирения. До сих пор он не проявил себя человеком героических мер, и, вполне справедливо, этот шаг относился к этому классу. Это должно было стать концом всех компромиссов с рабством — декларацией о том, что с этого момента война должна вестись по новому принципу, с новой целью. Это было бы полным и справедливым утверждением того, что правительство больше не будет шутить и с ним не будут шутить. Но произойдет ли это? Что касается сомнений, то было сказано, что добрый характер мистера Линкольна может заставить его смягчиться в последний момент; что миссис Линкольн, происходящая из старинной рабовладельческой семьи, заставит его повременить и даст рабовладельцам еще один шанс. Каждая минута ожидания охлаждала наши надежды и усиливала наши страхи. Между телеграфным отделением и платформой Тремонт Темпл была выстроена очередь из курьеров, и все это время достопочтенный Дж. Томас Рассел из Плимута, мисс Анна Э. Дикинсон (дама изумительного красноречия), преподобный мистер Граймс, Дж. Селла Мартин, Уильям Уэллс Браун и я. Но произносить или слушать речи было не тем, ради чего люди собрались вместе. Время споров прошло. Это была не логика, а труба юбилея, которую все хотели услышать. Мы ждали и прислушивались, как к удару молнии с неба, который должен был разорвать оковы четырех миллионов рабов; мы как бы наблюдали при тусклом свете звезд за рассветом нового дня; мы жаждали ответа на мучительные молитвы столетий. Вспоминая тех, кто был связан узами, как связанных с ними, мы хотели присоединиться к крику о свободе и к гимну искупленных.

Пробило восемь, девять, десять часов, а от меня по-прежнему ни слуху ни духу. Казалось, на ожидающую толпу упала зримая тень, которую тщетно пытались рассеять уверенные высказывания ораторов. Наконец, когда терпение было почти исчерпано, а ожидание превращалось в агонию, человек — я думаю, это был судья Рассел — быстрым шагом пробрался сквозь толпу и с лицом, совершенно озаренным принесенной им новостью, воскликнул тоном, который взволновал все сердца: “Это приближается!” “Это на проводах !!” Эффект от этого объявления был потрясающим, не поддающимся описанию, и сцена была дикой и грандиозной. Радость исчерпала все формы выражения - от криков похвалы до рыданий и слез. Мой старый друг Ру, цветной проповедник, человек с удивительной вокальной силой, выразил искреннее волнение того часа, когда он возглавил все голоса в гимне: “Звучите громко в тимпан над темным морем Египта, Иегова восторжествовал, его народ свободен”. Около двенадцати часов, видя, что никто не расположен покидать зал, который необходимо было освободить, мой друг Граймс — блаженной памяти — поднялся и предложил перенести собрание в Двенадцатую баптистскую церковь, пастором которой он был, и вскоре эта церковь была забита от дверей до кафедры, и это собрание не прекращалось почти до рассвета. Это было одно из самых трогательных и волнующих событий, свидетелем которых я когда-либо был, и достойное празднование первого шага нации в ее освобождении от векового рабства.

Очевидно, что у участников этого собрания не было никакого желания критиковать прокламацию; ни у кого не было такого поначалу. На данный момент мы видели только его антирабовладельческую сторону. Но дальнейшее и более критическое изучение показало, что он крайне несовершенен. Это не было провозглашением “свободы по всей стране для всех ее жителей”, как мы надеялись, но было отмечено дискриминацией и оговорками. Его действие было ограничено определенными географическими и военными рамками. Он отменил рабство только там, где его не существовало, и оставил его нетронутым там, где оно действительно существовало. Это была мера, очевидно, продиктованная правовым мотивом военной необходимости, и в той мере, в какой это было так, она стала бы неработоспособной и бесполезной, когда военная необходимость прекратилась бы. В этой связи было много сказано, и многое из этого было узким и ошибочным. Что касается меня, то я воспринял это воззвание, первое и последнее, немного больше, чем оно предполагало, и увидел в его духе жизнь и силу, намного превосходящие его букву. Для меня это означало полную отмену рабства везде, где федеральные власти могли бы затронуть зло, и я видел, что его моральная сила простиралась бы гораздо дальше. По моей оценке, было огромным приобретением посвятить Войну за Союз искоренению рабства, даже исходя из военной необходимости. Нет ничего плохого в том, чтобы отдельные люди или нации поступали правильно, даже если они делают это из эгоистичных побуждений. Я одобрил мудрость “Пэдди с одной шпорой”, который думал, что если он сможет заставить одну сторону своей лошади двигаться, то сможет доверять скорости другой стороны.

Эффект прокламации за границей был в высшей степени благоприятным для лояльного дела. Незаинтересованные стороны теперь могли видеть в ней доброжелательный характер. Это была уже не просто борьба за территорию и господство, а состязание цивилизации с варварством.

Сама Прокламация во всем напоминала мистера Линкольна. Она была составлена с учетом наименьшего вреда и наибольшего блага, возможного в данных обстоятельствах, и с особым учетом последнего. Он был продуманным, осторожным и хорошо охранялся со всех сторон. Хотя он ненавидел рабство и действительно желал его уничтожения, он всегда выступал против него таким образом, который с наименьшей вероятностью мог шокировать или оттолкнуть от него любого, кто действительно сочувствовал сохранению Союза, но не был дружелюбен к эмансипации. Для этого он поддерживал различие между лояльными и нелояльными рабовладельцами и проводил дискриминацию в пользу одних по сравнению с другими. Одним словом, во всем, что он делал или пытался предпринять, он давал понять, что единственной великой и всепоглощающей целью для него были мир и сохранение Союза, и что это было мотивом и главной пружиной всех его мер. Его мудрость и умеренность в этот момент были на какое-то время полезны делу верноподданных в пограничных штатах, но можно справедливо усомниться, не охладили ли они в какой-то степени союзнический пыл верноподданных людей Севера и не уменьшили, а не увеличили наши силы в борьбе с восстанием: каким бы умеренным, осторожным и осмотрительным ни было это заявление, оно вызвало вой негодования и ярости среди повстанцев и их союзников. Органы копперхеда подняли старый клич “войны за отмену рабства”, и таким образом был найден предлог для отказа от призыва в армию и для привлечения всех негритянских предрассудков Севера на сторону повстанцев. Мужчины могли сказать, что они готовы сражаться за Профсоюз, но что они не готовы бороться за свободу негров; и таким образом, было затруднено обеспечение призыва на военную службу или принудительное проведение призыва. Особенно это касалось Нью-Йорка, где проживало большое количество ирландцев. Попытка провести призыв в этом городе была встречена толпами, беспорядками и кровопролитием. Пожалуй, нет более мрачной главы во всей истории войны, чем это трусливое и кровавое восстание в июле 1863 года. В течение трех дней и ночей Нью-Йорк находился в руках свирепой толпы, и ни у правительства страны, ни у самого города не было достаточной власти, чтобы остановить насилие и пролитие крови. Хотя номинально эта толпа была против призыва, который был объявлен, она излила свой самый яростный гнев на цветных людей и их друзей. Оно не щадило ни возраста, ни пола; оно вешало негров просто за то, что они были неграми; оно убивало женщин в их домах и сжигало их дома у них над головами; оно размазывало мозги маленьких детей о фонарные столбы; оно сожгло приют для цветных сирот, благородную благотворительную организацию на углу Пятой авеню, и, едва дав время беспомощным двум сотням детей благополучно спастись, разграбило здание до последней ценной мебели; и цветные мужчины, женщины и дети были вынуждены искать укрытия в подвалах или на чердаках, или где бы еще это ни находилось , до тех пор, пока не прекратится этот разгул преступности и царство террора.

В связи с Гео. Л. Стернсом, Томасом Вебстером и полковником. Вагнер, я был в лагере Уильяма Пенна, Филадельфия, помогая в работе по пополнению цветных полков, и возвращался оттуда домой как раз в тот момент, когда в Нью-Йорке происходили эти события. В Ньюарке меня встретил друг, который сообщил мне о таком положении вещей. Я, однако, продолжал свой путь к станции Чемберс-стрит железной дороги на реке Гудзон в безопасности, поскольку толпа, к счастью для меня, находилась в верхней части города, поскольку не только мой цвет кожи, но и моя известная активность в подборе вербовщиков сделали бы меня особенно неприятным из-за ее убийственного духа. Это был не первый раз, когда я подвергался неминуемой опасности в Нью-Йорке. Мое прибытие туда после побега из рабства было полно опасностей. Мой проезд через его границы после нападения Джона Брауна на Харперс-Ферри был едва ли менее безопасным. Я сталкивался с Исайей Райндерсом и его бандой головорезов в олд-Бродвей Табернакл на нашем юбилейном собрании против рабства, и я кое-что знал о безумном нраве таких толп; но эта толпа противников призыва в армию негров была чем-то большим и кое—что похуже - это была часть повстанческих сил, без повстанческой формы, но со всей своей смертельной ненавистью; это был огонь врага, открытый в тыл лояльной армии. Такие люди, как Франклин Пирс и Горацио Сеймур, в своих выступлениях многое сделали для поощрения сопротивления законопроектам. Сеймур был тогда губернатором штата Нью-Йорк, и пока мафия делала свою смертоносную работу, он обращался к ним “Мои друзья”, советуя им воздержаться, пока он может договориться в Вашингтоне об аресте призывника. Если бы губернатор Сеймур был верен своей стране и ее делу в этот трудный момент, он скорее прижег бы себе язык раскаленным железом, чем позволил бы называть этих головорезов, воров и убийц своими “друзьями”.

Мои беседы с президентом Линкольном и его способным секретарем, о которых рассказывалось выше, значительно укрепили мою уверенность в честности правительства по борьбе с рабством, хотя, признаюсь, я был сильно разочарован тем, что не получил поручение, обещанное мне госсекретарем Стэнтоном. Я, однако, искренне верил и громко заявлял о своей вере, что восстание будет подавлено, Союз сохранен, рабы освобождены, а цветные солдаты в конце концов добьются справедливости. Эта уверенность неизмеримо укрепилась , когда я увидел генерала . Джордж Б. Макклеллан освобожден от командования Потомакской армией, а генерал У. С. Грант поставлен во главе ее и командует всеми армиями Соединенных Штатов. Мое доверие к генералу Гранту было вызвано не только блестящими военными успехами, достигнутыми им, но у моей веры в него были как моральные, так и военные основания. Он продемонстрировал свою целеустремленность и превосходство над народными предрассудками своим быстрым сотрудничеством с президентом Линкольном в его политике использования цветных войск и своим приказом, приказывающим своим солдатам относиться к таким войскам с должным уважением. Таким образом, он показал себя не только мудрым генералом, но и великим человеком — тем, кто смог приспособиться к новым условиям и усвоить уроки, преподанные событиями того времени. Это качество генерала Гранта было и остается еще более заметным по контрасту с его образованием в Вест-Пойнте и его прежними политическими связями; ибо ни Вест-Пойнт, ни Демократическая партия не были хорошими школами, в которых учили справедливости по отношению к неграм.

Именно тогда, когда генерал Грант пробивался с боями через Дикую местность к Ричмонду, на “линии”, которую он намеревался преследовать, “если бы это заняло все лето”, и каждый отказ от его оружия становился поводом для нового требования мира без эмансипации, президент Линкольн оказал мне честь, пригласив меня в резиденцию исполнительной власти для обсуждения ситуации. Мне нет нужды говорить, что я пошел с превеликой радостью. Основная тема, по которой он хотел обсудить со мной, заключалась в том, какие средства наиболее желательно использовать вне армии, чтобы побудить рабов в мятежных штатах перейти на федеральную территорию. Растущее сопротивление войне на Севере и безумные крики против нее, потому что она превращалась в войну за отмену рабства, встревожили мистера Линкольна и заставили его опасаться, что ему могут навязать мир, который все еще оставит в рабстве всех, кто не попал в наши ряды. Чего он хотел, так это сделать свое провозглашение как можно более эффективным в случае заключения такого мира. Он сказал с сожалением в голосе: “Рабы прибывают к нам не так быстро и в таком количестве, как я надеялся”. Я ответил, что рабовладельцы знали, как скрывать подобные вещи от своих рабов, и, вероятно, очень немногие знали о его заявлении: “Что ж, - сказал он, - я хочу, чтобы вы приступили к разработке каких-нибудь средств для ознакомления их с этим и для привлечения их в наши ряды”. Он говорил с большой серьезностью и большой заботой и, казалось, был обеспокоен позицией мистера Грили и растущим нетерпением Севера к войне. Он сказал, что его обвиняют в затягивании войны за пределы ее законной цели и в неспособности заключить мир, когда он мог бы сделать это с выгодой для себя. Он боялся того, чем могут закончиться все эти жалобы, но был убежден, что прочный и продолжительный мир невозможен без абсолютного подчинения со стороны повстанцев, и он не был сторонником того, чтобы давать им покой бесполезными совещаниями на Ниагарском водопаде или где-либо еще с посторонними лицами. Он видел опасность преждевременного заключения мира и, как вдумчивый и проницательный человек, каким бы он ни был, хотел найти средства сделать такое завершение как можно более безвредным. Это благожелательное соображение произвело на меня тем большее впечатление, что ранее он сказал в ответ на призывы к миру, что его целью было спасти Союз и сделать это с рабством или без него. То, что он сказал в этот день, продемонстрировало более глубокую моральную убежденность против рабства, чем я когда-либо видел прежде во всем, что он говорил или писал. Я выслушал его с глубочайшим интересом и глубочайшим удовлетворением и, по его предложению, согласился заняться организацией отряда разведчиков, состоящего из цветных мужчин, задача которых должна была в чем-то соответствовать первоначальному плану Джона Брауна: отправиться в мятежные штаты, за пределы расположения наших армий, и нести весть об освобождении и убеждать рабов войти в наши пределы.

Однако этот план очень скоро стал ненужным из-за успеха войны в Дикой местности и в других местах, а также из-за ее завершения полной отменой рабства.

Я ссылаюсь на этот разговор, потому что считаю его убедительным доказательством со стороны мистера Линкольна того, что провозглашение, по крайней мере с его точки зрения, было осуществлено не просто как “необходимость”.

Во время этого интервью произошел инцидент, который иллюстрирует характер этого великого человека, хотя упоминание об этом может отдавать некоторым оттенком тщеславия с моей стороны. В разговоре с ним его секретарь дважды назвал “губернатором Коннектикута Бекингемом” - одним из самых благородных и патриотичных из лояльных губернаторов. Мистер Линкольн сказал: “Скажите губернатору Бекингему, чтобы он подождал, потому что я хочу подолгу беседовать с моим другом Фредериком Дугласом”. Я вмешался и умолял его немедленно встретиться с губернатором, поскольку я мог подождать; но нет, он настаивал, что хочет поговорить со мной, а губернатор Бекингем может подождать. Вероятно, это был первый случай в истории этой Республики, когда ее главный судья нашел возможность или расположение проявить подобную беспристрастность в отношениях между людьми, столь сильно различающимися по своему положению и предполагаемым претензиям на его внимание. По поведению губернатора, когда его наконец впустили, я заключил, что он был так же доволен тем, что мистер Линкольн сделал или не сделал, как и я.

Я часто говорил в других местах то, что хотел бы повторить здесь, что мистер Линкольн был не только великим президентом, но и великим человеком — слишком великим, чтобы в чем-то быть ничтожеством. В его обществе мне никогда ни в коей мере не напоминали о моем скромном происхождении или о моем непопулярном цвете кожи. Хотя я, как может показаться, хвастаюсь добрым отношением, которое, как у меня есть основания полагать, мистер Линкольн питал ко мне, я могу упомянуть еще кое-что. Однажды днем у дверей моего друга Джона А. Грея, где я остановился в Вашингтоне, я обнаружил карету госсекретаря Доула и посыльного от президента Линкольна с приглашением выпить с ним чаю в Доме для солдат, где он затем проводил ночи, выезжая верхом после завершения дневных дел в особняке исполнительной власти. К сожалению, на тот вечер у меня было назначено выступление, и, взяв за правило никогда не разрывать помолвку, а по возможности и соблюдать ее, я почувствовал себя обязанным отказаться от этой чести. Я часто жалел, что не сделал этого исключения из своего общего правила. Если бы я знал, что больше мне не представится такой возможности, я оправдал бы себя тем, что разочаровал большую аудиторию ради такого визита к Аврааму Линкольну.

Возможно, для себя я должен сказать здесь, что я не воспринял внимание мистера Линкольна как должное моим заслугам или личным качествам. Хотя я не сомневаюсь, что господа Линкольн. Сивард и Чейз хорошо отзывались обо мне в разговоре с ним, и тот факт, что я был рабом и получил свободу, и получил какое-то образование, и был в некотором смысле “человеком, сделавшим себя сам”, и оказался полезным в качестве защитника прав моего народа, придал мне благосклонности в его глазах; и все же я совершенно уверен, что главным, что заставляло меня считаться с ним, было мое хорошо известное отношение к цветному населению Республики, и особенно та помощь, которую это отношение позволило мне оказать в работе по подавлению восстания и созданию Союза на более прочной основе, чем это когда-либо было или могло быть во времена рабства.

До тех пор, пока существовала хоть какая-то надежда на успех восстания, существовал, конечно, соответствующий страх, что рабству будет дарована новая жизнь. Провозглашение Фремонта в Миссури, письмо Фелпса в департаменте Персидского залива, набор цветных войск генералом Хантером, “контрабандное” письмо генерала Б. Ф. Батлера, солдатские качества, удивительно проявленные цветными солдатами в ужасающих битвах при Порт-Гудзоне, Виксбурге, на острове Моррис и в других местах, провозглашение Авраамом Линкольном освобождения нанесли рабству множество смертельных ран, хотя на самом деле оно было только ранено и искалечено, а не выведено из строя и убито. При таком положении дел в стране наступило лето 1864 года, а вместе с ним и возрожденная Демократическая партия, в устах которой звучала история о том, что война была неудачной, и с генералом Джорджем Б. Макклелланом, величайшим неудачником войны, в качестве кандидата на пост президента. Излишне говорить, что успех такой партии, на такой платформе, с таким кандидатом в такое время был бы фатальным бедствием. Все, что было сделано для подавления восстания и отмены рабства, оказалось бы бесполезным, и окончательное урегулирование между двумя частями Республики, касающееся рабства и права на отделение, было бы оставлено для того, чтобы в недалеком будущем снова раздирать страну.

Было сказано, что эта Демократическая партия, которая при мистере Бьюкенене предала правительство в руки сепаратистов и изменников, была единственной партией, которая могла восстановить в стране мир и единство. Без сомнения, это “залатало” бы мир, но это был бы мир, которого следовало бояться больше, чем войны. По крайней мере, я так чувствовал и работал. Когда нас, таким образом, попросили обменять Авраама Линкольна на Макклеллана - успешного президента Союза на неудачливого генерала Союза — партию, искренне пытающуюся спасти Союз, раздираемый гигантским восстанием, я подумал вместе с мистером Линкольном, что неразумно “менять лошадей при переправе через ручей”. Считая, как и я, продолжение войны до полного подавления восстания и сохранение президента Линкольна на посту необходимым для полного уничтожения рабства, я, безусловно, приложил максимум усилий, по мере своих скромных сил, чтобы обеспечить его переизбрание. Однако эта важнейшая цель не была достигнута с помощью речей, писем или других средств предвыборной агитации. Ошеломляющие удары, нанесенные восстанию в том году армиями под командованием Гранта и Шермана, и его собственный выдающийся характер стерли в порошок всю оппозицию и обеспечили его избрание еще до того, как вопрос дошел до избирательных участков. Со времен Вильгельма Молчаливого, который был душой великой войны за свободу вероисповедания против Испании и испанской инквизиции, ни один лидер человечества не пользовался такой любовью и доверием, как Авраам Линкольн. Его избрание в значительной степени заглушило недовольство продолжительностью войны и жалобы на то, что это была война за отмену смертной казни. Каждая победа нашего оружия, при наводнении и на полях сражений, была упреком Макклеллану и Демократической партии, а также одобрением кандидатуры Авраама Линкольна на пост президента и его новой политики. Мне посчастливилось присутствовать на его инаугурации в марте и услышать по этому случаю его замечательную инаугурационную речь. Накануне вечером я пил чай с главным судьей Чейзом и помогал его любимой дочери, миссис Спрэгью, накинуть на плечи ее уважаемого отца новую мантию, которую тогда шили, в которой он должен был принести присягу переизбранному президенту. В Верховном судье было достоинство и величие, которые свидетельствовали о том, что он родился великим. Он знал меня в первые дни борьбы с рабством и преодолел свои расовые предрассудки, если они у него когда-либо были; во всяком случае, он пригласил меня в свой дом и к своему столу, хотя в Вашингтоне это было необычно; и факт этот отнюдь не был незначительным.

Инаугурация, как и выборы, была важнейшим событием. Четырьмя годами ранее, после первых выборов мистера Линкольна, сторонники рабства настроились против его инаугурации, и это, без сомнения, достигло бы своей цели, если бы он попытался пройти открыто и быть признанным в Балтиморе. Убийство витало в воздухе тогда, и убийство витало в воздухе сейчас. Его первая инаугурация остановила падение Республики, а вторая заключалась в восстановлении ее прочного фундамента. Во время второй инаугурации восстание было, по-видимому, энергичным, вызывающим и грозным, но на самом деле слабым, подавленным и отчаявшимся. Оно достигло той грани безумия, когда обратилось к негру за помощью в борьбе против свободы, которую он так жаждал обрести, за рабство, которого он хотел избежать, — против Линкольна-Освободителя, за Дэвиса-поработителя. Но отчаяние отвергает логику так же, как и закон, и Юг был в отчаянии. Шерман шел к морю, а Вирджиния с ее столицей повстанцев находилась в крепких объятиях Улисса С. Гранта. Для тех, кто знал ситуацию, было очевидно, что, если не произойдут какие-то поразительные изменения, конфедерации осталось жить совсем недолго, и это время было полно страданий. Такое положение дел сделало воздух в Вашингтоне мрачным и унылым. Сторонников дела Конфедерации здесь было не мало и не незначительно. Они принадлежали к числу богатых и влиятельных. Подмигивание или кивок со стороны таких людей могли бы развязать руку насилия и бросить вызов порядку и закону. Тем, кто видел подоплеку, было ясно, что за границей таится опасность; и когда процессия проходила по Пенсильвания-авеню, я, например, почувствовал инстинктивное предчувствие, что в любой момент выстрел какого-нибудь убийцы из толпы может положить конец блестящему зрелищу и ввергнуть страну в пучину анархии. Тогда я не знал того, что с тех пор вошло в историю, что заговор уже сформировался и его исполнение намечалось на тот самый день, который, хотя и был отложен на несколько недель, наконец завершил свою смертоносную работу. Добравшись до Капитолия, я занял свое место в толпе, откуда мог видеть президентскую процессию, приближающуюся к восточному портику, и откуда я мог слышать и видеть все, что происходило. Здесь не было такой толпы, как на инаугурации президента Гарфилда или президента Резерфорда Б. Хейса. Вся церемония была удивительно тихой, серьезной и торжественной. Начиная с присяги, произнесенной Главным судьей Чейзом, и заканчивая краткой, но веской речью, произнесенной мистером Линкольном, в толпе воцарилась свинцовая тишина. Это обращение больше походило на проповедь, чем на государственную газету. В минимально возможном количестве слов в нем говорилось о состоянии страны четыре года назад, при его первом вступлении на пост президента, о причинах войны и о причинах, по которым она велась с обеих сторон. “Ни одна из сторон, - сказал он, - не ожидала от войны того размаха или продолжительности, которых она уже достигла. Ни одна из сторон не предполагала, что причина конфликта может прекратиться вместе с прекращением самого конфликта или даже раньше него. Каждый из них стремился к более легкому триумфу и результату, менее фундаментальному и поразительному ”. Затем в нескольких коротких предложениях, признавая убежденность в том, что рабство было “преступлением, которое по провидению Божьему должно было произойти, а война - горем для тех, кто совершил это преступление”, он спросил, можно ли “усмотреть в этом какое-либо отклонение от тех Божественных атрибутов, которые верующие в любящего Бога всегда приписывают Ему? Мы нежно надеемся, - продолжал он, - горячо молимся о том, чтобы это могучее бедствие войны поскорее миновало. И все же, если Богу угодно, чтобы это продолжалось до тех пор, пока все богатство, нажитое рабом за двести пятьдесят лет безответного труда, не иссякнет, и пока за каждую каплю крови, пролитую плетью, не заплатит другой, пролитый мечом, как было сказано три тысячи лет назад, то все равно нужно сказать: "Суды Господни истинны и праведны в целом".

“Ни к кому не питая злобы, проявляя милосердие ко всем, с твердостью в правоте, поскольку Бог дает нам видеть правоту, давайте стремиться завершить начатую нами работу и перевязать раны нации, заботиться о том, кто выдержит битву, и о его вдове и сиротах, делать все, что может привести к справедливому и прочному миру между нами и со всеми народами”.

Я не знаю, сколько раз и перед сколькими людьми я цитировал эти торжественные слова нашего Президента-мученика; они поразили меня тогда и с тех пор кажутся мне содержащими больше жизненной силы, чем я когда-либо видел, сжатыми в таком узком пространстве; однако в тот памятный момент, когда я хлопнул в ладоши от радости и благодарности за их произнесение, я увидел на лицах многих окружающих выражение совершенно иных эмоций.

В этот день инаугурации, ожидая начала церемоний, я сделал открытие в отношении вице-президента Эндрю Джонсона. В жизни большинства людей бывают моменты, когда двери их душ открыты, и наблюдательный глаз, неосознанно для них самих, может прочесть их истинный характер. Именно в такой момент я уловил проблеск истинной натуры этого человека, что подтвердилось всеми последующими событиями. Я стояла в толпе рядом с миссис Томас Дж. Дорси, когда мистер Линкольн дотронулся до мистера Джонсона и указал ему на меня. Первое выражение, которое появилось на его лице и которое, я думаю, было истинным показателем его сердца, было выражением горького презрения и неприязни. Видя, что я наблюдаю за ним, он попытался принять более дружелюбный вид, но было слишком поздно; было бесполезно закрывать дверь, когда все внутри было видно. Его первым взглядом был нахмуренный взгляд мужчины, вторым - мягкая и болезненная улыбка демагога. Я повернулся к миссис Дорси и сказал: “Кем бы ни был Эндрю Джонсон, он определенно не друг нашей расы”.

В этот день между двумя мужчинами не могло быть более сильного контраста, чем между президентом Линкольном и вице-президентом Джонсоном. Мистер Линкольн был похож на человека, вступившего на трудный и тернистый путь долга и самоотречения; мистер Джонсон был похож на человека, только что вышедшего из пьяного дебоша. Лицо одного было полно мужественного смирения, хотя на вершине власти и гордыни находился другой, полный помпезности и чванливого тщеславия. Дело в том, что, хотя было еще рано, мистер Джонсон был пьян.

Вечером в день инаугурации меня ждал еще один новый опыт. Обычный прием был дан в особняке исполнительной власти, и хотя ни один цветной человек никогда не осмеливался появляться в подобных случаях, казалось, что теперь, когда свобода стала законом республики, теперь, когда цветные люди были на поле битвы, смешивая свою кровь с кровью белых людей в одном общем усилии спасти страну, для цветного человека не было слишком большой самонадеянностью предлагать свои поздравления президенту вместе с поздравлениями других граждан. Я решил пойти и тщетно искал кого-нибудь моего цвета кожи, чтобы сопровождать меня. Никогда не бывает приятно ехать туда, где могут быть какие-либо сомнения в радушном приеме, и мои цветные друзья слишком часто испытывали замешательство по этому поводу, чтобы быть готовыми подвергнуть себя такому несчастью; они хотели, чтобы я поехал, поскольку моим цветным друзьям из Новой Англии в давние времена очень нравилось, чтобы я ехал в вагонах первого класса, а грубые тормозные машинисты вытаскивали меня и колотили, чтобы освободить им дорогу. Тогда было ясно, что кто-то должен указывать путь, и что если цветной человек хочет сохранить свои права, он должен воспользоваться ими; и теперь, хотя для меня было совершенно очевидно, что я должен присутствовать на приеме у президента Линкольна, “все они единодушно начали оправдываться”. В конце концов было решено, что миссис Дорси составит мне компанию, поэтому мы вместе присоединились к грандиозной процессии граждан со всех концов страны и медленно двинулись к особняку исполнительной власти. Какое-то время я считал себя мужчиной, но теперь, среди этого множества представителей элиты страны, я почувствовал себя человеком среди людей. Однако, с сожалением вынужден сказать, что это утешительное заверение длилось недолго, поскольку, когда я подошел к двери, двое полицейских, стоявших там, грубо схватили меня за руки и приказали отойти, поскольку по их указанию не допускалось лиц моего цвета кожи. Нет нужды говорить читателю, что это была неприятная неудача. Но, оказавшись в битве, я не счел нужным дать отпор. Я сказал офицерам, что совершенно уверен, что произошла какая-то ошибка, поскольку такой приказ не мог исходить от президента Линкольна; и если бы он знал, что я стою у двери, он потребовал бы, чтобы меня впустили. Затем они, чтобы положить конец переговорам, как я полагаю, поскольку мы загораживали проход к двери, и их было нелегко оттолкнуть, напустили на себя вид вежливости и предложили проводить меня внутрь. Мы последовали их примеру и вскоре обнаружили, что выбрасываем несколько досок из окна, которое было устроено как временный проход для выхода посетителей. Мы остановились, как только увидели трюк, и я сказал офицерам. “Вы обманули меня. Я не выйду из этого здания, пока не увижу президента Линкольна”. В этот момент проходивший мимо джентльмен узнал меня, и я сказал ему: “Будьте так любезны, скажите мистеру Линкольну, что Фредерик Дуглас задержан полицейскими у дверей”. Вскоре мы с миссис Дорси вошли в просторную Восточную комнату, где царила такая элегантная обстановка, какой в этой стране я никогда раньше не видел. Подобно горной сосне, возвышающейся над всеми остальными, мистер Линкольн возвышался в своей величественной простоте и домашней красоте. Узнав меня еще до того, как я подошел к нему, он воскликнул так, что его услышали все вокруг: “А вот и мой друг Дуглас”. Взяв меня за руку, он сказал: “Я рад вас видеть. Я видел вас сегодня в толпе, вы слушали мою инаугурационную речь; как вам это понравилось?” Я сказал: “Мистер Линкольн, я не должен задерживать вас своим плохим мнением, когда тысячи людей ждут, чтобы пожать вам руку”. “Нет, нет, “ сказал он, - вы должны немного остановиться, Дуглас; во всей стране нет человека, чьим мнением я дорожу больше, чем вашим. Я хочу знать, что вы об этом думаете? Я ответил: “Мистер Линкольн, это было священное усилие”. “Я рад, что вам понравилось!” - сказал он, и я прошел дальше, чувствуя, что любой человек, каким бы выдающимся он ни был, вполне может считать для себя честью подобные выражения, исходящие от такого человека.

Выяснилось, что офицеры в Белом доме не получали никаких приказов ни от мистера Линкольна, ни от кого-либо еще. Они просто соблюдали старый обычай, порожденный рабством, когда собаки иногда терли себе шею еще долго после того, как с них сняли ошейники, думая, что они все еще там. Мои цветные друзья были очень довольны тем, что казалось им сомнительным экспериментом, и, я полагаю, его успех вдохновил их последовать моему примеру. На своем опыте я убедился, что способ разрушить неразумный обычай - это противоречить ему на практике. Разумеется, следуя этим курсом, мне приходилось бороться не только с белой расой, но и с черной. Один осудил меня за мою самонадеянность, осмелившуюся общаться с ними, а другой - за то, что я лезу туда, где они считают само собой разумеющимся, что я никому не нужен. Мне больно думать, что последнее возражение проистекает в основном из сознания неполноценности, ибо, поскольку цвета кожи сами по себе ничего не могут противопоставлять друг другу, а условия человеческого общения основаны на характере, а не на цвете кожи, характер зависит от ума и морали, не может быть ничего предосудительного в том, что люди, столь равные, встречаются друг с другом в плане гражданских или социальных прав.

Вскоре после второй инаугурации мистера Линкольна последовал ряд важных событий, заметным среди которых было падение Ричмонда. Самые решительные усилия и лучшее командование восстания были приложены, чтобы удержать это место, и когда оно пало, гордость, престиж и мощь восстания пали вместе с ним, чтобы никогда больше не подняться. Новость об этом великом событии снова застала меня в Бостоне. Энтузиазм этого лояльного города трудно описать словами. Как обычно, когда что-либо затрагивает великое сердце Бостона, Фаней Холл стал громким и красноречивым. Этот зал - огромное здание, и его история соответственно велика. Это был театр многих патриотических речей со времен ”Революции" и до нее; как и с моих времен, это была сцена, на которой предпринимались самые сильные усилия самых популярных ораторов Массачусетса. Здесь Вебстер, великий "толкователь”, обратился к “морю обращенных лиц”. Здесь Чоут, замечательный бостонский адвокат, своим сверхъестественным, электрическим красноречием приковал к себе тысячи слушателей; здесь Эверетт очаровал своими классическими произведениями цвет бостонской аристократии; и здесь также Чарльз Самнер, Гораций Манн, Джон А. Эндрю и Уэнделл Филлипс, последний, превосходящий большинство и равный любому, в течение сорока лет произносили свои великие слова о справедливости, свободе и человечности, иногда в тишине и солнечном свете нерушимого мира, но чаще в буре и вихре мафиозного насилия. Именно здесь мистер Филлипс произнес свою знаменитую речь с осуждением убийства Элайджи П. Лавджоя в 1837 году, которая изменила все течение его жизни и сделала его выдающимся лидером антирабовладельческой мысли в Новой Англии. И здесь Теодор Паркер, раннюю смерть которого до сих пор оплакивает не только Бостон, но и любители свободы во всем мире, выразил свои глубокие и животворящие мысли в словах полноты и силы. Но я намеревался рассказать о митинге, который состоялся там в честь падения Ричмонда, поскольку это было собрание, замечательное как по составу, так и по случаю. Среди ораторов, выступавших с этим обращением и выразивших патриотические чувства, которые переполняли каждое преданное сердце, были достопочтенный. Генри Уилсон и достопочтенный. Роберт К. Уинтроп. Трудно было бы найти двух общественных деятелей, более явно противоположных друг другу, чем эти. Если кто-то может должным образом похвастаться аристократическим происхождением или если в этом хвастовстве есть какая-то ценность, Роберт К. Уинтроп может без излишней самонадеянности воспользоваться этим. Он родился среди богатства и роскоши и никогда не испытывал ни огниво трудностей, ни хватку бедности. Опыт Генри Уилсона был прямо противоположен этому. Сын простых людей, богатство и образование мало что сделали для него; но в нем было искреннее сердце со здравым смыслом; и все это, вместе с трудолюбием, хорошими привычками и настойчивостью, продвинуло его дальше и вознесло выше, чем блестящего человека, с которым он составлял такой разительный контраст. Уинтроп до войны, как и многие другие представители его класса, сопротивлялся антирабовладельческому течению в своем штате, в значительной степени поддержал требования рабовладельческой власти, бросил многих своих старых друзей-вигов, когда они выступали за Свободную землю и свободных людей в 1848 году, и вступил в Демократическую партию.

Во время войны он был слишком хорош, чтобы сочувствовать повстанцам, и недостаточно хорош, чтобы стать таким, каким был Уилсон, — силой в деле Союза. Уилсон достиг высот благодаря своей преданности либеральным идеям, в то время как Уинтроп погрузился почти в безвестность из-за своего безразличия к таким идеям. Но теперь либо он сам, либо его друзья, скорее всего, последние, подумали, что пришло время, когда с его уст должно сорваться какое-нибудь слово, подразумевающее заинтересованность в верноподданническом деле. В том, чтобы он заговорил, нуждался не столько Профсоюз, сколько он сам; время, когда Профсоюз нуждался в нем и во всех других, было тогда, когда восстание рабовладельцев подняло свою непокорную голову, а не тогда, когда, как сейчас, эта голова была в пыли и пепле поражения и разрушения. Но любимому Уинтропу, гордому представителю тех, кого Дэниел Вебстер однажды назвал “солидными людьми Бостона”, сейчас очень хотелось высказаться. В том, что он не заговорил раньше, не было вины "Правого дела". Его “врата, подобные Небесным, были открыты день и ночь”. Если он не вошел, это была его собственная вина. Полк за полком, бригада за бригадой проходили через Бостон-Коммон, чтобы вынести опасности и тяготы войны; губернатор Эндрю излил свою душу и исчерпал всю свою замечательную дар речи в патриотических словах храбрым уходящим сынам старого Массачусетса, и одного слова Уинтропа хватило бы, чтобы приободрить этих молодых солдат, идущих отдать свои жизни за жизнь Республики; но никаких слов не последовало. И все же теперь, в последней четверти одиннадцатого часа, когда дневная работа была почти закончена, Роберта К. Уинтропа видели стоящим на одной платформе с ветераном Генри Уилсоном. Он был там во всей своей врожденной грации и достоинстве, элегантно и аристократично одетый, вся его осанка свидетельствовала о том, что его социальная сфера сильно отличается от многих присутствующих. К счастью для его доброго имени и для тех, кто будет носить его, когда его уже не будет среди живых, он был найден даже в последний час в нужном месте — в олд Фанейлхолле - бок о бок с простым Генри Уилсоном , сенатором—сапожником. Но это был не единственный контраст на той платформе в тот день. Мне выпала странная удача последовать за мистером Уинтропом по этому интересному поводу. Я помнил его как гостя Джона Х. Клиффорда из Нью-Бедфорда, впоследствии губернатора Массачусетса, когда двадцать пять лет назад я был всего в нескольких месяцах от рабства — я стоял за его стулом в качестве официанта и уже тогда был очарован его элегантной беседой — и теперь, по прошествии этого времени, я обнаружил, что больше не стою за стулом этого величественного человека, но объявлен его преемником в ордене ораторов перед этой блестящей аудиторией. Я не был равнодушен к контрасту в нашей истории и позициях, и мне было любопытно понаблюдать, повлияло ли это на него и как. К его чести, я рад сказать, он вел себя величественно во всем. Его речь полностью соответствовала энтузиазму того часа, и огромная аудитория приветствовала его высказывания заслуженными аплодисментами. Мне нет необходимости говорить о выступлениях Генри Уилсона и других, равно как и о моих собственных. Собрание было во всех отношениях замечательным выражением народных чувств, вызванных великим и важным событием.

После падения Ричмонда крах восстания не заставил себя долго ждать, хотя оно и не погасло, не пополнив свой длинный список злодеяний, вызвавших трепет ужаса во всем цивилизованном мире, убийством Авраама Линкольна, человека настолько дружелюбного, доброго, гуманного и честного, что теряешься в догадках, как у него мог быть враг на земле. Подробности его “ухода” слишком известны, чтобы просто упоминать их здесь. Убийство Джеймса Абрахама Гарфилда слишком близко познакомило нас с потрясением и сенсацией, вызванными преступлением "адски черного цвета", чтобы делать необходимым какое-либо описание. Любопытные заметят, что христианское имя обоих мужчин одно и то же, и что оба были замечательны своими добрыми качествами и тем, что благодаря собственной энергии выделились из среды народа, и что оба стали жертвами убийц в начале президентского срока.

У мистера Линкольна были основания надеяться на мирный и счастливый срок полномочий. Судя по всему, мы были накануне восстановления Союза и прочного мира. Он проработал один срок на посту президента Разобщенных Штатов, и теперь ему впервые предстояло стать президентом Соединенных Штатов. Тяжела была его ноша, тяжел был его труд, горьки были его испытания и ужасны были его тревоги; но будущее теперь казалось светлым и полным надежд. Ричмонд пал, генерал Ли и виргинская армия были в руках Гранта; Шерман сражался и проложил себе путь от берегов великой реки до берегов моря, оставив оба конца восстания корчиться в агонии, подобно отрубленным частям змеи, обреченным на неминуемую гибель; и теперь у доброго президента оставалось совсем немного времени, чтобы нести свое бремя и стать объектом порицания. Его обвинители, по мнению которых он всегда был слишком быстрым или слишком медлительным, слишком слабым или слишком сильным, слишком уступчивым или слишком агрессивным, вскоре стали его поклонниками; вскоре стало ясно, что он руководил делами нации с исключительной мудростью и с абсолютной верностью оказанному ему великому доверию. Страна, искупленная и возродившаяся после самого гнусного преступления против человеческой природы, которое когда-либо видело солнце! Какое яркое видение мира, процветания и счастья, должно быть, пришло к этому усталому и перегруженному работой мозгу и измученному духу. Люди часто говорили о его шутках, и он, без сомнения, не отказывал себе в них, но у меня, казалось, никогда не хватало способности вытаскивать их на поверхность. Я видел его чаще, чем многие, кто сообщал о нем, но я никогда не замечал в нем никакого легкомыслия. Он всегда производил на меня впечатление сильного, серьезного человека, у которого не было времени или склонности мелочиться; он изо всех сил справлялся с работой, которая была у него в руках. Выражение его лица представляло собой смесь страдания с терпением и силой духа. Люди называли его невзрачным, и он был невзрачным; но это была явно человеческая невзрачность, потому что в нем не было ничего от тигра или другого дикого животного. В его глазах была нежность материнства, а рот и другие черты лица - высшее совершенство подлинной мужественности. Его картина кисти Маршалла, которая сейчас стоит передо мной в моем кабинете, хорошо соответствует тому впечатлению, которое у меня сложилось о нем. Но, увы! что такое все хорошие и выдающиеся качества; что такое человеческие надежды и человеческое счастье для мстительной руки убийцы? Что такое сладкие мечты о мире; что такое видения будущего? Простой свинцовой пули и нескольких крупинок пороха в кратчайшие сроки достаточно, чтобы взорвать и разрушить все ценное в человеческом существовании, не только убитого, но и самого убийцу. Я пишу это в глубоком унынии, навеянном на мой дух жестоким, бессмысленным и хладнокровным убийством Абрахама Гарфилда, а также Авраама Линкольна.

Я был в Рочестере, штат Нью-Йорк, где я тогда проживал, когда было получено известие о смерти мистера Линкольна. Наши граждане, не зная, что еще делать в этот мучительный час, отправились в мэрию. Хотя сердца всех жаждали высказаться, мало кому хотелось говорить. Мы были ошеломлены и подавлены преступлением и бедствием, доселе неизвестными нашей стране и нашему правительству. Время для выступлений было неподходящим, поскольку никакие речи не могли подняться до уровня чувств. Доктора Робинсона, тогда из Рочестерского университета, а ныне из Университета Брауна, Провиденс, Р.И., убедили выступить с трибуны, и он произнес одну из самых трогательных и красноречивых речей, которые я когда-либо слышал. В конце его выступления ко мне обратились, и я заговорил от всего сердца, и, к счастью, я выразил так много душевных сил присутствующих людей, что мой голос несколько раз совершенно заглушался сочувственным шумом огромной аудитории. Я долго жил в Рочестере и произнес там много речей, которые более или менее тронули сердца моих слушателей, но никогда до этого дня я не был так близок к ним. Мы пережили общее ужасное бедствие, и это “прикосновение природы сделало нас” не просто соотечественниками, оно сделало нас “родственниками”.

ГЛАВА XIII. ОГРОМНЫЕ ПЕРЕМЕНЫ.

Удовлетворение и тревога — Открываются новые сферы деятельности — Лицеи и колледжи запрашивают адреса — Литературные достопримечательности — Денежная выгода — Все еще выступают за права человека — Президент Энди Джонсон — Делегация цветных — Их ответ ему — Национальный съезд лоялистов 1866 года и его шествие — Нежеланный — Встреча со старым другом — Радость и удивление — Приветствие старого учителя и дружба мисс Аманды — Обсуждается предоставление избирательных прав — Его достижение — Негр становится гражданином.


WКогда ВОЙНА за союз была в основном закончена, и на земле воцарился мир, как это произошло почти сразу после трагической смерти президента линкольна; когда гигантская система американского рабства, которая бросала вызов ходу времени, сопротивлялась всем призывам и аргументам аболиционистов и гуманным свидетельствам хороших людей каждого поколения в течение двухсот пятидесяти лет, была наконец отменена и навсегда запрещена органическим законом страны; странное и, возможно, извращенное чувство овладело мной. Моя великая и безграничная радость по поводу этих колоссальных достижений, особенно по поводу отмены рабства, которое было самым глубоким желанием и великим трудом моей жизни, была слегка окрашена чувством грусти.

Я чувствовал, что подошел к концу самый благородный и лучший период моей жизни; моя школа была распущена, моя церковь распущена, а любимая паства рассеялась, чтобы никогда больше не собраться вместе. Платформа против рабства выполнила свою работу, и мой голос больше не был нужен. “Профессия Отелло исчезла”. Огромное счастье встречи с моими коллегами по работе теперь должно было остаться в памяти. Тогда же появились некоторые мысли о моем личном будущем. Как и Дэниел Вебстер, когда друзья попросили его покинуть кабинет Джона Тайлера, я, естественно, спросил: “Куда мне пойти?” Я был все еще в расцвете лет, и у меня было кое-что от жизни впереди, и когда священник, которого мой старый друг Джордж Брэдберн призвал проповедовать против рабства, когда это было непопулярно, сказал: “Служителям необходимо жить”, я почувствовал, что мне необходимо жить, и жить честно. Но куда мне идти и что мне делать? Теперь я не мог жить так, как двадцать пять лет назад, когда впервые высадился в Нью-Бедфорде; я не мог пойти на пристань Гидеона или Джорджа Хауленда, на меднолитейный завод Ричмонда или на завод по производству свечей и масла в Риштоне, загружать и разгружать суда или даже попросить у губернатора Клиффорда место прислуги. Ворочать бочки с маслом и разгребать уголь лопатой - все это было достаточно хорошо, когда я был моложе, сразу после выхода из рабства. Выполнение этого было шагом вверх, а не шагом вниз; но все эти занятия отняли у меня время, и у меня было свое время для них, Моя общественная жизнь и труды сделали меня непригодным для занятий моих прежних лет, и все же не подготовили меня к более приятной и высокой работе. Помимо вопроса о рабстве, мои мысли были не слишком направлены, и я едва ли мог надеяться быть полезным в каком-либо другом деле, кроме того, которому я отдал лучшие двадцать пять лет своей жизни. Человек, оказавшийся в ситуации, в которой оказался я, должен не только избавиться от старого, что никогда не бывает легко сделать, но и приспособиться к новому, что еще сложнее. Выступая с лекциями под разными названиями, Джон Б. Гоф говорит: “Каким бы ни было название, моя лекция всегда о воздержании”; и так может быть с любым человеком, который посвятил свое время и мысли одному предмету в течение сколь угодно длительного времени. Но что мне делать? вот в чем был вопрос. У меня было несколько тысяч долларов — большое удобство, которое обычно не так высоко ценится моим народом, как следовало бы, — сэкономленных от продажи книги “Мое рабство и моя свобода” и доходов от моих лекций дома и за границей. На эту сумму я думал последовать благородному примеру моих старых друзей Стивена и Эбби Келли Фостер, купить небольшую ферму и осесть, чтобы честно зарабатывать на жизнь возделыванием земли. Все мои дети выросли и должны были сами о себе позаботиться. Однако этот вопрос вскоре был решен за меня. В конце концов, я приобрел — что весьма необычно — немного больше знаний и способностей, подходящих для нового положения вещей, чем я предполагал, и оказал большее влияние на общественное внимание, чем я предполагал. На меня посыпались приглашения из колледжей, лицеев и литературных обществ, предлагавшие мне сто и даже двести долларов за одну лекцию.

Некоторое время назад я подготовил лекцию на тему “Люди, сделавшие себя сами”, а также лекцию по этнологии с особым упором на Африку. Последнее стоило мне большого труда, хотя, как я теперь оглядываюсь назад, это было очень некачественное производство. Я написал это по просьбе моего друга доктора М. Б. Андерсона, президента Рочестерского университета, сам выдающийся этнолог, глубокий мыслитель и ученый. Одно из литературных обществ Западного резервного колледжа — тогда на Гудзоне, но недавно переехавшего в Кливленд, штат Огайо, — пригласило меня выступить на нем в “День начала занятий”; и, никогда не выступая по такому случаю, более того, никогда не бывая в здании школы с целью получения образования, я колебался, принимать ли приглашение, и в конце концов обратился к профессору Дж. Генри Вэйленда, сына великого доктора Вэйленда из Университета Брауна, и о докторе Андерсоне, и спросил их совета, должен ли я согласиться. Оба джентльмена посоветовали мне это сделать. Они знали меня и, очевидно, были хорошего мнения о моих способностях, но теперь возникал озадачивающий вопрос: что я скажу, если пойду туда? Не годится устраивать им старомодную антирабовладельческую беседу. Впоследствии я узнал, что такая беседа была именно тем, в чем они нуждались, хотя и не тем, чего они желали; ибо профессорско-преподавательский состав, включая президента, был в большом огорчении из-за того, что был приглашен я, цветной человек, и из-за упрека, который это обстоятельство могло навлечь на Колледж. Но о чем мне говорить? это был сложный вопрос. Я, наконец, наткнулся на тот, о котором упоминал ранее. Несколько лет назад, находясь в Англии, я с большим интересом прочел отрывки из “Естественной истории человека” доктора Притчарда, большого тома, удивительно спокойного и философского в изложении науки о происхождении рас, и, таким образом, находился в русле своих тогдашних убеждений. Я сразу же стал искать эту ценную книгу в наших книжных магазинах, но нигде в этой стране не смог ее достать. Я отправил письмо в Англию, где заплатил за нее сумму в семь с половиной долларов. В дополнение к этой ценной работе президент Андерсон любезно подарил мне небольшую книгу под названием “Человек и его миграции” доктора Р. Г. Лэтэма и одолжил мне большую работу доктора Мортона, известного археолога, и г-на Дж. Нотт и Глидден, последние написаны явно для того, чтобы унизить негров и поддержать распространенную в то время доктрину Кэлхуна о законности рабства. С помощью этих книг и случайных советов доктора Андерсона и профессора Вэйланда я приступил к подготовке своей “Вступительной речи”. Много дней и ночей я трудился, и наконец мне удалось собрать что-то в должной форме. Письменные выступления были не в моей компетенции. Обычно я полагался на свои несистематизированные знания и вдохновение часа и случая; но теперь у меня появилась “ученая жилка в шляпке”, и я предположил, что, поскольку мне предстоит выступать перед профессорами и студентами колледжа, я должен, по крайней мере, продемонстрировать некоторое знакомство с буквами. Что касается его непосредственного эффекта, то это оказалось большой ошибкой, поскольку моя тщательно выученная и написанная речь, полная заученных цитат, замертво упала к моим ногам, в то время как несколько замечаний, которые я импровизировал при сопоставлении, были приняты с энтузиазмом. Тем не менее, чтение и затраченный труд имели для меня большую ценность. Это были необходимые подготовительные шаги к работе, к которой я собирался приступить. Если они не удались вначале, то помогли добиться успеха в конце. Моя лекция о “Человеческих расах” редко требовалась, но лекция о “Людях, сделавших себя сами” пользовалась большим спросом, особенно на Западе. Я обнаружил, что успех лектора больше зависит от качества имеющихся у него запасов, чем от их количества. Мой друг Уэнделл Филлипс, — за что я его уважаю, — который сказал мне больше ободряющих слов в защиту моей расы, чем кто-либо из ныне живущих людей, прочитал свою знаменитую лекцию об “Утраченных искусствах” за последние сорок лет; и я сомневаюсь, что среди всех его лекций, а у него их много, найдется хоть одна, подобная этой. Когда Дэниела О'Коннелла спросили, почему он не произнес новую речь, он игриво ответил, что “Ирландии потребовалось бы двадцать лет, чтобы выучить свою старую”. Исходя из подобных соображений, я довольно точно придерживался своей старой лекции о “Мужчинах, сделавших себя сами”, время от времени слегка ретушируя и затемняя ее, как того, казалось, требовали обстоятельства.

Итак, передо мной открылось новое призвание, полное преимуществ как в умственном, так и в финансовом плане. Когда я работал в Американском обществе борьбы с рабством, мое жалованье составляло около четырехсот пятидесяти долларов в год, и я чувствовал, что мне хорошо платят за мои услуги; но теперь я мог зарабатывать от пятидесяти до ста долларов в ночь, а также испытывать удовлетворение от того, что я в какой-то мере помогал уважать свою расу: ибо ни один человек, который живет вообще, не живет сам по себе; он либо помогает, либо мешает всем, кто так или иначе связан с ним. Я никогда не выступаю перед американской аудиторией без некоторого чувства, что моя неудача или успех навлекут вину или выгоду на всю мою расу. Но теперь моя деятельность не ограничивалась исключительно лекциями перед лицеями. Хотя рабство было отменено, несправедливости моего народа не прекратились. Хотя они и не были рабами, они еще не были полностью свободны. Ни один человек не может быть по-настоящему свободным, чья свобода зависит от мыслей, чувств и действий других; и кто сам не имеет в своих руках средств для охраны, оберегания, отстаивания и поддержания этой свободы. И все же негр после своей эмансипации оказался именно в таком состоянии нищеты. Закон на стороне свободы имеет большое преимущество только там, где есть сила, обеспечивающая соблюдение этого закона. Я не знаю ни одного класса моих собратьев, каким бы справедливым, просвещенным и гуманным он ни был, которому можно было бы мудро и безопасно полностью доверить свободы любого другого класса. Протестанты - замечательные люди, но со стороны католиков было бы неразумно полностью зависеть от них в обеспечении своих прав и интересов. Католики - довольно хорошие люди, хотя за ними стоит потрясающая душу история, но ни один просвещенный протестант не доверил бы свою свободу их заботе. И все же правительство оставило вольноотпущенников в худшем положении, чем любое из этих двух. Оно считало, что сделало для них достаточно. Это сделало их свободными, и отныне они должны прокладывать свой собственный путь в этом мире, или, как говорится на жаргоне, “Болеть, свинячить или умереть"; однако у них не было ни одного из условий для самосохранения. Они были свободны от индивидуального хозяина, но были рабами общества. У них не было ни собственности, ни денег, ни друзей. Они были свободны от старой плантации, но у них не было ничего, кроме пыльной дороги под ногами. Они были свободны от старого квартала, который когда-то давал им приют, но стали рабами летних дождей и зимних морозов. Одним словом, их буквально выпустили на свободу, голых, голодных и обездоленных, под открытое небо, первое чувство, испытанное к ним на старых мастер-классах, было полно горечи и гнева. Они возмущались своей эмансипацией как актом враждебности по отношению к самим себе, и поскольку они не могли наказать эмансипатора, им хотелось наказать объекты, которые этот акт освободил. Поэтому они изгнали их со старой плантации и сказали, что они там больше не нужны. Они ненавидели их не только за то, что те были освобождены в наказание им, но и потому, что чувствовали, что у них отняли их труд. Еще большая горечь вошла в их сердца: вольноотпущенники были друзьями правительства, и многие из них подняли оружие против своих хозяев во время войны. Мысль об оплате наличными за труд, который они раньше могли вымогать плетьми, никоим образом не улучшила их расположения к освобожденным рабам и не улучшила их собственное положение. Теперь, поскольку бедность не имеет и не может иметь никаких шансов против богатства, безземельный против землевладельца, невежественный против интеллигентного, вольноотпущенники оказались бессильны. У них не осталось ничего, кроме искаженного рабством и больного тела, а также хромых и искривленных конечностей, с помощью которых они могли вести битву за жизнь. Поэтому я вскоре обнаружил, что у негра все еще есть свое дело и что ему нужен мой голос и переписка с другими, чтобы отстаивать его. Американское общество борьбы с рабством, возглавляемое мистером Гаррисоном, было распущено, его газеты были прекращены, его агенты были отозваны с мест, и все систематические усилия аболиционистов были прекращены. Многие члены общества, в том числе мистер Филлипс и я, расходились во мнениях с мистером Гаррисоном относительно мудрости этого курса. Я чувствовал, что работа Общества не была завершена, что оно не выполнило свою миссию, которая заключалась не просто в освобождении, но и в возвышении порабощенного класса; но против руководства мистера Гаррисона и среди удивления и радости, вызванных освобождением, было невозможно сохранить ассоциацию живой; и дело вольноотпущенников было предоставлено главным образом индивидуальным усилиям и поспешно импровизированным обществам эфемерного характера, объединенным под влиянием благожелательного импульса, но не имеющим за собой истории и новичками в этой работе, они были бы не столь эффективны навсегда, какими было бы старое общество, если бы оно продолжало свою работу и сохраняло в действии свои старые инструменты.

С самого начала я не видел возможности улучшить положение вольноотпущенника, пока он не перестанет быть просто вольноотпущенником и не станет гражданином. Я настаивал на том, что ни для него, ни для кого-либо другого в Америке нет безопасности вне американского правительства: чтобы охранять, защищать и поддерживать свою свободу, вольноотпущенник должен иметь избирательный бюллетень; что свободы американского народа зависят от урны для голосования, скамьи присяжных и Патронной коробки, что без них ни один класс людей не мог бы жить и процветать в этой стране; и это было теперь моим словом на час, и к этому слову жители Севера охотно прислушивались, когда я говорил. Следовательно, рассматривая выборное право как единственную великую силу, с помощью которой все гражданские права приобретаются, осуществляются и поддерживаются при нашей форме правления, и ту, без которой свобода для любого класса иллюзорна, если не невозможна, я заставил себя работать со всей силой и энергией, которыми я обладал, чтобы обеспечить эту власть для недавно освобожденных миллионов.

Требование избирательного бюллетеня было таким значительным шагом вперед по сравнению с прежними целями, провозглашенными друзьями цветной расы, что оно поразило людей как нелепое и совершенно неприемлемое. Сами борцы с рабством не были едины в разумности такого требования. Сам мистер Гаррисон, хотя и выступал в первую очередь за отмену рабства, был еще не совсем готов присоединиться к этому передовому движению. В этом отношении он был на задворках мистера Филлипса, который видел не только справедливость, но и мудрость и необходимость этой меры. К его чести можно сказать, что он вложил всю силу своего характера и красноречия в его принятие. В то время как мистер Гаррисон считал, что просить слишком многого, мистер Филлипс считал, что этого слишком мало. В то время как один считал, что это можно отложить на будущее, другой считал, что это должно быть сделано немедленно. Но мистер Гаррисон был не из тех, кто сильно отстает от правды, и вскоре он вместе со всеми нами пришел к пониманию того, что голосование необходимо для свободы свободных людей. Голова человека недолго будет оставаться неправильной, когда его сердце в порядке. Аплодисменты, которыми консерваторы наградили мистера Гаррисона за его умеренность как в отношении его взглядов по этому вопросу, так и в связи с роспуском Американского общества борьбы с рабством, должно быть, встревожили его. Во всяком случае, вскоре выяснилось, что он стоит на правильной стороне вопроса о избирательном праве.

Предоставлению избирательных прав вольноотпущенникам сопротивлялись по многим причинам, но главным образом по этим двум: во-первых, тенденция этой меры привести вольноотпущенников к конфликту со старым классом господ и белыми людьми Юга в целом. Во-вторых, их непригодность, по причине их невежества, раболепия и деградации, осуществлять такую огромную власть, как голосование, над судьбами этой великой нации.

Эти доводы против этой меры, которые считались неопровержимыми, были в некотором смысле наиболее весомыми аргументами в ее пользу. Аргумент о том, что обладание избирательным правом, вероятно, привело бы негров к конфликту со старым классом хозяев Юга, имел свою главную силу в признании того, что интересы двух классов противоречат друг другу и что сохранение одного окажется враждебным другому. Все сводилось к тому, что если бы у негра были средства защиты своих гражданских прав, то те, кто раньше отказывал ему в этих правах, были бы оскорблены и объявили бы ему войну. Опыт показал, в какой-то мере, правильность этой позиции. Старый хозяин был оскорблен, обнаружив, что негр, которого он недавно имел право поработить и заставить работать плетьми, проголосовал наравне с ним; и он прибегнул ко всем видам подлости, насилия и преступлений, чтобы лишить его возможности пользоваться этим пунктом равенства. В этом отношении осуществление избирательного права неграми было сопряжено со злом, которое предсказывали противники этой меры, и они могли бы сказать: “Я вам так говорил”, но неизмеримо и невыносимо большими были бы пагубные последствия, вытекающие из отказа одному классу в этом естественном средстве защиты и предоставления его другому, враждебному классу. Это означало бы вверить ягненка заботам волка — вооружить один класс и обезоружить другой, защитить одни интересы и уничтожить другие, сделать богатых сильными, а бедных слабыми, белого человека тираном, а черного человека рабом. Таким образом, сам факт, что старые мастер-классы Юга чувствовали, что их интересы противоположны интересам вольноотпущенников, вместо того чтобы быть причиной против предоставления им избирательных прав, был самым веским аргументом в их пользу. До тех пор, пока не будет безопасно оставлять ягненка в лапах льва, рабочего во власти капиталиста, бедняка в руках богача, небезопасно будет оставлять недавно освобожденный народ полностью во власти его бывших хозяев, особенно когда эти хозяева перестали быть таковыми не из-за просвещенных моральных убеждений, а благодаря непреодолимой силе. Тогда со стороны самого правительства, если бы оно отказало вольноотпущенникам в этом великом праве, это было бы еще одним доказательством того, что “Республики неблагодарны”. Это означало бы награждать своих врагов и наказывать своих друзей, обнимать своих врагов и отвергать своих союзников, делать ставку на измену и унижать лояльность. Что касается второго пункта, а именно. невежества и деградации негров, то здесь также не было никаких споров. Природа рабства, из глубин которого он поднялся, сделала его таким, и это сохранило бы его таким. Политика системы заключалась в том, чтобы держать его в невежестве и унижении, чтобы лучше и безопаснее было лишить его его кровного заработка; и этот аргумент никогда не поколебал меня. Избирательный бюллетень в руках негра был необходим для того, чтобы открыть дверь школы и открыть ему доступ к сокровищам знаний. Принимая во внимание все, что говорилось о его невежестве, я обычно говорил: “Если негр знает достаточно, чтобы сражаться за свою страну, он знает достаточно, чтобы голосовать; если он знает достаточно, чтобы платить налоги для поддержки правительства, он знает достаточно, чтобы голосовать; если трезвый он знает столько же, сколько ирландец знает пьяный, он знает достаточно, чтобы голосовать”.

И теперь, хотя я не закрываю глаза на зло, которое до сих пор сопровождало предоставление избирательных прав цветному населению, я считаю, что зло, которого мы избежали, и благо, которое мы извлекли из этого акта, полностью подтверждают его мудрость. Зло, которое оно принесло, по своей природе временно, а добро постоянно. Одно сравнительно мало, другое абсолютно велико. Маленький ребенок, пошатываясь, держался на своих маленьких ножках, иногда падал и ушибал голову при падении, но потом он научился ходить. Мальчик в воде чуть не утонул, но потом научился плавать. Великие перемены в отношениях между людьми никогда не произойдут без зла, аналогичного тому, которое сопровождало эмансипацию и предоставление избирательных прав цветному населению Соединенных Штатов. Я не столько поражен этим злом, сколько быстротой, с которой оно исчезает, и не больше удивлен легкостью, с которой бывший раб стал свободным человеком, чем быстрым приспособлением класса мастеров к новой ситуации.

В отличие от движения за отмену рабства, успех усилий по предоставлению избирательных прав вольноотпущенникам не заставил себя долго ждать. Это еще одна иллюстрация того, как человек продвигается вперед, следуя правильному принципу, подготавливая и облегчая путь другому. Путь беззакония - это бездонная пропасть, один шаг в этом направлении влечет за собой следующий, и конец никогда не достигается; то же самое происходит и с путем праведного послушания. Двести лет назад благочестивый доктор Годвин осмелился утверждать, что “крестить негра не грех”, и добился для него проведения обряда крещения. Это была небольшая уступка его мужественности; но этому решительно воспротивились рабовладельцы Ямайки и Вирджинии. В этом они были логичны в своих аргументах, но они не были логичны в своей цели. Они ясно видели, что признать право негра на крещение означало принять его в христианскую церковь и сделать его братом во Христе; и поэтому они решительно воспротивились первому шагу. До тех пор, пока они могли удерживать его вне круга человеческого братства, они могли заставлять его трудиться, как вьючное животное, с чистой христианской совестью и без упреков. “Что? ” сказали они. “ крестить негра? нелепо!” Тем не менее негр был крещен и допущен к общению в Церкви; и хотя долгое время его душа принадлежала Богу, а тело - хозяину, и у него, бедняги, ничего не осталось для себя, он наконец не только крещен, но и эмансипирован.

В этом достижении интервью с президентом Эндрю Джонсоном, сделанное 7 февраля 1866 года делегацией, состоящей из Джорджа Т. Даунинга, Льюиса Х. Дугласа, У. М. Э. Мэтьюза, Джона Джонса, Джона Ф. Кука, Джозефа Э. Отиса, А. В. Росса, Уильяма Виппера, Джона М. Брауна, Александра Данлопа и меня, войдет в историю как один из первых шагов. То, что было сказано по этому поводу, фактически поставило весь вопрос перед американским народом. До этого интервью страна не была полностью осведомлена о намерениях и политике президента Джонсона по вопросу восстановления, особенно в отношении недавно эмансипированного класса Юга. Выслушав краткие обращения к нему мистера Даунинга и меня, он потратил по меньшей мере три четверти часа на то, что казалось заранее подготовленной речью, и отказался выслушать какой-либо ответ с нашей стороны, хотя и просил уделить ему несколько минут для этой цели. Видя преимущество, которое мистер Джонсон получит перед нами, если его речь будет представлена перед страной в утренних газетах, члены делегации встретились вечером того же дня и поручили мне подготовить краткий ответ, который должен быть разослан по стране одновременно с обращением президента к нам. Поскольку этот ответ указывает на разногласия между Президентом и нами, я привожу его здесь как часть истории того времени, и с ним согласны все члены делегации.

И речь, и ответ были прокомментированы очень подробно.

Господин Президент. Принимая во внимание тонкое чувство приличия, а также ваши собственные неоднократные намеки на нежелание обсуждать или выслушивать ответ на взгляды и суждения, которые вы были рады выразить нам в вашей сегодняшней тщательно продуманной речи, нижеподписавшийся с уважением воспользуется этим способом ответа на них. Полагая, что взгляды и суждения, которые вы выразили в этом обращении, совершенно необоснованны и наносят ущерб высшим интересам нашей расы, а также нашей страны в целом, мы не можем поступить иначе, как разоблачить их и, насколько это в наших силах, пресечь их опасное влияние. На данный момент нет необходимости обращать внимание более чем на две или три особенности вашего замечательного обращения:

Первый пункт, против которого мы чувствуем себя особенно обязанными возразить, - это ваша попытка основать политику, направленную против предоставления нам избирательных прав, на предполагаемом основании существующей враждебности со стороны бывших рабов по отношению к бедным белым людям Юга. Мы признаем существование этой враждебности и считаем, что она полностью взаимна. Но вы, очевидно, совершаете ошибку, приводя аргумент из случая рабства и делая его основой для политики, адаптированной к состоянию свободы. Враждебность между белыми и черными Юга легко объяснима. Она уходит своими корнями в отношение к рабству и была разжигаема с обеих сторон хитростью рабовладельцев. Эти хозяева обеспечили себе господство как над бедными белыми, так и над черными, посеяв вражду между ними.

Они разделили то и другое, чтобы победить каждого. Не было никакой земной причины, по которой чернокожие не должны были ненавидеть и бояться бедных белых, находящихся в состоянии рабства, ибо именно из этого класса их хозяева получали своих ловцов рабов, погонщиков рабов и надсмотрщиков. Это были люди, которых хозяева вызывали во всех случаях, когда над рабом должно было быть совершено какое-либо дьявольское надругательство. Итак, сэр, вы не можете не понимать, что, устранив причину этой ненависти, необходимо устранить и следствие. Рабство отменено. Причина этого антагонизма устранена, и вы должны увидеть, что совершенно нелогично и “разливает молодое вино по старым бутылкам” издавать законы, запрещающие рабовладение и вождение рабов для народа, который вы неоднократно заявляли о своей цели сохранить на свободе.

Кроме того, даже если бы это было правдой, как вы утверждаете, что враждебность черных к бедным белым обязательно должна проявляться в состоянии свободы, и что эта вражда между двумя расами еще более сильна в состоянии свободы, чем в состоянии рабства, во имя Неба, мы почтительно спрашиваем вас, как вы можете, принимая во внимание ваше заявленное желание способствовать благосостоянию черного человека, лишать его всех средств защиты и облачать того, кого вы считаете своим врагом, в доспехи политической власти? Может ли быть так, что вы рекомендуете политику, которая вооружала бы сильных и низвергала беззащитных? Можете ли вы, исходя из каких-либо рассуждений, считать это справедливым или мудрым? Опыт доказывает, что больше всего подвергаются насилию те, над кем можно надругаться максимально безнаказанно. Чаще всего секут тех мужчин, которых секут легче всего. Мир между расами должен быть обеспечен не путем унижения одной расы и возвышения другой, не путем предоставления власти одной расе и лишения ее другой, а путем поддержания состояния равной справедливости между всеми классами. Сначала чистый, потом миролюбивый.

О теории колонизации, которую вы с удовольствием затронули, можно было бы сказать очень многое. Невозможно предположить, что, принимая во внимание полезность чернокожего человека в мирное время в качестве рабочего на Юге и во время войны в качестве солдата на Севере, и растущее уважение к его правам среди людей, и его растущую адаптацию к высокому уровню цивилизации на его родной земле, когда-нибудь наступит время, когда его можно будет вывезти из этой страны без ужасного потрясения для ее процветания и мира. Кроме того, злейший враг нации не мог бы опорочить ее честное имя большим позором, чем признать, что негры могут быть терпимы среди них в состоянии самого унизительного рабства и угнетения и должны быть изгнаны, отправлены в изгнание только по той причине, что они были освобождены от своих цепей.

Вашингтон,

7 февраля 1866 года.

С этого времени вопрос об избирательном праве для вольноотпущенников не был решен. Скорость, с которой он набирал силу, была чем-то совершенно удивительным даже для его сторонников. Сенатор Чарльз Самнер вскоре поднял этот вопрос в Сенате и изложил его в своей обычно умелой и исчерпывающей манере. Было большим удовольствием слушать его аргументы, длившиеся в течение двух дней и изобиловавшие красноречием, ученостью и убедительными рассуждениями. Комитет Сената сообщил о предложении, предоставляющем штатам, недавно пережившим восстание, иными словами, полную свободу действий в отношении предоставления избирательных прав их цветным гражданам; только в сочетании с этим предложением условие о том, что для тех штатов, которые решили предоставить избирательные права таким гражданам, основа их представительства в Конгрессе должна быть пропорционально увеличена; или, другими словами, только три пятых цветных граждан должны учитываться в основе представительства в штатах, где цветным гражданам не разрешалось голосовать, в то время как в штатах, предоставляющих избирательное право цветным гражданам, все цветное население должно учитываться в составе Конгресса. основа представительства. В ответ на это предложение я и мои партнеры обратились в Сенат Соединенных Штатов со следующим меморандумом:

“Достопочтенному Сенату Соединенных Штатов:

“Нижеподписавшийся, являясь делегацией, представляющей цветное население нескольких Штатов, и находящийся в настоящее время в Вашингтоне, на которого возложена обязанность заботиться о наилучших интересах недавно освобожденных, с величайшим уважением, но искренне просил бы ваш достопочтенный орган не одобрять внесение поправок в Конституцию Соединенных Штатов, которые предоставляли бы какому-либо одному или всем Штатам этого Союза лишать избирательных прав какой-либо класс граждан на основании расы или цвета кожи, ни по каким соображениям. Далее они с уважением заявили бы, что Конституция, принятая отцами Республики в 1789 году, очевидно, предусматривала результат, который произошел сейчас, а именно отмену рабства. Люди, которые сформулировали это, и те, кто принял это, сформулировали и приняли это для народа и всего народа в целом — цветные мужчины были в то время законными избирателями в большинстве штатов. В этом документе в его нынешнем виде нет ни предложения, ни слога, передающего какую-либо тень права или власти, посредством которых какой-либо штат может сделать цвет кожи или расу препятствием для осуществления избирательного права; и нижеподписавшиеся будут рассматривать как настоящее бедствие введение каких-либо слов, прямо или косвенно дающих какому-либо штату или государствам такие полномочия, и мы со всем уважением заявляем, что если поправка, находящаяся сейчас на рассмотрении вашего достопочтенного органа, будет принята, это позволит любому штату лишить выборные права любой класс граждан, несмотря на то, что она явно была составлена с целью затронуть вопрос только о избирательном праве негров.

“По этим и другим причинам нижеподписавшиеся почтительно молятся о том, чтобы поправка к Конституции, недавно принятая Палатой представителей и находящаяся сейчас на рассмотрении вашего органа, не была принята. И как в случае с duty bound и т.д.”

Таково было мнение сенатора У.М. Питт Фессенден, сенатор Генри Уилсон и многие другие, против которых увековечивается данная мера, были бы, если бы их включили в Конституцию, несомненно, предоставили бы избирательные права всему цветному населению Юга. Они считали, что это побудило Штаты сделать избирательное право всеобщим, поскольку основа представительства была бы расширена или сужена в зависимости от того, следует ли расширять или ограничивать избирательное право; но суждение этих лидеров не было суждением сенатора Самнера, сенатора Уэйда, Йейтса, Хоу и других или цветного населения. Тем не менее, какой бы слабой ни была эта мера, она натолкнулась на объединенную оппозицию сенаторов-демократов. С этой стороны достопочтенный. Томас Х. Хендрикс из Индианы взял на себя инициативу, апеллируя к народному предубеждению против негров. Он утверждал, что среди других нежелательных и невыносимых результатов, которые последуют в результате его принятия, будет то, что негр в конечном итоге станет членом Сената Соединенных Штатов. Я никогда не забуду невыразимого презрения и негодования, с которыми мистер Хендрикс выразил сожаление по поводу возможности такого события. Однако менее чем через десять лет после этих дебатов сенаторы Ревелс и Брюс, оба цветные, исполнили поразительное пророчество сенатора от Индианы. Однако не благодаря промежуточной мере, против которой он выступал из-за ее радикализма, а благодаря четырнадцатой и пятнадцатой поправкам эти джентльмены достигли своих почетных должностей.

В отказе от предложенного Штатам варианта расширения или отказа в избирательном праве их цветному населению большая заслуга делегации, уже названной в качестве посетившей президента Джонсона. Эта делегация сочла своим долгом лично ознакомиться с ведущими республиканскими государственными деятелями и призвать их к мудрости и долгу беспристрастного избирательного права. День за днем мы с мистером Даунингом встречались и беседовали с теми членами Сената, чья защита избирательного права, вероятно, обеспечила бы ему успех.

Второй заметный шаг в обеспечении избирательных прав негров был сделан на "Национальном съезде лоялистов”, состоявшемся в Филадельфии в сентябре 1866 года. Этот орган состоял из делегатов с Юга, Севера и Запада. Его целью было распространить четкие взгляды на положение дел на Юге и указать принципы, которые, по его мнению, целесообразно соблюдать при переустройстве общества в Южных штатах.

Этот съезд, как показывает его история, неоднократно посещали самые способные и влиятельные люди из всех слоев общества страны, и в его обсуждениях участвовали именно они.

Политика, предвосхищенная Эндрю Джонсоном, который по милости пули убийцы оказался тогда на месте Авраама Линкольна, политика, основанная на идее, что мятежные Штаты никогда не выходили из состава Союза и, следовательно, не утратили никаких прав, которые не могло бы восстановить его помилование, — придавала важность этой Конвенции больше, чем всему, что тогда происходило на Юге; ибо из-за предательства этого смелого, плохого человека мы, казалось, вот-вот потеряем почти все, что было достигнуто войной.

В то время я проживал в Рочестере и был должным образом избран делегатом от этого города для участия в этом Съезде. Эта честь была для меня неожиданностью и удовлетворением. Для города с населением более шестидесяти тысяч белых граждан и всего около двухсот цветных жителей было беспрецедентным избрать цветного человека представлять их интересы на национальном политическом съезде, и объявление об этом потрясло страну, вызвав немалое насилие. Многие республиканцы, при всем уважении ко мне лично, не смогли увидеть мудрости такого курса. Они опасались криков о социальном равенстве и объединении, которые были бы подняты против партии в результате этого поразительного нововведения. Они, дорогие товарищи, сочли гораздо более приятным говорить о принципах свободы как о блестящих обобщениях, чем применять эти принципы на практике.

Когда поезд, на котором я ехал на съезд, прибыл в Харрисбург, он встретился и присоединился к другому поезду с Запада, переполненному делегатами Запада и Юга, направлявшимися на Съезд, и среди них было несколько лояльных губернаторов, главным из которых был лояльный губернатор Индианы Оливер П. Мортон, человек вебстеровского склада во всем, что касалось умственных способностей. Когда этим джентльменам стало известно о моем присутствии, между ними немедленно было проведено совещание по вопросу о том, что со мной лучше всего делать. Сейчас, учитывая весь достигнутый прогресс, кажется странным, что такой вопрос мог возникнуть. Но обстоятельства того времени сделали меня Ионой республиканского корабля, ответственным за встречные ветры и плохую погоду. Прежде чем мы достигли Ланкастера во время нашего путешествия на восток, меня должным образом встретил комитет из моих братьев-делегатов, назначенный другими достопочтенными делегатами, чтобы сообщить мне о нежелательности моего присутствия на съезде национальных лоялистов. Представителем этих заместителей делегата был джентльмен из Нового Орлеана с очень французским именем, которое сейчас ускользнуло от моего внимания, но которое я хотел бы вспомнить, чтобы приписать ему высокую степень вежливости и дар красноречия. Он начал с того, что сказал мне, что знает мою историю и мои работы, что он питает ко мне очень высокое уважение, что и он сам, и джентльмены, которые его послали, а также те, кто сопровождал его, относились ко мне с восхищением; что среди них не было ни малейших возражений против участия в Конвенте со мной, но их личные пожелания в этом вопросе, по их мнению, должны быть отложены в сторону ради нашего общего дела; что вопрос о том, должен я участвовать в Конвенте или нет, был исключительно вопросом целесообразности; что я должен знать, что на Севере существует очень сильное и ожесточенное предубеждение против моей расы как таковой. так же, как и на Юге; и что крик о социальном и политическом равенстве не преминул бы быть поднят против Республиканской партии, если бы я присутствовал на этом Лояльном Национальном съезде. Он настаивал на том, что настало время пожертвовать моими личными чувствами на благо дела республиканцев; что в штате Индиана несколько округов настолько равномерно распределены, что малейшее обстоятельство, скорее всего, повернет чашу весов против нас и нанесет поражение нашим кандидатам в Конгресс, и, таким образом, оставит Конгресс без двух третей голосов, чтобы контролировать упрямого и вероломного человека, занимавшего тогда президентское кресло. Меня убеждали, что это ужасная ответственность для меня или любого другого мужчины.

Я очень внимательно выслушал это обращение, не произнеся ни слова во время его произнесения; но когда оно было закончено, я сказал оратору и комитету со всей выразительностью, на которую был способен, вложив в свой голос и манеры: “Джентльмены, при всем уважении, вы могли бы с таким же успехом попросить меня приставить заряженный пистолет к виску и вышибить себе мозги, как просить меня не участвовать в этом Съезде, членом которого я был должным образом избран. Тогда, джентльмены, что бы вы выиграли от этого исключения? Не окажется ли обвинение в трусости, которое наверняка будет выдвинуто против вас, более разрушительным, чем обвинение в слиянии? Разве вас не заклеймили бы по всей стране как подлых лицемеров, исповедующих принципы, которые вы не имеете ни малейшего желания или намерения претворять в жизнь? Просто из соображений политики или целесообразности, с вашей стороны будет мудро впустить меня. Всем известно, что я был должным образом избран делегатом от города Рочестер. Этот факт был широко объявлен и комментировался по всей стране. Если меня не допустят, общественность спросит: ‘Где Дуглас? Почему его не видно на съезде?’ И вам было бы труднее ответить на этот вопрос, чем на любое обвинение, выдвинутое против вас за поддержку политического или социального равенства; но, полностью игнорируя вопрос политики и рассматривая его как вопрос о добре и зле, я вынужден согласиться с этим Соглашением; не делать этого противоречило бы принципам и практике моей жизни ”. С этим ответом комитет вышел из машины, в которой я сидел, и больше не обращался ко мне по этому вопросу; но я достаточно ясно видел тогда, а также утром, когда процессия лоялистов должна была пройти по улицам Филадельфии, что, хотя формально я не должен был быть исключен, Конвенция должна была проигнорировать меня.

Я был самым уродливым ребенком в семье, и меня следовало по возможности держать подальше от посторонних глаз, пока в доме были гости. В частности, это было сделано для того, чтобы не дать мне повода присутствовать в рядах процессии его членов и друзей, которая должна была начаться от Индепенденс-холла в первое утро его собрания.

Однако в хорошее время года я присутствовал на этой грандиозной стартовой точке. Прием, оказанный мне там, подтвердил мое впечатление о политике, которую намеревались проводить по отношению ко мне. Немногие из многих, кого я знал, были готовы оказать мне сердечное признание, и среди этих немногих я могу упомянуть генерала. Бендж. Ф. Батлер, который, что бы о нем ни говорили другие, всегда проявлял мужество, соответствующее его убеждениям. Почти все остальные на земле, кого я встречал, казалось, стыдились или боялись меня. Накануне вечером меня предупредили, что мне не разрешат участвовать в шествии по городу; были высказаны опасения, что мое присутствие в нем настолько шокирует предрассудки жителей Филадельфии, что вызовет скопление людей на шествии.

Члены Конвента должны были идти по двое в ряд, и поскольку я был единственным цветным членом Конвента, вопрос заключался в том, кто из моих братьев-членов согласится идти со мной? Ответ не заставил себя долго ждать. Здесь присутствовал один человек, который был достаточно широк, чтобы оценить ситуацию в целом, и достаточно смел, чтобы выполнить свой долг; тот, кто не боялся и не стыдился признать меня мужчиной и братом; один человек чистейшего кавказского типа, поэт и ученый, блестящий писатель, красноречивый оратор и занимающий высокое и влиятельное положение — редактор еженедельного журнала, имеющего самый большой тираж среди всех еженедельных изданий города и штата Нью-Йорк, — и этим человеком был мистер Теодор Тилтон. Он подошел ко мне, когда я был один, взял меня за руку самым братским образом и предложил пройти со мной в процессии.

В своей жизни я бывал во многих неловких и неприятных ситуациях, когда присутствие друга было бы высоко оценено, но я думаю, что никогда еще я не ценил акт мужества и великодушия так высоко, как в этом храбром молодом человеке, когда мы маршировали по улицам Филадельфии в этот памятный день.

Хорошо! что же вышло из всех этих мрачных предчувствий робких людей? Как мое присутствие было воспринято населением и какой эффект оно произвело? Я тебе расскажу. Опасения наших лояльных губернаторов, которые хотели исключить меня, чтобы снискать расположение толпы, натолкнулись на явный упрек, их опасения оказались беспочвенными, и они были вынуждены, как многие из них признались мне впоследствии, признать, что они полностью заблуждались. Люди оказались более просвещенными и добились большего прогресса, чем предполагали их лидеры. Поступок, за который эти лидеры ожидали, что их забросают камнями, вызвал у них лишь безмерные аплодисменты. На протяжении всего марша мое присутствие приветствовалось неоднократно и с энтузиазмом. Я сам был крайне удивлен сердечностью и единодушием народного одобрения. Мы маршировали по городу, примечательному глубиной и горечью своей ненависти к движению за отмену рабства; городу, население которого собиралось толпами на митинги против рабства, сжигало залы трезвости и церкви, принадлежащие цветным людям, и сожгло Пенсильвания-холл за то, что он открыл свои двери для людей другого цвета кожи на условиях равенства. Но теперь дети тех, кто совершил эти безобразия и безумства, аплодировали тем самым принципам, которые осудили их отцы. После демонстраций этого первого дня я почувствовал себя желанным членом Конвента, и сердечное приветствие сменилось холодной неприязнью. Победа была короткой, знаменательной и полной.

Во время прохождения процессии, когда мы маршировали по Чеснат-стрит, произошел инцидент, который вызвал некоторый интерес в толпе и был замечен прессой в то время, и, возможно, его уместно изложить здесь как часть истории моей богатой событиями жизни. Это была моя встреча с миссис Амандой Сирс, дочерью моей старой хозяйки, мисс Лукреции Олд, той самой Лукреции, которой я был обязан столькими добрыми поступками, когда подвергался грубому обращению со стороны тети Кэти, в “старом доме на плантации” полковника. Эдвард Ллойд. Миссис Сирс теперь жила в Балтиморе, и когда я увидел ее на углу Девятой и Чеснат-стрит, я поспешно подбежал к ней и выразил свое удивление и радость от встречи с ней: “Но что привело вас в Филадельфию в такое время?” - Спросил я. Она ответила оживленным голосом и с выражением лица: “Я слышала, что вы должны были быть здесь, и я пришла посмотреть, как вы идете в этой процессии”. Милая леди со своими двумя детьми следовала за нами в течение нескольких часов. Здесь была дочь владельца раба, с энтузиазмом следовавшая за этим рабом, ставшим теперь свободным человеком, и с радостью слушавшая аплодисменты, которые ему раздавались, когда он маршировал по многолюдным улицам великого города. И здесь я могу рассказать еще об одном обстоятельстве, которое следовало бы упомянуть ранее в этой истории, которое еще больше объяснит чувство, существующее между миссис Сирс и мной.

За семь лет до нашей только что описанной встречи я читал лекцию в Нэшнл-холле в Филадельфии, и по окончании ко мне подошел джентльмен и сказал: “Мистер Дуглас, ты знаешь, что твоя бывшая любовница слушала тебя сегодня вечером? Я ответил, что не знаю и не склонен этому верить. Дело в том, что я уже четыре или пять раз слышал подобное заявление, сделанное мне разными людьми в разных Штатах, и это вызвало у меня скептицизм в данном случае. Однако на следующее утро я получил записку от мистера У. М. Нидлза, написанную очень изящно, в которой говорилось, что та, кого зовут Аманда Олд, дочь Томаса и Лукреции Олд и внучка моего старого хозяина, капитана. Аарон Энтони в настоящее время был женат на мистере Джоне Л. Сирсе, торговце углем из Западной Филадельфии. Была указана улица и номер офиса мистера Сира, чтобы я мог, увидев его, убедиться в фактах дела и, возможно, узнать что-нибудь о родственниках, которых я оставил в рабстве. Эта записка с намеком, переданным мне накануне вечером, убедила меня, что в ней что-то есть, и я решил узнать правду. Я уже двадцать лет как вышел из рабства, и до меня не доходило ни весточки ни от моих сестер, ни от моего брата Перри, ни от моей бабушки. Моя разлука была такой полной, как если бы я был жителем другой планеты. В то время закон Мэриленда карал крупным штрафом и тюремным заключением любого цветного человека, который должен был въехать в штат; поэтому я не мог обратиться к ним так же, как и они ко мне.

Желая узнать, живы ли еще мои родственники и в каком они состоянии, я отправился в офис мистера Сирса, нашел его там и вручил ему записку, которую я получил от мистера Нидлса, и попросил его быть столь любезным, прочитать ее и сообщить мне, соответствуют ли факты изложенным там. Прочитав записку, он сказал, что это правда, но он должен отказаться от любого разговора со мной, поскольку не сделать этого было бы жертвой чувств его тестя. Я глубоко сожалел о его решении и рассказал о моей долгой разлуке с родственниками, умоляя его сообщить мне что-нибудь о них. Я видел, что мои слова возымели действие. Через некоторое время он спросил: “Я полагаю, вы издаете газету?” “Да, - сказал я, - но если это ваше возражение против общения со мной, ни одно слово не войдет в наши колонки”. Короче говоря, затем у нас состоялся довольно долгий разговор, в ходе которого мистер Сирс сказал, что в своем “Повествовании” я был несправедлив к его тестю, потому что он действительно был добросердечным человеком и хорошим хозяином. Я ответил, что в отношениях хозяина и раба должны быть две стороны, и то, что считается добрым и справедливым по отношению к одному, противоположно другому. Мистер Сирс не был расположен проявлять неразумие, и чем дольше мы разговаривали, тем ближе становились друг к другу. В конце концов я попросил разрешения повидаться с миссис Сирс, маленькой девочкой семи или восьми лет, когда покидал восточное побережье Мэриленда. Поначалу эта просьба была для него немного непосильной, и он оттолкнул меня, сказав, что она была совсем ребенком, когда я видел ее в последний раз, а теперь она мать большой семьи детей, и я ее не узнаю. Он мог бы рассказать мне все о моем народе так же хорошо, как и она. Однако я отутюжил свой костюм, настаивая на том, что могу выбрать мисс Аманду из тысячи других дам, настолько безупречно я ее помню, и попросил его проверить мою память на этом этапе. После долгих переговоров такого рода он, наконец, согласился с моими пожеланиями, дав мне номер своего дома и название улицы, с разрешением зайти в 3 часа дня следующего дня. Я покинул его, обрадованный, и быстро сообщил, что час был готов к моему визиту. Я оделся во все самое лучшее и нанял самую лучшую карету, какую только смог достать, отчасти из-за расстояния, а отчасти для того, чтобы сделать контраст между рабом и свободным человеком как можно более разительным. Мистер Сирс был не менее заботлив. Он пригласил к себе домой нескольких друзей, чтобы они стали свидетелями нашей с миссис Сирс встречи.

Я был несколько сбит с толку, когда меня провели в большую гостиную, которую занимали около тридцати леди и джентльменов, и всем им я был совершенно незнаком. Я увидела дизайн, чтобы проверить свою память, затруднив мне угадывание, кто из компании была “мисс Аманда”. В девичестве она была маленькой и стройной, и поэтому в кресле-качалке, стоявшем почти в центре комнаты, сидела худощавая и изящно сложенная леди, а рядом с ней была маленькая девочка. Устройство было хорошим, но оно не принесло успеха. Оглядев комнату, я в одно мгновение увидел женщину, которая двадцать пять лет назад была ребенком, а теперь женой и матерью. Удовлетворенный этим, я сказал: “Мистер Сирс, если вы позволите мне, я выберу мисс Аманду из этой компании”. Я направился к ней, и она, увидев, что я узнал ее, подскочила ко мне с радостью во всех чертах лица и выразила свою огромную радость при виде меня. Все мысли о рабстве, цвете кожи или о том, что могло показаться связанным с достоинством ее положения, исчезли, и встреча была похожа на встречу друзей, давно разлученных, но все еще хранящих друг о друге память и привязанность.

Аманда поспешила сказать мне, что она согласна со мной по поводу рабства и что она освободила всех своих рабынь по мере их совершеннолетия. Она привела ко мне своих детей, и я взял их на руки с ощущениями, на описании которых я не смог бы остановиться, даже если бы захотел. Одним из объяснений чувства этой дамы ко мне было то, что ее мать, которая умерла, когда она была еще нежным ребенком, была кратко описана мной в небольшом "Рассказе о моей жизни”, опубликованном за много лет до нашей встречи, и когда у меня не могло быть никаких иных мотивов для того, что я сказал о ней, кроме самых возвышенных. Она прочитала мою историю и кое-что узнала от меня о приятных качествах своей матери. Она также вспомнила, что поскольку у меня были испытания в качестве рабыни, у нее были свои испытания под присмотром мачехи, и что, когда вторая жена ее отца грубо разговаривала с ней, она всегда могла прочитать на моем смуглом лице сочувствие человека, который часто получал добрые слова из уст своей любимой матери. Миссис Сирс умерла три года назад в Балтиморе, но она уехала, не позвав меня к своей постели, чтобы я мог рассказать ей как можно больше о ее матери, с которой, как она твердо верила, она встретится в другом, лучшем мире. Она особенно хотела, чтобы я описал ей внешность ее матери, и пожелала узнать, похож ли на нее кто-нибудь из ее собственных детей, присутствовавших в то время. Я сказал ей, что молодая леди, стоявшая в углу комнаты, была копией ее матери по фигуре и чертам лица. Она посмотрела на свою дочь и сказала: “Ее зовут Лукреция — в честь моей матери”. Сказав мне, что ее жизнь была счастливой, и поблагодарив меня за то, что я пришел навестить ее на смертном одре, она сказала, что готова умереть. Мы расстались, чтобы больше не встречаться в жизни. Это интервью глубоко тронуло меня и, как я не мог не думать, было странным — еще одно доказательство того, что “Правда часто страннее вымысла”.

Если кто-нибудь из читателей этой части моей жизни увидит в ней свидетельство отсутствия мужского негодования за зло, причиненное мне и расе рабством и предками этой леди, то так тому и быть. Ни один человек не может быть сильнее природы, одно прикосновение к которой, как нам говорят, делает весь мир родственным. Я считаю себя хорошим, стойким ненавистником несправедливости и угнетения, но мое негодование утихает, когда они утихают, и у меня нет желания наказывать детей за грехи их отцов.

Следует отметить, что когда я впервые встретился с мистером Сирсом в Филадельфии, он отказался разговаривать со мной на том основании, что я был несправедлив к капитану. Олд, его тесть. Вскоре после этой встречи капитан Дж. Олду довелось побывать в Филадельфии, и он, как обычно, направился прямо в дом своего зятя и, едва закончив обычные приветствия, сказал: “Сирс, я вижу из газет, что Фредерик недавно был в Филадельфии. Вы ходили послушать его?” “Да, сэр”, - последовал ответ. Спросив еще что-то о моей лекции, он сказал: “Ну что, Сирс, Фредерик приходил к вам?” “ Да, сэр, ” ответил Сирс. “Ну, и как вы его приняли?” Затем мистер Сирс рассказал ему все о моем визите и с удовлетворением услышал, как старик сказал, что он поступил правильно, поприветствовав меня в этом доме. Этот последний факт я узнал от преподобного Дж. Ди Лонга, который вместе со своей женой был одним из приглашенных встретиться со мной в доме мистера Сирса по случаю моего визита к миссис Сирс.

Но теперь я должен вернуться к этому отступлению и далее рассказать о своем опыте участия в Национальном съезде лоялистов и о том, как с того времени был дан толчок к предоставлению избирательных прав вольноотпущенникам, кульминацией которого стала пятнадцатая поправка к Конституции Соединенных Штатов. С самого начала члены Конвента разделились во взглядах на надлежащие меры реконструкции, и это разделение было в некотором смысле секционным. Люди с крайнего Юга, как ни странно, были весьма радикальны, в то время как выходцы из приграничных штатов были в основном консервативны, и, к несчастью, эти последние с самого начала контролировали Съезд. Президентом был избран джентльмен из Кентукки, а остальные его должностные лица были по большей части кентуккийцами, и все они настроенно выступали против избирательного права цветных. Во время войны за Союз в этом штате была ”целая куча" — если воспользоваться выражением Кентукки — ”половинчатости", а после войны их стало гораздо больше. Делегаты Мэриленда, за исключением достопочтенного. Джон Л. Томас, сочувствовали Кентукки. Делегаты из Вирджинии, за исключением достопочтенного. Джон Майнер Боттс, не пожелали обсуждать этот вопрос. В результате Конвенция была разорвана надвое. Президент Кентукки объявил заседание закрытым и покинул свое кресло, несмотря на серьезные протесты "Друзей избирательного права мужественности".

Но сторонники этой меры не хотели, чтобы ее распространяли и подавляли таким образом, и немедленно провели реорганизацию, избрали президентом Джона М. Боттса из Вирджинии, обсудили и приняли резолюции в пользу предоставления избирательных прав вольноотпущенникам и, таким образом, поставили вопрос перед страной таким образом, что его нельзя было игнорировать. Делегаты от Южных Штатов были вполне серьезны и величественно выступили в поддержку этой меры; но главными ораторами и защитниками избирательного права в тот раз были мистер Теодор Тилтон и мисс Анна Э. Дикинсон. Конечно, от меня нельзя было ожидать, что я буду молчать в ответ на такой вопрос. Меня призвали вперед, и я откликнулся со всей энергией моей души, ибо я рассматривал избирательное право для негров как единственную меру, которая могла предотвратить его возвращение в рабство.

С этого времени вопрос избирательного права не имел покоя. Скорость, с которой он набирал силу, была для меня более чем удивительной.

В дополнение к справедливости этой меры, события вскоре оценили ее как политическую необходимость. Как и в случае с отменой рабства, белые жители мятежных Штатов должны сами благодарить себя за его принятие. Если бы они приняли с умеренной снисходительностью решение суда, в который они обратились, и предложенные им либеральные условия мира и искренне объединились с национальным правительством в его усилиях по восстановлению своих разрушенных институтов, вместо того чтобы угрюмо отказываться, как они это сделали, от их советов и их голосов с этой целью, они могли бы легко опровергнуть аргумент, основанный на необходимости этой меры. Как бы то ни было, этот вопрос был быстро изъят из рук цветных делегаций и простых индивидуальных усилий и стал частью политики Республиканской партии; и президент У. С. Грант, со свойственными ему нервами и ясным пониманием справедливости, незамедлительно рекомендовал великую поправку к Конституции, благодаря которой цветные люди сегодня наделяются полным гражданством - правом голосовать и быть избранными в Американской Республике.

ГЛАВА XIV. ЖИЗНЬ И ОБУЧЕНИЕ.

Побуждения к политической карьере — Возражения — Газетное предприятие — “Новая национальная эра” — Ее прекращение — Сберегательная и трастовая компания Фридменов — Печальный опыт — Оправдание.


Тего принятия в четырнадцатый и пятнадцатый изменений и их включение в Конституции Соединенных Штатов, открыл очень заманчивая сфера моих амбиций, и к которому я должен был, наверное, принесло, если бы я был молодым человеком. Многие мои уважаемые сограждане, как цветные, так и белые, из всех частей страны, настойчиво убеждали меня переехать в какой-нибудь из многочисленных округов Юга, где было много цветных, и добиться своего избрания, что, как они были уверены, я легко мог бы сделать, на место в Конгрессе — возможно, в Сенате. То, что я не поддался этому искушению, объяснялось не только моим возрастом, поскольку эта идея плохо согласовывалась с моим здравым смыслом и чувством приличия. Мысль о том, чтобы жить среди людей, чтобы завоевать их голоса и официальные почести, была противна моему самоуважению, и я недостаточно долго прожил в политической атмосфере Вашингтона, чтобы это чувство притупилось настолько, чтобы сделать меня равнодушным к ее предложениям. Я не отрицаю, что аргументы моих друзей имели для них некоторый вес, и с их точки зрения все было в порядке; но я был лучше известен самому себе, чем им. Я мало верил в свои способности политика и не мог надеяться справиться с соперничающими претендентами. Моя жизнь и труды на Севере в какой-то мере сделали меня непригодным для такой работы, и я не смог бы легко приспособиться к особому ораторскому искусству, которое оказалось наиболее эффективным для недавно получившего избирательные права класса. В атмосфере Новой Англии и Севера я усвоил стиль речи, который на Юге сочли бы ручным и бездуховным; и, следовательно, у того, кто “мог разорвать страсть в клочья и надорвать уши простолюдинам”, было гораздо больше шансов на успех в тамошних массах, чем у такого не слишком шумного человека, как я.

В целом, я никогда не сожалел о том, что не попал на арену почестей Конгресса, на которую меня пригласили.

Помимо чисто личных соображений, я видел или думал, что вижу, что по сути дела скипетр власти перешел от старых рабовладельческих и мятежных штатов к свободным и лояльным штатам, и что отныне, по крайней мере в течение некоторого времени, лояльный Север с его развитой цивилизацией должен диктовать политику и контролировать судьбу Республики. У меня была готова аудиенция в свободных Штатах: та, которую подготовили для меня тридцатилетние труды, и перед этой аудиторией вольноотпущенники Юга нуждались в адвокате так же сильно, как в члене Конгресса. Я думаю, что в этом я был прав; ибо до сих пор наши цветные члены Конгресса в значительной степени не давали о себе знать в законодательстве страны; и у меня мало оснований думать, что я мог бы добиться большего успеха, чем они.

Однако мне не суждено было долго оставаться в моем бывшем доме в Рочестере, где я посадил свои деревья и отдыхал в их тени. Примерно в это время предпринимались попытки учредить в городе Вашингтоне крупную еженедельную газету, которая должна была быть посвящена защите и просвещению недавно освобожденных и получивших избирательные права людей; и такие люди, как Джордж Т. Даунинг, Дж. Х. Хоуз, Дж. Селла Мартин и другие, уговаривали меня стать ее главным редактором. Мой шестнадцатилетний опыт работы редактором и издателем моей собственной газеты и знание того тяжелого труда и тревоги, которые должно налагать такое отношение к общественному журналу, вызвали у меня сильное отвращение и колебания; тем не менее, я уступил пожеланиям моих друзей и советчиков, поехал в Вашингтон, с головой окунулся в работу, надеясь, что смогу поднять стандарт в столице страны для моего народа, который должен подбодрить и укрепить его в работе по собственному совершенствованию и возвышению.

Я был недолго связан с этим предприятием, прежде чем обнаружил свою ошибку. Столь щедро обещанное сотрудничество и гарантированная поддержка не были реализованы в значительной степени. В силу ряда обстоятельств, немного сбивающих с толку, как я теперь оглядываюсь на них, я оказался один, под тяжестью морального и материального бремени, связанного с продолжением этого предприятия. Я был введен в заблуждение громкими разговорами о крупной объединенной издательской компании, в которой у меня были бы акции, если бы я пожелал, и в любом случае фиксированная зарплата за мои услуги; и после всех этих кажущихся справедливыми условий я не был связан с газетой и за год до того, как ее делами так управлял агент, назначенный этой невидимой компанией или корпоративным органом, что вынудил меня нести бремя в одиночку и стать единственным владельцем типографии. Став публично связанным с предприятием, я не желал, чтобы оно провалилось, и позволил ему оказаться в долгу передо мной, как за взятые взаймы деньги, так и за услуги, и в конце концов мне показалось разумным приобрести весь концерн, что я и сделал, и передал его моим сыновьям Льюису и Фредерику, которые были практичными печатниками, и которые через несколько лет были вынуждены прекратить его издание. Эта газета была New National Era, колонкам которой цветные люди обязаны некоторыми из лучших вещей, когда-либо высказанных в защиту их дела; ибо, помимо ее передовиц и подборок, многие из самых способных цветных людей страны сделали ее средством донесения своих мыслей до общественности. Каким бы злоключением это ни было, которое обошлось мне в сумму от девяти до десяти тысяч долларов, у меня нет сил проливать по этому поводу слезы. Журнал был ценным, пока существовал, и эксперимент был полон наставлений для меня, к которым в какой-то степени прислушались, поскольку с тех пор я держался подальше от газетных начинаний.

Кто-то сказал, что “опыт - лучший учитель”. К сожалению, мудрость, приобретенная в одном опыте, кажется, не пригодна для другого, нового; во всяком случае, мой первый урок в Столице Страны, каким бы дорогим он ни был, не исключил необходимости во втором точильном камне для оттачивания моего ума в этом моем новом доме и новом окружении. Не совсем без чувства унижения я должен рассказывать о своей связи с “Сберегательной и трастовой компанией Фридменов”.

Это было учреждение, созданное для того, чтобы обеспечить безопасное и прибыльное место для тяжелых заработков цветных людей, особенно с Юга. Хотя его название было “Сберегательная и трастовая компания вольноотпущенников”, в целом он был известен как “Банк вольноотпущенников”. По словам его менеджеров, это должно было быть это и нечто большее. В его составе было что-то миссионерское, и он состоял в основном из увещеваний, а также обещаний. Люди, связанные с его управлением, как правило, были членами церкви и славились своим благочестием. Некоторые из его агентов были проповедниками "Слова”. Теперь их целью было внедрить в умы необразованных африканцев уроки трезвости, мудрости и экономии и показать им, как подняться в мире. Циркуляры и другие бумаги были разбросаны этим доброжелательным учреждением, как снежинки зимой, среди миллионов соболей, и им было велено “обращаться” в Банк Вольноотпущенников и “жить”. Филиалы были открыты во всех Южных штатах, и в результате в их фонды потекли миллионы денег. С обычным эффектом внезапного богатства менеджеры почувствовали желание немного продемонстрировать свое процветание. Соответственно, они возвели одно из самых дорогих и великолепных зданий того времени - в одном из самых привлекательных и дорогих мест в столице страны, отделанное изнутри черным орехом, обставленное мраморными прилавками и всеми современными усовершенствованиями. Великолепные размеры здания свидетельствовали о его процветающем состоянии. Проходя мимо него по улице, я часто заглядывал в его просторные витрины и смотрел на ряд его джентльменски и элегантно одетых цветных клерков, с авторучками за ушами и букетиками в петлицах на передах пальто, и чувствовал, как обогащаются сами мои глаза. Это было зрелище, которого я никогда не ожидал увидеть. Я был поражен легкостью, с которой они пересчитывали деньги; они сбрасывали тысячи с ловкостью, если не с точностью, старых и опытных клерков. Все это было прекрасно. Я читал об этом банке, когда жил в Рочестере, и мне действительно предлагали стать одним из его попечителей, и я неохотно согласился; но когда я приехал в Вашингтон и увидел его великолепный фасад из коричневого камня, его внушительную высоту, безупречное убранство и великолепную демонстрацию, которую он демонстрировал при ведении своих дел, я почувствовал себя царицей Савской, когда она увидела богатства Соломона: “мне не сказали и половины”.

Устроившись в Вашингтоне в офисе "Новой эры", я мог время от времени посещать заседания попечительского совета и имел удовольствие выслушивать краткие отчеты о состоянии учреждения, которые, как правило, носили самый обнадеживающий характер. Моя уверенность в честности и мудрости руководства была такова, что в свое время я доверил его хранилищам около двенадцати тысяч долларов. Мне показалось уместным разделить свою судьбу с моими братьями-вольноотпущенниками и помочь создать учреждение, которое с такой поразительной выгодой продемонстрировало бы их бережливость и экономность; я думал, что чем больше миллионов накопится там, тем больше внимания и уважительности будет оказано цветному населению всей страны.

Примерно за четыре месяца до того, как это великолепное учреждение было вынуждено закрыть свои двери перед измученными и обманутыми лицами своих вкладчиков, и хотя его президент и Актуарий заверили меня в его надежном состоянии, некоторые из его попечителей обратились ко мне с просьбой разрешить им использовать мое имя в совете директоров в качестве кандидата на пост президента. Итак, однажды утром я проснулся и обнаружил, что сижу в удобном кресле, на носу у меня золотые очки, и ко мне обращаются как к президенту Банка вольноотпущенников. Я не мог не задуматься о контрасте между Фредериком, мальчиком-рабом, бегающим по дому полковника. "Ллойд", прикрытый только льняной рубашкой, и Фредерик — президент банка, исчисляющий свои активы миллионами. Я слышал о "золотых мечтах", но такие мечты не шли ни в какое сравнение с этой реальностью. И все же эта кажущаяся реальность была едва ли более существенной, чем сон. Срок моей службы на этой золотой вершине составлял всего три месяца, и эти три месяца были разделены на две части, в течение первой части которых я спокойно занимался выяснением реального состояния Банка и его многочисленных филиалов. Это была нелегкая задача. На бумаге и по заявлениям руководства компании, ее активы составляли три миллиона долларов, а обязательства были примерно равны активам. Такая демонстрация ободрила меня в вере, что, сократив расходы, ликвидировав неплательщицкие филиалы, политику, которую теперь приняли попечители, мы могли бы благополучно пережить финансовое бедствие, обрушившееся тогда на страну. Я был настолько уверен в этом, что для того, чтобы справиться с тем, что, как говорили, было временной чрезвычайной ситуацией, я был вынужден ссудить Банку десять тысяч долларов из моих собственных денег, которые должны были храниться у него до тех пор, пока он не сможет реализовать часть своих многочисленных ценных бумаг. Эти деньги, хотя и были возвращены, были выплачены не так быстро, как я предполагал при предполагаемых обстоятельствах, и эти обстоятельства усилили мои опасения, что преодолеть пропасть было не так легко, как уверял меня Актуарий учреждения. Чем больше я наблюдал и узнавал, тем больше уменьшалась моя уверенность. Я обнаружил, что те попечители, которые хотели выпустить карточки и опубликовать адреса, выражающие полное доверие к Банку, сами не внесли туда ни одного доллара. Некоторые из них, решительно заверяя меня в его надежности, сняли свои деньги и открыли счета в другом месте. Постепенно я обнаружил, что Банк понес большие убытки на Юге из-за нечестных агентов, что в бухгалтерских книгах имелась разница в сорок тысяч долларов, по которой невозможно было предоставить отчет, что вместо того, чтобы наши активы были равны нашим обязательствам, мы, при всей вероятности, не могли заплатить семьдесят два цента с доллара. В просторных и элегантных помещениях здания Банка также царила атмосфера таинственности, которая сильно беспокоила меня и которую я смог объяснить себе только исходя из предположения, что служащие, от Актуария и Инспектора до посыльных, возможно, естественно стремились сохранить свои места и, следовательно, продолжить бизнес. Я не являюсь яростным сторонником доктрины о тотальной порочности человеческой натуры, я склонен, в целом, считать ее сносно доброй натурой, однако случаются случаи, которые вынуждают меня признать, что люди могут действовать и действуют исключительно из личных и эгоистичных побуждений. В данном случае, во всяком случае, казалось вполне разумным заключить, что изысканно одетые молодые джентльмены, украшенные ручками и букетами, самые модные и благородные из всей нашей цветной молодежи, расположившиеся за этими мраморными прилавками, должны желать сохранить свои места до тех пор, пока в хранилищах есть деньги для выплаты им жалованья.

Стоя на платформе этого большого и сложного учреждения с его тридцатью четырьмя филиалами, простирающимися от Нового Орлеана до Филадельфии, с его оборудованием в полной эксплуатации, с его зашифрованной перепиской, с Актуарием, сновавшим туда-сюда по Банку с видом если не растерянного, то озабоченного, я обнаружил, что путь расследования, по которому я шел, чрезвычайно труден. Я знал, что совсем недавно в Банке произошло несколько наездов и что его резервный фонд был сильно истощен, но я не знал, что мне должны были сказать, прежде чем разрешить приступить к исполнению обязанностей в моем офисе, что этот резерв, который банк по своему уставу обязан хранить, был полностью исчерпан, и что, следовательно, ничего не осталось на случай какой-либо чрезвычайной ситуации в будущем. Не хочу делать слишком длинную историю, но через шесть недель после моего избрания президентом этого Банка я убедился, что он больше не является надежным хранителем тяжелых заработков доверенных мне людей. Придя к такому выводу, я не мог колебаться в отношении своих обязанностей в этом помещении, и они заключались в том, чтобы сохранить как можно больше активов, хранящихся в Банке, в пользу вкладчиков; и предотвратить их дальнейшее растрачивание на поддержание внешнего вида и выплату жалованья себе и другим служащим банка. К счастью, Конгресс, от которого мы получили нашу хартию, в то время заседал, и его комитеты по финансам заседали ежедневно. Я счел своим долгом как можно скорее поставить в известность достопочтенного. Джону Шерману, председателю комитета Сената по финансам, и сенатору Скотту от Пенсильвании, также члену того же комитета, что я считаю это учреждение неплатежеспособным и невозвратным, и что я больше не могу просить своих людей вкладывать в него свои деньги. Это представление в финансовый комитет вызвало у меня очень ожесточенное противодействие со стороны должностных лиц Банка. Его актуарий, мистер Стикни, немедленно вызвал нескольких попечителей, около дюжины из них, выступить перед финансовым комитетом и выступить с заявлением, противоположным тому, что сделал я; что они и сделали. Некоторые из них, которые помогли мне, предоставив факты, свидетельствующие о неплатежеспособности банка, теперь поспешили опровергнуть этот вывод и заверить комитет, что он вполне способен пережить финансовый шторм и выплачивать доллар за долларом своим вкладчикам, если ему позволят продолжать.

Я не был точно поражен, но я был сильно поражен этим противоречием. Я, однако, придерживался своего заявления о том, что банк должен остановиться. Финансовый комитет в основном согласился со мной и за несколько недель принял закон, который положил конец этому внушительному банковскому бизнесу, назначив трех уполномоченных для управления его делами.

Это честный и неприкрашенный рассказ о моей связи со Сберегательной и трастовой компанией Freedmen, иначе известной как Сберегательный банк Freedmen, связи, которая навлекла на мою голову столько оскорблений и очернения, что с ними я не сталкивался ни в одной другой части моей жизни.

Прежде чем оставить эту тему, я должен, справедливости ради к самому себе, заявить, что, когда я обнаружил, что дела Банка должны быть закрыты, я не стал, как я мог бы легко сделать, и как делали другие, делать себя привилегированным кредитором и забирать свои деньги из Банка, но, напротив, я решил попытать счастья у других вкладчиков и оставил свои деньги в размере двух тысяч долларов для раздела вместе с активами между кредиторами банка. И теперь, по прошествии семи лет, отведенных на повышение стоимости ценных бумаг, и потери процентов по вкладам на этот период времени, вкладчики могут считать себя счастливчиками, если они получат шестьдесят центов с каждого доллара того, что они передали на попечение этого прекрасного сберегательного учреждения.

Я также обязан заявить, особенно с тех пор, как меня обвинили в разорении Банка Вольноотпущенников и растрате на бессмысленные займы под плохое обеспечение с трудом заработанных денег моей расы, что все займы, когда-либо выданные Банком, были выданы до того, как я стал его президентом. Ни доллар, ни цент из его миллионов не были одолжены мной или с моего одобрения. Факт в том, и все расследование показывает это, что я была замужем за трупом. Прекрасное здание было на месте, с его мраморными прилавками и отделкой из черного ореха, приветливыми и расторопными клерками и сдержанной и миловидной темнокожей кассиршей; но Жизнь, которой были деньги, ушла, и я обнаружил, что меня поместили туда в надежде, что с помощью “каких-нибудь лекарств, каких-нибудь чар, какого-нибудь заклинания или какой-нибудь могущественной магии” я верну ее обратно.

Когда я связался с Банком, у меня была сносная репутация честного дельца, я тратил на публикацию своей газеты в Рочестере тысячи долларов ежегодно, и мне часто приходилось полагаться на свой кредит, чтобы справиться с сиюминутными нуждами, но ни один человек, ни там, ни где-либо еще, не может сказать, что я когда-либо обидел его ни на цент; и сегодня я могу с доверием обращенного сборщика налогов предложить “возместить вчетверо любому, у кого я что-либо несправедливо отнял”. Я говорю это не для пользы тех, кто меня знает, а для тысяч представителей моей собственной расы, которые слышат обо мне в основном через злобные и завистливые нападки беспринципных претендентов, которые тщетно воображают, что они возвышают себя, беспричинно нападая на характеры людей, пользующихся большей долей уважения, чем они сами.

ГЛАВА XV. “ВЗВЕШЕННЫЙ НА ВЕСАХ”.

Большая часть моей истории сейчас перед читателем. Что бы хорошего или дурного ни уготовило мне будущее, прошлое, по крайней мере, в безопасности. Когда я рассматриваю последнее десятилетие, предшествовавшее написанию настоящей статьи, меня поражает ощущение завершенности; своего рода округление арки до точки, где можно вставить ключевой камень, убрать строительные леса и оставить работу, со всеми ее совершенствами или недостатками, говорить самой за себя. Это десятилетие, с 1871 по 1881 год, было насыщено, если можно так описать время, происшествиями и событиями, которые вполне можно назвать примечательными. Мне они, безусловно, кажутся странными, если не чудесными. Моя ранняя жизнь не только не давала никаких видимых обещаний, но и не намекала на такой опыт. Напротив, та жизнь, казалось, делала это, по крайней мере частично, невозможным. В дополнение к тому, что рассказано в предыдущей главе, я должен говорить о моей миссии в Санто-Доминго, мое назначение на должность члена Совета правительства округа Колумбия; моего избрания курфюрста в целом по штату Нью-Йорк; мое приглашение выступить на памятник Неизвестному верный мертвых, в Арлингтоне, украшения на день; мой адрес по случаю закладки памятника Линкольну, в Линкольн-парке, штат Вашингтон; мое назначение принести голоса избирателей из Нью-Йорка в столице страны; мое приглашение выступить возле статуи Авраама Линкольна, Мэдисон-Сквер, Нью-Йорк; мои сопровождающие тело вице-президент Уилсон из Вашингтона в Бостон; Мой разговор с сенатором Самнер, и президент Грант; мне добро пожаловать на приемы секретарь Гамильтон Фиш; мое назначение президентом Р. Б. Хейса в офис Маршала округ Колумбия; мой визит Томаса Олда, человеком, который взял меня в качестве своего раба, и от кого мне было приобретено на мои английские друзья, и мой визит к Ллойду плантации, дом моего детства, после отсутствия пятьдесят шесть лет, мое назначение президента Джеймса А. Гарфилда в офис регистратора в содеянном округа Колумбия, некоторые из вопросов, которые относятся к этому десять лет, и может прийти в главе я теперь писать.


ТШЛАНГА КОТОРЫЙ ЗНАЛ о моих более чем дружеских отношениях с достопочтенным . Чарльз Самнер и его решительный противник присоединения Санто-Доминго к Соединенным Штатам были удивлены, обнаружив, что я искренне принимаю сторону генерала Гранта в этом вопросе. Некоторые из моих белых друзей и несколько представителей моего цвета кожи — которые, к сожалению, позволяют себе смотреть на общественные вопросы скорее с точки зрения чувств, чем разума, и которые руководствуются тем, что является признательностью к своим друзьям, а не тем, что согласуется с их собственными убеждениями, — сочли мой курс неблагодарной расплатой за заслуги сенатора Массачусетса. Я могу смело сказать, что, если бы я руководствовался только побуждениями своего сердца, я бы в этом споре последовал примеру Чарльза Самнера. Он был не только самым дальновидным, храбрым и бескомпромиссным другом моей расы, который когда-либо выступал в Сенате, но и был для меня любимым, почитаемым и драгоценным личным другом; человеком, обладающим возвышенным и зрелым интеллектом государственного деятеля, с чистым и бесхитростным сердцем ребенка. По любому вопросу, как между ним и другими, когда мое право казалось каким-либо образом сомнительным, я должен был последовать его совету. Но аннексия Санто-Доминго, насколько я понимаю, не представлялась таким вопросом. Причин в ее пользу было много и они были очевидны; а на те, что были против, как я думал, было легко ответить. Для мистера Самнера аннексия была мерой по уничтожению цветной нации, причем сделать это бесчестными средствами и из эгоистичных побуждений. Для меня это означало союз слабого и беззащитного народа, обладающего немногими атрибутами нации или вообще не имеющего их, раздираемого внутренними распрями, неспособного поддерживать порядок внутри страны или вызывать уважение за рубежом, с правительством, которое дало бы ему мир, стабильность, процветание и цивилизацию и сделало бы его полезным для обеих стран. Одобрение аннексии в то время, когда Санто-Доминго просил о месте в нашем Союзе, сильно отличалось от того, что было, когда Кубу и Центральную Америку разыскивали флибустьерские экспедиции. Когда власть захватила власть рабов, и дух несправедливости и угнетения одушевлял и контролировал каждую часть нашего правительства, я был за ограничение нашего владычества до минимально возможных пределов; но поскольку свобода и равенство стали законом нашей страны, я за расширение нашего владычества всякий раз, когда и где такое расширение может быть осуществлено мирно и благородно, с одобрения и желания всех заинтересованных сторон. Санто-Доминго хотела перейти под наше правительство на описанных таким образом условиях; и по многим причинам, на которых я не могу здесь остановиться, я тогда считал и верю сейчас, что было бы разумно принять ее в наше братство штатов.

Идея о том, что аннексия означала деградацию цветной нации, была совершенно фантастической; для Санто-Доминго было не большим позором сделать ее штатом Американского союза, чем сделать Канзас, Небраску или любую другую территорию такими штатами. Это придавало части силу целого и превращало то, что следует презирать за его изолированность, в организацию и отношения, которые требовали бы внимания и уважения.

Хотя я расходился с мистером Самнером в отношении этой меры и хотя я сказал ему, что, по моему мнению, он несправедлив к президенту Гранту, это никогда не нарушало нашу дружбу. После его большой речи против аннексии, произнесение которой заняло шесть часов и в которой он обличал президента в самой резкой и яростной манере, однажды, находясь в Белом доме, президент Грант спросил меня, что я “теперь думаю о моем друге мистере Самнере”? Я ответил, что, по моему мнению, мистер Самнер искренне считал, что, выступая против аннексии, он защищает дело цветной расы, как он всегда это делал, но что, по моему мнению, он ошибается. Я увидел, что мой ответ был не очень удовлетворительным, и спросил: “Что вы, господин президент, думаете о сенаторе Самнере?” Он ответил с некоторым чувством: “Я думаю, что он сумасшедший”.

Разница во мнениях по этому вопросу между этими двумя великими людьми стала причиной горького личного отчуждения, о чем я глубоко сожалел. Правда в том, что ни один из них не был полностью справедлив к другому, потому что ни тот, ни другой не видели другого в его истинном характере; и, однажды разойдясь, они так и не смогли собраться вместе.

Разногласия между великими людьми не находят исцеляющего воздействия в атмосфере Вашингтона. Заинтересованные стороны всегда готовы раздувать пламя вражды и преувеличивать основания для вражды, чтобы заручиться благосклонностью той или иной стороны. Возможно, в какой-то степени это верно для каждого сообщества; но особенно это верно для столицы страны, и это по той причине, что здесь всегда существует большой класс людей, хлеб насущный которых зависит от влияния и благосклонности влиятельных государственных деятелей.

Мой выбор посетить Санто-Доминго с отправленной туда комиссией был еще одним моментом, указывающим на разницу между старым временем и новым. Это поместило меня на палубу американского военного корабля, укомплектованного сотней морских пехотинцев и пятьюстами рядовыми, под национальным флагом, который я теперь мог называть своим, вместе с другими американскими гражданами, и дало мне место не на баке, среди матросов, и не в кают-компании с поварами, но в капитанском салоне и в обществе джентльменов, ученых и государственных деятелей. Было бы приятной задачей рассказать о разнообразных впечатлениях и выдающихся личностях, с которыми мы столкнулись во время этого тура по Санто-Доминго, но материал слишком безграничен для объема этих страниц. Могу только сказать, что это было в высшей степени интересно и поучительно. Беседы за капитанским столом, за которым я имел честь сидеть, обычно вели господа. Уэйд, Хоу и Уайт — три члена комиссии; и мистер Харберт из "Нью-Йорк Уорлд"; последний названный джентльмен произвел на меня впечатление человека, отличающегося знаниями и утонченностью, в которых он ни на йоту не уступал господам Харберту. Хоу и Уайт. Что касается достопочтенного. Бендж Ф. Уэйд, он был там, как и везде, богат знаниями и опытом, полностью способен позаботиться о себе при обсуждении любого предмета, в котором он решил принять участие. В столь блестящем кругу не будет наигранной скромностью сказать, что я по большей части был слушателем и ученицей. Командир нашего славного корабля в этом плавании, капитан Дж. Темпл, которого теперь повысили до должности коммодора, был очень импозантным мужчиной и вел себя по отношению ко всем нам с большим достоинством. Я особенно благодарен ему за его отношение ко мне. Будучи отпрыском военно-морского флота Соединенных Штатов — подразделения нашей службы, значительно отличавшегося своими аристократическими наклонностями, — я ожидал найти в его манерах что-то немного отталкивающее; но я должен сказать, что в этом я был приятно разочарован. И командир, и офицеры под его началом вели себя дружелюбно по отношению ко мне на протяжении всего плавания, и это говорит о многом для них, поскольку зрелище, представленное цветным мужчиной, сидящим за капитанским столом, было не только необычным, но и никогда ранее не происходило в истории военно-морского флота Соединенных Штатов. Если во время этого путешествия и было на что жаловаться, то не на людей, облеченных властью, и не на поведение тридцати джентльменов, которые отправились в экспедицию в качестве почетных гостей, а на цветных официантов. Мое присутствие и положение, казалось, беспокоили их своей непонятностью, и они не знали точно, как вести себя по отношению ко мне. Возможно, они заметили во мне нечто подобное по отношению к себе; во всяком случае, в течение нескольких недель путешествия мы казались неловкими родственниками друг другу. В их глазах я был Фредом. Дуглас внезапно и, возможно, незаслуженно, возвысился над ними. Тот факт, что я был цветным, и они были цветными, так долго делал нас равными, что возникшее сейчас противоречие оказалось для них непосильным. В конце концов, я не виню Сэма и Гаррета. В школе раболепия их приучили верить, что только белые люди имеют право на то, чтобы им прислуживали цветные; и урок, преподанный моим присутствием на “Теннесси”, не должен был быть усвоен мгновенно, без размышлений и опыта. Я отношусь к этому вопросу просто как к инциденту, довольно часто встречающемуся в жизни цветных мужчин, которым собственными усилиями или иным образом посчастливилось занять респектабельное и почетное положение. В то время как рядовые представители нашей расы с большой горячностью цитируют доктрину равенства людей, они часто одними из первых отрицают ее на практике. Конечно, это верно только для самых невежественных. Интеллект - великий уравнитель здесь, как и везде. Он ясно видит реальную ценность людей и вещей, и его нелегко обмануть напускной пустотой человеческой гордыни.

С цветным мужчиной в качестве проводника в спальном вагоне последним, кому заправляют постель ночью, и последним, кому чистят ботинки утром, и последним, кого каким-либо образом обслуживают, является цветной пассажир. Такое поведение - дань уважения, которую черный человек отдает предрассудкам белого человека, чьи желания, подобно хорошо вышколенному слуге, он научен предвидеть и повиноваться. Время, образование и обстоятельства быстро уничтожают эти простые цветовые различия, и в этой стране, как и в других, людей будут ценить за то, кто они есть, и за то, что они могут делать.

Мое назначение президентом Грантом на место в совете — для пущей важности иногда называемом Верхней палатой законодательного собрания территории округа Колумбия - в то время, когда оно было произведено, следует воспринимать как яркое свидетельство его высокого чувства справедливости и беспристрастности. Цветное население округа составляло тогда, как и сейчас, около трети всего населения. Они были предоставлены генералом Дж. Грант, три члена этого законодательного совета — представительство более пропорциональное, чем любое из тех, что существовали с тех пор, как правительство перешло в руки комиссаров, поскольку все они были белыми мужчинами.

Иногда спрашивают, почему меня называют “Достопочтенным”. Мое назначение в этот совет должно объяснить это, как объясняет беспристрастность генерала. Предоставьте, хотя я боюсь, что это вряд ли выдержит такое грандиозное обращение к моему имени, так же как и предыдущую часть этого предложения. Члены этого окружного совета должны были назначаться президентом по рекомендации и с согласия Сената Соединенных Штатов. Это основание, и единственное, о котором я знаю, на котором кто-либо претендовал на этот титул для меня. Я не претендую на то, что фонд очень хороший, но поскольку я обычно позволял людям называть меня так, как им заблагорассудится, и поскольку в этом нет ничего обязательно бесчестного, я никогда не брал на себя труд оспаривать его применение и уместность; и все же я признаюсь, что никогда обо мне так не отзываются, не испытывая при этом некоторого дискомфорта — примерно такого же, как когда меня называют, как это иногда бывает, преподобным Фредериком Дугласом. Мое пребывание в этом законодательном органе было непродолжительным. Моя работа за границей оставляла мне мало времени для изучения многих вопросов местного законодательства; отсюда моя отставка и назначение моего сына Льюиса на мой срок полномочий.

До сих пор я рассказывал свою историю без обильных цитат из своих писем, речей или других сочинений и не отступлю от этого правила в том, что еще предстоит рассказать, за исключением вставки сюда моей речи, произнесенной в Арлингтоне, возле памятника ”Неизвестным погибшим верноподданным", в День награждения 1871 года. Оно было произнесено при впечатляющих обстоятельствах, в присутствии президента Гранта, его кабинета и великого множества выдающихся людей, и выражает, как я думаю, истинный взгляд, которого следует придерживаться на великий конфликт между рабством и свободой, о котором оно говорится.

Друзья и сограждане. Задержитесь здесь на мгновение. Мои слова будут краткими и простыми. Торжественные обряды этого часа и места не требуют пространных речей. В самом воздухе этого места упокоения неизвестных мертвецов витает безмолвное, тонкое и всепроникающее красноречие, гораздо более трогательное, впечатляющее и волнующее, чем когда-либо произносили живые уста. В неизмеримые глубины каждой преданной души он сейчас нашептывает уроки всего, что является драгоценным, бесценнейшим, святейшим и долговечнейшим в человеческом существовании.

“Темным и печальным будет час для этой нации, когда она забудет отдать дань благодарности своим величайшим благодетелям. Подношение, которое мы приносим сегодня, в равной степени посвящено погибшим солдатам-патриотам и их благородным товарищам, которые все еще живы; живые или мертвые, во времени или вечности, верные солдаты, которые подвергли всех опасности ради страны и свободы, едины и неразделимы.

“Те неизвестные герои, чьи побелевшие кости были благочестиво собраны здесь и чьи зеленые могилы мы теперь усыпаем сладкими и прекрасными цветами, отборными символами чистых сердец и отважного духа, достигли в своей славной карьере той последней высшей точки благородства, дальше которой не может пойти человеческая сила. Они погибли за свою страну.

“Нельзя отдать большей дани уважения самому прославленному из всех благодетелей человечества, чем мы отдаем этим непризнанным солдатам, когда пишем над их могилами эту сияющую эпитафию.

“Когда темный и мстительный дух рабства, всегда амбициозный, предпочитающий править в аду служению на небесах, воспламенил сердце Юга и возбудил все пагубные элементы раздора; когда наша великая Республика, надежда на свободу и самоуправление во всем мире, достигла высшей точки опасности; когда Союз этих Штатов был разорван в центре и армии гигантского восстания выступили с широкими клинками и окровавленными руками, чтобы разрушить саму основу американского общества, неизвестные храбрецы, бросившиеся в зияющую пропасть, были убиты". где грохотали пушки и свистели пули, сражались и падали. Они погибли за свою страну.

Иногда нас просят, во имя патриотизма, забыть заслуги этой страшной борьбы и с равным восхищением вспомнить тех, кто покушался на жизнь нации, и тех, кто наносил удары, чтобы спасти ее, — тех, кто боролся за рабство, и тех, кто боролся за свободу и справедливость.

“Я не служитель зла. Я бы не стал бить поверженного. Я не стал бы отталкивать раскаивающегося, но пусть моя “правая рука забудет о своей хитрости, а мой язык прильнет к небу”, если я забуду разницу между сторонами в этом ужасном, затяжном и кровавом конфликте.

“Если мы должны забыть войну, которая наполнила нашу землю вдовами и сиротами, которая превратила людей в обрубки в самом расцвете их юности; отправила их на жизненный путь безруких, безногих, искалеченных и изувеченных; которая накопила долг тяжелее, чем гора золота, свела бесчисленные тысячи людей в кровавые могилы и посеяла агонию в миллионах очагов; Я говорю, если эту войну нужно забыть, я спрашиваю во имя всего святого, что должны помнить люди?

“Суть и значение наших богослужений здесь сегодня заключаются не в том факте, что люди, останки которых заполняют эти могилы, были храбры в бою. Если бы мы встретились просто для того, чтобы продемонстрировать нашу храбрость, мы нашли бы достаточно, чтобы вызвать восхищение с обеих сторон. В бушующей буре огня и крови, в яростном потоке пуль и снарядов, мечей и штыков, будь то пешие или конные, непоколебимая отвага отличала мятежника не меньше, чем верного солдата.

Но мы здесь не для того, чтобы аплодировать мужественности, за исключением тех случаев, когда она была проявлена в благородном деле. Мы никогда не должны забывать, что победа восстания означала смерть Республики. Мы никогда не должны забывать, что верные солдаты, покоящиеся под этой землей, встали между нацией и ее разрушителями. Если сегодня у нас есть страна, не кипящая в кровавой агонии, как Франция, если теперь у нас есть объединенная страна, больше не проклятая адской системой человеческого рабства; если имя Америки больше не является нарицательным и шипением для насмехающейся земли; если звездно-полосатое знамя реет только над свободными американскими гражданами во всех уголках страны, и перед нашей страной долгий и славный путь справедливости, свободы и цивилизации, мы в долгу перед бескорыстной преданностью благородной армии, которая покоится в этих почетных могилах повсюду вокруг нас. .”

В апреле месяце 1872 года я имел честь присутствовать и председательствовать на Национальном съезде цветных граждан, проходившем в Новом Орлеане. Это был критический период как в истории Республиканской партии, так и в истории страны. Люди из Эммента, которые до сих пор считались столпами республиканства, были недовольны администрацией президента Гранта и полны решимости не допустить его выдвижения на второй срок. Лидерами этого неудачного восстания были господа Дж . Трамбалл, Шурц, Грили и Самнер. Мистер Шурц уже преуспел в уничтожении Республиканской партии в штате Миссури, и, похоже, он стремился стать основателем новой партии, и ему, больше, чем кому-либо другому, принадлежит заслуга того, что когда-то было известно как Либерально-республиканская партия, которая сделала Горация Грили своим знаменосцем в кампании того года.

Во время Съезда в Новом Орлеане элементы этой новой комбинации только складывались воедино. Раскол в рядах республиканцев, казалось, с каждым днем становился все глубже и шире. Цветное население страны было сильно затронуто угрозой срыва, и их лидеры сильно разошлись во мнениях относительно того, на чьей стороне они должны отдать свой голос. Имена Грили и Самнера, благодаря их долгой и искренней защите справедливости и свободы чернокожих, имели огромную привлекательность для недавно получившего избирательные права класса; и на этом Съезде в Новом Орлеане, что вполне естественно, проявилось сильное желание брататься с новой партией и следовать примеру своих старых друзей. Против этой политики я применил все свое влияние, и, я думаю, мне удалось удержать этот Съезд от того, что, как я был уверен тогда, было бы фатальной политической ошибкой, и время доказало правильность этой позиции. Моя речь по случаю вступления в должность председателя была полностью передана по телеграфу из Нового Орлеана в "Нью-Йорк Геральд", и ключевой ее нотой было то, что из Республиканской партии нет пути, который не вел бы прямо в Демократическую партию — прочь от наших друзей и прямо к нашим врагам. К счастью, эта Конвенция в значительной степени согласилась со мной, и с тех пор ее участники ни разу не пожалели об этом соглашении.

Начиная с этого Съезда и вплоть до выдвижения кандидатуры и избрания Гранта и Уилсона, я активно работал в stump, проводя часть времени в Вирджинии с достопочтенным Дж. Генри Уилсон, Северная Каролина Джон М. Longston и Джон н. Смит, а в штате Мэн с сенатором Хэмлин, генерал Б. Ф. Батлер, быт. Вудфорд, и Хон. Джеймс Г. Блейн.

С 1872 года я регулярно был тем, кого мой старый друг Паркер Пиллсбери назвал бы “помощником на местах” в каждой важной политической кампании, и на каждом Национальном съезде вставал на сторону того, кого называли стойким элементом республиканской партии. Именно в ходе президентской кампании Гранта Нью-Йорк сделал решительный шаг в отказе от робкой политики. Республиканцы этого штата, не опасаясь народного предубеждения, поставили мое имя как свободного избирателя во главе своего президентского билета. Учитывая глубоко укоренившиеся чувства масс против негров, шум и смятение, которые, вероятно, будут подняты, особенно среди наших усыновленных граждан ирландского происхождения, это было смелое и мужественное действие, и за которое республиканцы штата Нью-Йорк заслуживают благодарности каждого цветного гражданина Республики, поскольку это был удар по народным предрассудкам в квартале, где они были способны оказать сильнейшее сопротивление. Результат доказал не только справедливость и щедрость этой меры, но и ее мудрость. Республиканцы перевесили государство большинством в пятьдесят тысяч голосов через головы Либерально-республиканской и Демократической партий вместе взятых.

Столь же значительным поворотом, произошедшим сейчас в политических настроениях страны, стало решение Республиканской коллегии выборщиков на ее заседании в Олбани, когда она передала мне на хранение запечатанные бюллетени выборщиков великого штата Нью-Йорк и поручила мне доставить эти бюллетени в столицу страны. Всего несколько лет назад любому цветному мужчине по закону было запрещено переносить почтовую сумку Соединенных Штатов из одного почтового отделения в другое. Ему не разрешалось прикасаться к священной коже, хотя и заключенной в “тройную сталь”; но теперь не почтовый мешок, а документ, который должен был решать президентские вопросы со всеми вытекающими отсюда важными интересами, был передан в руки одного из этого презираемого класса; и вокруг него, во исполнение оказанного ему доверия, были созданы все гарантии, предусмотренные Конституцией и законами страны. Хотя я упорно и долго работал, чтобы добиться выдвижения кандидатуры и избрания генерала. Грант в 1872 году, я не получал и не добивался должности при нем. Он был моим выбором, совершенно свободным от эгоистичных или личных соображений. Я поддержал его, потому что он сделал и будет делать все, что в его силах, чтобы спасти не только страну от разорения, но и освобожденный класс от угнетения и окончательного уничтожения; и потому что мистер Грили, за которым стоит Демократическая партия, не имел бы власти, даже если бы у него было желание, предоставить нам необходимую защиту, которой требовали наши особые условия. Я мог бы легко добиться назначения министром в Хайти, но предпочел поддержать требования моего друга Эбенизера Бассетта, джентльмена и ученого, человека, который благодаря своему здравому смыслу и приятным качествам вполне способен занять этот пост с честью для себя и своей страны. С определенной долей гордости я могу сказать, что мое мнение о мудрости направления мистера Бассетта в Хейти было полностью оправдано похвальной манерой, с которой в течение восьми лет он исполнял трудные обязанности на этой должности; ибо у меня есть заверения достопочтенного. Гамильтон Фиш, государственный секретарь Соединенных Штатов, сказал, что мистер Бассет был хорошим министром. Бывший госсекретарь сказал мне, что он “хотел бы, чтобы половина его министров за границей выполняли свои обязанности так же хорошо, как мистер Бассет”. Для тех, кто знает достопочтенного. Гамильтон Фиш, этот комплимент не будет сочтен пренебрежительным, ибо немногие люди менее склонны к преувеличениям и более скрупулезно точны в соблюдении закона и использовании языка, чем этот джентльмен. Выступая с таким оттенком самодовольства в отношении г-на Бассетта, я с удовольствием также свидетельствую, основываясь на знаниях, полученных в Государственном департаменте, что г-н Джон Мерсер Лэнгстон, нынешний министр Хейти, проявил себя с такой же мудростью и способностями, как и г-н Бассет на том же посту. Поскольку я знал обоих этих джентльменов в юности, когда один учился в Йеле, а другой - в Оберлинском колледже, и был свидетелем их усилий по получению квалификации на полезные должности, мне доставило безграничное удовлетворение видеть, как они поднимаются в мире. Такие люди укрепляют веру всех в возможности своей расы и облегчают задачу тем, кто придет после них.

Открытие памятника Линкольну в Линкольн-парке, Вашингтон, 14 апреля 1876 года, и участие, которое я принял в церемониях этого грандиозного события, занимают одно из самых интересных мест в моей жизни, поскольку это привело меня к мысленному общению с большим количеством влиятельных и выдающихся людей страны, чем с кем-либо из тех, кого я знал раньше. Присутствовали Президент Соединенных Штатов и его кабинет, судьи Верховного суда, Сената и Палаты представителей, а также многие тысячи граждан, чтобы послушать мое обращение к выдающемуся человеку, в память о котором цветной народ Соединенных Штатов в знак своей благодарности воздвиг этот впечатляющий памятник. События, подобные этому, сотворили чудеса в устранении распространенных предрассудков и в привлечении внимания к цветной расе; и я считаю одной из высших привилегий моей жизни то, что мне было позволено принять участие в этом и нескольких других подобных торжествах.


АВРААМ ЛИНКОЛЬН

НИЖЕ ПРИВОДИТСЯ СУТЬ РЕЧИ, ПРОИЗНЕСЕННОЙ МНОЙ ПО СЛУЧАЮ ОТКРЫТИЯ ПАМЯТНИКА ВОЛЬНООТПУЩЕННИКАМ В ПАМЯТЬ АВРААМА ЛИНКОЛЬНА В ЛИНКОЛЬН-ПАРКЕ, ВАШИНГТОН, округ КОЛУМБИЯ, 14 апреля 1876 года.

“Друзья и сограждане.

“Я СЕРДЕЧНО поздравляю вас с чрезвычайно интересным событием, которое заставило вас собраться сегодня в таком количестве и с таким настроем. Это событие в некоторых отношениях примечательно. Мудрые и вдумчивые люди нашей расы, которые придут после нас и изучат урок нашей истории в Соединенных Штатах; которые обозревают длинные и унылые пространства, по которым мы путешествовали; которые подсчитывают звенья в великой цепи событий, благодаря которым мы достигли нашего нынешнего положения, отметят это событие; они будут думать о нем и говорить о нем с чувством мужской гордости и самодовольства.

Я также поздравляю вас с очень благоприятными обстоятельствами, при которых мы встретились сегодня. Они возвышенны, вдохновляющи и необычны. Они придают изящество, славу и значимость цели, ради которой мы встретились. Нигде больше в этой великой стране, с ее бесчисленными городами, неограниченными богатствами и неизмеримой территорией, простирающейся от моря до моря, нельзя было найти условий, более благоприятных для успеха этого мероприятия, чем здесь.

“Сегодня мы стоим в национальном центре, чтобы совершить нечто вроде национального акта — акта, который войдет в историю; и мы здесь, где можно услышать, почувствовать каждое биение национального сердца и ответить взаимностью. Тысячи проводов, питаемых мыслью и окрыленных молнией, обеспечивают нам мгновенную связь с верными и преданными людьми по всей этой стране.

“Немногие факты могли бы лучше проиллюстрировать огромную и чудесную перемену, произошедшую в нашем положении как народа, чем тот факт, что мы собрались здесь для той цели, которая стоит перед нами сегодня. Какой бы безвредной, красивой, правильной и похвальной ни была эта демонстрация, я не могу забыть, что двадцать лет назад здесь не потерпели бы никакой подобной демонстрации. Дух рабства и варварства, который все еще остается губительным в некоторых темных и отдаленных уголках нашей страны, сделал бы наше собрание здесь сигналом и оправданием для того, чтобы открыть перед нами все шлюзы гнева и насилия. То, что мы сегодня находимся здесь в мире, является комплиментом и заслугой американской цивилизации, а также пророчеством о еще большем национальном просвещении и прогрессе в будущем. Я обращаюсь к прошлому не со злостью, ибо сегодня не день злобы; а просто для того, чтобы более отчетливо представить отрадные и славные перемены, которые произошли как с нашими белыми согражданами, так и с нами самими, и поздравить всех с контрастом между настоящим и тем временем; новым установлением свободы с ее тысячью благословений для обеих рас и старым установлением рабства с его десятью тысячами зол для обеих рас — белой и черной. Итак, принимая во внимание прошлое, настоящее и будущее, когда долгая и мрачная история нашего рабства осталась позади, а впереди у нас свобода, прогресс и просвещение, я снова поздравляю вас с этим благоприятным днем и часом.

“Друзья и сограждане, история нашего присутствия здесь рассказывается быстро и легко. Мы здесь, в округе Колумбия, здесь, в городе Вашингтоне, самой светлой точке американской территории; городе, недавно преобразованном и ставшем прекрасным как по своему телу, так и по своему духу; мы здесь, в месте, куда направляются самые способные и лучшие люди страны, чтобы разрабатывать политику, принимать законы и определять судьбу Республики; мы здесь, когда величественные колонны и купол Капитолия нации смотрят на нас сверху вниз; мы здесь, когда широкая земля только что украшена листвой и весенними цветами для нашей церкви и всех рас, цветов кожи. , и условия жизни людей в нашей общине — одним словом, мы здесь для того, чтобы выразить, насколько это возможно, с помощью соответствующих форм и церемоний, наше чувство благодарности за огромные, высокие и выдающиеся услуги, оказанные Авраамом Линкольном нам самим, нашей расе, нашей стране и всему миру.

“Чувство, собравшее нас здесь сегодня, является одним из самых благородных, которые могут взволновать и трепетать человеческое сердце. Она увенчала и прославила вершины всех цивилизованных наций самыми грандиозными и долговечными произведениями искусства, призванными проиллюстрировать характеры и увековечить память о великих государственных деятелях. Это чувство из года в год украшает благоухающими и прекрасными цветами могилы наших верных, храбрых и патриотично настроенных солдат, павших, защищая Союз и свободу. Это чувство благодарности и признательности, которое часто в присутствии многих, кто меня слышит, наполняло Арлингтонские высоты красноречием хвалебных речей и возвышенным энтузиазмом поэзии и песен; чувство, которое никогда не умрет, пока живет Республика.

“Впервые в истории нашего народа и в истории всего американского народа мы присоединяемся к этому высокому богослужению и демонстративно маршируем в соответствии с этим освященным веками обычаем. Первые вещи всегда интересны, и это одна из наших первых вещей. Это первый раз, когда в такой форме и манере мы стремились оказать честь великому американскому человеку, каким бы достойным и прославленным он ни был. Я приветствую тот факт обратили внимание, пусть это будет сказано во всех районах республики; люди всех партий и мнений услышать его; пусть те, кто презирают нас, не меньше, чем тех, кто уважает нас, знаю, что теперь и здесь, в дух свободы, преданность и благодарность, да будет Вам известно, везде, и всем, кто интересуется человеческого прогресса и улучшении участи человечества, что, в присутствии и с одобрения членов американской Палаты представителей, отражая общее настроение страны, то в присутствии этого благородного органа, американский Сенат, представляя самый высокий интеллект и спокойный суда в стране, в присутствие Верховного суда и начальника юстиции Соединенных Штатов, для решения которой мы все патриотически лук; в наличии и под упрямым взглядом из-заслуженный и проверенный президент Соединенных Штатов, с членами его мудрым и патриотическим кабинета, мы, цветные люди, освобожденные из рабства и радость в наши купленная кровью свободу, к концу первого века в жизни этой республики, теперь и здесь представила, рукоположен и посвящен памятник из долговечного гранита и бронзы, в каждой строчке, функции и фигура, которую мужчины этого поколения могут прочитать и те, что после грядущих поколений может прочитать, что-то возвышенного характера, и великие произведения Авраам Линкольн, первый мученик президента Соединенных Штатов.

“Сограждане, в том, что мы сказали и сделали сегодня, и в том, что мы можем сказать и сделать позже, мы отвергаем все, что связано с высокомерием и самонадеянностью. Мы не претендуем на высшую преданность характеру, истории и памяти выдающегося человека, памятник которому мы здесь сегодня посвятили. Мы полностью понимаем отношение Авраама Линкольна как к нам самим, так и к белому народу Соединенных Штатов. Истина уместна и прекрасна во все времена и во всех местах, и в любом случае она никогда не бывает более уместной и прекрасной, чем когда речь идет о великом общественном деятеле, чей пример, вероятно, заслуживает похвалы за честь и подражание еще долго после его ухода в торжественные тени — на безмолвные континенты вечности. Следует признать, истина вынуждает меня признать, что даже здесь, перед памятником, который мы воздвигли в его память, Авраам Линкольн не был в полном смысле этого слова ни нашим человеком, ни нашим образцом. По своим интересам, по своим связям, по своему образу мыслей и по своим предрассудкам он был белым человеком.

“Он был в высшей степени президентом белого человека, всецело преданным благополучию белых людей. В течение первых лет своего правления он был готов в любое время отрицать, откладывать и приносить в жертву права цветного населения на человечность, чтобы способствовать благосостоянию белого населения этой страны. При всем своем образовании и чувствах он был американцем из американцев. Он занял президентское кресло только по одному принципу, а именно, выступая против распространения рабства. Его аргументы в поддержку этой политики имели своим мотивом и главной движущей силой его патриотическую преданность интересам своей собственной расы. Чтобы защитить и увековечить рабство в Штатах, где оно существовало, Авраам Линкольн был не менее любого другого президента готов обнажить меч нации. Он был готов выполнить все предполагаемые конституционные гарантии Конституции Соединенных Штатов в пользу рабовладельческой системы в любой точке рабовладельческих штатов. Он был готов преследовать, поймать и отправить обратно беглого раба своему хозяину, а также подавить восстание рабов за свободу, хотя его виновный хозяин уже поднял оружие против правительства. Раса, к которой мы принадлежим, не была особым объектом его внимания. Зная это, я признаю за вами, моими белыми согражданами, превосходство в этом поклонении, одновременно полном и высочайшем. Во-первых, в середине и в конце концов, вы и ваши близкие были объектами его глубочайшей привязанности и искренней заботы. Вы - дети Авраама Линкольна. Мы в лучшем случае всего лишь его приемные дети; дети по усыновлению, дети в силу обстоятельств и необходимости. Вам особенно надлежит восхвалять его, сохранять и увековечивать его память, умножать число его статуй, развешивать его картины высоко на своих стенах и восхвалять его пример, ибо для вас он был великим и славным другом и благодетелем. Вместо того, чтобы заменять вас у этого алтаря, мы хотели бы призвать вас воздвигнуть высокие его памятники; пусть они будут из самого дорогого материала, самой искусной работы; пусть их формы будут симметричными, красивыми и совершенными; пусть их основания покоятся на твердых скалах, а вершины упираются в неизменное, синее, нависающее небо, и пусть они стоят вечно! Но хотя в изобилии вашего богатства и в полноте вашей справедливой и патриотической преданности вы делаете все это, мы умоляем вас не пренебрегать скромным подношением, которое мы сегодня представляем вашему вниманию; ибо, хотя Авраам Линкольн спас для вас страну, он избавил нас от рабства, один час которого, по словам Джефферсона, был хуже, чем века угнетения, против которого восстали ваши отцы.

“Сограждане, наше рвение и преданность - это не просто проявление новорожденного рвения. Имя Авраама Линкольна было близко и дорого нашим сердцам в самые мрачные и опасные часы существования Республики. Мы стыдились его не больше, когда он был окутан облаками тьмы, сомнений и поражений, чем когда мы видели его увенчанным победой, честью и славой. Наша вера в него часто подвергалась испытаниям и была напряжена до предела, но она никогда не ослабевала. Когда он долго оставался в горах; когда он странным образом сказал нам, что мы были причиной войны; когда он еще более странным образом велел нам покинуть землю, в которой мы родились; когда он отказался использовать наше оружие для защиты Союза; когда, приняв наши услуги в качестве цветных солдат, он отказался мстить за наши убийства и пытки в качестве цветных пленников; когда он сказал нам, что спасет Союз, если сможет, с помощью рабства; когда он отменил Провозглашение освобождения генерала Фремонта; когда он отказался сместить популярного командующего потомакской армией , в дни его бездействия и поражения, который был более ревностен в своих усилиях защитить рабство, чем подавить восстание; когда мы видели все это и многое другое, мы временами были опечалены, ошеломлены и сильно сбиты с толку; но наши сердца верили, пока они болели и кровоточили. Даже в то время это не было слепым и безрассудным суеверием. Несмотря на туман и дымку, которые окружали его; несмотря на суматоху, спешку и неразбериху того часа, мы смогли составить всестороннее представление об Аврааме Линкольне и разумно учесть обстоятельства его положения. Мы видели его, измеряли его и оценивали его; не по случайным высказываниям неблагоразумным и утомительным делегациям, которые часто испытывали его терпение; не по отдельным фактам, вырванным из их связи; не по каким-либо частичным и несовершенным проблескам, уловленным в неподходящие моменты; но путем широкого обзора, в свете суровой логики великих событий и ввиду того, что “божественность, которая определяет наши цели, определяет их так, как мы захотим”, мы пришли к выводу, что час и человек нашего искупления каким-то образом встретились в лице Авраама Линкольна. Для нас мало имело значения, каким языком он пользовался в особых случаях; для нас, когда мы полностью знали его, мало имело значения, был ли он быстр или медлителен в своих движениях; для нас было достаточно того, что Авраам Линкольн стоял во главе великого движения и испытывал живую и искреннюю симпатию к этому движению, которое, по природе вещей, должно продолжаться до тех пор, пока рабство не будет полностью и навсегда отменено в Соединенных Штатах.

Поэтому, когда нас спросят, какое отношение мы имеем к памяти Авраама Линкольна или какое отношение Авраам Линкольн имел к нам, ответ будет готов, полон и завершеннейшим. Хотя он любил Кесарь меньше, чем Рим, хотя этот союз был для него больше, чем наша свобода и наше будущее, под его мудрым и благодетельным правило, мы увидели перед собой постепенно поднимается из глубин рабства к вершинам свободы и мужественности; под его мудрым и благодетельным правило, и меры, которые приняты и энергично нажал на него, то увидел, что почерк на века, в виде ущерба и запрета, стремительно исчезает с лица нашей всей территории страны под своей властью, и в свое время, о, как скоро ведь, как страна может терпеть странное зрелище, мы увидели, что наши отважные сыновья и братья, отложив тряпки кабала, и, будучи одет в голубой мундир солдат Соединенных Штатов; при его правлении мы увидели две сотни тысяч наших темных и сумеречных людей, откликнувшихся на призыв Авраама Линкольна, и с мушкетами на плечах, и орлы на своих кнопок, сроки их высокой следам на свободу и Союза под национальным флагом; при его правлении мы видели независимость черный Республика Гаити специальный объект рабовладельческая отвращение и ужас, признал полностью, и ее министр, цветной джентльмен, должным образом получил здесь, в городе Вашингтоне; при его правлении мы увидели внутренняя работорговля, о которой так долго позорили нацию, отменили, и отмене рабства в округе Колумбия; при его правлении мы видели, впервые, применение санкций против зарубежных работорговли, и первый работорговлю повешен, как и любой другой пират и убийца; под его правила, помощь по наибольшему капитан нашей эпохи, и его вдохновение, мы увидели Конфедерации южных штатов, основан на идее, что наши расы должны быть рабами, а рабы на веки, побитый на части и рассеяны по четырем ветрам; при его правлении, и когда настанет время, мы видели, как Авраам Линкольн, после того, как рабовладелец в течение трех месяцев для сохранения своих ненавистных раб системы, сочиняя бессмертные бумаги, которые, несмотря на свой особый язык, был вообще в его принципы и влияние, делая рабства навсегда невозможно в Соединенных Штатах. Хотя мы долго ждали, мы увидели все это и даже больше.

Может ли какой-либо цветной или любой белый человек, дружелюбно относящийся к свободе всех людей, когда-либо забыть ночь, последовавшую за первым днем января 1863 года, когда миру предстояло увидеть, сдержит ли Авраам Линкольн свое слово. Я никогда не забуду ту памятную ночь, когда в далеком городе я вместе с тремя тысячами других людей, не менее меня взволнованных, ждал на общественном собрании слова об избавлении, которое, как мы слышали, было зачитано сегодня. Я также никогда не забуду взрыв радости и благодарения, которые сотрясли воздух, когда молния принесла нам провозглашение освобождения. В этот счастливый час мы забыли обо всех промедлениях, забыли обо всех опозданиях, забыли о том, что президент подкупил повстанцев, чтобы они сложили оружие, пообещав не пускать стрелу, которая нанесла бы сокрушительный удар по рабовладельческой системе; и с тех пор мы были готовы предоставить Президенту всю свободу действий, фразеологию и все благородные приемы, которые могли потребоваться государственному деятелю для достижения великой и благотворной меры свободы и прогресса.

“Сограждане, в данном случае нет необходимости подробно и критически отзываться об этом великом и хорошем человеке и о его высокой миссии в мире. Эта территория была полностью занята и полностью покрыта как здесь, так и в других местах. Все поле фактов и фантазий было собрано и дополнено. Любой человек может сказать то, что верно об Аврааме Линкольне, но ни один человек не может сказать ничего нового об Аврааме Линкольне. Его личные качества и публичные поступки лучше известны американскому народу, чем у любого другого человека его возраста. Он не был загадкой ни для кого из тех, кто его видел и слышал. Несмотря на высокое положение, самый скромный мог подойти к нему и чувствовать себя в его присутствии как дома. Хотя он был глубоким, он был прозрачным; хотя сильным, он был мягким; хотя решительным и ярко выраженным в своих убеждениях, он был терпимым по отношению к тем, кто отличался от него, и терпеливым к упрекам. Даже те, кто знал его только по его публичным выступлениям, получили достаточно четкое представление о его характере и его личности. Образ этого человека исчез вместе с его словами, и те, кто их читал, узнали его.

“Я уже говорил, что президент Линкольн был белым человеком и разделял предрассудки, общие для его соотечественников по отношению к цветной расе. Оглядываясь назад на его времена и на состояние его страны, мы вынуждены признать, что это недружелюбное чувство с его стороны можно смело отнести к одному из элементов его замечательного успеха в организации лояльного американского народа для предстоящего ему грандиозного конфликта и благополучном прохождении его через этот конфликт. Его великая миссия состояла в том, чтобы выполнить две вещи: во-первых, спасти свою страну от расчленения и разорения; и, во-вторых, освободить свою страну от великого преступления рабства. Чтобы сделать то или другое, или и то, и другое вместе, он должен заручиться искренним сочувствием и мощным сотрудничеством своих верных соотечественников. Без этого первичного и существенного условия успеха его усилия, должно быть, были напрасными и совершенно бесплодными. Если бы он поставил отмену рабства выше спасения Союза, он неизбежно оттолкнул бы от него могущественный класс американского народа и сделал бы сопротивление восстанию невозможным. С точки зрения реальной отмены смертной казни мистер Линкольн казался медлительным, холодным, скучным и безразличным; но, оценивая его с точки зрения настроений своей страны, с которыми он был обязан считаться как государственный деятель, он был быстрым, ревностным, радикальным и решительным.

“Хотя мистер Линкольн разделял предубеждения своих белых соотечественников против негров, вряд ли нужно говорить, что в глубине души он ненавидел рабство. Человек, который мог бы сказать: “Мы нежно надеемся, мы горячо молимся, чтобы это могучее бедствие войны вскоре прошло, но если Богу угодно, чтобы это продолжалось до тех пор, пока все богатства, накопленные за двести лет рабства, не будут растрачены впустую, и каждая капля крови, пролитая плетью, не будет оплачена тем, кто был обнажен мечом, суды Господни истинны и праведны в целом”, - дает все необходимые доказательства своих чувств по поводу рабства. Пока Юг был лоялен, он желал, чтобы ему достался свой фунт мяса, потому что он думал, что так было назначено в договоре; но дальше этого никакая земная сила не могла заставить его пойти.

“Сограждане, что бы еще в мире ни было пристрастным, несправедливым и неопределенным, Время, время беспристрастно, справедливо и определенно в своих действиях. В сфере разума, так же как и в сфере материи, это великий труженик, который часто творит чудеса. Честный и всесторонне развитый государственный деятель, ясно осознающий нужды своей страны и искренне стремящийся выполнить свой долг в полном объеме, хотя и покрытый упреками, может спокойно предоставить свой путь безмолвному суду времени. Немногие великие общественные деятели когда-либо становились жертвами более ожесточенного осуждения, чем Авраам Линкольн во время своего правления. Его часто ранили в доме его друзей. Упреки сыпались на него густо и быстро как изнутри, так и извне, с противоположных сторон. На него нападали аболиционисты; на него нападали рабовладельцы; на него нападали люди, выступавшие за мир любой ценой; на него нападали те, кто выступал за более энергичное ведение войны; на него нападали за то, что он не превращал войну в войну за отмену рабства; и он подвергался самым ожесточенным нападкам за то, что превращал войну в войну за отмену рабства.

Но теперь взгляните на перемену: суждение нынешнего часа таково, что, принимая его за все в целом, оценивая огромный масштаб предстоящей ему работы, рассматривая необходимые средства для достижения цели и рассматривая конечную цель с самого начала, бесконечная мудрость редко посылала в мир человека, более пригодного для своей миссии, чем Авраам Линкольн. Его рождение, его воспитание и его природные дарования, как умственные, так и физические, были явно в его пользу. Рожденный и воспитанный среди низов, чуждый богатства и роскоши, вынужденный в одиночку справляться с самыми суровыми жизненными невзгодами, от нежной юности до крепкой зрелости, он окреп в мужественных и героических качествах, требуемых великой миссией, к которой он был призван голосами своих соотечественников. Тяжелые условия его ранней жизни, которые могли бы подавить и сломить более слабых людей, только придали больше жизни, энергии и жизнерадостности героическому духу Авраама Линкольна. Он был готов к любой работе любого рода и качества. То, чего другие молодые люди боялись в виде тяжелого труда, он брал на себя с предельной жизнерадостностью.

- Лопата, грабли, мотыга,

Киркой или клювом,

Крюк, чтобы жать, коса, чтобы косить,

Цепом, или чем угодно еще.

“Весь день напролет он мог колоть тяжелые рельсы в лесу и полночи напролет изучать английскую грамматику при неуверенном свете сосновой ветки. Он чувствовал себя как дома на суше со своим топором, со своей кувалдой, со своими лопатами и клиньями; и он в равной степени чувствовал себя как дома на воде, со своими веслами, шестами, досками и баграми. И будь то в своей плоскодонке на реке Миссисипи или у камина в своей пограничной хижине, он был человеком дела. Сам сын труда, он был связан братской симпатией с сыновьями труда во всех лояльных частях Республики. Сам этот факт дал ему огромную власть в глазах американского народа и существенно способствовал не только его избранию на пост президента, но и поддержанию его руководства правительством.

“После своей инаугурации в качестве президента Соединенных Штатов - должности, которая, даже будучи занятой при самых благоприятных условиях, позволяла облагать налогом и напрягать самые большие способности, - Авраам Линкольн столкнулся с огромным кризисом. Он был призван не просто управлять правительством, но и решать, несмотря на ужасные обстоятельства, судьбу Республики.

“На его пути поднялось грозное восстание; Союз был практически распущен; его страна была разорвана на части в центре. Против Республики уже были организованы враждебные армии, вооруженные боевыми припасами, которые Республика предоставила для собственной обороны. Огромный вопрос, который ему предстояло решить, заключался в том, должна ли его страна пережить кризис и процветать или быть расчлененной и погибнуть. Его предшественник на этом посту уже решил вопрос в пользу расчленения нации, отказав ей в праве на самооборону и самосохранение - праве, которое принадлежит самому подлому насекомому.

“К счастью для страны, к счастью для вас и для меня, суждение Джеймса Бьюкенена, патриция, не было суждением Авраама Линкольна, плебея. Он применил свой сильный здравый смысл, отточенный в школе невзгод, чтобы разобраться в этом вопросе. Он не колебался, он не сомневался, он не дрогнул; но сразу же решил, что любой опасностью, любой ценой Союз Штатов должен быть сохранен. Сам патриот, он был силен и непоколебим в вере в патриотизм своих соотечественников. Робкие люди говорили перед инаугурацией мистера Линкольна, что мы видели последнего президента Соединенных Штатов. Голос во влиятельных кругах сказал: “Пусть Союз рухнет”. Некоторые говорили, что Союз, поддерживаемый мечом, ничего не стоит. Другие говорили, что восстание численностью 8 000 000 человек не может быть подавлено; но посреди всей этой суматохи и робости, вопреки всему этому, Авраам Линкольн четко выполнял свой долг и давал клятву на небесах. Он спокойно и мужественно слышал голос сомнения и страха повсюду вокруг себя; но у него была клятва на небесах, и на земле не было достаточной силы, чтобы заставить этого честного лодочника, жителя лесной глуши и широкоплечего разрубщика рельсов уклониться от этой священной клятвы или нарушить ее. Он не был обучен этике рабства; его простая жизнь способствовала его любви к правде. Его не учили, что измена и лжесвидетельство являются доказательствами чести и порядочности. Его моральное воспитание было направлено против того, чтобы он говорил одно, когда имел в виду другое. Доверие, которое Авраам Линкольн питал к себе и к людям, было удивительным и великим, но оно также было просвещенным и вполне обоснованным. Он знал американский народ лучше, чем они знали самих себя, и его правда была основана на этом знании.

“Сограждане, четырнадцатое апреля 1865 года, одиннадцатая годовщина которого отмечается сегодня, является сейчас и навсегда останется памятным днем в летописях этой Республики. Это было вечером того дня, когда жестокое и кровопролитное восстание находилось на последней стадии своего опустошающего могущества; в то время как его армии были разбиты и рассеяны перед непобедимыми армиями Гранта и Шермана; в то время как великая нация, раздираемая войной, уже начала возносить к небесам громкие гимны радости на заре мира, она была поражена и ошеломлена венцом преступления рабства — убийством Авраама Линкольна. Это было новое преступление, чистый акт злобы. Оно не должно было служить никакой цели восстания. Это было простое удовлетворение адски черного духа мести. Но, в конце концов, это принесло пользу. Это наполнило страну еще большим отвращением к рабству и еще большей любовью к великому освободителю.

“Если бы Авраам Линкольн умер от любого из многочисленных недугов, которым подвержена плоть; если бы он достиг той почтенной старости, которую обещали его крепкое телосложение и умеренные привычки; если бы ему было позволено увидеть завершение своего великого дела; если бы торжественный занавес смерти опускался, но постепенно — мы все равно были бы поражены тяжелым горем и с любовью хранили бы его имя. Но умирая так, как он умер, от кровавой руки насилия, убитый, покушавшийся, уволенный без предупреждения, не из—за личной ненависти — ибо ни один человек, знавший Авраама Линкольна, не мог его ненавидеть, - а из-за его верности союзу и свободе, он нам вдвойне дорог, и память о нем будет ценна вечно.

“Сограждане, я заканчиваю тем же, с чего начал, поздравлениями. Сегодня мы проделали хорошую работу для нашей гонки. Отдавая дань памяти нашего друга и освободителя, мы оказывали высочайшие почести самим себе и тем, кто придет после нас; мы привязывали себя к имени и славе, нетленным и бессмертным; мы также защищали себя от губительного скандала. Когда сейчас скажут, что цветной человек бездушен, что он не ценит выгоды или благодетелей; когда в наш адрес будет брошен грязный упрек в неблагодарности и нас попытаются вывести за рамки человеческого братства, мы можем спокойно указать на памятник, который мы сегодня воздвигли в память Авраама Линкольна ”.

О прогрессе нации иногда говорят мелочи. Когда Генри Уилсон, заслуженный сенатор и вице-президент Соединенных Штатов, скончался в столице страны, это было значительным и красноречивым свидетельством национального прогресса, что трое цветных граждан, мистер Роберт Первис, мистер Джеймс Уормли и я, были выбраны сенатским комитетом, чтобы сопровождать его почетные останки из Вашингтона в великое старое содружество, которое он так сильно любил и которого, в свою очередь, она так сильно любила и почитала. Было достойно и правильно, что мы были представлены в длинной процессии, которая сопровождала эти останки во всех штатах отсюда до Массачусетса, поскольку Генри Уилсон был одним из главных друзей цветной расы в этой стране, и это был первый случай в ее истории, когда цветной человек нес траур на похоронах, как я в данном случае, вице-президента Соединенных Штатов.

Назначение на любой важный и прибыльный пост в правительстве Соединенных Штатов обычно приносит его получателю много похвал и поздравлений, с одной стороны, и много оскорблений и порицания - с другой; и он может считать себя исключительно удачливым, если порицание не превышает похвалы. Мне нет необходимости подробно останавливаться на причинах этой расточительности, но я могу сказать, что в стране нет ни одной сколько-нибудь ценной должности, которой не желали бы и не добивались многие люди, одинаково достойные. Но поскольку только один человек может быть назначен на какую-либо одну должность, только один может быть доволен, в то время как многие обижены, к несчастью, за разочарованием следует негодование, и это негодование часто находит выражение в пренебрежении и оскорблении успешного человека. Как и в большинстве других моих высказываний, я заимствую это размышление из своего собственного опыта.

Мое назначение маршалом Соединенных Штатов округа Колумбия соответствовало остальной части моей жизни свободного человека. Это было новшеством в давно устоявшемся обиходе и противоречило общему течению настроений в сообществе. Это стало для жителей Округа грубой неожиданностью и почти наказанием; и вызвало нечто вроде крика — я бы не сказал вопля — народного недовольства. Как только президент Хейс назначил меня на это место, члены коллегии адвокатов предприняли усилия, чтобы помешать моему утверждению в Сенате. Приводились всевозможные доводы против моего назначения, кроме одной истинной, и это было утаено скорее из чувства стыда, чем из чувства справедливости. Несомненно, я опасался, что в случае назначения маршалом я окружу себя цветными помощниками шерифа, цветными судебными приставами, цветными посыльными и набью скамью присяжных цветными присяжными; одним словом, африканизирую суды. Но самым ужасным, что грозило произойти, был цветной мужчина в особняке исполнительной власти в белых лайковых перчатках, фраке с ласточкиным хвостом, лакированных ботинках и алебастровом галстуке, совершающий церемонию — очень пустую — представления аристократических граждан республики президенту Соединенных Штатов. Это было нечто совершенно непосильное, с чем невозможно было смириться; и люди спрашивали себя в связи с этим, к чему идет мир и когда все это прекратится? Ужасно! Ужасно!

Следует отдать должное мужеству американского сената, что его не тронуло ни одно из этих событий и что он не стал терять времени в вопросе моего утверждения. Я узнал, и полагаю, что моя информация верна, что первым среди тех, кто поддержал мое утверждение вопреки высказанным в его адрес критическим замечаниям, был достопочтенный. Роско Конклинг из Нью-Йорка. Сенаторы, которые слышали его речь на исполнительном заседании, говорят, что она была одной из самых виртуозных и красноречивых, когда-либо произнесенных в Сенате; и в это я тоже охотно верю, поскольку мистер Конклинг обладает пылкостью Генри Клея, утонченностью Калхуна и огромным величием Дэниела Вебстера.

Поскольку попытка предотвратить мое утверждение провалилась, ничего не оставалось, как ждать какого-нибудь открытого действия, оправдывающего мое отстранение; и для этого моим недругам не пришлось долго ждать. В течение одного или двух месяцев несколько жителей Балтимора пригласили меня прочитать лекцию в этом городе, в Дугласс—холле - здании, названном в мою честь и предназначенном для образовательных целей. Я откликнулся на это приглашение и прочел ту же лекцию, которую двумя годами ранее читал в городе Вашингтоне и которая в то время была полностью опубликована в газетах и получила от них очень высокую оценку. Темой лекции была “Столица нашей страны”, и в ней я сказал много комплиментов об этом городе, которые были столь же правдивы, сколь и комплиментарны. Я рассказал о том, каким он был в прошлом, каким он был в то время и каким, по моему мнению, ему суждено стать в будущем; отдавая должное его хорошим сторонам и привлекая внимание к некоторым его нелепым особенностям. За это со мной обошлись довольно грубо. Газеты довели себя до исступления, и были назначены комитеты для составления петиции президенту Хейсу с требованием моего смещения. Волна народных чувств была настолько бурной, что я счел необходимым отступить от своего обычного обычая, когда на меня нападали, и написать следующее объяснительное письмо, из которого читатель сможет оценить степень и качество моего проступка:

Редактору Washington Evening Star:

“Сэр: Вы ошиблись, представив меня как находящегося в лекционном турне и, как следствие, пренебрегающего своими обязанностями маршала Соединенных Штатов округа Колумбия. Мое двухдневное отсутствие в Вашингтоне было вызвано приглашением менеджеров присутствовать по случаю открытия Международной выставки в Филадельфии.

“Следуя этому приглашению, я оказался в компании других членов правительства, которые отправились туда, повинуясь зову патриотизма и цивилизации. Мои временные отлучки не затронули ничьих интересов в канцелярии маршала, поскольку я позаботился о том, чтобы те, на кого возлагались служебные обязанности, были честными, способными, трудолюбивыми, кропотливыми и верными. Мой заместитель маршала - человек, во всех отношениях соответствующий своей должности, и граждане Вашингтона могут быть уверены, что ни один неверный человек не будет оставлен при мне ни на одной должности. Конечно, я ничего не могу сказать о своей собственной пригодности для той должности, которую я занимаю. Вы имеете право говорить по этому поводу все, что вам заблагорассудится, но я думаю, что было бы только справедливо и великодушно дождаться какого-нибудь неисполнения обязанностей с моей стороны, прежде чем я буду признан некомпетентным занимать это место.

“Вы позволите мне также сказать, что нападки на меня из-за замечаний, якобы сделанных мной в Балтиморе, кажутся мне одновременно злонамеренными и глупыми. Вашингтон - великий город, не деревня и не захолустье, а столица великой нации, и манеры и привычки различных ее слоев являются подходящими темами для представления и критики, и я очень сильно ошибаюсь, если этот великий город может быть повергнут в бурю страстей какими-либо юмористическими размышлениями, которые я позволю себе высказать. Город слишком велик, чтобы быть маленьким, и я думаю, что он посмеется над нелепой попыткой вызвать в нем яростную враждебность ко мне за все, что было сказано в моей балтиморской лекции.

“Если бы репортеры той лекции были так же внимательны к тому, что я сказал в похвалу Вашингтону, как и к тому, что я сказал, если позволите, в его адрес, было бы невозможно пробудить какие-либо чувства против меня в этом сообществе за то, что я сказал. Как известно всем редакторам, проще всего в мире извратить смысл и создать одностороннее впечатление о целом выступлении, просто приводя отдельные отрывки из самого выступления, без каких-либо уточняющих связей. Из всего, что здесь появилось, вряд ли можно представить, что на той лекции я сказал хоть одно слово в честь Вашингтона, и все же сама лекция в целом была определенно в интересах столицы страны. Я не такой дурак, чтобы порицать город, в который я вложил свои деньги и поселился на постоянное место жительства.

“После разговора о силе чувства патриотизма я придерживался следующих формулировок: ‘В духе этого благородного чувства я хотел бы, чтобы американский народ посмотрел на столицу страны. Это наш национальный центр. Он принадлежит нам; и независимо от того, низок он или величествен, окружен ли славой или покрыт позором, мы не можем не разделить его характер и его судьбу. В самой отдаленной части Республики, в самых отдаленных уголках земного шара, среди великолепия Европы или в дебрях Африки, мы все еще привязаны к этому общему центру. В тени памятника Банкерс-Хилл, с несравненным красноречием своей дикции, я однажды слышал, как великий Дэниел Уэбстер приветствовал всех американских граждан, заверяя их, что где бы еще они ни были чужаками, там они все как дома. Вашингтон оказывает такой же безграничный прием всем американским гражданам. В других местах мы можем принадлежать отдельным штатам, но здесь мы принадлежим всем Соединенным Штатам. В другом месте мы можем принадлежать к какой-то части, но здесь мы принадлежим целой стране, и вся страна принадлежит нам. Это национальная территория и единственное место, где ни один американец не является нарушителем спокойствия. Новичок чувствует себя как дома не меньше, чем старый житель. Под его высокими куполами и величественными колоннами, как и под широким голубым небом, все расы и цвета кожи людей стоят на почве всеобщего равенства.

“Богатство и великолепие, которые в другом месте могли бы угнетать скромного гражданина, здесь оказывают противоположный эффект. Они ощущаются как часть его самого и служат для того, чтобы облагородить его в его собственных глазах. Он является обладателем мраморного величия, которое созерцает вокруг себя, — в такой же степени, как любой из сорока миллионов жителей этой великой нации. Раз в жизни каждый американец, который может, должен посетить Вашингтон; не так, как магометанин отправляется в Мекку; не как католик в Рим; не как еврей в Иерусалим, и не как китаец в Цветущее королевство, но в духе просвещенного патриотизма, зная ценность свободных институтов и то, как их увековечить и поддерживать.

“Вашингтон следует рассматривать не просто как скопление прекрасных зданий; не просто как избранный курорт богатства и моды страны, не просто как почетное место, где государственные деятели страны собираются, чтобы формировать политику и формулировать законы; не просто как точку, в которой внешний мир оказывает на нас наиболее заметное воздействие, и где дипломатические навыки и таланты старого континента встречаются и сравниваются с таковыми на новом, но и как сам национальный флаг — великолепный символ гражданской и религиозной свободы, ведущий мир в гонке социальных наук, цивилизации и инноваций". известность".

“На прочтение моей лекции в Балтиморе потребовалось более полутора часов, и каждый интеллигентный читатель поймет, как трудно отдать должное такой речи, когда она сокращена и занимает половину или три четверти колонки. В данном случае было использовано такое сокращение или сгущение. Несколько отдельных фраз, вырванных из их связей, были бы лишены большей части своей резкости, если бы были представлены в той форме и связи, в которой они были произнесены; но я занимаю слишком много места и закончу последним абзацем лекции, прочитанной в Балтиморе. “Ни один город в огромном мире не имеет более высокой или благотворной миссии. Среди всех великих столиц мира это столица свободных институтов. Его падение стало бы ударом по свободе и прогрессу во всем мире. Тогда пусть он стоит там, где стоит сейчас — где отец своей страны посадил его и где он стоит уже более полувека; больше не зажатый между двумя рабовладельческими государствами; больше не противоречащий человеческому прогрессу, больше не рассадник рабства и работорговли; больше не дом дуэлянта, игрока, убийцы; больше не яростный сторонник одной части страны против другой, больше не привязанный к темному и полуварварскому прошлому, но искупленный город, прекрасный для глаз и притягательный для сердца. , узы вечного союза, ангел мира на земле и доброй воли к людям, общая почва, на которой американцы всех рас и цветов кожи, всех слоев населения, Севера и Юга, могут встретиться и пожать друг другу руки не из-за кровопролития, а из-за свободной, объединенной и прогрессивной республики ”.

Я уже упоминал о том факте, что большая часть возражений против моего назначения на должность маршала Соединенных Штатов округа Колумбия была вызвана возможностью того, что я мог быть вызван для участия в государственных мероприятиях президента Хейса в Административном особняке и иметь честь представлять гостей в таких случаях. Теперь я хочу сослаться на упреки, которыми меня щедро осыпали за то, что я занимал должность маршала, будучи лишенным этой выдающейся чести, и показать, что жалоба на меня на данный момент не является обоснованной.

1. Потому что должность маршала Соединенных Штатов является отдельной и завершенной сама по себе и должна быть принята или отклонена в зависимости от ее собственных достоинств. Если, будучи предложенным какому-либо лицу, его обязанности таковы, что он может надлежащим образом выполнять их, он может вполне надлежащим образом принять их; или, в противном случае, он может столь же надлежащим образом отказаться от них.

2. Потому что обязанности офиса четко и строго определены в законе, которым он был создан; и потому что нигде среди этих обязанностей нет никакого упоминания или намека на то, что маршал может или должен присутствовать при встрече с президентом Соединенных Штатов в резиденции исполнительной власти на государственных мероприятиях.

3. Потому что выбор того, кому будет оказана честь и привилегия такого присутствия при Президенте, принадлежит исключительно и разумно самому Президенту, и поэтому никто, каким бы выдающимся он ни был или на каком бы посту ни занимал, не имеет никаких законных оснований жаловаться на осуществление Президентом этого права выбора или на то, что он не был избран сам.

Принимая во внимание эти утверждения, которые я считаю неоспоримыми, я предстал бы перед страной в высшей степени глупой и нелепой фигурой, если бы я, по нелепому совету некоторых моих цветных друзей, подал в отставку с поста маршала округа Колумбия, потому что президент Резерфорд Б. Хейс по причинам, которые, должно быть, удовлетворяли его суждения, предпочел, чтобы кто-то другой, кроме меня, присутствовал при нем в Административном особняке и проводил церемонию представления по государственным поводам. Но было сказано, что это заявление не охватывает всего основания; что для маршала Соединенных Штатов округа Колумбия было обычным исполнять эту социальную должность; и что обычай приобрел почти силу закона. Я столкнулся с этим в то время, и я сталкиваюсь с этим сейчас, отрицая обязательную силу этого обычая. Ни один бывший президент не имеет никакого права или власти сделать свой пример правилом для своего преемника. Обычай приглашать маршала для выполнения этой обязанности был установлен Президентом и мог быть с таким же успехом отменен Президентом. Кроме того, это совершенно современное употребление, возникшее при особых обстоятельствах и оправданное этими обстоятельствами. Он был введен во время войны президентом Линкольном, когда он назначил своего старого партнера по юриспруденции и близкого знакомого маршалом округа, и был продолжен генералом. Грант, когда он назначил своего родственника, генерала. Шарп, в тот же офис. Но опять же было сказано, что президент Хейс отступил от этого обычая только потому, что маршалом в моем случае был цветной мужчина. Ответ, который я дал на это и сейчас даю на это, заключается в том, что это необоснованное предположение, и оно полностью снимает вопрос. Может быть, правда, а может и нет, что причиной этого ухода был мой цвет лица, но ни один человек не имеет права занимать такую позицию до прямого заявления на этот счет самого президента Хейса. Никогда я не слышал от него ни одного подобного заявления или намека. Что касается моего общения с ним, я могу сказать, что я ни разу не обнаруживал в нем чувства отвращения ко мне из-за моего цвета лица или по какой-либо другой причине, и, если я не сильно обманываюсь, я всегда был желанным гостем в особняке исполнительной власти на государственных мероприятиях и во всех других, пока Резерфорд Б. Хейз был президентом Соединенных Штатов. Далее я должен сказать, что за время его правления я много раз имел честь представлять ему выдающихся незнакомцев, как местного, так и иностранного происхождения, и никогда не имел причин чувствовать себя ущемленным им самим или его любезной женой; и я думаю, что он был бы очень неразумным человеком, который мог бы желать для себя или для кого-либо другого большей меры уважения, чем это со стороны мужчины и женщины, занимающих высокие посты мистера и миссис. Хейз.

Я бы не отдал всего должное достопочтенному экс-президенту, если бы не принес дополнительных свидетельств его благородного и великодушного духа. Когда весь Вашингтон был в смятении, и воздух сотрясали дикие крики о моем отстранении от должности маршала из-за лекции, прочитанной мной в Балтиморе, когда на него посыпались петиции с требованием моего унижения, он благородно осудил безумный дух преследования, открыто заявив о своей цели сохранить меня на моем месте.


МАРШАЛ ДУГЛАС НА ИНАУГУРАЦИИ ПРЕЗИДЕНТА ГАРФИЛДА

Еще одно слово. Во время шумихи, поднятой против меня в результате этой лекции о “Национальном капитале”, мистера Коламбуса Александера, одного из старых и богатых граждан Вашингтона, который был у меня на залоге в двадцать тысяч долларов, неоднократно просили отозвать свое имя и, таким образом, лишить меня квалификации; но, подобно Президенту, и он, и другой мой поручитель, мистер Джордж Хилл, младший лейтенант, были непоколебимы. Я не был удивлен, что мистер Хилл храбро поддержал меня, потому что он был республиканцем; но я был удивлен и польщен тем, что мистер Александер, демократ и, я полагаю, когда-то рабовладелец, проявил не только мужество, но и великодушие, чтобы дать мне честную игру в этой борьбе. То, что я сказал об этих джентльменах, может быть распространено на очень немногих других в этом сообществе в тот период волнения как среди белых, так и среди цветных граждан, поскольку, за исключением доктора Чарльза Б. Первиса, ни один цветной человек в городе не произнес ни одного публичного слова в защиту или оправдание меня или моей балтиморской речи.

Эта яростная враждебность, вспыхнувшая против меня, была на удивление недолговечной. Она налетела как вихрь и, как вихрь, улетучилась. Вскоре я ничего этого не увидел ни в судах среди юристов, ни на улицах среди людей; ибо выяснилось, что на самом деле в моей речи в Балтиморе не было ничего такого, что делало бы меня “достойным нашивок или уз”.

Исходя из моего опыта работы в офисе маршала Соединенных Штатов округа Колумбия, я могу сказать, что это было приятно во всех отношениях. Когда вопрос о том, занимать мне эту должность или нет, был открыт, было предвидено и предсказано, что если я соглашусь на это, несмотря на противодействие юристов и судей судов, на меня подадут бесчисленные иски о возмещении ущерба, и я был так раздосадован и обеспокоен тем, что офис потеряет для меня ценность; что это не только съест мою зарплату, но, возможно, поставит под угрозу то немногое, что я мог бы отложить на черный день. Теперь я должен сообщить, что это предчувствие ни в коем случае не было реализовано. Что могло бы произойти, если бы члены окружной коллегии адвокатов были хотя бы наполовину такими злобными, какими их старательно изображали, или если бы я не заручился поддержкой такого способного, трудолюбивого, бдительного и осторожного человека, как мистер Л. П. Уильямс, конечно, я не могу знать. Но я обязан воздать должное мосту, который благополучно перенес меня по нему. Я думаю, что тот факт, что у меня хватило мудрости выбрать своим помощником джентльмена, столь хорошо обученного и компетентного, навсегда останется свидетельством моей пригодности на должность маршала. Я также с удовольствием свидетельствую о щедрости мистера Филлипса, помощника судебного пристава, который предшествовал мистеру Уильямсу на этом посту, предоставив новому помощнику ценную информацию о различных обязанностях, которые ему придется выполнять. Далее я должен сказать о своем опыте работы в канцелярии маршала, что, хотя у меня есть основания знать, что выдающийся главный судья округа Колумбия и некоторые из его помощников были не очень довольны моим назначением, они всегда относились ко мне, а также главный секретарь судов достопочтенный Дж. Р. Мейгс и подчиненные последнего — за единственным исключением — с уважением, подобающим моей должности. Я полагаю, что среди выдающихся юристов Округа у меня было много друзей, и среди них были те, к кому я всегда мог с уверенностью обратиться в случае крайней необходимости за разумным советом и руководством, и этот факт, после всей враждебности, которую я ощутил в результате моего назначения и возродил моей речью в Балтиморе, является еще одним доказательством непобедимости всех чувств, проистекающих из народных предрассудков.

За все мои сорок лет размышлений и труда по продвижению свободы и благосостояния моей расы я никогда не сталкивался с более серьезными разногласиями с ведущими цветными людьми страны, чем тогда, когда я выступал против попыток привести в движение массовый исход цветного населения Юга в Северные Штаты; и все же я никогда не занимал позиции, в которой чувствовал бы себя лучше защищенным разумом и необходимостью. Обо мне говорили, что я перешел на сторону старого класса мастеров и что я был предателем своей расы; что я сам сбежал из рабства, и все же я противостоял другим, делая то же самое. Когда мои оппоненты снизошли до спора, они исходили из того, что цветное население Юга необходимо привести в соприкосновение со свободой и цивилизацией Севера; что ни один эмансипированный и преследуемый народ никогда не восставал и не мог восстать в присутствии народа, которым они были порабощены, и что истинное лекарство от бед, от которых страдали вольноотпущенники, состояло в том, чтобы инициировать уход израильтян из нашего современного Египта в страну, изобилующую если не “молоком и медом”, то уж точно свининой и мамалыгой.

Несомненно, под влиянием ослепительных перспектив, которые открывали перед ними сторонники движения Исхода, тысячи бедных, голодных, раздетых и обездоленных цветных людей были вынуждены покинуть Юг среди морозов и снегов ужасной зимы в поисках лучшей страны. С сожалением должен сказать, что в этом так называемом массовом исходе было что-то зловещее, поскольку выяснилось, что некоторые из агентов, наиболее активных в его продвижении, заключили соглашение с определенными железнодорожными компаниями, по которому они должны были получать по одному доллару с человека за всех таких пассажиров. Тысячи этих бедняков, путешествовавших лишь постольку, поскольку у них были деньги, чтобы покрыть свои расходы, были выброшены на дамбы Сент-Луиса в крайней нужде; и их рассказы о горе были таковы, что тронули сердце, гораздо менее чувствительное к человеческим страданиям, чем мое. Но в то время как я сочувствовал этим бедным введенным в заблуждение людям и делал все, что мог, чтобы остановить их опрометчивое и плохо организованное паническое бегство, я также делал все, что мог, чтобы помочь тем из них, кто был в пределах моей досягаемости, кто был на пути в эту землю обетованную. Сотни этих людей приехали в Вашингтон, и одно время здесь проживало от двух до трех сотен человек, которые не могли уехать дальше из-за нехватки денег. Я, не теряя времени, обратился к своим друзьям за помощью. Заметной среди этих друзей была миссис Элизабет Томпсон из Нью-Йорка - леди, которая несколько лет назад подарила нации великолепную историческую картину Карпентера “Подписание Прокламации об освобождении” и которая потратила большие суммы своих денег на расследование причин желтой лихорадки и на попытки найти средства для предотвращения ее разрушительных последствий в Новом Орлеане и других местах. Я убедился, что миссис Томпсон неизменно привержена требованиям человечности в этом, как и в других случаях, поскольку она без промедления прислала мне чек на двести пятьдесят долларов и при этом выразила пожелание, чтобы я незамедлительно сообщал ей о любой другой возможности творить добро. Насколько мало справедливости было оказано мне теми, кто обвинял меня в безразличии к благосостоянию цветного населения Юга из-за моего противодействия так называемому массовому исходу, видно из следующих выдержек из доклада на эту тему, представленного Конгрессу социальных наук в Саратоге, когда этот вопрос стоял перед страной:

“Как ни важен ручной труд повсюду, нигде он не является более важным и абсолютно необходимым для существования общества, чем на юге Соединенных Штатов. Машины могут продолжать выполнять, как они делали, большую часть работы Севера, но работа Юга требует для своей работы костей, сухожилий и мускулов самого сильного и выносливого вида. Труд на этом участке не должен знать передышки. Ее почва богата жизнью и энергией. Все силы природы в пределах ее границ удивительно энергичны, настойчивы и деятельны. Благодаря почти вечному лету, обильно насыщенному теплом и влагой, ее почва легко и быстро покрывается вредными сорняками, густыми лесами и непроходимыми джунглями. Потребовалось бы всего несколько лет без обработки почвы, чтобы подарить солнечный и плодородный Юг безлюдным летучим мышам и совам. Из этого состояния, шокирующего южанина, теперь видно, что ничто менее могущественное, чем обнаженная железная рука негра, не может спасти ее. Для него, как для рабочего с Юга, нет конкурента или замены. Мысль о том, чтобы занять его место кем-либо другим из рода человеческого, будет сочтена обманчивой и совершенно неосуществимой. Ни китаец, ни немец, ни норвежец, ни швед не могут изгнать его с сахарных и хлопковых полей Луизианы и Миссисипи. Они, несомненно, погибли бы на черном дне этих состояний, если бы их можно было побудить к эксперименту, чего они не могут сделать.

“Сама природа в этих Штатах приходит на помощь негру, сражается в его битвах и позволяет ему требовать условий от тех, кто хотел бы несправедливо обращаться с ним и угнетать его. Помимо зависимости от самого грубого и кременьообразного вида труда, климат Юга делает такой труд непривлекательным и резко отталкивающим для белого человека. Он боится этого, уклоняется от этого и отвергает это. Он избегает палящего солнца полей и ищет тени на верандах. Напротив, негр ходит, трудится и спит на солнце невредимым. Постоянное оправдание рабства было основано на знании этого факта. Было сказано, что миру необходимы хлопок и сахар, и что только негр может удовлетворить эту потребность, и что его можно заставить сделать это только под “благотворным кнутом” какого-нибудь кровожадного Легри. Последняя часть этого аргумента была счастливо опровергнута большими урожаями этих продуктов после Эмансипации; но первая его часть остается незыблемой.

“Даже если климат и другие естественные причины не защитят негров от любой конкуренции на рынке труда Юга, неизбежные социальные причины, вероятно, приведут к тому же результату. Рабовладельческая система этой части оставила после себя, как и должно было быть по характеру данного случая, нравы, обычаи и условия, которым свободные белые труженики не будут спешить подчиняться сами и их семьи. Они не эмигрируют со свободного Севера, где уважают труд, на недавно порабощенный Юг, где рабочих веками били кнутом, заковывали в цепи и унижали. Вполне естественно, что такая эмиграция происходит на той широте, на которой родились те, кто ее составляет. “Звезда Империи совершает свой путь не с Юга на Север, а с Востока на Запад”.

Отсюда видно, что зависимость плантаторов, землевладельцев и старого класса мастеров Юга от негров, какой бы раздражающей и унизительной для гордости и могущества южан она ни была, почти полная. Для них есть только один способ сбежать, и этот способ они, конечно же, не примут. Это значит снять с себя пальто, перестать строгать палки и рассуждать о политике на перекрестках, а самим отправиться работать на свои широкие и солнечные хлопковые и сахарные поля. Приглашение сделать это примерно так же грубо и неприятно для всех их склонностей, как было бы приглашением сойти в могилу. С неграми все по-другому. Ни естественные, ни искусственные, ни традиционные причины не стоят на пути вольноотпущенника к труду на Юге. Ни жара, ни демон лихорадки, таящийся в ее запутанных и илистых болотах, не пугают его, и сегодня он является признанным автором всего того процветания, красоты и цивилизации, которыми сейчас обладает Юг, и признанным вершителем ее судьбы.

“Итак, это выгодное положение негра; у него есть рабочая сила; Юг нуждается в ней и должен получить ее или погибнуть. Поскольку он свободен, теперь он может давать это или отказывать в этом, использовать это там, где он есть, или брать это в другом месте, как ему заблагорассудится. Его труд сделал его рабом, и его труд может, если он захочет, сделать его свободным, комфортным и независимым. Для него это больше, чем огонь, мечи, урны для голосования или штыки. Она затрагивает сердце Юга через его карман. Эта сила сослужила ему хорошую службу много лет назад, когда он находился в жесточайшей нужде. Если бы не это, он бы погиб, когда вышел из рабства. Это спасло его тогда и спасет снова. Освобождение пришло к нему в окружении крайне неблагоприятных обстоятельств. Это был не выбор или согласие людей, среди которых он жил, а вопреки их воле, и они боролись насмерть, чтобы предотвратить это. Его цепи были разорваны в буре и вихре гражданской войны. Без еды, без крова, без земли, без денег и без друзей он со своими детьми, больными, престарелыми и беспомощными, был брошен голым под открытое небо. За объявлением о его свободе немедленно последовал приказ его хозяина покинуть свое старое жилище и впредь искать хлеба из рук тех, кто дал ему свободу. Таким образом, ему пришлось пойти на отчаянную крайность в самом начале его освобождения, и мир с гуманной готовностью наблюдал за тем, что с ним будет. Опасность была неминуемой. Голод и смерть смотрели ему в лицо и делали его своей жертвой.

“Не скоро забудут, что в конце пятичасовой речи покойного сенатора Самнера, в которой он с непревзойденной ученостью и красноречием отстаивал предоставление избирательных прав вольноотпущенникам, лучшим аргументом, которым его встретили в Сенате, было то, что законодательство на данном этапе было бы совершенно излишним; что негры быстро вымирают и должны неизбежно и быстро исчезнуть.

“Каким бы бесчеловечным и шокирующим ни было это отправление миллионов людей на вымирание, крайность негров в тот момент не противоречила пророчеству, а благоприятствовала ему. Политика старого господствующего класса, продиктованная страстью, гордыней и местью, заключалась тогда в том, чтобы сделать свободу негра для него, по возможности, большим бедствием, чем было его рабство. Но, к счастью, как для старого мастер-класса, так и для недавно освобожденных, тогда пришла, как придет и сейчас, трезвая вторая мысль. Тогда старый мастер-класс обнаружил, что совершил большую ошибку. Оно лишило себя средств к существованию. Оно уничтожило руки и покинуло рты. Оно морило голодом негров и морило голодом себя. Даже для удовлетворения собственного гнева и обиды она не могла позволить, чтобы ее поля оставались невозделанными, а столы не ломились от еды. Следовательно, вольноотпущенник, руководствующийся не столько гуманностью, сколько алчностью, не столько выбором, сколько необходимостью, был быстро призван обратно к труду и жизни.

Но теперь, после четырнадцати лет службы и четырнадцати лет разлуки с видимым присутствием рабства, в течение которых он продемонстрировал как расположение, так и способность поставлять рабочую силу на рынок Юга, и что он мог бы добиться гораздо большего успеха в качестве вольноотпущенника, чем когда-либо в качестве раба; что теми же руками, вдохновленный свободой и надеждой, можно было бы вырастить больше хлопка и сахара, чем можно вырастить под влиянием рабства и кнута, он снова, увы! в глубочайшей беде; снова без дома, под открытым небом, со своей женой и малышами. Он бродит по солнечным берегам Миссисипи, трепещущий в лохмотьях и нищете, скорбно умоляя жестокосердных капитанов пароходов взять его на борт; в то время как друзья эмиграционного движения усердно собирают средства по всему Северу, чтобы помочь ему уехать из его старого дома в новый Ханаан Канзаса ”.

Я сожалею, что вынужден опустить приводимое ниже изложение причин, приведенных для движения "Исход", и мое объяснение их, но из-за нехватки места я могу представить только те части статьи, которые наиболее ярко и в наименьшем количестве слов выражают мою позицию по этому вопросу. Я продолжаю говорить.

“Каким бы плохим ни было положение негров сегодня на Юге, было время, когда оно было вопиюще и несравненно хуже. Несколько лет назад у него ничего не было - даже самого себя. Он принадлежал кому-то другому, кто мог распоряжаться его личностью и его трудом, как ему заблагорассудится. Теперь у него есть он сам, его труд и его право распоряжаться тем и другим так, как лучше всего соответствует его собственному счастью. У него есть больше. Его положение в высшем законе страны - Конституции Соединенных Штатов — не подлежит изменению или влиянию какого-либо стечения обстоятельств, которое может произойти в ближайшем или отдаленном будущем. Четырнадцатая поправка делает его гражданином, а Пятнадцатая - избирателем. Имея за спиной власть, которая работает на него и которую у него нельзя отнять, негр Юга может мудро дождаться своего часа. Ситуация на данный момент исключительная и преходящая. Все постоянные полномочия правительства на его стороне. Что, хотя на данный момент рука насилия ущемляет права негров на Юге, эти права возродятся, выживут и снова расцветут. Они не единственные, с кем в момент народных волнений жестоко обращались и исключали из избирательных участков. Ирландцы и голландцы часто подвергались подобному обращению. Бостон, Балтимор и Нью-Йорк были сценами беззаконного насилия; но теперь эти сцены исчезли . . . . . Ни на йоту не ослабляя нашего ужаса и негодования по поводу бесчинств, совершенных в некоторых частях Южных Штатов против негров, мы не можем не рассматривать нынешнюю агитацию по поводу исхода африканцев с Юга как несвоевременную и в некоторых отношениях вредную. Сегодня мы стоим в начале великой и благотворной реакции. Растет признание долга американского народа охранять личные и политические права всех жителей всех Штатов; отстаивать принципы, на основе которых было подавлено восстание, отменено рабство и страна спасена от расчленения и разорения.

“Сегодня мы видим и чувствуем то, чего не видели и не чувствовали раньше, что время примирения и доверия к чести покойных мятежников и рабовладельцев прошло. Сам президент Соединенных Штатов, оставаясь по-прежнему либеральным, справедливым и великодушным по отношению к Югу, все же призвал прекратить движение в этом направлении и смело, твердо и умело отстаивал конституционные полномочия по поддержанию общественного мира в каждом штате Союза и на каждый день в году, и отстаивал эту позицию вопреки всем полномочиям Палаты представителей и Сената.

“Мы стоим на пороге заметных и решительных перемен в государственной мудрости наших правителей. Каждый день приносит новые и все возрастающие доказательства того, что мы являемся и по праву должны быть нацией; что конфедеративные представления о природе и полномочиях нашего правительства должны были погибнуть в восстании, которое они поддержали; что они являются анахронизмами и суевериями и больше не годятся для того, чтобы быть на поверхности . . . . .

“В такое время, столь полное надежды и мужества, прискорбно, что раздается крик отчаяния в защиту цветного населения Юга; прискорбно, что люди ездят по стране просить милостыню от имени бедного цветного человека Юга и говорят людям, что правительство не имеет полномочий обеспечивать соблюдение Конституции и законов в этой части, и что у бедного негра нет другой надежды, кроме как посадить его на новой земле Канзаса или Небраски.

“Эти люди наносят реальный ущерб цветному населению Юга. Они дают своим врагам преимущество в аргументации в пользу их мужественности и свободы. Они предполагают свою неспособность позаботиться о себе. Стране расскажут о сотнях тех, кто уезжает в Канзас, но не о тысячах тех, кто остается в Миссисипи и Луизиане.

“Это будет рассказано об обездоленных, которым требуется материальная помощь, но не о множестве людей, которые храбро поддерживают себя там, где они есть.

“В Джорджии негры платят налоги на шесть миллионов долларов; в Луизиане - на сорок или пятьдесят миллионов; и на неизвестные суммы в других Южных Штатах.

“Почему люди, добившиеся такого прогресса в течение нескольких лет, должны быть унижены и шокированы агентами массового исхода, выпрашивающими деньги, чтобы выселить их из их домов; особенно в то время, когда все указывает на то, что обиды и трудности, с которыми они сталкиваются, скоро будут исправлены?

Помимо изложенного таким образом возражения, очевидно, что публичная и шумная пропаганда всеобщего бегства цветного населения с Юга на Север неизбежно является отказом от великого и первостепенного принципа защиты личности и собственности в каждом штате Союза. Это уклонение от торжественного обязательства. Задача этой страны - защищать своих граждан там, где они находятся, а не перевозить их туда, где они не будут нуждаться в защите. Лучшее, что можно сказать об этом массовом исходе в этом отношении, это то, что это попытка подняться каким-то другим путем, это целесообразная, промежуточная мера, которая имеет тенденцию ослаблять в общественном сознании чувство абсолютного права, власти и долга правительства, поскольку оно признает, по крайней мере косвенно, что на территории Юга закон страны не может требовать повиновения, урны для голосования не могут содержаться в чистоте, мирные выборы не могут быть проведены, Конституция не может быть исполнена, а жизнь и свободы лояльных и миролюбивых граждан не могут быть защищены. не может быть защищен. Это капитуляция, преждевременная, приводящая в уныние капитуляция, поскольку она обеспечила бы свободу и свободные институты миграцией, а не защитой; бегством, а не правом; отправлением в чужую страну, а не пребыванием в своей собственной. Это оставляет весь вопрос о равных правах на земле Юга открытым и все еще подлежащим урегулированию, учитывая моральное влияние исхода против нас; поскольку это признание полной невыполнимости равных прав и равной защиты в любом государстве, где эти права могут быть нарушены насилием.

“Не похоже, что друзья свободы должны тратить время, талант или способствовать этому массовому исходу в качестве желательной меры ни для Севера, ни для Юга. Если народ этой страны не может быть защищен в каждом штате Союза, правительство Соединенных Штатов лишено своего законного достоинства и власти, недавнее восстание восторжествовало, суверенитет нации - пустое название, а сила и авторитет в отдельных штатах превышают силу и авторитет Соединенных Штатов. . . . . .

“Цветным жителям Юга, которые только начинают накапливать небольшую собственность и закладывать фундамент семьи, не следует спешить продавать это немногое и уезжать на берега Миссисипи. Привычка кочевать с места на место в поисках лучших условий существования никогда не бывает хорошей. Мужчина никогда не должен покидать свой дом ради нового, пока он не приложит серьезных усилий к тому, чтобы его ближайшее окружение соответствовало его желаниям. Время и энергия, затраченные на переезды с места на место, если они будут использованы для создания ему комфортного дома там, где он находится, в девяти случаях из десяти окажутся наилучшей инвестицией. Ни один народ никогда не делал многого для себя или для мира без ощущения и вдохновения родной земли, постоянного дома, знакомого соседства и общих ассоциаций. Факт рождения таким образом оказывает возвышающее воздействие на ум и сердце человека. Гораздо приятнее иметь возможность сказать, что я здесь родился и знаю всех людей, чем сказать, что я здесь чужой и никого из них не знаю.

“Не подлежит сомнению, что в той мере, в какой этот массовый исход способствует беспокойству цветных людей Юга, нарушает их чувство дома и заставляет жертвовать положительными преимуществами там, где они есть, ради воображаемых преимуществ в Канзасе или где-либо еще, это зло. Некоторые продали свои маленькие домики, своих кур, мулов и свиней в жертву, чтобы последовать за массовым исходом. Дайте понять, что вы уезжаете, и вы рекламируете тот факт, что ваш мул потерял половину своей стоимости, потому что ваше пребывание с ним составляет половину его стоимости. Пусть цветные жители Джорджии выставят на продажу свою собственность стоимостью в шесть миллионов долларов с целью покинуть Грузию, и они не осознают и половины ее стоимости. Земля немногого стоит там, где нет людей, чтобы занять ее, и мул немногого стоит там, где его некому погонять.

“Можно с уверенностью утверждать, что независимо от того, пропагандируется ли это и одобряется ли оно на том основании, что это увеличит политическую власть Республиканской партии и, таким образом, поможет укрепить Север против сильного Юга, или на том основании, что это увеличит силу и влияние цветного населения как политического элемента и позволит им лучше защищать свои права и обеспечит их моральный и социальный подъем, исход окажется разочарованием, ошибкой и провалом; потому что, что касается укрепления Республиканской партии, эмигранты поедут только в те штаты, где Республиканская партия уже достаточно сильна и солидна". с их голосами и в отношении другой части аргумента это потерпит неудачу, потому что оно отбирает цветных избирателей из той части страны, где их достаточно много, чтобы избрать часть из своего числа на почетные и прибыльные места, и помещает их в страну, где их доля по отношению к другим классам будет настолько мала, что они не будут признаны политическим элементом или иметь право быть представленными кем-либо из них самих. И далее, поскольку, отправляясь туда, куда они пожелают, они должны какое—то время неизбежно нести с собой бедность, невежество и другие отталкивающие явления, унаследованные от их прежнего рабского положения - обстоятельство, которое с такой же вероятностью приведет к голосованию за демократов, как и за республиканцев, и вызовет ожесточенное предубеждение против них, как и к появлению у них друзей . . . . .

“Достаточно очевидно, что массовый исход менее вреден как мера, чем аргументы, которыми он подкрепляется. Первое является результатом чувства возмущения и отчаяния, но другое проистекает из холодного, эгоистичного расчета. Одно из них является результатом искреннего отчаяния и сильно взывает к сочувствию людей, другое - это апелляция к нашему эгоизму, который уклоняется от того, чтобы поступать правильно, потому что путь труден.

“Юг - это не только лучшая местность для негра с точки зрения его политических сил и возможностей, но и лучшая для него сфера труда. Он здесь, как нигде больше, абсолютно необходим. Он обладает монополией на рынке труда. Его труд - единственный труд, который может успешно продаваться на этом рынке. Этот факт, проявив немного мудрости и твердости, позволит ему продавать свой труд там на более выгодных для себя условиях, чем в другом месте. Поскольку нет конкурентов или заменителей, он может требовать цены на проживание с уверенностью, что спрос будет удовлетворен. Массовый исход лишил бы его этого преимущества . . . .

“Негр, как уже упоминалось, в высшей степени южанин. Он таков как по конституции, так и по привычкам, как телом, так и разумом. Он возьмет с собой на Север не только южные способы труда, но и южный образ жизни. Беспечные и расточительные привычки Юга не могут быть искоренены за одно поколение. Если их придерживаются на Севере, среди свирепых ветров и снегов Канзаса и Небраски, эмиграция должна быть большой, чтобы сохранить их численность . . . .

“Как утверждение власти народом, к которому до сих пор относились с горьким презрением, как решительный и язвительный протест против своевольной, жадной и бесстыдной несправедливости по отношению к слабым и беззащитным, как средство открыть слепым глаза угнетателей на их глупость и опасность, исход оказал ценную услугу. Выполнила ли она на данный момент все, на что способна в этом направлении, - это вопрос, который вполне может быть рассмотрен. Обладая умеренной степенью разумного руководства среди рабочего класса Юга, должным образом отстаивая справедливость своего дела и мудро используя пример исхода, они могут легко добиться лучших условий оплаты своего труда, чем когда-либо прежде. Исход - это лекарство, а не пища; он предназначен для лечения болезней, а не здоровья, его следует принимать не по выбору, а по необходимости. При нормальном положении вещей Юг - лучшее место для негра. Нигде больше ему не обещают более счастливого будущего. Пусть он останется там, если сможет, и спасет и Юг, и себя от цивилизации. Хотя, однако, в данных обстоятельствах для вольноотпущенников может быть высшей мудростью оставаться там, где они есть, не следует поощрять какие-либо меры принуждения, направленные на то, чтобы удержать их там. Американский народ обязан, если он связан или может быть связан чем-либо, держать северные ворота Юга открытыми для черных и белых и для всех людей. “Время отстаивать право, - говорит Вебстер, - наступает тогда, когда оно ставится под сомнение. Если будет предпринята попытка силой или обманом заставить цветных людей остаться там, они должны во что бы то ни стало уйти — уйти быстро и, если потребуется, умереть при попытке ”.

ГЛАВА XVI. “ВРЕМЯ УРАВНОВЕШИВАЕТ ВСЕ”.

Возвращение к “старому мастеру” — Последнее интервью — Капитан. Признание Олда: “Если бы я был на вашем месте, я поступил бы так же, как вы” — Речь в Истоне — Тамошняя старая тюрьма — Приглашение покататься на налоговом катере "Гатри" — Достопочтенный Дж. Л. Томас — Посещение старой плантации — Дома полковника. Ллойд — Теплый прием и внимание — Знакомые сцены — Старые воспоминания - Место захоронения - Гостеприимство — Любезный прием от миссис Бьюкенен — Цветочный подарок маленькой девочке — Обещание “хорошо провести время” — Речь в Harper's Ferry, День украшения, 1881 г. — Колледж Сторер — Достопочтенный А. Дж. Хантер.


Тон ведет происшествия , к которому он моя цель, чтобы привлечь внимание и делают заметным в настоящей главе, будет, я думаю, адрес воображение читателя со своеобразной и поэтической силой, и может вполне быть достаточно для театрализованной сцене они, конечно, себе позволить еще одна поразительная иллюстрация банально говоря, что “истина страннее, чем фикция.”

Первое из этих событий произошло четыре года назад, когда по прошествии более чем сорока лет я посетил капитана Томаса Олда и взял у него интервью в Сент-Майклсе, округ Талбот, штат Мэриленд. Те, кто следил за нитью моего рассказа, наверняка помнят, что Сент-Майклс когда-то был местом моего проживания и местом некоторых из моих самых печальных опытов рабской жизни; и что я уехал оттуда, или, скорее, был вынужден уехать оттуда, потому что считалось, что я выписал пропуска для нескольких рабов, позволяющие им сбежать из рабства, и что известные рабовладельцы в том районе за это предполагаемое преступление пригрозили застрелить меня на месте, и чтобы предотвратить исполнение этой угрозы, мой хозяин отправил меня в Балтимор.

Поэтому мое возвращение в это место, в мир, среди тех же людей, было достаточно странным само по себе, но то, что я оказался там по официальному приглашению капитана. То, что Томас Олд, которому тогда было за восемьдесят, подошел к постели своего умирающего, очевидно, с целью дружеского разговора о наших прошлых отношениях, было фактом еще более странным, и до его возникновения я никогда не мог себе представить, что это возможно. Для меня, капитан. Олд поддерживал отношения учителя — отношения, к которым я питал крайнее отвращение и которые в течение сорока лет я осуждал со всей горечью духа и яростью речи. Он подавил мою личность, подчинил меня своей воле, сделал собственностью мое тело и душу, низвел меня до состояния движимого имущества, нанял меня известному работорговцу, чтобы меня обрабатывали как скотину и пороли до покорности; он забрал мои кровные заработки, отправил меня в тюрьму, выставил на продажу, закрыл мою воскресную школу, запретил мне учить своих товарищей-рабов читать под страхом тридцати девяти ударов плетью по голой спине; он продал мое тело своему брату Хью, прикарманил цену за мою плоть и кровь без каких-либо видимых угрызений совести . Я, со своей стороны, объездил всю эту страну и Англию, выставляя его поведение, как и поведение других рабовладельцев, на порицание всем людям, которые хотели прислушаться к моим словам. Я сделал его имя и его деяния известными миру своими произведениями на четырех разных языках, и все же спустя четыре десятилетия мы снова были здесь лицом к лицу — он в своей постели, постаревший и трепещущий, приближающийся к закату жизни, и я, его бывший раб, маршал Соединенных Штатов округа Колумбия, держащий его за руку и дружески беседующий с ним, в своего рода окончательном урегулировании прошлых разногласий, готовящийся к тому, чтобы он сошел в могилу, где всем различиям приходит конец, и где великое и малое, раб и его хозяин сведены к одному уровню. Если бы во времена рабства меня попросили навестить этого человека, я бы расценил это приглашение как попытку надеть оковы на мои лодыжки и наручники на запястья. Это было бы приглашением на аукционную площадку и кнутом для рабов. При старом режиме у меня не было никаких дел с этим человеком, кроме как держаться от него подальше. Но теперь, когда рабство было уничтожено, и раб и хозяин стояли на равных, я не только хотел встретиться с ним, но и был очень рад сделать это. Условия были благоприятны для воспоминания всех его добрых дел и великодушного смягчения всех его злых. Он больше не был для меня рабовладельцем ни фактически, ни по духу, и я относился к нему так же, как и к самому себе, - жертвой обстоятельств рождения, воспитания, закона и обычая.

Наши пути были определены за нас, а не нами самими, мы оба были брошены силами, которые не спрашивали нашего согласия, в могучее течение жизни, которому мы не могли ни сопротивляться, ни контролировать. В этом потоке он был хозяином, а я рабыней; но теперь наши жизни приближались к точке, где различия исчезают, где даже постоянство ненависти рушится, где облака гордости, страсти и эгоизма рассеиваются перед яркостью бесконечного света. В такое время и в таком месте, когда человек вот-вот закроет глаза на этот мир и будет готов шагнуть в вечное неизвестное, ни одно слово упрека или горечи не должно долететь до него или сорваться с его губ; и в данном случае это правило не было нарушено ни с одной из сторон.

Как и этот визит к капитану . Это событие стало предметом насмешек бессердечных ничтожеств и вызвало сожаление серьезных людей как ослабление моего пожизненного свидетельства против рабства, и поскольку отчет об этом, опубликованный в газетах сразу после того, как это произошло, был в некоторых отношениях ущербным и приукрашенным, возможно, будет уместно точно изложить, что было сказано и сделано на этом интервью.

Прежде всего , следует понять , что я не ходил в Сент - Майклс после капитана . По приглашению старого друга, но по приглашению моего темнокожего друга Чарльза Колдуэлла; но когда он оказался там, капитан. Олд послал мистера Грина, человека, постоянно сопровождавшего его во время болезни, сказать мне, что он был бы очень рад меня видеть, и пожелал, чтобы я проводил Грина до его дома, что я и исполнил. Подойдя к дому, я был встречен мистером У. М. Х. Браффом, зятем капитана. Олд и миссис Луиза Брефф, его дочь, и они немедленно проводили его в спальню капитана. Олд. Мы обратились друг к другу одновременно: он назвал меня “маршал Дуглас”, а я, как всегда называл его, “капитан Олд”. Услышав, что он назвал меня “Маршал Дуглас”, я немедленно нарушил формальный характер встречи, сказав: “Для вас, как и прежде, не маршал, а Фредерик”. Мы сердечно пожали друг другу руки, и при этом он, долгое время страдавший параличом, расплакался, как это делают люди, страдающие таким недугом, когда их охватывает какое-либо глубокое чувство. Вид его, перемены, которые произвело в нем время, его дрожащие руки, постоянно находящиеся в движении, и все обстоятельства его состояния глубоко тронули меня, на какое-то время заглушили мой голос и лишили дара речи. Однако мы оба справились со своими чувствами и свободно поговорили о прошлом.

Хотя разум капитана был сломлен возрастом и параличом, он был удивительно ясен и силен. Олд. После того как он успокоился, я спросил его, что он думает о моем поведении, когда я сбежал и отправился на Север. Он немного поколебался, словно подбирая правильные формулировки для ответа, и сказал: “Фредерик, я всегда знал, что ты слишком умен, чтобы быть рабом, и если бы я был на твоем месте, я бы поступил так же, как ты”. Я сказал: “Капитан. Старина, я рад слышать это от вас. Я убежал не от тебя, а от рабства; дело было не в том, что я меньше любил цезаря, а в том, что Рим я любил больше”. Я сказал ему, что допустил ошибку в своем рассказе, копию которого я ему послал, приписав ему неблагодарное и жестокое обращение с моей бабушкой; что я сделал это, предположив, что при разделе имущества моего старого хозяина, мистера Эрона Энтони, моя бабушка досталась ему, и что он оставил ее в преклонном возрасте, когда она больше не могла быть ему полезна, чтобы она жила в одиночестве, и никто не мог ей помочь, или, другими словами, выгнал ее умирать, как старую лошадь. “Ах! ” сказал он, “ это была ошибка, я никогда не владел твоей бабушкой; при разделе рабов она перешла к моему шурину Эндрю Энтони; но, - быстро добавил он, - я привез ее сюда и заботился о ней, пока она была жива”. Дело в том, что после написания моего рассказа о состоянии моей бабушки, на которое таким образом было обращено внимание капитана Олда, он спас ее от нищеты. Я сказал ему, что эта моя ошибка была исправлена, как только я ее обнаружил, и что у меня ни в коем случае не было желания быть к нему несправедливым; что я считаю нас обоих жертвами системы. “О, мне никогда не нравилось рабство, - сказал он, - и я намеревался освободить всех моих рабов, когда они достигнут двадцатипятилетнего возраста”. Я сказал ему, что мне всегда было любопытно узнать, сколько мне лет, что для меня было серьезной проблемой не знать, когда у меня день рождения. Он сказал, что не может сказать мне этого, но он думал, что я родился в феврале 1818 года. Эта дата сделала меня на год моложе, чем я сам предполагал, исходя из того, что сказала мне госпожа Лукреция, бывшая жена капитана Олда, когда я уезжал из Ллойда в Балтимор весной 1825 года; она тогда сказала, что мне восемь, а скоро будет девять. Я знаю, что это было в 1825 году, когда я поехал в Балтимор, потому что именно в тот год мистер Джеймс Бичем построил большой фрегат у подножия Аллисана-стрит для одного из южноамериканских правительств. Судя по этому, а также по некоторым событиям, произошедшим у полковника Ллойда, о которых мальчик младше восьми лет, ничего не смыслящий в книгах, вряд ли обратил бы внимание, я склонен полагать, что миссис Лукреция была ближе к моему возрасту, чем ее муж.

Прежде чем я отошел от его постели, капитан Олд с веселой уверенностью рассказал о великих переменах, которые его ожидают, и почувствовал, что готов уйти с миром. Видя его крайнюю слабость, я не стал затягивать свой визит. Вся беседа длилась не более двадцати минут, и мы расстались, чтобы больше не встречаться. Вскоре после этого в газетах было объявлено о его смерти, и тот факт, что он когда-то владел мной как рабыней, был упомянут как делающий это событие заслуживающим внимания.

Возможно, не совсем художественно говорить в этой связи о другом инциденте примерно того же характера, что и тот, о котором я только что рассказал, и все же он вполне естественно находит здесь место; а именно, о моем визите в город Истон, административный центр округа Талбот, два года спустя, чтобы выступить с речью в здании суда в пользу некоторых местных ассоциаций. Этот визит показался мне интересным из-за того факта, что сорок пять лет назад меня вместе с Генри и Джоном Харрисами со связанными руками притащили в Истон на поводу у лошадей, посадили в тюрьму и предложили на продажу за то, что я намеревался сбежать из рабства.

Легко заметить, что этот визит по прошествии такого долгого времени принес с собой чувства и размышления, которые могут пробудить только необычные обстоятельства. Там стояла старая тюрьма с побеленными стенами и железными решетками, как тогда, в юности, когда я слышал лязг ее тяжелых замков и засовов у себя за спиной.

Также странно, что мистер Джозеф Грэм, который тогда был шерифом округа и который запер меня в этом мрачном месте, был еще жив, хотя ему было уже под восемьдесят, и был одним из джентльменов, которые сейчас оказали мне теплый и дружеский прием и были среди моих слушателей, когда я произносил свою речь в Здании Суда. Там же, на том же старом месте, стояла Таверна Соломона Лоу, где когда-то обычно собирались работорговцы, и где я теперь поселился, и ко мне относились с гостеприимством и вниманием, о которых я и не мечтал в прежние времена.

Когда человек далеко продвинулся на жизненном пути, когда он видел и путешествовал по большей части этого огромного мира, и у него было много странных впечатлений от тени и солнечного света, когда большие расстояния во времени и пространстве отделяют его от точки отправления, естественно, что его мысли должны вернуться к месту его начала, и что его должно охватить сильное желание вернуться к сценам из его ранних воспоминаний и пережить в памяти события своего детства. По крайней мере, такими в течение нескольких лет были мои мысли и чувства по отношению к плантации полковника Ллойда на реке Уай, округ Талбот, штат Мэриленд; ибо я ни разу не был там с тех пор, как покинул ее в 1825 году, когда мне было восемь лет.

Пока продолжалось рабство, конечно, это вполне естественное желание не могло быть безопасно удовлетворено; ибо мое присутствие среди рабов было опасно для общественного спокойствия, и терпеть его можно было не больше, чем волка среди овец или пожар в магазине. Но теперь, когда результаты войны изменили все это, я в течение нескольких лет был полон решимости вернуться в свой старый дом при первой возможности. Говоря об этом моем желании прошлой зимой достопочтенному Дж. Джон Л. Томас, эффективный сборщик налогов в порту Балтимора и ведущий республиканец штата Мэриленд, очень уговаривал меня поехать и добавил, что он часто совершал поездки на восточное побережье на своем грузовом катере “Гатри", иначе известном во время войны как “Юинг", и был бы очень рад, если бы я сопровождал его в одной из таких поездок. Я выразил некоторые сомнения относительно того, как такой визит будет воспринят нынешним полковником. Эдвард Ллойд, ныне владелец the old place и внук губернатора Эда. Мистер Томас тут же заверил меня, что, насколько ему известно, у меня не должно возникнуть никаких проблем на этот счет. Мистер Ллойд был джентльменом либеральных взглядов, и он, без сомнения, очень любезно отнесся бы к моему визиту. Я был очень рад принять это предложение. Возможность для поездки, однако, представилась только 12 июня, и в тот день в компании с господами Дж. Томас, Томпсон и Чемберлен поднялись на борт катера, и мы отправились в намеченный визит. Через четыре часа после выхода из Балтимора мы бросили якорь на реке у поместья Ллойд, и с палубы нашего судна я еще раз увидел величественные трубы величественного старого особняка, который в последний раз видел с палубы “Салли Ллойд”, когда был мальчиком. Я ушел оттуда рабом, а вернулся свободным человеком. Я уехал оттуда неизвестным внешнему миру, а вернулся хорошо известным; я уехал оттуда на грузовом судне и вернулся на доходном катере; я уехал на судне, принадлежащем полковнику. Эдвард Ллойд и вернулся на одном из них, принадлежащем Соединенным Штатам.

Как только мы бросили якорь, мистер Томас отправил записку полковнику. Эдвард Ллойд, объявляющий о моем присутствии на борту его Катера и приглашающий его познакомиться со мной, сообщающий ему, что я желаю, если он согласится, вновь посетить мой старый дом. В ответ на эту записку мистер Говард Ллойд, сын полковника. Ллойд, молодой джентльмен с очень приятными манерами, поднялся на борт катера и был представлен нескольким джентльменам и мне.

Он сказал нам, что его отец уехал в Истон по делам, выразил сожаление по поводу его отсутствия, выразил надежду, что он вернется до нашего отъезда, а тем временем радушно принял нас и пригласил на берег, проводил по окрестностям и оказал нам такой сердечный прием, какого мы только могли пожелать. Надеюсь, меня простят за то, что я говорю об этом инциденте с большим самодовольством. Это было то, что могло случиться лишь с немногими людьми, и только раз в жизни. Продолжительность человеческой жизни слишком коротка для повторения событий, происходящих на расстоянии пятидесяти лет. Легко представить, что я был глубоко тронут и на меня это сильно повлияло. И вот я был здесь, меня приветствовал и сопровождал правнук полковника Эдварда Ллойда — джентльмена, которого я хорошо знал пятьдесят шесть лет назад, и чья фигура и черты лица так живо запечатлелись в моей памяти, как будто я видел его только вчера. Он был джентльменом старины, элегантным в своей одежде, достойным в своих манерах, немногословным человеком с внушительной осанкой; и я легко могу представить, что ни один губернатор штата Мэриленд никогда не пользовался большим уважением, чем этот прадед молодого джентльмена, стоящего сейчас передо мной. Вместе с мистером Говардом был его младший брат Декоза, смышленый мальчик восьми или девяти лет, черты его лица и все его скромные и грациозные движения выдавали его аристократическое происхождение. Глядя на него, я не мог удержаться от размышлений, естественно возникших после того, как я увидел так много поколений одной и той же семьи в одном поместье. Я видел старшего Ллойда и теперь прогуливался с самым молодым членом клуба с таким именем. Что касается самого места, то я был приятно удивлен, обнаружив, что время так мягко обошлось с ним и что во всем его убранстве оно так мало изменилось по сравнению с тем, каким было, когда я его покидал, и с тем, как я его описывал в другом месте. Почти ничего не пропало, за исключением отрядов маленьких чернокожих детей, которые когда-то были видны во всех направлениях, и огромного количества рабов на его полях. Полковник Дж. Поместье Ллойда занимало двадцать семь тысяч акров, а приусадебная ферма - семь тысяч. Во времена моего детства только на приусадебной ферме работали шестьдесят человек. Теперь, с помощью машин, эту работу выполняют десять человек. Я обнаружил, что почти все здания, придававшие ему вид деревни, устояли, и я был поражен, обнаружив, что так точно сохранял в памяти их внешний вид и расположение в течение стольких лет. Там был длинный квартал, квартал на холме, жилой дом моего старого учителя Аарона Энтони; дом надсмотрщика, который когда-то занимали Уильям Севьер, Остин Гор, Джеймс Хопкинс и другие надсмотрщики. Рядом с домом моего старого хозяина находилась кухня, где хозяйничала тетя Кэти и где моя голова неоднократно получала удары от ее недружелюбной руки. Я с особым интересом заглянул в эту кухню и вспомнил, что именно там я в последний раз видел свою мать. Я подошел к окну, у которого мисс Лукреция обычно сидела со своим шитьем и у которого я обычно напевал, когда был голоден, - сигнал, который она хорошо понимала и на который с готовностью откликалась хлебом. Маленький чулан, в котором я спал в мешке, перенесли в комнату; земляной пол тоже исчез под досками. Но в целом дом почти такой же, каким был в старину. Недалеко от него находилась конюшня, которой раньше заведовал старый Барни. Склад в конце его, ключи от которого были у моего хозяина, был убран. Исчез и большой каретный сарай, в котором во времена моего детства стояли две или три прекрасные кареты, несколько фаэтонов, двуколки и большие сани - последними редко пользовались. Этот каретный сарай представлял для меня большой интерес, потому что полковник. Ллойд иногда разрешал своим слугам использовать его для торжественных случаев, и в это время там звучала музыка и танцевали. За этими двумя исключениями дома в поместье сохранились. Там была мастерская сапожника, где дядя Эйб мастерил и чинил обувь; и там была кузница, где дядя Тони ковал железо, еженедельное закрытие которой впервые научило меня отличать воскресенье от других дней. Старый сарай тоже был там — конечно, потрепанный временем, но все еще в хорошем состоянии — место, вызывавшее у меня огромный интерес в детстве, потому что я часто приходил туда послушать болтовню и понаблюдать за полетом ласточек среди его высоких балок и под его просторной крышей. Время внесло некоторые изменения в деревья и листву. Ломбардские тополя, в ветвях которых обычно собирались и пели краснокрылые дрозды и музыка которых пробуждала в моем юном сердце глубокие и неопределимые чувства и устремления, исчезли; но дубы и вязы, где юный Дэниел — дядя нынешнего Эдварда Ллойда — обычно делил со мной свои пирожные и бисквиты, были такими же величественными и прекрасными, как всегда. Я выразил пожелание мистеру Говарду, чтобы его проводили на семейное кладбище, и мы направились туда. Это замечательное место — место упокоения всех умерших Ллойдов на протяжении двухсот лет, поскольку семья владела поместьем со времен основания колонии Мэриленд.


ПОСЕЩЕНИЕ МОГИЛЫ ПОЛКОВНИКА ЛЛОЙДА.

Тамошние гробницы напоминали те, что можно увидеть на территории поросших мхом церквей в Англии. Сами имена тех, кто спит в старейшем из них, рассыпались и стали неразборчивыми. Все в нем впечатляет и наводит на мысль о преходящем характере человеческой жизни и славы. Никто не мог стоять под его плакучими ивами, среди его ползучего плюща и мирта и смотреть сквозь его мрачные тени без ощущения необычной торжественности. Первое погребение, свидетелем которого я когда-либо был, произошло в этом месте. Это была прапрабабушка, привезенная из Аннаполиса в гробу красного дерева и тихо, без церемоний преданная земле.

Находясь здесь, мистер Ховард собрал для меня букет цветов и вечнозеленых растений с разных могил вокруг нас, и я бережно отнесла его к себе домой на сохранение.

Примечательными среди могил были могилы адмирала Бьюкенена, который командовал “Мерримаком“ в бою на Хэмптон-Роудс с ”Монитором" 8 марта 1862 года, и генерала армии Конфедерации Уинтера, обоих зятьев старшего Ллойда. Мне также указали на могилу жителя Массачусетса, мистера Пейджа, учителя в нашей семье, которого я часто видел и задавался вопросом, о чем он мог думать, молча расхаживая взад и вперед по садовым дорожкам, всегда в одиночестве, поскольку он не общался ни с капитаном Энтони, ни с мистером Макдермотом, ни с надзирателями. Казалось, он был сам по себе. Я полагаю, что он жил где-то недалеко от Гринфилда, штат Массачусетс, и члены его семьи, возможно, впервые узнают из этих строк о месте его захоронения; поскольку у меня было предположение, что они мало что знали о нем после того, как он однажды покинул дом.

Затем мы посетили сад, который по-прежнему содержался в прекрасном состоянии, но не так, как во времена старшего Ллойда, ибо тогда за ним постоянно ухаживали мистер Макдермот, ученый садовник, и четыре опытных руки, и он был, пожалуй, самой красивой достопримечательностью этого места. Оттуда нас пригласили в то, что рабы называли Большим домом — особняк Ллойдов, и нам помогли занять кресла на его величественной веранде, откуда открывался прекрасный вид на сад с широкими дорожками, окруженными самшитом и украшенными фруктовыми деревьями и цветами почти всех сортов. Более спокойной и умиротворяющей сцены я редко встречал ни в этой, ни в какой другой стране.

Вскоре нас пригласили из этого восхитительного вида в большую столовую, обставленную старомодной мебелью, буфетом красного дерева, хрустальными канделябрами, графинами, бокалами и фужерами для вина, и сердечно пригласили подкрепиться вином самого превосходного качества.

Сказать, что наш прием был во всех отношениях приятным, - это всего лишь слабое выражение чувств каждого из нас.

Покинув Большой Дом, я стал известен цветным людям, некоторые из которых были детьми тех, кого я знал мальчиком. Все они, казалось, обрадовались, увидев меня, и были довольны, когда я назвал имена многих старых слуг и указал на каюту, где доктор Коппер, старый раб, обычно учил нас с гикориевой палочкой в руке произносить “Молитву Господню”. Проведя с ними немного времени, мы попрощались с мистером Говардом Ллойдом, поблагодарив его за доброе внимание, и отправились в Сент-Майкл, место, о котором я уже говорил.

Следующая часть этой незабываемой поездки привела нас в дом миссис Бьюкенен, вдова адмирала Бьюкенена, одна из двух единственных живых дочерей старого губернатора Ллойда, и здесь меня приняли так же радушно, как и в Большом доме, где я часто видел ее стройной восемнадцатилетней девушкой. Сейчас ей около семидесяти четырех лет, но она удивительно хорошо сохранилась. Она пригласила меня сесть рядом с ней, представила меня своим внукам; разговаривала со мной так свободно и без малейшего смущения, как будто я был старым знакомым и занимал равное положение с самыми аристократичными представителями кавказской расы. Я увидел в ней много спокойного достоинства, а также черты ее отца. Я провел час или около того в беседе с миссис Бьюкенен, а когда я уходил, ее красивая маленькая внучка с приятной улыбкой на лице вручила мне букет разноцветных цветов. Я никогда не принимал такой подарок с более сладким чувством благодарности, чем из рук этого милого ребенка. Это сказало мне о многом, и среди них о том, что новое установление справедливости, доброты и человеческого братства зарождается не только на Севере, но и на Юге; что война и рабство, вызвавшее войну, остались в прошлом, и что подрастающее поколение обращает свои взоры с заката пришедших в упадок институтов к великим возможностям славного будущего.

Следующий и последний заслуживающий внимания инцидент в моей жизни, который еще больше и поразительно иллюстрирует идею, лежащую в основе этой главы, - это мой визит в Харперс-Ферри 30 мая этого года и моя речь о Джоне Брауне, произнесенная там перед Сторер-колледжем, Учреждением, созданным для обучения детей тех, кого Джон Браун пытался освободить. Это всего лишь чуть более двадцати лет назад, когда предмет нашей беседы — как будет видно в данном томе — сделал рейда на Харперс-Ферри; когда его человек, и можно сказать, весь народ, исполнились изумления, ужаса и негодования при упоминании его имени; когда правительство Соединенных Штатов сотрудничал с штат Вирджиния усилий для задержания и привлечения к смертной казни всех лиц, каким-либо образом связаны с Джоном Брауном и его предприятия; когда Соединенные Штаты маршалов посетил Рочестер и в другие страны в поисках меня, с целью моего ареста и казни, на мой якобы пособничество бурый, когда многие видные жители Севера были вынуждены покинуть страну, чтобы избежать ареста, и люди были толпой, даже в Бостоне, за то, что осмелились сказать слово в защиту или оправдание того, что считалось Брауна грандиозное преступление; и вот я, спустя два десятилетия, на самой почве у него были по локоть в крови, среди людей он был поражен и возмущен, и который, несколько лет назад, повесили бы меня на первом дереве, среди бела дня, допускается, чтобы выступить, а не просто защищая "Джон Браун", но превозносить его как героя и мученика за дело свободы, и делать это с едва ропот неодобрения. Признаюсь, когда я смотрел на открывшуюся передо мной сцену и возвышающиеся высоты вокруг меня, я вспоминал кровавую драму, разыгравшуюся там; видел вдалеке бревенчатый дом, где Джон Браун собирал своих людей, видел маленькую машинную мастерскую, где храбрый старый пуританин укрепился против дюжины рот вирджинского ополчения, и место, где он в конце концов был схвачен войсками Соединенных Штатов под командованием полковника Дж. Роберт Э. Ли, я был немного шокирован собственной смелостью в попытке выступить с речью в таком присутствии и характером, объявленным заранее о моем приезде. Но причин для опасений не было. Жители Харперс-Ферри добились поразительного прогресса в своих представлениях о свободе мысли и слова. Отмена рабства не только освободила негров, но и освободила белых; сняла замок с их языков и кандалы с их пресса. На помосте, с которого я говорил, сидел достопочтенный Дж. Эндрю Дж. Хантер, прокурор штата Вирджиния, который вел дело штата против Джона Брауна, приговорившего его к виселице. Этот человек, ныне преклонных лет, сердечно приветствовал меня и в разговоре со мной после выступления засвидетельствовал мужественность и отвагу Джона Брауна, и хотя он по-прежнему не одобрял совершенного им налета на Харперс-Ферри, он похвалил меня за мое выступление и настоятельно пригласил посетить Чарльзтаун, где он живет, и предложил сообщить мне некоторые факты, которые могли бы оказаться для меня интересными, о высказываниях и поведении капитана Брауна во время заключения и суда вплоть до его казни. Я сожалею, что мои обязательства были таковы, что я не мог тут же принять его приглашение, поскольку я не мог сомневаться в искренности, с которой оно было сделано, или не видеть ценности согласия. Мистер Хантер не только поздравил меня с моей речью, но и на прощание дружески пожал мне руку и добавил, что если бы Роберт Э. Ли был жив и присутствовал здесь, он знал, что протянул бы мне и свою руку.

Присутствие этого человека во многом усиливало интерес мероприятия, поскольку он часто прерывал меня, одобряя и осуждая мои чувства по мере того, как они высказывались. Я только сожалею, что он не предпринял официального ответа на мою речь, но это, хотя его и пригласили, он отказался сделать. Это дало бы мне возможность укрепить определенные позиции в моем выступлении, которые, возможно, были недостаточно обоснованы. В целом, принимая во внимание визит к капитану. Старина, в Истон с его старой тюрьмой, в дом моего старого хозяина в Кол. "Ллойд" и этот визит в Харперс-Ферри, со всеми их ассоциациями, оправдывают ожидания, изложенные в начале этой главы.

ГЛАВА XVII. ПРОИСШЕСТВИЯ И СОБЫТИЯ.

Достопочтенные. Геррит Смит и мистер Э. К. Делеван — Впечатления от отелей, пароходов и других видов путешествий - Достопочтенные. Эдвард Маршалл — Грейс Гринвуд - Достопочтенные. Мозес Норрис — Роберт Дж. Ингерсолл — Размышления и выводы — Компенсации.


ЯN ESCAPING С Юга, читатель, вероятно, заметил, что я не избежал его широко распространенного влияния на Севере. Это влияние встречалось мне почти повсюду за пределами ярко выраженных антирабовладельческих кругов, а иногда даже внутри них. Она витала в воздухе, и люди дышали ею и были пропитаны ею, часто даже не подозревая о ее присутствии.

Я мог бы перечислить множество случаев, когда я сталкивался с этим чувством, иногда болезненным и меланхоличным, иногда нелепым и забавным. Частью моей миссии было разоблачить абсурдность этого кастового духа и в какой-то мере помочь освободить мужчин от его контроля.

Приглашен сопровождать достопочтенного . Много лет назад, обедая с мистером Э. К. Делеваном в Олбани, я выразил мистеру Смиту свою неловкость и смущение в обществе, которое я, вероятно, там встречу. “Ах! ” сказал этот добрый человек. - Ты должен идти, Дуглас, твоя миссия - разрушить стены, разделяющие две расы”. Я пошел с мистером Смитом, и вскоре мистер Делеван и присутствующие там леди и джентльмены почувствовали себя непринужденно. Они были одними из самых утонченных и блестящих людей, которых я когда-либо встречал. Я был несколько удивлен, что могу чувствовать себя так непринужденно в такой компании, но тогда, как и с тех пор, я обнаружил, что чем выше градация интеллекта и утонченности, тем дальше удаляются все искусственные различия и ограничения простой касты или цвета кожи.

Во время одной из моих кампаний против рабства в Нью-Йорке тридцать пять лет назад у меня была назначена встреча в Викторе, городке в округе Онтарио. Я был вынужден остановиться в отеле. В то время было принято рассаживать гостей за длинным столом во всю длину столовой. Когда я вошел, мне показали маленький столик в углу. Я знал, что это значит, но все равно съел свой ужин. Когда я подошел к стойке, чтобы оплатить счет, я сказал: “А теперь, хозяин, будь добр, объясни мне, почему ты накормил меня ужином за маленьким столиком в углу в одиночестве?” Он был на высоте положения и быстро ответил: “Потому что, видите ли, я хотел дать вам что-то лучшее, чем у других”. Холодный ответ ошеломил меня, и я собрала сдачу, пробормотав только, что не хочу, чтобы со мной обращались лучше, чем с другими людьми, и пожелала ему доброго утра.

Во время антирабовладельческого турне по Западу в компании Х. Форда Дугласа, молодого цветного человека с прекрасным интеллектом и большими перспективами, и моего старого друга Джона Джонса, ныне покойного, мы остановились в отеле в Джейнсвилле и сели перекусить вдвоем, где все городские бездельники могли пялиться на нас. Сидя таким образом, я воспользовался случаем сказать достаточно громко, чтобы меня услышала толпа, что я только что был в конюшне и сделал великое открытие. На вопрос мистера Джонса, в чем заключалось мое открытие, я сказал, что видел там черных и белых лошадей, которые мирно ели из одной кормушки, из чего я сделал вывод, что лошади Джейнсвилля были более цивилизованными, чем его жители. Толпа увидела хит и разразилась добродушным смехом. После этого нас развлекали за одним столом с другими гостями.

Много лет назад, когда я ехал из Кливленда в Буффало на одном из озерных пароходов, прозвучал гонг, призывающий к ужину. На борту был грубый элемент, который в то время можно было встретить где угодно между Буффало и Чикаго. С ним было не до шуток, особенно когда он был голоден. При первом звуке гонга все яростно бросились к столу. Из благоразумия, больше, чем из-за отсутствия аппетита, я дождался второго столика, как и несколько других. За этим вторым столом я занял место подальше от нескольких джентльменов, расположившихся вдоль него, но прямо напротив хорошо одетого мужчины с тонкими чертами лица, прекраснейшим цветом лица, высоким лбом, золотистыми волосами и светлой бородой. Весь его вид говорил мне, что он был кем-то особенным. Я сидел всего минуту или две, когда ко мне подошел стюард и грубо приказал мне удалиться. Я не обратил на него внимания, но продолжил ужинать, решив не уходить, если только меня не вынудит к этому превосходящая сила, и, будучи молодым и сильным, я не совсем отказывался рисковать последствиями такого состязания. Прошло несколько мгновений, когда по обе стороны от моего кресла появилось по дюжему представителю моей расы. Я взглянул на джентльмена напротив. Его брови нахмурились, цвет лица сменился с белого на алый, а глаза были полны огня. Я увидел вспышку молнии, но не мог сказать, куда она ударит. Прежде чем мои собратья по сабле смогли выполнить приказ своего капитана, и как раз в тот момент, когда они были готовы насильно схватить меня, голос этого человека с золотистыми волосами и огненными глазами прозвучал подобно раскату летнего грома. “ Оставьте джентльмена в покое! Я не стыжусь пить чай с мистером Дугласом. Его голосу следовало повиноваться, и мое право на мое место и мой ужин больше не оспаривалось.

Я поклонился джентльмену в знак признательности и поблагодарил его за рыцарское вмешательство; и так скромно, как только мог, спросил, как его зовут. “Я Эдвард Маршалл из Кентукки, ныне из Калифорнии”, - сказал он. “Сэр, я очень рад познакомиться с вами, я только что прочитал вашу речь в Конгрессе”, - сказал я. Поужинав, мы провели несколько часов в беседе друг с другом, во время которой он рассказал мне о своей политической карьере в Калифорнии, о своем избрании в Конгресс и о том, что он демократ, но не имеет предубеждения против цвета кожи. В то время он как раз возвращался из Кентукки, где побывал отчасти для того, чтобы повидаться со своей чернокожей мамой, поскольку, по его словам, “меня вскормила у груди цветная мать”.

Я спросил его, знает ли он моего старого друга Джона А. Коллинза из Калифорнии. “О да, - ответил он, - он умный парень; он баллотировался против меня в Конгресс. Я обвинил его в том, что он аболиционист, но он отрицал это, поэтому я отправил запрос и получил доказательства того, что он был генеральным агентом Массачусетского общества борьбы с рабством, и это его успокоило ”.

Во время перехода мистер Маршалл пригласил меня в бар выпить. Я извинился, что не хочу пить, но спустился вместе с ним. Вокруг стояло несколько человек, страдающих от жажды, которым мистер Маршалл сказал: “Подойдите, ребята, выпейте”. Когда выпивка закончилась, он бросил на стойку золотую монету в двадцать долларов, на что бармен сделал большие глаза и сказал, что не может ее разменять. “Что ж, оставьте это себе, ” сказал галантный Маршалл. - к утру все это исчезнет“. После этого мы, естественно, расстались, и он был монополизирован другой компанией; но я никогда не премину добровольно засвидетельствовать щедрые и мужественные качества этого брата одаренного и красноречивого Томаса Маршалла из Кентукки.

В 1842 году Массачусетское общество борьбы с рабством направило меня провести воскресное собрание в Питсфилде, штат Нью-Йорк, и мне дали имя мистера Хиллса, подписчика газеты "Освободитель". Предполагалось, что любой человек, у которого хватило смелости взять и прочитать "Освободителя" под редакцией У.М. Ллойд Гаррисон, или Вестник свободы, под редакцией Натаниэля П. Роджерса, с радостью примет и предоставит еду и кров любому цветному брату, трудящемуся на благо рабов. Как правило, это было очень верно.

В те дни в Нью-Гэмпшире не было железных дорог, поэтому я добрался до Питтсфилда дилижансом, радуясь, что мне разрешили ехать верхом, потому что никого из цветных внутрь не пускали. Это было за много лет до появления законопроектов о гражданских правах, чернокожих конгрессменов, цветных маршалов Соединенных Штатов и тому подобного.

По прибытии в Питтсфилд водитель спросил меня, где я остановлюсь. Я назвал ему имя моего подписчика на the Liberator. “Это в двух милях отсюда”, - сказал он. Итак, высадив остальных пассажиров, он отвез меня в дом мистера Хиллса.

Признаюсь, я не казался желанным гостем. День был теплым, а дорога пыльной. Я был весь в пыли, и потом, у меня был не тот цвет кожи, который моден в этом районе, потому что цветные люди были редкостью в этой части старого Гранитного штата. В одно мгновение я понял, что, несмотря на теплую погоду, меня ждет прохладный прием; но прохладно или тепло, у меня не оставалось другого выхода, кроме как остаться и взять то, что я мог получить.

Мистер Хиллз почти не разговаривал со мной, и с того момента, как он увидел, как я спрыгиваю со сцены с саквояжем в руке, на его лице появилось озабоченное выражение. Его добрая жена отнеслась к этому вопросу более философски и, очевидно, решила, что мое присутствие там на день или два не принесет семье особого вреда; но ее манеры были сдержанными, молчаливыми и официальными, совершенно не похожими на манеры женщин, выступающих против рабства, которых я встречал в Массачусетсе и Род-Айленде.

Когда пришло время чая, я обнаружила, что у мистера Хиллса пропал аппетит, и он не смог подойти к столу. Я подозревал, что его проблемой была цветофобия, и хотя я сожалел о его болезни, я знал, что его случай не обязательно был опасным; и я не был лишен некоторой уверенности в своих навыках и способности лечить болезни такого типа. Однако я был так тронут его состоянием, что не смог съесть много стоявших передо мной пирога и кекса и чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что весь вечер, как до, так и после семейного богослужения, был на редкость сдержанным, поскольку мистер Хиллз был набожным человеком.

Наступило воскресное утро, и, как положено, настало время для собрания. Я подготовил хороший запас работы на день. Я должен был выступать четыре раза: в десять часов утра, в час дня, в пять и снова в половине восьмого вечера.

Когда пришло время встречи, мистер Хиллс подогнал свой прекрасный фаэтон к дверям, помог сесть жене, и, хотя в его экипаже было два свободных места, для меня в нем не нашлось места. Отъезжая от своей двери, он просто сказал, обращаясь ко мне: “Я полагаю, вы сможете найти дорогу к ратуше?” “Полагаю, что смогу”, - ответил я и двинулся вслед за его экипажем по пыльной дороге в сторону деревни. Я нашел зал и был очень рад увидеть в своей маленькой аудитории лицо доброй миссис Хиллз. Ее мужа там не было, он ушел в свою церковь. Представить меня было некому, и я продолжил свою речь без предисловий. Я держал свою аудиенцию до двенадцати часов - полудня, — а затем сделал обычный перерыв на воскресных собраниях в провинциальных городах, чтобы дать людям возможность пообедать. Никто не пригласил меня на обед, поэтому я оставался в ратуше, пока публика снова не собралась, когда я выступал почти до трех часов, когда люди снова разошлись и оставили меня, как и прежде. К этому времени я начал проголодываться и, увидев неподалеку маленькую гостиницу, зашел в нее и предложил купить еды; но мне сказали, что “там не принимают ниггеров”. Я вернулся в старую ратушу голодный и продрогший, потому что начинала холодить воздух младенческая песня “Северная пасха Новой Англии” и моросил дождь. Я увидел, что за моими передвижениями наблюдают из уютных домов вокруг, по-видимому, с чем-то вроде чувства, которое могут испытывать дети, видя медведя, крадущегося по городу. Рядом с ратушей было кладбище, и, привлеченный туда, я почувствовал некоторое облегчение, презрев место упокоения мертвых, где не было никаких различий между богатыми и бедными, белыми и цветными, высшими и низшими.

Размышляя таким образом о суетности мира, о моем собственном одиночестве и нужде и вспоминая возвышенный пафос изречения Иисуса: “У лисиц есть норы, и у птиц небесных есть гнезда, но Сыну Человеческому негде приклонить голову”, ко мне довольно нерешительно подошел джентльмен, который поинтересовался моим именем. “Меня зовут Дуглас”, - ответил я. “Вам, кажется, негде остановиться, пока вы в городе?” Я сказал ему, что нет. “Что ж, ” сказал он, “ я не аболиционист, но если ты пойдешь со мной, я позабочусь о тебе”. Я поблагодарил его и направился вместе с ним к его прекрасному дому. По дороге я спросил, как его зовут. “Мозес Норрис”, - сказал он. “Что?! Достопочтенный. Мозес Норрис?” Я спросил. “Да”, - ответил он. На мгновение я растерялся, потому что читал, что этот же самый человек буквально стащил преподобного Джорджа Сторрса с кафедры за проповедь аболиционизма. Я, однако, пошел вместе с ним и был приглашен в его дом, когда услышал, как дети бегают и кричат: “Мама, мама, в доме ниггер, в доме ниггер”; и мистеру Норрису с некоторым трудом удалось утихомирить шум. Я видела, что миссис Норрис тоже была очень встревожена моим присутствием, и на мгновение подумала о том, чтобы ретироваться, но доброе заверение мистера Норриса заставило меня остаться. Когда тишина была восстановлена, я отважился на эксперимент и попросил миссис Норрис оказать мне любезность. Я сказал: “Миссис Норрис, я простудился и охрип от того, что не могу говорить, и я обнаружил, что ничто так не помогает мне, как немного сахарной пудры и холодная вода. Манеры леди изменились, и она собственноручно принесла мне воду и сахар. Я поблагодарил ее с неподдельной серьезностью, и с этого момента я увидел, что ее предубеждения более чем наполовину исчезли, и что я был более чем наполовину желанным гостем у камина этого сенатора-демократа. Вечером я снова выступил, и в конце собрания между миссис Норрис и миссис Хиллз разгорелось настоящее соревнование по поводу того, с кем мне идти домой. Я оценил доброту миссис Хиллз ко мне, хотя ее поведение было формальным; я знал причину и подумал, что, тем более что моя дорожная сумка была там, я пойду с ней. Итак, поблагодарив мистера и миссис Норрис, я попрощался с ними и отправился домой с мистером и миссис Хиллз, где обнаружил, что атмосфера чудесным образом и самым приятным образом изменилась. На следующий день мистер Хиллз отвез меня в том же экипаже, в котором я не ехал в воскресенье, на мою следующую встречу, и по дороге сказал мне, что для него большая честь видеть меня в нем, чем если бы у него был президент Соединенных Штатов. Этот комплимент был бы немного более лестным для моего самолюбия, если бы Джон Тайлер не занял тогда президентское кресло.

В те несчастливые дни Республики, когда все презумпции были в пользу рабства, и цветной человек как раб встречал меньшее сопротивление при пользовании общественным транспортом, чем цветной человек как свободный, я случайно оказался в Филадельфии, и мне представилась возможность стать свидетелем этого предпочтения. Я села в трамвай рядом со своей подругой миссис Эми Пост из Рочестера, штат Нью-Йорк, которая, как и я, приехала в Филадельфию на митинг против рабства. Не успел я сесть, как кондуктор поспешил вывести меня из вагона. Мой друг возмутился, и изумленный кондуктор спросил: “Леди, он принадлежит вам?” “Так и есть”, - сказала миссис Пост, и на этом дело закончилось. Мне позволили спокойно ехать, не потому, что я был мужчиной и заплатил за проезд, а потому, что я кому-то принадлежал. Мой цвет лица больше не был оскорбительным, когда предполагалось, что я не человек, а предмет собственности.

В другой раз, в том же городе, я незаметно занял место далеко в трамвае, среди белых пассажиров. Внезапно я услышал, как кондуктор сердитым тоном приказал другому цветному мужчине, скромно стоявшему на платформе в задней части вагона, выйти, и фактически остановил вагон, чтобы столкнуть его, когда я изнутри, со всей выразительностью, на которую был способен, в своем голосе, подражая моему рыцарственному другу Маршаллу из Кентукки, прокричал: “Вперед! оставьте джентльмена в покое; здесь никто не возражает против его верховой езды! К несчастью, парень увидел, откуда доносился голос, обратил свое гневное внимание на меня и сказал: “Ты тоже должен убираться!” Я сказал ему, что не сделаю ничего подобного, и если он попытается увезти меня силой, он сделает это на свой страх и риск. То ли молодой человек побоялся напасть на меня, то ли не хотел беспокоить пассажиров, я не знаю. Во всяком случае, он не пытался привести свою угрозу в исполнение, и я спокойно ехал дальше, пока не добрался до Честнат-стрит, где вышел и занялся своими делами.

Однажды, когда я плыл вниз по реке Гудзон из Олбани в Нью-Йорк на пароходе “Алида” в компании нескольких английских леди, которые видели меня в своей стране, приняли и обращались со мной как с джентльменом, я отважился, как любой другой пассажир, зайти по звонку обеденного колокола в каюту и занять место за столом; но меня силой оторвали от него и вынудили покинуть каюту. Мои друзья, пожелавшие насладиться однодневной прогулкой по прекрасному Гудзону, встали из-за стола вместе со мной и отправились в Нью-Йорк голодными и немало возмущенными таким варварством. В тот раз на борту "Алиды” были влиятельные люди, одно слово которых могло бы избавить меня от этого унижения, но среди них не было Эдварда Маршалла, который мог бы защитить слабых и упрекнуть сильных.

Когда мисс Сара Джейн Кларк, одна из блестящих литературных леди Америки, известная миру под псевдонимом Грейс Гринвуд, была молода и столь же храбра, сколь и красива, я столкнулся с подобным опытом на "Алиде" на одном из пароходов по реке Огайо; и эта леди, находясь на борту, встала со своего места за столом, выразила свое неодобрение и величественно удалилась со своей сестрой на верхнюю палубу. Ее поведение, казалось, удивляло зрителей, но меня оно наполнило благодарным восхищением.

Когда в 1852 году я ехал на великую конвенцию о свободной земле в Питтсбурге, на которой президентом был выдвинут Джон П. Хейл, а вице-президентом - Джордж У. Джулиан, поезд остановился на обед в Альянсе, штат Огайо, и я попытался войти в отель с другими делегатами, но был грубо отвергнут, когда многие из них, узнав об этом, встали из-за стола и, осудив возмущение, отказались доедать.

В ожидании нашего возвращения по окончании Съезда, мистер Сэм. Бек, владелец отеля, приготовил ужин для трехсот гостей, но когда прибыл поезд, никто из большой компании не зашел к нему на место, и его ужин остался испорченным.

Двенадцать лет назад, или больше, в одну из самых морозных ночей в моей жизни, я читал лекцию в городке Элмвуд, штат Иллинойс, в двадцати милях от Пеории. Это была одна из тех унылых и морозных ночей, когда ветер прерий пронзает, как иголки, а шаги по снегу звучат, как скрежет напильника по стальным зубьям пилы. Моя следующая встреча после Элмвуда была назначена на понедельник вечером, и, чтобы попасть на нее вовремя, необходимо было отправиться в Пеорию предыдущей ночью, чтобы сесть на ранний утренний поезд, и я мог сделать это, только покинув Элмвуд после моей лекции в полночь, поскольку воскресного поезда не было. Итак, незадолго до часа, в который ожидался мой поезд в Элмвуде, я отправился на станцию с моим другом мистером Брауном, джентльменом, который любезно развлекал меня во время моего пребывания здесь. По дороге я сказал ему: “Я еду в Пеорию, испытывая что-то вроде настоящего страха перед этим местом. Я ожидаю, что буду вынужден ходить по улицам этого города всю ночь, чтобы не замерзнуть”. Я сказал ему, “что в прошлый раз, когда я был там, я не мог найти пристанища ни в одной гостинице и что я опасаюсь, что сегодня вечером столкнусь с таким же исключением”. Мистер Браун был явно тронут этим заявлением и некоторое время молчал. Наконец, словно внезапно найдя выход из тягостной ситуации, он сказал: “Я знаю человека в Пеории, если бы там для вас закрыли отели, который с радостью открыл бы вам свои двери - человека, который примет вас в любой час ночи и в любую погоду, и этого человека зовут Роберт Дж. Ингерсолл”. “Ну, ” сказал я, “ не годится беспокоить семью в такое время, когда я приеду туда, в такую холодную ночь, как эта”. “Независимо от часа, - сказал он, - ни он, ни его семья не были бы счастливы, если бы подумали, что вы остались без крова в такую ночь. Я знаком с мистером Ингерсоллом и уверен, что он будет рад приветствовать вас в полночь или во время кукареканья петухов”. Меня очень заинтересовало это описание мистера Ингерсолла. К счастью, у меня не было повода беспокоить его или его семью. Я нашел комнату в лучшем отеле города на ночь. Утром я решил побольше узнать об этом ныне знаменитом ”неверном“. Я позвонил ему пораньше, поскольку у меня было не так много денег, чтобы отказываться от гостеприимства в незнакомом городе, выполняя миссию “доброй воли к людям”. Эксперимент удался превосходно. мистер Ингерсолл был дома, и если я когда-либо встречал человека с настоящим, живым человеческим сиянием на лице и честной, мужественной добротой в голосе, то в то утро я встретил человека, обладавшего этими качествами. Мистер Ингерсолл и его семья оказали мне радушный прием, который был бы утешением для израненного сердца любого постороннего человека, находящегося под запретом и пострадавшего от шторма, и который я никогда не забуду и не перестану ценить. Возможно, в то время в Пеории были христианские священники и христианские семьи, которые могли бы принять меня так же любезно. В благотворительности я должен сказать, что, вероятно, были такие служители и такие семьи, но я также должен сказать, что во время моих предыдущих визитов в это место мне не удалось их найти. Случаи такого рода в значительной степени способствовали либерализации моих взглядов на ценность вероучений при оценке характера людей. Они привели меня к выводу, что подлинная доброта одинакова, независимо от того, находится она внутри Церкви или вне Ее, и что быть “неверующим” не больше доказывает, что человек эгоистичен, подл и порочен, чем быть евангелистом доказывает, что он честен, справедлив и гуманен.

Из того, что я сказал о распространенности предрассудков и практике запрета, возможно, можно сделать вывод, что у меня была очень несчастная жизнь или что я, должно быть, удивительно нечувствителен к общественному неприятию. Ни один из этих выводов не является истинным. Я не был несчастен из-за недоброжелательности окружающих и не был безразличен к общественному одобрению; и я думаю, что в целом я прожил сносно веселую и даже радостную жизнь. Я никогда не чувствовал себя изолированным с тех пор, как вышел на поле боя, чтобы отстаивать интересы рабов и требовать равных прав для всех. В каждом городе, где мне выпала участь выступать, для меня нашлись друзья обоих цветов кожи, которые подбадривали и укрепляли меня в моей работе. Я также всегда чувствовал, что на моей стороне все невидимые силы морального правления Вселенной. К счастью для меня, у меня хватило ума отличить то, что является просто искусственным и преходящим, от того, что является фундаментальным и постоянным, и, опираясь на последнее, я мог бы с радостью столкнуться с первым. “Как ты себя чувствуешь, - спросил меня один друг, - когда тебя освистывают и глумятся на улице из-за твоего цвета кожи?” “Я чувствую себя так, словно кто-то надрал задницу, но никого не ударил”, - был мой ответ.

Мне также очень помогла выстоять в неблагоприятных условиях врожденная склонность видеть смешные стороны вещей, которая позволила мне смеяться над глупостями, которые другие трезво осудили бы. Кроме того, в моем отношении к белой расе были как положительные, так и отрицательные стороны. Пассажир на палубе парохода по реке Гудзон, закутанный в шаль, поношенный и грязный, я был встречен человеком удивительно религиозного миссионерского вида в черном сюртуке и белом галстуке, который принял меня за одного из благородных краснокожих жителей дальнего Запада и спросил: “Откуда вы вернулись?” Я промолчал, и он добавил: “Индеец, индианка?” “Нет, нет, “ сказал я. - Я негр”. У этого милого человека, казалось, не было никакой миссионерской работы со мной, и он удалился с явными признаками отвращения.

В другой раз, путешествуя ночным поездом Центральной железной дороги Нью-Йорка, когда вагоны были переполнены, а мест не хватало, и я занимал целое сиденье - единственная роскошь, которую позволял мне в путешествии мой цвет кожи, - я лег с частично прикрытой головой, думая, что в безопасности, когда ко мне подошел хорошо одетый мужчина и пожелал разделить со мной место. Слегка привстав, я сказал: “Не садись сюда, мой друг, я негр”. “Мне все равно, кто ты, черт возьми, такая, - сказал он, - я собираюсь посидеть с тобой”. “Что ж, если так надо, - сказал я, - я могу это вынести, если ты сможешь“, и мы сразу же завязали очень приятную беседу и очень счастливо провели несколько часов в дороге вместе. Эти два случая иллюстрируют мою карьеру в отношении популярных предрассудков. Если я получал пинки, то я также получал доброту. Если я был низвергнут, то возвысился; и последнее переживание, в конце концов, намного превзошло первое.

В течение четверти века я жил в городе Рочестер, штат Нью-Йорк. Когда я уехал оттуда, мои друзья приказали высечь мой мраморный бюст и с тех пор почтили его своим присутствием в Сибли-холле Рочестерского университета. Не столько из тщеславия, сколько из чувства благодарности, я привожу здесь замечания Rochester Democrat и Chronicle по этому случаю, а также мое благодарственное письмо за честь, оказанную мне моими друзьями и согражданами этого прекрасного города:


28 июня 1879 г.

Рочестер

Фредерик Дуглас

Рочестер,

28 июня 1879 г.

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС.

“Следует помнить, что бюст Фредерика Дугласа недавно был установлен в Сибли-холле Рочестерского университета. Церемонии были довольно неформальными, слишком неформальными, как нам кажется, в ознаменование заслуженной дани уважения от жителей Рочестера тому, кто всегда будет числиться в числе ее самых выдающихся граждан. Сам мистер Дуглас не был официально уведомлен об этом событии и поэтому никаким публичным образом не мог обратить на это внимание. Однако он был проинформирован об этом в частном порядке джентльменом, адрес которого указан ниже, и ответил на это самым радостным образом, как будет видно из следующего письма, которое нам разрешено опубликовать ”. Затем следует письмо, которое я опускаю, и добавляю дальнейшие комментарии Хроники. “Одно только это стоило всех усилий джентльменов, объединившихся в подобающем признании общественных заслуг и личной ценности Фредерика Дугласа, вдохновить его на письмо, столь нежное по своим чувствам и так наводящее на размышления о различных этапах карьеры, более странных и благородных, чем те, которых республика не видела. Вряд ли можно сказать, что Фредерик Дуглас достиг величия благодаря возможностям, которые республика предоставляет людям, сделавшим себя самими, и о которых мы склонны говорить с избытком самодовольства. Оно стремилось сковать его разум наравне с телом. Для него оно не построило ни школы, ни церкви. Для него свобода была насмешкой, а закон - орудием тирании. Вопреки закону и Евангелию, вопреки уставам, которые порабощали его, и возможностям, которые насмехались над ним, он создал себя, попирая закон и прорываясь сквозь густую тьму, которая окружала его. Нет более печального комментария к американскому рабству, чем жизнь Фредерика Дугласа. Он положил его себе под ноги и выпрямился в величии своего интеллекта; но сколько таких же блестящих и могущественных интеллектов, как его, он растоптал и сокрушил, ни один смертный не может сказать, пока секреты его ужасного деспотизма не будут полностью раскрыты. Благодаря завоевательной мощи американских свободных людей такое печальное начало такой прославленной жизни, как у Фредерика Дугласа, больше невозможно; и в том, что они больше не возможны, во многом виноват он, который, когда его уста разомкнулись, стал избавителем своего народа. Не только его голос провозглашал эмансипацию. Каким бы красноречивым ни был этот голос, его жизнь в ее пафосе и величии была еще красноречивее, и где можно найти в анналах человечества более сладостное выражение поэтической справедливости, чем то, что ему, прошедшему через такие превратности падения и возвышения, было позволено узреть искупление своей расы?

“Рочестер с гордостью помнит, что Фредерик Дуглас на протяжении многих лет был одним из его граждан. Тот, кто указал на дом, где жил Дуглас, едва ли преувеличил, назвав его резиденцией величайшего из наших граждан; ибо Дуглас должен быть причислен к величайшим людям не только этого города, но и всей страны — великим по дарованиям, более умелым в их использовании; великим по своему вдохновению, более великим в своих усилиях на благо человечества; великим по убедительности своей речи, более великой по цели, которая ее содержала.

“Рочестер не мог сделать ничего более изящного, чем увековечить в мраморе черты этого гражданина в своем учебном зале; и ей приятно знать, что он так высоко ценит уважение, которым его здесь окружают. Со стороны Рочестера это был продуманный поступок, и реакция настолько искренняя, насколько уместна дань уважения ”.

ГЛАВА XVIII. “ЧЕСТЬ, КОТОРОЙ ВОЗДАЕТСЯ ЧЕСТЬ”.

Признание с благодарностью — Х. Бичер—Стоу — Другие друзья — Избирательное право женщин - Провал правительства мужчин.


GЛЮБОВЬ К БЛАГОТВОРИТЕЛЯМ является общепризнанной добродетелью, и выражать ее в той или иной форме, пусть и несовершенно, является долгом как перед нами самими, так и перед теми, кто нам помог. Я надеюсь, что при исполнении этого долга я никогда не проявлял нежелания или запоздания, но редко бывал доволен способом его выполнения. Когда я приложил все свои усилия в этом направлении, мои слова отдали должное моим чувствам. И теперь, упоминая о своих обязательствах перед моими близкими друзьями и признавая помощь, которую я получил от них в дни моей нужды, я не могу надеяться сделать ничего лучшего, чем дать слабый намек на мое понимание ценности их дружбы и содействия. Иногда мне приписывали то, что я был архитектором своей собственной судьбы, и довольно часто я получал титул “человека, сделавшего себя сам”; и хотя я не могу полностью отказаться от этого титула, когда я оглядываюсь назад на факты своей жизни и принимаю во внимание благотворное влияние, оказанное на меня друзьями, более удачливо родившимися и образованными, чем я, я вынужден отдать им по крайней мере такую же должное, как и себе, за успех, который сопутствовал моим трудам в жизни. Те небольшие энергия, трудолюбие и настойчивость, которые были у меня, вряд ли помогли бы мне в отсутствие заботливых друзей и в высшей степени благоприятных обстоятельств. Без них последние сорок лет моей жизни могли бы пройти на пристанях Нью-Бедфорда, где я ворочал бочки с маслом, грузил суда для китобойного промысла, пилил дрова, заготавливал уголь, подыскивал работу то тут, то там, где только мог ее найти, с трудом боролся с изможденной нищетой в гонке за жизнь и хлеб. Я никогда не вижу ни одного из моих старых товарищей из низших слоев общества, запачканного тяжелым трудом, с тяжелыми руками и покрытого пылью, получающего жалованья, едва достаточного для того, чтобы держать “волка” на почтительном расстоянии от его двери и домашнего очага, без чувства товарищества и мысли, что меня разлучили с ним только обстоятельства, отличные от тех, которые я сам создал. Есть за что быть благодарным, но здесь мало места для хвастовства. Мне выпало принять “Прилив во время его разлива". Мне посчастливилось выйти из рабства в нужное время и быстро войти в контакт с тем кругом высокообразованных мужчин и женщин, объединившихся для свержения рабства, членом которого был Ум. Ллойд Гаррисон был признанным лидером. Этим друзьям, серьезным, мужественным, непреклонным, готовым признать меня как мужчину и брата, несмотря на все презрение и насмешки атмосферы, загрязненной рабством, я обязан своим успехом в жизни. История проста, а правда очевидна. Они думали, что я обладаю качествами, которые могут пригодиться моей расе, и благодаря им я был привлечен к себе внимание всего мира и привлек внимание американского народа, которое, я надеюсь, остается неизменным по сей день.

Наблюдая за свободой воли, преданностью и эффективностью женщины в отстаивании прав рабыни, благодарность за это высокое служение рано побудила меня уделить благосклонное внимание теме того, что называется “Правами женщины”, и стала причиной того, что меня назвали борцом за права женщины. Я рад сказать, что мне никогда не было стыдно за то, что меня так назвали. Признавая не пол и физическую силу, а моральный интеллект и способность отличать правильное от неправильного, добро от зла и способность выбирать между ними как истинную основу республиканского правления, которому все в равной степени подчиняются и обязаны одинаково повиноваться, я не заставил себя долго ждать, придя к выводу, что нет никаких оснований в разуме или справедливости для исключения женщины из права выбора при выборе лиц, которые должны устанавливать законы и, таким образом, определять судьбу всех людей, независимо от пола.

В разговоре с миссис Элизабет Кэди Стэнтон, когда она была еще молодой леди и убежденной аболиционисткой, она изо всех сил старалась представить мне в очень ярком свете неправильность и несправедливость этого исключения. Я не мог ответить на ее доводы ничем, кроме пустых ссылок на “обычай”, “естественное разделение обязанностей”, "неделикатность участия женщины в политике”, расхожие разговоры о “женской сфере" и тому подобное, все это эта способная женщина, которая тогда была не менее логична, чем сейчас, отмела теми аргументами, которые она так часто и эффективно использовала с тех пор и которые еще ни один мужчина не смог успешно опровергнуть. Если интеллект является единственной истинной и рациональной основой правления, то из этого следует, что это лучшее правительство, которое черпает свою жизнь и силу из самых больших источников мудрости, энергии и доброты, имеющихся в его распоряжении. Силу этого рассуждения было бы легко понять и с готовностью согласиться в любом случае, связанном с применением физической силы. Мы все должны понимать глупость и безумие попыток достичь с помощью части того, что может быть сделано только объединенными силами целого. Хотя это безумие может быть менее очевидным, оно столь же реально, когда половина моральной и интеллектуальной мощи мира лишена права голоса в гражданском правительстве. При таком отказе в праве участвовать в управлении страной происходит не просто деградация женщины и увековечение великой несправедливости, но нанесение увечий и отказ от половины моральной и интеллектуальной мощи мирового правительства. До сих пор все человеческие правительства терпели неудачу, поскольку ни одно из них не достигло, за исключением частичной степени, целей, ради которых создаются правительства.

Война, рабство, несправедливость и угнетение, а также идея о том, что сила делает правым, были преобладающими во всех таких правительствах; и у слабых, для защиты которых якобы созданы правительства, практически не было прав, которые сильные чувствовали бы себя обязанными уважать. Убийцы тысяч были возведены в ранг героев, а поклонение простой физической силе считалось славным. Нации были и остаются всего лишь вооруженными лагерями, расходующими свое богатство, силу и изобретательность на создание оружия уничтожения друг против друга; и хотя нельзя утверждать, что введение женского элемента в правительстве полностью излечило бы эту тенденцию превозносить силу над правом, можно привести много причин, чтобы показать, что влияние женщины в значительной степени сдерживало и модифицировало бы эту варварскую и разрушительную тенденцию. В любом случае, видя, что мужские правительства мира потерпели неудачу, не повредит попробовать эксперимент с объединением правительства мужчины и женщины. Но в мои намерения не входит обсуждать здесь этот вопрос, а просто вкратце изложить основания для моей поддержки дела избирательного права женщин. Я считал, что исключение представителей моей расы из участия в правительстве было не только неправильным, но и большой ошибкой, потому что оно отняло у этой расы мотивы для высоких мыслей и стремлений и унижало их в глазах окружающего мира. Человек осознает свое значение в мире не только субъективно, но и объективно. Если с колыбели и на протяжении всей жизни внешний мир клеймит класс как непригодный для той или иной работы, характер этого класса станет напоминать описанный характер и соответствовать ему. Чтобы найти ценные качества в наших товарищах, такие качества необходимо предполагать и ожидать. Я бы дал женщине право голоса, дал бы ей мотив для получения права голоса, точно так же, как я настаивал на предоставлении права голоса цветному мужчине, чтобы у него были те же мотивы стать полезным гражданином, что и у других граждан. Одним словом, мне еще ни разу не удавалось найти ни одного соображения, ни одного аргумента или предложения в пользу права мужчины участвовать в гражданском управлении, которые в равной степени не применялись бы к праву женщины.

ГЛАВА XIX.

Погребение покойного Джеймса А. Гарфилда — Краткие упоминания о торжественном событии — Отчет об интервью в особняке исполнительной власти — Его признание прав цветных граждан.


OВ ДЕНЬ погребения покойного Джеймса А. Гарфилда на кладбище Лейк-Вью, Кливленд, штат Огайо, в мрачный день, который надолго останется в памяти как заключительная сцена одной из самых трагических и потрясающих драм, когда-либо виденных в этой или какой-либо другой стране, цветное население округа Колумбия собралось в пресвитерианской церкви на Пятнадцатой улице и выразило соответствующими обращениями и резолюциями свое уважение к личности и памяти прославленного покойного. По этому случаю меня пригласили председательствовать, и в порядке представления последующих заседаний, оставляя другим благодарственную обязанность произносить хвалебные речи, я сделал следующее краткое упоминание об этом торжественном и трогательном событии:

“Друзья и сограждане:

Сегодня наша общая мать-Земля сомкнулась над бренными останками Джеймса А. Гарфилда в Кливленде, штат Огайо. Ни один день в нашей национальной истории не приносил американскому народу более тяжелой утраты, более глубокой скорби или более глубокого чувства унижения. Кажется, только вчера, что в моем качестве маршала Соединенных Штатов округа Колумбия, моей обязанностью и привилегией было пройти во главе колонны впереди этого нашего избранного президента из переполненного зала заседаний Сената Национального Капитолия, через длинные коридоры и большую ротонду под величественным куполом к платформе на портике, где среди моря запредельной помпезности и славы тот, кто ныне покойен, был встречен бурными аплодисментами бесчисленных тысяч своих сограждан и вступил в должность Главного магистрата Соединенных Штатов. граждане. Государства. Сцена была из тех, которые никогда не забудутся теми, кто ее видел. Это был великий день для нации, которая была рада и гордилась тем, что оказала честь своему избранному правителю. Это был радостный день для Джеймса А. Гарфилда. Это был радостный день для меня, что мне— одному из запрещенной расы, было позволено принимать столь заметное участие в его августейших церемониях. Мистер Гарфилд был тогда в расцвете лет, в расцвете сил, овеян почестями, недоступными принцам, и начинал карьеру, более многообещающую, чем когда-либо прежде, когда его приглашали президентом или властелином.


ПРЕЗИДЕНТ ГАРФИЛД

Увы, какой контраст, когда он лежит в гробу под тем же широким куполом, день за днем созерцаемый тысячами скорбящих! Что такое жизнь человека? Каковы все его планы, цели и надежды? Что такое крики толпы, гордость и великолепие этого мира? Какими суетными и несущественными кажутся все они в свете этого печального и шокирующего опыта! Кто может сказать, что принесет день или час? Такие размышления неизбежно представляются наиболее естественными и уместными в подобном случае.

Сограждане, мы собрались здесь, чтобы должным образом сообщить о печальном и ужасающем событии этого часа. Мы здесь не просто как американские граждане, но как цветные американские граждане. Хотя наши сердца были вместе с сердцами нации в целом, с каждым выражением, с каждым знаком и демонстрацией почтения к мертвым, сочувствия к живым и отвращения к ужасному деянию, которое, наконец, сделало свое роковое дело; хотя мы с бьющимися сердцами наблюдали за долгой и героической борьбой за жизнь и перенесли все муки неизвестности и страха; мы чувствовали, что от нас ожидали чего-то большего, чего-то более конкретного и отличительного. Наше отношение к американскому народу делает нас в некотором смысле особым классом, и пока мы не выступим отдельно, наш голос не будет услышан. Поэтому мы предлагаем сегодня вечером официально заявить о нашем понимании ценности президента Гарфилда и о бедствии, повлекшем за собой его смерть. Призванный председательствовать по этому случаю, я выступлю кратко. Я не могу утверждать, что был в близких отношениях с покойным Президентом. Здесь есть и другие джентльмены, которые лучше меня могут рассказать о его характере. Однако я должен сказать, что вскоре после того, как он приехал в Вашингтон, у меня состоялся с ним разговор, представляющий большой интерес для цветного населения, поскольку он показал его справедливые и великодушные намерения по отношению к ним и позволяет представить его в свете мудрого и патриотичного государственного деятеля и друга нашей расы.

Я зашел в резиденцию исполнительной власти и был очень любезно принят мистером Гарфилдом, который в ходе беседы сказал, что, по его мнению, пришло время, когда следует предпринять упреждающий шаг в знак признания требований цветных граждан, и выразил свое намерение направить несколько представителей цветных за границу, не только в цветные страны. Он спросил меня, как, по моему мнению, будут восприняты такие заявления? Я заверил его, что, по моему мнению, они будут хорошо приняты; что по своему собственному опыту за границей я заметил, что чем выше мы поднимаемся по ступеням человеческого общества, тем дальше мы становимся от предрассудков по признаку расы или цвета кожи. Я был очень доволен уверенностью в его либеральной политике по отношению к нам. Я заметил ему, что ни к одной части американского народа не относились бы с уважением, если бы правительство систематически игнорировало их и отказывало в каком-либо участии в его почестях и вознаграждениях. На это он согласился и зашел так далеко, что предложил мне отправиться в качестве представителя на важный пост за границей — комплимент, который я с благодарностью принял, но почтительно отклонил. По правде говоря, я хотел остаться дома и сохранить за собой должность маршала Соединенных Штатов округа Колумбия.

Для достопочтенного Джона Мерсера Лэнгстона очень важно представлять нашу Республику в Порт-о-Пренсе, а для Генри Хайленд Гарнета представлять нас в Либерии, но это было бы действительно шагом вперед, если бы несколько цветных мужчин были направлены представлять нас в белых национальностях, и у нас есть основания для глубокого сожаления, что мистер Гарфилд не смог дожить до осуществления своих справедливых и мудрых намерений по отношению к нам. Я мог бы сказать больше об этом разговоре, но я не буду вас задерживать, кроме как сказать, что в Америке было много великих людей, но ни об одном из них не говорили о нем лучше, чем о том, кого сегодня почтительно предали праху в Кливленде ”.

Затем мистер Дуглас обратился к профессору Гринеру, который зачитал ряд резолюций, красноречиво выражающих их чувство огромной утраты и сочувствие семье покойного президента. Затем профессор Гринер кратко выступил, за ним последовали профессор Джон М. Лэнгстон и преподобный У. У. Хикс. Все выступавшие выразили свою уверенность в президенте Артуре и в его способности дать стране мудрое и полезное управление.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.


Ас Дальнего , как этот объем может дойти до того, что я уже принес мои читатели до конца мою историю. Что может остаться мне от жизни, через какой опыт я могу пройти, каких высот я могу достичь, в какие глубины я могу упасть, что хорошего или плохого может прийти ко мне или исходить от меня в этом дышащем мире, где все переменчиво, неопределенно и в значительной степени зависит от сил, над которыми отдельный человек не имеет абсолютного контроля, если сочтет это достойным и полезным, вероятно, будет рассказано другими, когда я оставлю напряженный этап жизни. Я не жду каких-либо значительных изменений в своей судьбе или достижений в будущем. Большая часть жизненного пространства осталась позади, и солнце моего дня приближается к горизонту. Несмотря на все, что содержится в этой книге, мой день был приятным. Мои радости намного превзошли мои печали, и мои друзья принесли мне гораздо больше, чем отняли у меня враги. Я описал здесь свой опыт не для того, чтобы показать свои раны и ушибы, пробудить и привлечь сочувствие к себе лично, а как часть истории чрезвычайно интересного периода в американской жизни и прогрессе. Я имел в виду, что это будет небольшой индивидуальный вклад в сумму знаний об этом особом периоде, который будет передан последующим поколениям, которые, возможно, захотят знать, что было разрешено, а что запрещено; какие моральные, социальные и политические отношения существовали между различными слоями американского народа вплоть до последней четверти девятнадцатого века; и какими средствами они модифицировались. Приближается время, когда последний американский раб и последний американский рабовладелец исчезнут за занавесом, отделяющим живых от мертвых, и когда ни хозяина, ни раба не останется, чтобы рассказать историю своих соответствующих отношений и о том, что произошло в этих отношениях с кем-либо из них. Моя роль заключалась в том, чтобы рассказать историю раба. История хозяина никогда не нуждалась в рассказчиках. У них были все таланты и гениальность, которые только могли позволить богатство и влияние, чтобы рассказать свою историю. Они провели весь день в суде. Литература, теология, философия, юриспруденция и ученость добровольно пришли к ним на службу, и если их осудили, они не остались неуслышанными.

На этих страницах будет видно, что я прожил несколько жизней за одну. Во-первых, жизнь в рабстве; во-вторых, жизнь беглеца из рабства; в-третьих, жизнь в условиях сравнительной свободы; в-четвертых, жизнь в конфликтах и битвах; и в-пятых, жизнь в победе, если не полной, то, по крайней мере, гарантированной. Тем, кто пострадал в рабстве, я могу сказать, что я тоже страдал. Тем, кто пошел на некоторый риск и столкнулся с трудностями при побеге из рабства, я могу сказать, что я тоже терпел и рисковал. Тем, кто сражался за свободу, братство и гражданственность, я могу сказать, что я тоже сражался; и тем, кто выжил, чтобы насладиться плодами победы, я могу сказать, что я тоже живу и радуюсь. Если я слишком подчеркиваю свой пример для хорошего вкуса моих кавказских читателей, я прошу их помнить, что я написал частично для поощрения класса, чье вдохновение нуждается в стимуле успеха.

Я стремился заверить их, что знания можно получить в трудных условиях; что бедность может уступить место компетентности; что неизвестность не является абсолютным препятствием для отличия и что путь к благополучию и счастью открыт для всех, кто решительно и мудро пойдет по этому пути; что ни рабство, ни побои, ни тюремное заключение, ни проскрипции не должны подавлять самоуважение, подавлять мужественные амбиции или парализовывать усилия; что никакая сила вне его самого не может помешать человеку сохранить честный характер и полезное отношение к своему времени и поколению; что ни учреждения, ни друзья не могут выстоять в борьбе, если только у него нет силы в собственных ногах; что в мире нет силы, на которую можно положиться, чтобы помочь слабым против сильных - простым против мудрых; что расы, подобные индивидуумам, должны выстоять или пасть благодаря своим собственным заслугам; что все молитвы христианского мира не могут остановить силу одной пули, вывести мышьяк из яда или приостановить действие любого закона природы. Общаясь с цветными людьми, я старался избавить их от власти суеверий, фанатизма и влияния священнослужителей. В теологии я обнаружил, что они расхаживают с важным видом в старых одеждах мастеров, точно так же, как мастера расхаживают в старых одеждах прошлого. Падающая власть остается среди них еще долго после того, как она перестала быть религиозной модой наших изысканных белых церквей. Я учил, что “вина не в наших звездах, а в нас самих, что мы подчиненные”, что “те, кто хочет быть свободными, сами должны нанести удар”. Я призывал их полагаться на себя, самоуважение, трудолюбие, настойчивость и экономию - извлекать лучшее из обоих миров, но в первую очередь извлекать лучшее из этого мира, потому что это превыше всего, и тот, кто не совершенствуется с помощью мотивов и возможностей, предоставляемых этим миром, является лучшим доказательством того, что он не стал бы совершенствоваться ни в каком другом мире. Получив образование среди аболиционистов Новой Англии, я признаю, что вселенная управляется неизменными и вечными законами, что люди пожинают то, что посеяли, и что нет никакого способа увернуться или обойти последствия любого поступка. Мои взгляды на данный момент находят лишь ограниченное одобрение среди моего народа. Они по большей части думают, что у них есть средства заручиться особой милостью и помощью Всемогущего, и поскольку их “вера - это суть того, на что надеются, и доказательство того, чего не видят”, они находят в этом выражении многое верное для веры, но совершенно ложное для факта. Но я хотел здесь только сказать несколько слов в заключение. Сорок лет моей жизни были отданы делу моего народа, и если бы у меня было еще сорок лет, все они были бы свято отданы этому великому делу. Если я что-то сделал для этой цели, то, в конце концов, я в большей степени ее должник, чем она обязана мне.

ПРИЛОЖЕНИЯ.

ПРИЛОЖЕНИЕ А.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ВЕСТ-ИНДИИ.


EX ВЫЧИТАЙТЕ Из A речи, произнесенной Фредериком Дугласом в Эльмире, штат Нью-Йорк, 1 августа 1880 года на большом собрании цветных людей, собравшемся в честь освобождения Вест-Индии, и где он был принят с заметным уважением и одобрением президентом того времени и огромной толпой собравшихся там. Оно помещено в эту книгу отчасти как дань благодарности благородным трансатлантическим мужчинам и женщинам, благодаря чьим неустанным усилиям система негритянского рабства была окончательно отменена на всех Британских островах.

Господин Президент, я искренне благодарю Вас за это сердечное приветствие. Я слышу в вашей речи что-то вроде приветствия возвращению домой после долгого отсутствия. Здесь я потратил больше лет своей жизни и трудов, чем в любом другом штате Союза. В любом месте в радиусе ста миль от прекрасного города Рочестер я чувствую себя как дома и среди друзей. В пределах этой окружности проживает народ, который не имеет превосходства в вопросах просвещения, либеральности и цивилизованности. Позвольте мне также поблагодарить вас за ваши щедрые слова сочувствия и одобрения. В отношении этой важной поддержки общественного деятеля мне необычайно повезло. Моя сорокалетняя работа на благо угнетенных и порабощенных была хорошо отмечена, по достоинству оценена и хорошо вознаграждена. Люди всех классов и цветов кожи, дома и за границей, таким образом помогли мне поднять руки. Оглядываясь назад на эти долгие годы тяжелого труда и конфликтов, в течение которых мне приходилось принимать удары так же, как и наносить их самому, и иногда я получал раны и ушибы, как телесные, так и душевные; я сожалею только о том, что мне удалось сделать так мало, чтобы поднять и укрепить наш давно порабощенный и все еще угнетенный народ. Мои извинения за эти замечания, адресованные лично мне, заключаются в том факте, что сейчас я нахожусь в основном в присутствии нового поколения. Большинство людей, с которыми я жил и трудился в первые годы движения за отмену смертной казни, вышли за пределы этой жизни. Едва ли кто-нибудь из цветных мужчин, которые защищали наше дело и которые начали вместе со мной, сейчас числится среди живых, и я начинаю чувствовать себя несколько одиноким. Но пока я пользуюсь сочувствием и одобрением таких мужчин и женщин, как эти, стоящие передо мной, я с радостью испущу свой последний вздох в поддержку ваших притязаний на справедливость, свободу и равенство между людьми. День, который мы празднуем, - это в первую очередь день цветного человека. Великое событие, которым этот день отмечен и которым он навсегда будет отличаться от всех других дней в году, по праву привлекло пристальное внимание государственных деятелей и социальных реформаторов во всем мире. Хотя для них это яркая точка в истории человечества, достойная размышлений цветного человека, она обращается не только к интеллекту, но и к чувствам. Освобождение наших братьев в Вест-Индии становится для нас родным домом, волнует наши сердца и наполняет наши души теми чувствами благодарности, которые связывают человечество общим братством.

В истории американского конфликта с рабством день, который мы празднуем, сыграл важную роль. Освобождение в Вест-Индии было первой яркой звездой на грозовом небе; первой улыбкой после долгого хмурого ожидания провидения; первым лучом надежды; первым осязаемым фактом, демонстрирующим возможность мирного перехода негритянской расы от рабства к свободе. Кто бы ни забывал или пренебрегал притязаниями этого дня, для нас он никогда не может быть иным, как памятным и славным. История этого дня будет краткой и скоро рассказанной. Сорок шесть лет назад, в день, который мы сейчас празднуем, над голубыми водами Карибского моря разнеслось великое послание от британского престола, встреченное оглушительными криками радости и волнующими хвалебными песнями. Это послание раскрепостило и привело в черту цивилизации восемьсот тысяч человек, которые до тех пор считались вьючными животными. Какой огромной, внезапной и поразительной была эта трансформация! В одно мгновение, простое тиканье часов, мгновение ока, отблеск утреннего солнца, я увидел, как рабство, которое веками сопротивлялось человечеству, бросало вызов земле и небесам, мгновенно закончилось; увидел, как кнут раба сгорел дотла; увидел, как растаяли цепи раба; увидел, что его оковы разорваны, и безответственная власть рабовладельца над своей жертвой навсегда уничтожена.

Очевидцы этой сцены рассказывали мне, что в первый момент эмансипированные колебались, принимать ли это таким, каким оно было. Они не знали, воспринимать ли это как реальность, мечту или плод воображения.

Неудивительно, что они были так поражены и сомневались после прожитых ими ужасных лет тьмы и скорби, которым, казалось, не будет конца. Как и многие другие хорошие новости, это было сочтено слишком хорошим, чтобы быть правдой. Но молчание и нерешительность, которые они наблюдали, были лишь кратковременными. Когда они были полностью уверены, что благая весть, пришедшая к ним из-за моря, была не только хорошей, но и правдивой; что они действительно больше не рабы, а свободны; что плеть надсмотрщика больше не висит в воздухе, а зарыта в землю; что их конечности больше не закованы в цепи, а подчиняются их собственной воле, проявления их радости и благодарности не знали границ и искали выражения в самых громких и диких формах. Они бегали, они танцевали, они пели, они смотрели в голубое небо, подпрыгивали в воздух, преклоняли колени, молились, кричали, катались по земле, обнимали друг друга. Они смеялись и плакали от радости. Те, кто был свидетелем этой сцены, говорят, что никогда раньше не видели ничего подобного.

Нас иногда спрашивают, почему мы, американские граждане, ежегодно празднуем освобождение Вест-Индии, когда мы могли бы праздновать американскую эмансипацию. Зачем ехать за границу, говорят они, когда мы с таким же успехом можем остаться дома?

Ответ дается легко. Свобода человека исключает всякую идею дома и за границей. Она универсальна и отвергает локализацию.

“Когда дело делается ради свободы,

Сквозь ноющую грудь широкой земли

Пробегает трепет пророческой радости,

Дрожь распространяется с Востока на Запад”.

Она не ограничена никакими географическими линиями и не знает национальных ограничений. Подобно великолепному небесному солнцу, ее свет сияет для всех. Но помимо этого общего соображения, этой безграничной силы и славы свободы, Вест-Индская Эмансипация претендует на нас как на событие девятнадцатого века, в котором мы живем, ибо каким бы богатым ни был этот век моральными и материальными достижениями, прогрессом и цивилизацией, он не может претендовать ни на что более великое, чем этот акт Вест-индской эмансипации.

Рассматриваем ли мы предмет или способ его выполнения, дерево или его плоды, это заслуживает внимания, запоминается и возвышенно. Особенно заслуживает внимания способ его выполнения. Его лучший урок миру, его самое ободряющее слово для всех, кто трудится и верит в дело справедливости и свободы, для всех, кто выступает против угнетения и рабства, — это слово возвышенной веры и мужества - веры в истину и мужества в выражении.

В разные века были сделаны большие и ценные уступки свободам человечества. Однако они пришли не по велению разума и убеждения, а по острому и страшному лезвию меча. Из этого правила эмансипация Вест-Индии является великолепным исключением. Это было достигнуто не мечом, а словом; не грубой силой чисел, а тихим голосом истины; не баррикадами, штыками и кровавой революцией, а мирной агитацией; не божественным вмешательством, а проявлением простого человеческого разума и чувств. Я повторяю, что в этой особенности мы имеем то, что наиболее ценно для человечества в целом.

Это откровение силы, присущей человеческому обществу. Оно показывает, что можно сделать против зла в мире без помощи армий на земле или ангелов в небе. Это показывает, что в руках людей есть мирные средства повергнуть всех своих моральных и политических врагов к своим ногам и сделать этот мир здоровым и счастливым местом обитания, если они будут верно и мужественно ими пользоваться.

Мир нуждался именно в таком раскрытии силы совести и человеческого братства, таком, которое преодолело бы различия в цвете кожи и расе и свело на нет шепотки предрассудков. Друзья свободы в Англии увидели в негре мужчину, нравственное и ответственное существо. Утвердившись в этом в своих умах, они от имени человечества осудили преступление его порабощения. Именно верный, настойчивый и непреходящий энтузиазм Томаса Кларксона, Уильяма Уилберфорса, Грэнвилла Шарпа, Уильяма Книбба, Генри Броэма, Томаса Фауэлла Бакстона, Дэниела О'Коннелла, Джорджа Томпсона и их благородных коллег окончательно пробудил в британских сердцах сочувствие к рабу и заставил сильную руку этого правительства из милосердия положить конец его рабству.

Пусть ни один американец, особенно цветной американец, не откажется от щедрого признания этого колоссального достижения. Что, хотя оно было не американским, а британским; что, хотя оно было не республиканским, а монархическим; что, хотя оно исходило не от Американского Конгресса, а от британского парламента; что, хотя оно исходило не из кресла президента, а с трона королевы, это было, тем не менее, торжеством добра над злом и победой всего человечества.

Кроме того, мы можем должным образом отпраздновать этот день из-за его особого отношения к нашей американской Эмансипации. Поступая так, мы не приносим общее в жертву особому, универсальное - местному. Дело свободы человека едино для всего мира. Падение рабства под властью Великобритании означало, в конечном счете, падение рабства под властью Америки и падение рабства негров повсюду. Но эффект от этой великой филантропической меры, естественно, был здесь больше, чем где-либо еще. За пределами Британской империи ни одна другая нация не могла ощутить это так сильно, как мы. Стимул, который это дало американскому антирабовладельческому движению, был немедленным, ярко выраженным и мощным. Пример Великобритании стал огромным рычагом в руках американских аболиционистов. Это во многом посрамило и отбило охоту к кастовому духу и пропаганде рабства в церкви и государстве, иначе и быть не могло. Ни один человек не живет сам по себе.

То, что верно в этом отношении для отдельных людей, в равной степени верно и для наций. И те, и другие привносят добро или зло в свою эпоху и поколение. Но если оставить в стороне это соображение, столь достойное размышления, у нас есть особые причины считать 1 августа днем освобождения негров не только в Вест-Индии, но и в Соединенных Штатах. Несмотря на нашу национальную независимость, общий язык, общая литература, общая история, общая цивилизация делают нас и по-прежнему удерживают частью британской нации, если не частью Британской империи. Англия не может сделать ни шага вперед по пути более высокой цивилизации, не увлекая нас в том же направлении, она по-прежнему остается метрополией, а также матерью нашего движения за отмену смертной казни. Хотя ее освобождение пришло в результате мира, а наше - в результате войны; хотя ее освобождение стоило сокровищ, а нашей крови; хотя ее освобождение было результатом священного предпочтения, а наше отчасти было вызвано необходимостью, мотив и главная движущая сила соответствующих мер были одинаковыми в обоих случаях.

Аболиционистов этой страны обвинили в развязывании войны между Севером и Югом, и в каком-то смысле это правда. Если бы не было антирабовладельческой агитации на Севере, нигде не было бы антирабовладельческих выступлений, способных противостоять требованиям рабовладельческой власти на Юге, а там, где нет сопротивления, не может быть войны. Тогда рабство было бы национализировано, и вся страна была бы подчинена его власти. Сопротивление рабству и распространение рабства вызвали отделение и войну, чтобы увековечить и расширить рабовладельческую систему. Таким образом, в том же смысле Англия несет ответственность за нашу гражданскую войну. Отмена рабства в Вест-Индии дала жизнь и энергию движению за отмену рабства в Америке. Кларксон из Англии дал нам Гаррисона Америки; Грэнвилл Шарп из Англии дал нам нашего Уэнделла Филлипса; а Уилберфорс из Англии дал нам нашего несравненного Чарльза Самнера.

Эти великие люди и их отважные коллеги здесь подхватили моральные удары молнии, которые обрушились на рабство в Вест-Индии, и с возросшим рвением и мощью обрушивали их на гигантскую систему рабства здесь, пока, доведенные до безумия, торговцы душами и телами людей не взялись за оружие, не разорвали Союз в центре и не наполнили страну враждебными армиями и десятью тысячами ужасов войны. Из этой бури, из этого вихря и землетрясения войны произошла отмена рабства, появились цветные войска, появились цветные граждане, появились цветные присяжные заседатели, появились цветные конгрессмены, появились цветные школы на Юге и появились великие поправки к нашей национальной конституции.

Мы тоже отмечаем этот день по той очень веской причине, что нам больше нечего праздновать. У английской эмансипации есть одно преимущество перед американской. У нее есть определенная годовщина. У нас ее нет. Как и у наших рабов, у свободы негров нет дня рождения. Ни один человек не может сказать, в какой день месяца или года в Соединенных Штатах было отменено рабство. Мы даже не можем сказать, когда его начали отменять. Подобно движению моря, ни один человек не может сказать, где начинается одна волна и заканчивается другая. Цепи рабства у нас ослабевали постепенно. Сначала у нас была борьба в Канзасе с пограничными хулиганами; затем у нас был Джон Браун в Харперс-Ферри; затем обстрел форта Самтер; немного погодя мы получили приказ Фремонта освободить рабов повстанцев в Миссури. Затем у нас был генерал Батлер, который объявил рабов повстанцев военной контрабандой и обращался с ними как с ней; затем у нас было предложение вооружить цветных мужчин и сделать их солдатами Союза. В 1862 году у нас было условное обещание президента Линкольна провозгласить Эмансипацию; и, наконец, 1 января 1863 года мы получили саму прокламацию - и все же конец еще не наступил. Рабство истекало кровью и умирало, но оно не было мертво, и ни один человек не может точно сказать, когда его мерзкий дух покинул нашу землю, если он действительно еще не покинул ее, и поэтому мы не знаем, какой день мы можем должным образом отпраздновать в связи с этим великим событием в Америке.

Когда Англия так плохо вела себя во время нашей последней гражданской войны, мне, например, захотелось отказаться от празднования 1 августа. Но я вспомнил, что во время той войны было две Англии, как и две Америки, и что одна была верна свободе, в то время как другая была верна рабству. Не та Англия, которая дала нам освобождение Вест-Индии, встала на сторону восстания рабовладельцев. Это была не Англия Джона Брайта и Уильяма Эдварда Фостера, которая позволяла алабамам убегать из британских портов и грабить нашу торговлю, или которая иным образом поощряла рабовладение на Юге, но это была Англия, которая сделала все, что могла, чтобы предотвратить освобождение Вест-Индии.

Именно партия тори в Англии боролась с партией отмены рабства у себя дома, и это была та же самая партия, которая поддерживала наше рабовладельческое восстание.

Под другим названием у нас здесь была такая же или похожая партия; партия, которая презирала негров и обрек их на вечное рабство; партия, которая была готова скорее допустить, чтобы Американский союз разлетелся на куски, чем допустить, чтобы хоть один волос упал с головы сторонников рабства.

Но, сограждане, я бы лишь очень несовершенно выполнил долг этого часа, если бы ограничился чисто историческим или философским обсуждением освобождения Вест-Индии. История 1 августа рассказывалась тысячу раз и может быть рассказана еще тысячу раз. Дело свободы и человечности имеет более близкую историю и судьбу.

Как обстоят дела с недавно освобожденными миллионами цветных людей в нашей собственной стране? В каком они состоянии сегодня? Каково их отношение к людям, которые раньше держали их в рабстве? Это важные вопросы, и именно они тревожат умы мыслящих людей всех цветов кожи, как дома, так и за рубежом. По закону, согласно конституции Соединенных Штатов, рабства в нашей стране не существует. Правовая форма была отменена. Согласно закону конституции, негр является мужчиной и гражданином и обладает всеми правами и свободами, гарантированными любой другой разновидности человеческой семьи, проживающей в Соединенных Штатах.

У него есть страна, флаг и правительство, и он может законно требовать полной защиты в соответствии с законами. Правящим желанием, намерением и целью лояльных людей после подавления восстания было положить конец всей причине этого бедствия, навсегда ликвидировав систему рабства и все связанные с ней инциденты. В соответствии с этой идеей негр был освобожден, получил статус гражданина, право занимать должности, быть присяжным, законодателем и мировым судьей. С этой целью было предложено, рекомендовано и принято несколько поправок к конституции. В настоящее время они являются частью высшего закона страны, имеющего одинаковую силу для каждого штата и территории Соединенных Штатов, Севера и Юга. Вкратце, это наше юридическое и теоретическое условие. Это наше условие на бумаге и пергаменте. Если бы нам оставалось узнать об истинном положении цветной расы только из свода национальных законов, результат был бы вполне похвален для американского народа. Это дало бы им четкое право на место среди самых просвещенных и либеральных наций мира. Мы могли бы сказать о нашей стране, как Карран однажды сказал об Англии: “Дух британского законодательства делает свободу соизмеримой с британской землей и неотделимой от нее”. Теперь я говорю, что эта красноречивая дань уважения Англии, если бы мы только заглянули в нашу конституцию, могла бы быть применима и к нам. В этом документе мы установили закон, отныне и навсегда, и в этой Республике не будет рабства или подневольного состояния, за исключением преступлений.

Мы зашли еще дальше. Мы наложили тяжелую руку конституции на бесподобную низость касты, а также на адски черное преступление рабства, Мы заявили перед всем миром, что не должно быть отказа в правах по причине расы, цвета кожи или предыдущих условий рабства. Преимущество, полученное в этом отношении, огромно.

Это здорово, когда высший закон страны на стороне справедливости и свободы. Это линия, по которой суждено идти нации, закон, которому в конечном счете должна соответствовать жизнь нации. Это великий принцип, в соответствии с которым мы можем воспитывать людей, и в этой степени его ценность превосходит все слова.

Но сегодня в большинстве Южных штатов четырнадцатая и пятнадцатая поправки практически аннулированы.

Права, которые они должны были гарантировать, отвергаются и расцениваются как неуважение к суду. Гражданство, предоставленное четырнадцатой поправкой, является практически издевательством, а право голоса, предусмотренное пятнадцатой поправкой, буквально попирается правительством. Старый класс мастеров сегодня торжествует, а недавно получивший избирательные права класс находится в состоянии, лишь немногим превышающем то, в котором они находились до восстания.

Вы спрашиваете меня, как после всего, что было сделано, такое положение вещей стало возможным? Я отвечу вам. Наши меры по восстановлению были радикально ошибочными. Они оставили бывшего раба полностью во власти старого хозяина, лояльного гражданина - в руках нелояльного мятежника против правительства. Мудрыми, грандиозными и всеобъемлющими по масштабу и замыслу, какими были меры по реконструкции, высокими и благородными, какими были намерения государственных деятелей, которыми они были сформулированы и приняты, время и опыт, которые пробуют все, показали, что они не увенчались успехом.

В спешке и неразберихе того времени, а также в страстном желании восстановить Союз, больше заботились о возвышенной суперструктуре Республики, чем о прочном фундаменте, на котором только и можно было опереться. Они дали вольноотпущенникам механизм свободы, но лишили их возможности привести его в движение. Они дали им солдатскую форму, но без оружия; они назвали их гражданами и оставили подданными; они назвали их свободными и почти оставили рабами. Они не лишили старый класс господ власти над жизнью и смертью, которая была душой отношений господина и раба. Они, конечно, не могли продать их, но они сохранили власть морить их голодом до смерти, и везде, где есть эта власть, есть власть рабства. Тот, кто может сказать своему ближнему: “Ты будешь служить мне или умрешь с голоду”, - хозяин, а его подданный - раб. Это видели и чувствовали Таддеус Стивенс, Чарльз Самнер и ведущие стойкие республиканцы, и если бы их советы возобладали, ужасное зло, от которого мы сейчас страдаем, было бы предотвращено. Сегодняшний негр не стоял бы на коленях, как сейчас, униженно умоляя старых мастеров разрешить ему трудиться. И теперь он не покидал бы Юг, как из обреченного города, в поисках дома на неподходящем Севере, но возделывал бы свою родную землю в относительной независимости. Хотя он больше не раб, он находится в тяжелом и невыносимом рабстве, вынужден работать за то, что его работодатель рад ему заплатить, у него выманивают из его тяжелого заработка денежные переводы, которые он выкупает в магазинах, он вынужден платить цену акра земли за ее использование в течение одного года, платить в четыре раза больше справедливой цены за фунт бекона и находиться на грани между жизнью и голодной смертью. Было высказано много жалоб на то, что вольноотпущенники проявили так мало способности позаботиться о себе с момента своего освобождения. Люди удивлялись, что они добились такого небольшого прогресса. Я сомневаюсь в справедливости этой жалобы. Это не является ни разумным, ни в каком-либо смысле справедливым. Для меня удивительно не то, что вольноотпущенники добились такого небольшого прогресса, а, скорее, то, что они добились так многого; не то, что они стояли на месте, а то, что они вообще смогли стоять.

Нам стоит только на мгновение задуматься о ситуации, в которой оказались эти люди после освобождения: подумайте об их невежестве, их бедности, их лишениях и их абсолютной зависимости от того самого класса, который веками держал их в рабстве, класса, каждое чувство которого было враждебно их свободе, и мы будем готовы удивляться тому, что они при сложившихся обстоятельствах преуспели так хорошо.

История не дает примера эмансипации в условиях, менее благоприятных для эмансипированного класса, чем этот американский пример. Свобода пришла к вольноотпущенникам Соединенных Штатов не в виде милосердия, а в виде гнева; не в результате морального выбора, а в силу военной необходимости; не благодаря великодушным действиям людей, среди которых им предстояло жить, и чья добрая воля была необходима для успеха мероприятия, а благодаря незнакомцам, иностранцам, захватчикам, нарушителям границы, пришельцам и врагам. Сам способ их освобождения вызвал в головах вольноотпущенников жесточайшую расовую и классовую вражду. Их ненавидели за то, что они были рабами, ненавидели за то, что теперь они были свободны, и ненавидели из-за тех, кто их освободил. Ничего нельзя было ожидать, кроме того, что произошло; и он - плохой знаток человеческого сердца, который не видит, что старый класс мастеров, естественно, использовал бы все доступные им силы и средства, чтобы сделать великую меру освобождения безуспешной и совершенно отвратительной. Она родилась в буре и вихре войны и жила в буре насилия и крови. Когда евреи были освобождены, им было велено брать добычу у египтян. Когда крепостные в России были освобождены, им дали три акра земли, на которых они могли жить и зарабатывать на жизнь. Но не так, когда были освобождены наши рабы. Их отослали с пустыми руками, без денег, без друзей и без пяди земли, на которую можно было бы опереться. Старые и молодые, больные и здоровые, были выпущены под открытое небо, обнаженными перед своими врагами. Старый квартал рабов, который раньше давал им приют, и поля, которые давали им кукурузу, теперь были лишены их. Старый класс мастеров в своем гневе сказал: “Убирайтесь! Янки освободили вас, теперь позвольте им накормить и приютить вас!”

Каким бы бесчеловечным ни было это обращение, оно было естественным результатом горького негодования, испытываемого старым классом мастеров, и с учетом этого удивительно не то, что цветные жители Юга так мало сделали для обеспечения комфортной жизни, а то, что они вообще живут.

Принимая во внимание все обстоятельства, у цветных людей нет причин отчаиваться. Мы все еще живы, и пока есть жизнь, есть надежда. Тот факт, что мы пережили несправедливость и трудности, которые уничтожили бы любую другую расу, и увеличили численность и общественное внимание, должен укрепить нашу веру в себя и свое будущее. Давайте же, где бы мы ни были, на Севере или на Юге, решительно бороться дальше в вере, что грядет лучший день и что мы терпением, трудолюбием, прямотой и экономией сможем приблизить этот лучший день. Я сам не буду слушать и не хочу, чтобы вы слушали эту чушь о том, что ни один народ не может преуспеть в жизни среди народа, который их презирал и угнетал.

Это утверждение ошибочно и противоречит всей истории человеческого прогресса. Несколько столетий назад вся Европа была проклята крепостничеством, или рабством. Следы этого рабства все еще остаются, но их нелегко различить.

Евреев всего столетие назад презирали, ненавидели и угнетали, но они бросили вызов навязанным им тяжелым условиям, встретились с ними и победили их, и теперь они богаты и могущественны и вызывают уважение во всех странах.

Наберитесь смелости на примере всех религиозных конфессий, возникших со времен Мартина Лютера. Каждая из них, в свою очередь, подвергалась притеснениям и преследованиям.

Методистам, баптистам и квакерам приходилось испытывать на себе гнев народной немилости — и все же все они, в свою очередь, победили предрассудки и ненависть своего окружения.

Величие не приходит ни к одному народу на цветущих клумбах легкости. Мы должны бороться, чтобы завоевать приз. Ни один народ, которому дана свобода, не может держаться за нее так твердо и носить ее так величественно, как те, кто вырывает свою свободу из железной руки тирана. Трудности и опасности, связанные с борьбой, придают характеру силу и выносливость и позволяют ему стойко стоять как в шторм, так и при солнечном свете.

Прежде чем я оставлю эту тему, еще одна мысль, и я хочу, чтобы вы все приняли ее близко к сердцу. Практикуйте ее сами и научите ей своих детей. Дело в том, что ни нас, ни каких-либо других людей никогда не будут уважать, пока мы не будем уважать самих себя, и мы никогда не будем уважать себя, пока у нас не будут средства жить уважительно. Исключительно бедные и зависимые люди будут презирать богатых и самих себя.

Вы не можете заставить пустой мешок встать дыбом. Раса, которая не может откладывать свои заработки, которая тратит все, что зарабатывает, и залезает в долги, когда болеет, никогда не сможет подняться по ступеням цивилизации, независимо от того, по каким законам она может существовать. Отправьте нас в Канзас или в Африку, и пока мы не научимся экономить больше, чем тратим, мы обязательно утонем и погибнем. Не в природе вещей, чтобы мы были одинаково богаты благами этого мира. Некоторые добьются большего успеха, чем другие, и бедность во многих случаях является результатом несчастья, а не преступления; но ни одна раса не может позволить, чтобы все ее представители стали жертвами этого несчастья, не считаясь при этом никчемной расой. Поэтому простите меня за то, что я убеждаю вас, мой народ, в важности сохранения ваших заработков; отказывать себе в настоящем, чтобы у вас могло что-то быть в будущем, потреблять меньше для себя, чтобы у ваших детей могли быть шансы начать жизнь, когда вас не станет.

Вместе с деньгами и собственностью приходят средства получения знаний и власти. Класс, страдающий от бедности, будет невежественным и презираемым классом, и никакие сантименты не смогут изменить ситуацию. Эта часть нашей судьбы находится в наших собственных руках. Каждый доллар, который вы откладываете, представляет собой один день независимости, один день отдыха и уверенности в будущем. Если когда-нибудь наступит время, когда мы будем обладать в лице цветного населения Соединенных Штатов классом людей, известных предприимчивостью, трудолюбием, экономией и успехом, у нас больше не будет никаких проблем в вопросе гражданских и политических прав. Битва против народных предрассудков будет выиграна, и, как и у всех других рас и цветов кожи, у нас будут равные шансы в гонке жизни.

ПРИЛОЖЕНИЕ B.


FРЕДЕРИК ДУГЛАС БЫЛ рожден рабом, он завоевал свою свободу, он негритянского происхождения и, следовательно, был презираем и оскорблен; он своей собственной энергией и силой характера завоевал уважение американской нации; он был невежественным, он получил образование вопреки закону, тайком и совершенно без посторонней помощи; он был беден, он честным трудом и прилежанием стал богатым и независимым, так сказать; он, раб движимого имущества ненавистной и жестоко обиженной расы, в зубах американских предрассудков и сталкиваясь практически со всеми препятствиями и недостатками, стал одним из выдающихся ораторов эпохи с репутацией, сложившейся по обе стороны Атлантики; писателем с силой и элегантностью выражений; мыслителем, чьи взгляды способны контролировать и формировать общественное мнение; высокопоставленным чиновником в национальном правительстве; образованным джентльменом, чьи добродетели мужа, отца и гражданина являются высшей честью, которая может быть у человека.

Фредерик Дуглас стоит на пьедестале; он достиг этой высокой высоты благодаря годам тяжелого труда и борьбы, но это была борьба моральных идей; борьба в борьбе за права человека. Эта борьба не вызывает горьких воспоминаний; никакие угрызения совести не могут подняться и бросить мрачную тень на его душу; Дуглас теперь достиг и миновал расцвет жизни, почти все его соратники по борьбе ушли из жизни. Гаррисон ушел, Геррит Смит ушел, Гиддингс и Самнер ушли - почти все первые аболиционисты ушли к своей награде. Кульминация дела его жизни достигнута; цель, дорогая его сердцу, — Освобождение рабов — достигнута благодаря благословениям Божьим; он стоит лицом к лицу с целью, уже достигнутой его сотрудниками, окруженный ореолом покоя, и ничто, кроме безмятежности и благодарности, не должно наполнять его грудь. Тем, кто в прошлом — в довоенные времена — в какой-либо степени разделял с Дугласом его надежды и чувства по вопросу рабства, можно понять и прочувствовать это душевное спокойствие, эту благодарность. Все американцы, какими бы ни были их взгляды на рабство, теперь, когда наступила свобода и рабству положен конец, должны испытывать чувство покоя и радоваться тому, что источник горечи и неприятностей устранен. Человек, который сожалеет об отмене рабства, пережил свое время и поколение; он должен был настоять на том, чтобы его похоронили вместе с “проигранным делом” в Аппоматтоксе.

Мы радуемся, что Дуглас достиг такого высокого положения, этого пьедестала. Это было с честью достигнуто; это справедливое признание таланта и усилий; это еще одно доказательство того, что успех сопутствует высокой и благородной цели. На этом примере чернокожий мальчик, так же как и белый, может черпать надежду и мужество в жизненной гонке.

Вот уже более сорока лет он предстает перед миром как писатель и оратор.

Первые двадцать три года его жизни были двадцатью тремя годами рабства, безвестности и деградации, но, несомненно, в будущем эти годы будут рассматриваться изучающими историю как самая интересная часть его жизни; для тех, кто в будущем будет знать внутреннюю историю американского рабства, эта часть его жизни будет особенно поучительной. Жизнь на плантации в Такахо, рассказанная им, - это не вымысел, это факт; это не диссертация историка о рабстве, это само рабство, жизнь, поступки и мысли раба, а также жизнь, поступки и мысли тех, кто его окружает.

Полковник. Плантация Ллойда, которой принадлежал Дуглас, была очень похожа на другие плантации Юга. Здесь были большой дом и хижины, старые тетушки и патриархальные дядюшки, маленькие пиканнини и пиканнини не такие уж маленькие, всех оттенков кожи, от эбеново-черного до белизны расы хозяев; мулы, надсмотрщики и сломанные изгороди. Здесь был негритянский Доктор, сведущий в науке о кореньях и травах, а также черный фокусник с его прорицаниями. Здесь было рабовладельчество и продажа рабынь, порка, пытки и забивание до смерти. Все это находилось под наблюдением Дугласа и является частью образования, которое он получил, находясь под ярмом рабства. Он был там, посреди этой неразберихи, невежества и жестокости. Вряд ли надсмотрщик на этой плантации думал, что в его банде есть человек высшего порядка и неустрашимого духа, чей разум, намного превосходящий разум окружающих его пресмыкающихся созданий, в то самое время строил планы по его освобождению; и эта мысль никогда не приходила в голову полковнику. Ллойду, богатому рабовладельцу, что в его поместье живет человек, которому суждено обрушиться на систему рабства с большей силой и эффектом, чем любому другому человеку.

Слава Ф. Дугласа, без сомнения, будет основываться главным образом на его ораторском мастерстве. Его способности в этом направлении очень велики и в некоторых отношениях не имеют аналогов среди ныне живущих ораторов. Его ораторское искусство принадлежит ему самому и, по-видимому, сформировано не по образцу какого-либо отдельного человека. Это не соответствует стилю Эдмунда Берка, которому так внимательно следовали Эверетт, Самнер и другие и который привел к тому, что мы получили великолепные и сильно приукрашенные эссе, а не естественные и не натянутые речи. Если его ораторское искусство должно быть классифицировано, то его следует поместить где-то между школами Фокса и Генри Клея. Как и Клэй, наибольшее воздействие Дуглас оказывает на своих непосредственных слушателей, на тех, кто видит его и ощущает его присутствие, и, как и Клэй, значительная часть его ораторской славы будет связана с традициями. Самой поразительной чертой ораторского искусства Дугласа является его огонь, но не быстрый и броский, а устойчивый и интенсивный. Много лет назад, выступая с антирабовладельческой трибуны, в какой-то внезапной и непрошеной вспышке страсти и негодования он, как известно, внушал своим слушателям благоговейный трепет, как будто там была Этна.

Если ораторское искусство заключается в способности трогать людей произнесенными словами, Дугласс - настоящий оратор. Он может заставить людей смеяться или плакать по своему желанию. Он обладает силой утверждения, логикой, уничтожающим обличением, пафосом, юмором и неподражаемым остроумием. Дэниел Вебстер с его огромной интеллектуальностью не обладал юмором, ни крупицей. Не похоже, что он мог даже увидеть смысл шутки. Дугласс до краев полон юмора, порой самого сухого. Он спокойного свойства. Вы можете увидеть это издалека по странному подергиванию его рта; оно постепенно нарастает и расширяется, пока не станет неотразимым и всепроникающим для его аудитории.

Рейтинг Ф. Дугласа как писателя высок, и это справедливо. Его произведения, если уж на то пошло, заслуживают большего уважения, чем выступления. В течение многих лет он был редактором газет, выполняя всю редакторскую работу. Он внес большой вклад в журналы. Он энергичный и вдумчивый писатель. Его стиль чист и изящен, и он обладает огромной выразительностью. Его письменные произведения in finish выгодно отличаются от письменных произведений наших самых образованных писателей. Его стиль, без сомнения, отчасти проистекает из его долгой и постоянной практики, но истинным источником является его ясный ум, который хорошо сохранился благодаря близкому знакомству с лучшими авторами. Круг его чтения был широким. Он был прилежным учеником. Во всех смыслах этого слова он человек, сделавший себя сам. Благодаря упорной учебе он получил образование, и сегодня можно сказать, что у него хорошо развитый интеллект. Он преодолел недостаток, связанный с отсутствием университетского образования, благодаря упорству и хорошо направленным усилиям. Кажется, он осознал тот факт, что тому, кто стремится стать образованным и действительно серьезно относится к делу, совершенно необязательно учиться в колледже, и что информацию можно получить вне прогулок по колледжу; книги можно получить и прочитать в другом месте, они не прикованы цепями к столам в библиотеках колледжа, как это было в ранние времена в Оксфорде; лекции профессоров можно купить уже напечатанными; ученых врачей можно послушать в лицее; а печатный станок позволил легко и дешево получать информацию по каждому предмету, который обсуждается и преподается в университете. Дуглас никогда не совершал большой ошибки (распространенной), считая, что его образование закончено. Он продолжал учиться, он учится и сейчас, и это растущий человек, и в данный момент он интеллектуально сильнее, чем когда-либо прежде.

Вскоре после побега Дугласа из Мэриленда в Северные штаты он начал свою общественную карьеру. Это было в Нью-Бедфорде в качестве местного методистского проповедника и путем участия в небольших общественных собраниях, проводимых цветными людьми, где обсуждались вопросы борьбы с рабством и другие вопросы. Там он заложил фундамент своей блестящей карьеры, которая сейчас подходит к концу. На этих встречах Дуглас доказал, что обладает незаурядными способностями, и было ясно видно, что ему нужно только поле и возможность проявить их. Это поле деятельности и возможность вскоре представились, как это всегда бывает с гениальными людьми. Он стал членом и агентом американского общества борьбы с рабством. Затем начал свой великий крестовый поход против рабства в защиту своих угнетенных братьев на Юге.

Он вел жестокую и непрекращающуюся войну против рабства. Он обошел все города и деревушки Свободных Штатов, поднимая свой голос против беззаконной системы,

Только что сбежать из тюрьмы самому, разрушить ее стены и выпустить угнетенных на свободу - вот миссия, которая задействовала силы его души и тела. На север, Восток и Запад, по всей земле странствовал этот беглый раб, передавая свое предостерегающее послание обреченным городам Юга. Океан не остановил и не воспрепятствовал ему. Он пересек Атлантику, проехал через Англию, Ирландию и Шотландию. Везде, где можно было найти людей, желающих послушать его историю, он горячо и с огромной силой отстаивал интересы своих порабощенных и угнетенных братьев. С 1840 по 1861 год, когда началась гражданская война, уничтожившая рабство в его стране, Дуглас постоянно выступал с трибуны, писал для своей газеты и журналов или участвовал в съездах за отмену рабства.

Жизнь и творчество Дугласа были полным оправданием цветных людей в этом отношении; они опровергли и опровергли позицию, занятую некоторыми авторами, согласно которой цветные люди были недостаточно умственными способностями и неспособны достичь высокого интеллектуального положения. Мы можем разумно ожидать, что больше ничего об этом не услышим, поскольку спор исчерпан. Дугласс установил факт правильным образом, а устанавливать факт - это нечто.

В том, что Дуглас храбрый человек, не может быть никаких сомнений. Он обладает как физическим, так и моральным мужеством. Его встреча с надсмотрщиком на плантации Восточного Побережья свидетельствует о его мужестве. Там шансы были против него, все было против него — там неписаное правило гласило, что негр, посмевший ударить белого человека, должен быть убит, но Дуглас подрался с надсмотрщиком и выпорол его. Его участие в заговоре с другими рабами с целью побега, выписывание и выдача им пропусков, а также неравная и отчаянная борьба, которую он вел на балтиморской верфи, где закон и общественное мнение были против него, также показывают, что у него есть мужество. Но со времен его рабства, когда он жил здесь, на Севере, произошло много случаев, которые очень ясно показывают, что он человек мужественный и решительный; если бы это было не так, он бы давно стал жертвой жестокости и насилия низких и подлых людей, обитающих в Свободных Штатах.

До недавнего времени даже здесь, на Севере, считалось вполне безопасным оскорблять и навязываться безобидным цветным людям, сталкивать локтем цветного мужчину с тротуара, глумиться над ним и применять к нему мерзкие эпитеты, в некоторых населенных пунктах это было правилом, а не исключением, и насильственное выселение его из общественного транспорта и общественных мест было обычным явлением. Не имело большого значения, был ли цветной человек приличен, вежлив и респектабельно одет и оплатил ли свой проезд, если владелец заведения или его завсегдатаи считали, что присутствие цветного человека является оскорблением их достоинства или несовместимо с их представлениями о самоуважении, он должен был уйти. Он также не должен настаивать на приказе о своем уходе, но уходить немедленно. Именно с этим чувством Дугласу пришлось бороться. Он часто встречал это; он был известным цветным человеком, путешествующим с места на место. Большую часть времени он проводил в незнакомых городах, останавливаясь в незнакомых тавернах — то есть, когда ему разрешали останавливаться. Часто ему отказывали в размещении в гостиницах. А что касается поездок в общественном транспорте, то подлые кондукторы одно время взяли за правило сажать всех цветных, без исключения, в вагон для курящих. Дуглас много раз подвергался подобному унижению.

Автор этих строк хорошо помнит, потому что он присутствовал и видел сделку, — собрание Джона Брауна в Тремонт Темпл в 1860 году, когда буйная толпа, состоящая из грубых элементов из городских трущоб, ведомая и поощряемая брокерами банкиров, ворвалась в зал, чтобы разогнать собрание. Дуглас председательствовал; толпа была вооружена; полиция бессильна; мэр ничего не мог или не хотел делать. Толпа хлынула через проходы, через скамейки и на платформу; женщины в зале встревожились и разбежались. Наемники были готовы на все, у них была власть, и они могли безнаказанно это делать. Дуглас сидел на помосте с несколькими избранными, хладнокровный и неустрашимый; толпа окружила его; он не обращал внимания на их вой и не был тронут их угрозами. Только после того, как их лидер, богатый банкир, со своими последователями взобрался на трибуну и вырвал из-под себя стул, его лишили собственности с помощью силы и личного насилия (Дуглас все время сопротивлялся), они убрали его с трибуны. Свобода слова была нарушена; Бостон был опозорен; но Председатель того собрания не был запуган.

ДЖОРДЖ Л. РАФФИН.

Бостон.

ПРИЛОЖЕНИЕ C.

ПРЕПОДОБНЫЙ. ДЭВИД ТОМАС, доктор философии, О ФРЕДЕРИКЕ ДУГЛАСЕ И ЕГО РАБОТАХ.


A КНИГА НЕ только раскрывает, но часто и содержит своего автора. Это своего рода воплощение его самого, тело, в котором он живет и работает еще долго после того, как мозг, который это придумал, и перо, которое это написало, рассыпались в прах. В ней можно увидеть не только его преходящие мнения и ускользающие чувства, но и его мыслящий интеллект и трепещущее сердце. Книга может быть меньше, но никогда не больше, чем ее автор. Маленький человек, каким бы образованным он ни был, никогда не сможет создать великую книгу. По-настоящему великая книга - это спонтанное проявление великой души, в ней нет блеска искусства, но расцвет природы. О книге следует судить не по количеству ее страниц, последовательности рассуждений или ритму периодов, а по количеству творческой жизни, которая пропитывает ее предложения и дышит на ее страницах.

Этот Том невелик по объему, но переполнен жизненной силой. Автор (с которым я познакомился вскоре после моего приезда в Лондон и который обратился к переполненной аудитории в церкви в Стоквелле, служителем которой я был) произвел на меня впечатление, которое остается свежим и по сей день, не только из-за его уникальной истории, но и из-за его экстраординарных способностей и гения. В памяти я вижу его сейчас таким, каким он появился на платформе около тридцати шести лет назад. Тогда он был беглым рабом. Высокий, несколько худощавый, с головой, свидетельствующей о большой умственной силе, его смуглое лицо излучало юмор и гениальность, его большие глаза то вспыхивали огнем негодования против тирании, то лучились нежным сочувствием к своей угнетенной расе.

С того дня и по сей день я ни разу не слышал его превосходства как оратора. Его голос был чистым и сильным, способным к любым модуляциям и передающим все виды чувств, от самых потрясающих до самых нежных. Его манеры были естественными и, следовательно, электрически властными. Он драматизировал те ужасные воспоминания о несправедливости, которые в то время горели в его душе. Десять таких людей в нашей Палате общин заставили бы перепугаться квазипатриотов и наемных государственных деятелей, вселили бы мужество в истинных сторонников справедливости и произвели бы моральную революцию. Десять таких людей с наших лондонских кафедр отправили бы проповедников-шарлатанов на их “собственное место”; все мелкие "измы" встали бы на крыло при звуке их голоса, в то время как искренние исследователи прочно укоренились бы в здравых этических убеждениях.

Прочитав каждую строчку этой книги и будучи уверенным, что она будет переиздана в этой стране с согласия Автора, я от всего сердца откликнулся на просьбу предприимчивого Издателя написать эту краткую заметку. На мой взгляд, сама книга представляет интерес, подобный “Хижине дяди Тома”, и напоминает о трагических приключениях, равных самым смелым романтическим произведениям. Я думаю, она распространится так же широко и будет жить так же долго, как “Робинзон Крузо” и ему подобные произведения, но в то же время окажет более мощное и благотворное влияние.

Книга представляет собой автобиографию, в которой великий человек рассказывает о душераздирающих обидах, которые ему пришлось пережить, и о мучительной и грандиозной борьбе, которую он вел за свободу и справедливость. Жизнь автора была настолько переплетена с самым трагическим периодом в американской истории, что эта автобиография раскрывает в новых и грандиозных аспектах труды борцов с рабством, таких как прославленный Ллойд Гаррисон и его благородные коллеги; характеры президентов Линкольна и Гарфилда; а также происхождение, ход и проблемы великой гражданской войны между Севером и Югом.

Это также раскрывает возможности человеческой души изменять внешние обстоятельства. Вот человек, рожденный и воспитанный в рабстве, двадцать один долгих год подвергавшийся ужаснейшему угнетению и безжалостной жестокости, истекающий кровью под плетью рабовладельца, заключенный в тюрьму данджес, подвергающийся ежедневным оскорблениям даже со стороны общепринятой святости Церквей, а также со стороны белых людей повсюду, и что он делает? Он прорывается сквозь все, как Самсон сквозь “пут”, которые его связывали, пока не становится одним из первых людей в штате, сподвижником ведущих сенаторов, самым выдающимся гражданином, “маршалом Колумбии”, носящим титул “Достопочтенный”. Человеку никогда не нужно, не должно быть жертвой обстоятельств. Он унижает свою мужественность, когда уступает внешним обстоятельствам. Небеса наделили его способностью использовать самые неблагоприятные внешние условия, как искусный моряк использует враждебные волны и ветры, чтобы доставить его к месту назначения. По правде говоря, для великой души, как в случае с Фредериком Дугласом, самые неблагоприятные обстоятельства могут быть превращены в триумфальные колесницы, несущие нашу мужественность к ее идеальной силе и величию.

Мистер Лобб, публикуя этот том, совершает дело истинного патриотизма и филантропии. Я верю, что она найдет свой путь не только в каждую железнодорожную будку и каждую распространяемую библиотеку, но и в каждый британский дом. Все, кто благодаря этой работе соприкоснется с Фредериком Дугласом, будут впечатлены достоинством человеческой натуры и почувствуют себя освеженными и воодушевленными. Увы, они найдут здесь человека, который существует! довольно редкий случай.

Среди миллионов двуногих не так уж много настоящих мужчин. Всемогущий поручил Иеремии “бегать взад и вперед по улицам Иерусалима и обыскивать обширные места”, чтобы найти ”человека". В то время город не был опустошен войной, и его жители, насколько известно, не поредели в результате какой-либо катастрофы; его улицы оглашались поступью многолюдного населения, его обширные рыночные площади были запружены теми, кто покупал и продавал “с целью наживы", но среди этого плотного скопления людей—животных, которые кормились, думали, обменивались, все действовали с большей или меньшей энергией, а некоторые щеголяли как местные магнаты, — найти человека было трудной работой. Человек среди многочисленной популяции человекообразных животных был редкостью. Великая миссия христианства, насколько я ее понимаю, состоит в том, чтобы превратить плотское в духовное, эгоистичное в великодушное и, таким образом, всех человеческих животных в людей. В этой книге изображен человек — не портрет человека, а сам человек, который дышит и думает, плачет и радуется, молится и читает лекции, обрушивается с гневом на неправых и с улыбкой благословляет правых. Воистину, Фредерик Дуглас - великий человек.

“Природа может восстать

И скажите всему миру, что это был мужчина”.

Шекспир.

ДЭВИД ТОМАС.

Эревин,

Верхний Холм Талс,

24 февраля 1882 года.

"Бемроуз и сыновья", Принтеры, 23, Олд-Бейли, Лондон; и Дерби.

Эссе и выступления


Сидар-Хилл, дом Дугласа с 1877 года до его смерти в 1895 году, в районе Анакостия в Вашингтоне, округ Колумбия, сохранился как национальный исторический памятник.


Хелен Питтс Дуглас (1838-1903) была американской суфражисткой и аболиционисткой, известной тем, что была второй женой Фредерика Дугласа. Она также создала Мемориальную и историческую ассоциацию Фредерика Дугласа.

Эссе и речи Дугласа


Содержание

ФАНАТИЗМ ОТМЕНЫ РАБСТВА В НЬЮ-ЙОРКЕ (1847)

ПИСЬМО ДУГЛАСУ ОЛДУ (1848)

ЧТО ДЛЯ РАБА ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ? (1852)

ОСВОБОЖДЕНИЕ ВЕСТ-ИНДИИ (1857)

РЕКОНСТРУКЦИЯ (1866)

ОБРАЩЕНИЕ К КОНГРЕССУ За БЕСПРИСТРАСТНОЕ ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО (1867)

РЕЧЬ В ПАМЯТЬ АВРААМА ЛИНКОЛЬНА (1876)

ДЖОН БРАУН: ВЫСТУПЛЕНИЕ На 14-Й ГОДОВЩИНЕ СТОРЕР-КОЛЛЕДЖА (1881)

ЦВЕТНАЯ ЛИНИЯ (1881)

МОЙ ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА (1881)

БУДУЩЕЕ ЦВЕТНОЙ РАСЫ (1886)

ПОЧЕМУ ЛИНЧУЮТ НЕГРА? (1895)


ФАНАТИЗМ ОТМЕНЫ РАБСТВА В НЬЮ-ЙОРКЕ (1847)

РЕЧЬ РАБА АРУНАУЭЯ Из БАЛТИМОРА НА СОБРАНИИ АНАБОЛИКОВ В НЬЮ-ЙОРКЕ, СОСТОЯВШЕМСЯ 11 мая 1847 года.


Тон следующим РЭПОРТ покажет Marylanders, как беглый раб переговоры, когда он достигает отмены регионах страны. Этот самонадеянный негр даже присутствовал на Лондонском всемирном съезде трезвости в прошлом году; и, несмотря на все усилия американских делегатов предотвратить это, он разразился своей напыщенной речью об отмене смертной казни перед аудиторией в 7000 человек! Этой своевольной мерой он теперь хвастается в Нью-Йорке, одном из рассадников аболиционизма. Отчет приводится в точности в том виде, в каком он был опубликован в New-York Tribune. Читатель сделает свои собственные комментарии.

Мистер Дуглас был представлен аудитории Wm. Ллойд Гаррисон, эсквайр, президент Американского общества борьбы с рабством, и, поднявшись на трибуну, был встречен восторженными и продолжительными аплодисментами огромной толпы, которая до отказа заполнила просторную Дарохранительницу. Как только аудитория замолчала, мистер Д., поначалу испытывая легкое замешательство, обратился к ним следующим образом:

“Я очень рад быть здесь. Я очень рад присутствовать на этой Годовщине — рад снова объединить свой голос с теми, с кем я отождествлял себя, с теми, с кем я трудился последние семь лет с целью облегчить бремя моих братьев и ускорить день их освобождения.

Я не сомневаюсь, что значительная часть этой аудитории будет разочарована как манерой так и содержанием того, что я сегодня изложу. Экстраординарные и незаслуженные похвалы, которыми меня осыпали здесь и в других местах, во многом породили ожидания, которые, я хорошо понимаю, я никогда не смогу надеяться оправдать. Я здесь, простой человек, знающий, что я пережил в рабстве, знающий, что это плохая система, и желающий всеми христианскими средствами добиваться ее свержения. Я здесь не для того, чтобы порадовать вас красноречивой речью, изысканным и логичным обращением, а для того, чтобы донести до вас трезвые истины сердца, переполненного благодарностью Богу за то, что у нас есть на этой земле, пусть и проклятой рабством, столь благородная группа, поддерживающая мои усилия и усилия других в благородной работе по снятию ярма рабства, которым, к сожалению, сейчас охвачено большинство штатов этого Союза.

С тех пор, как я в последний раз имел удовольствие смешивать свой голос с голосами моих друзей на этой платформе, со мной произошло много интересных и даже утомительных событий. За последние восемнадцать или двадцать месяцев со мной произошло много инцидентов, о каждом из которых было бы интересно рассказать вам; но о многих из них я буду вынужден пока умолчать и ограничусь в своих замечаниях общим описанием того, как меня встречали за границей и с каким воодушевлением принимали в различных местах, которые я посетил за время моего двадцатимесячного отсутствия.

Вам, несомненно, известно, что моей целью при отъезде из этой страны было оказаться вне досягаемости человека, который утверждал, что владеет мной как своей собственностью. Я написал книгу, в которой описал ту часть моей жизни, проведенную в желчи, горечи и деградации рабства, и в которой я также назвал своих угнетателей виновниками некоторых из самых ужасных преступлений. Это глубоко возмутило их против меня и возбудило в них желание отомстить, и, поскольку мое местонахождение было известно, я счел необходимым, если я хочу сохранить свою свободу, покинуть берега Америки и поселиться в какой-нибудь другой стране, по крайней мере, до тех пор, пока не утихнет волнение, вызванное публикацией моего Рассказа. Я отправился в Англию, Монархическую Англию, чтобы избавиться от демократического рабства, и должен признаться, что на самом пороге я был удовлетворен тем, что попал в нужное место. Говорите что угодно об Англии — о деградации — о бедности - а ее там много — говорите что угодно о притеснении и страданиях, происходящих в Англии в это время, там есть Свобода — там есть Свобода не только для белого человека, но и для чернокожего. В тот момент, когда я ступил на берег и посмотрел в лица толпы вокруг меня, я увидел в каждом мужчине признание моей мужественности и отсутствие, совершенное отсутствие всего подобного той отвратительной ненависти, с которой нас преследуют в этой стране. [Аплодисменты.] Я оглядывался по сторонам, тщетно пытаясь увидеть на чьем-либо лице признак малейшего отвращения ко мне из-за моего цвета лица. Даже извозчики унижались передо мной, как перед другими людьми, и даже собаки и свиньи старой Англии относились ко мне как к мужчине! Однако, друзья мои, я не могу подробно останавливаться на этом противодействии предрассудкам или, скорее, на многих примерах отсутствия предубеждений против цвета кожи в Англии - но сразу же приступлю к защите Права и Обязанности призывать английскую помощь и английское сочувствие к свержению американского рабства, к образованию цветных американцев и всячески отстаивать интересы человечества; поскольку право обращаться к Англии за помощью в свержении рабства в этой стране было поставлено под сомнение на публичных собраниях и в прессе в этом городе.

Я не могу согласиться с моим другом мистером Гаррисоном относительно моей любви и привязанности к этой земле. У меня нет любви к Америке как таковой; у меня нет патриотизма. У меня нет страны. Какая у меня страна? Учреждения этой страны не знают меня - не признают меня как мужчину. Обо мне ни в коем случае не думают, не говорят вне рядов борцов с рабством как о мужчине. Обо мне не думают и не говорят иначе, как о собственности, принадлежащей какому-нибудь христианскому рабовладельцу, и все Религиозные и политические институты этой Страны одинаково объявляют меня Рабом и движимым имуществом. Теперь, в такой стране, как эта, у меня не может быть патриотизма. Единственное, что связывает меня с этой страной, - это моя семья и болезненное сознание того, что здесь 3 000 000 моих собратьев стонут под железными прутьями наихудшего деспотизма, который только можно придумать даже в Пандемониуме, — что здесь есть люди и братья, которые отождествляются со мной по цвету лица, отождествляются со мной своей ненавистью к рабству, отождествляются со мной своей любовью и стремлением к Свободе, отождествляются со мной по полосам на их спинах, своим бесчеловечным проступкам и жестоким страданиям. Это, и только это, привязывает меня к этой земле и приводит меня сюда, чтобы умолять вас и всю эту страну в целом освободить моих угнетенных соотечественников и свергнуть эту систему рабства, которая прижимает их к земле. Как я могу любить страну, которая обрекает на гибель 3 000 000 моих братьев, некоторые из которых мне родня, мои собственные братья, мои собственные сестры, которые сейчас звенят цепями Рабства на равнинах Юга, чья теплая кровь сейчас насыщает жиром почву Мэриленда и Алабамы, и над чьими подавленными духами нависает темная тень Угнетения, закрывая и гася навсегда ободряющие лучи этого яркого Солнца Свободы, зажженного в душах всех детей Божьих всемогущей рукой самого Божества? Как я могу, говорю я, любить страну, столь проклятую, столь обагренную кровью моих братьев? Страна, Церковь которой, правительство которой и Конституция которой выступают за поддержку и увековечение этой чудовищной системы несправедливости и крови? У меня нет и не может быть никакой любви ни к этой стране как таковой, ни к ее Конституции. Я желаю видеть, как она будет свергнута как можно быстрее, а ее Конституция разлетится на тысячи осколков, вместо того чтобы это мерзкое проклятие продолжало оставаться таким, как сейчас. (Шипение и одобрительные возгласы.)

Во всем этом, друзья мои, позвольте мне выразиться понятно. Я не ненавижу Америку так, как Англию или какую-либо другую страну. Я люблю Человечество по всему земному шару. Я стремлюсь увидеть, как Праведность восторжествует во всех направлениях. Я стремлюсь увидеть здесь свержение рабства; но я никогда не обращался к англичанам таким образом, чтобы пробудить чувства ненависти или отвращения, или разжечь их предубеждения по отношению к Америке как к нации, или таким образом, чтобы вызвать национальную зависть или недоброжелательность; но я всегда взывал к их совести — к высшим и благородным чувствам народа этой страны, чтобы привлечь их к этому делу. Я всегда взывал к их мужественности, к тому, что предшествовало тому, что они были англичанами, (процитирую выражение моего друга Филлипса) Я взывал к ним как к мужчинам, и у меня было на это право. Они люди, а Раб - мужчина, и мы имеем право призвать всех людей помочь ему разорвать его узы, пусть они родятся, когда смогут, и живут, где смогут.

Но спрашивают: ‘Что хорошего это принесет?’ или ‘Что хорошего это принесло?’ ‘Разве вы не раздражали, разве вы не раздражали своих американских друзей и американский народ вместо того, чтобы приносить им пользу?’ Я признаю, что мы раздражали их. Они заслуживают раздражения. Я стремлюсь разозлить американский народ этим вопросом. Как в физике, так и в морали есть случаи, которые требуют раздражения и противодействия раздражению. Совесть американского общества нуждается в этом раздражении, и я бы распространил его по всему миру от центра до периферии, пока это не даст признаков более чистой и лучшей жизни, чем она сейчас демонстрирует миру.

Но зачем выставлять грехи одной нации напоказ в глазах другой? Зачем пытаться подставить один народ под ненависть другого народа? В этом вопросе много силы. Я признаю, что почти в каждой стране есть грехи, от которых лучше всего избавиться средствами, ограниченными исключительно их непосредственной местностью. Но такое зло и такие грехи предполагают существование моральной силы в их непосредственной близости, достаточной для выполнения работы по обновлению. Но, скажите на милость, куда мы можем обратиться, чтобы найти в этой стране моральную силу, достаточную для свержения рабства? К какому учреждению, к какой партии нам обратиться за помощью? Я говорю, что мы признаем, что есть зло, от которого лучше всего избавиться влиянием, ограниченным их непосредственной местностью. Но в отношении американского рабства это не так. Это такое гигантское преступление, такое омрачающее душу, такое ослепляющее своим моральным воздействием, так хорошо рассчитанное на то, чтобы взорвать и извратить все гуманные принципы нашей природы, так хорошо приспособленное для того, чтобы вселить свой собственный проклятый дух во все вокруг, что люди, среди которых оно существует, не имеют моральной силы уничтожить его. Должны ли мы обратиться к Церкви за этим влиянием? Мы слышали описание ее характера. Должны ли мы обратиться к политикам или политическим партиям? Обладают ли они моральной силой, необходимой для выполнения этой великой задачи? У них ее нет. Что они делают в этот момент? Средства для голосования за рабство — средства для голосования за продление, стабильность, увековечение рабства на этой земле. Что делает пресса? То же самое. Кафедра? Почти то же самое. Я не льщу себя надеждой, что в стране есть моральная сила, достаточная для свержения рабства, и я приветствую помощь Англии. И эта помощь придет. Растущие сношения между Англией и этой страной посредством пароходства, ослабление системы защиты в различных странах Европы дают нам возможность привлечь на помощь, моральную и христианскую помощь тех, кто живет по другую сторону Атлантики. Мы приветствуем это на языке резолюции. Мы умоляем наших британских друзей продолжать направлять свои протесты по всему миру против рабства на этой земле. И эти увещевания окажут здесь мощный эффект. Сэр, американцы могут рассказать о своей способности, и я не сомневаюсь, что она у них есть, сдержать полчища захватчиков, дать отпор самым сильным силам, которые их враги могут направить против этой страны. Она может похвастаться, и справедливо, своей способностью возвести свои укрепления настолько высокими, что ни один враг не сможет надеяться взобраться на них, — сделать их настолько неприступными, чтобы противостоять нападениям всего мира. Но, сэр, есть одна вещь, которой оно не может противостоять, откуда бы она ни исходила. Оно не может противостоять ПРАВДЕ. Вы не можете построить свои крепости настолько мощными, или ваши валы такими высокими, или вооружиться так мощно, чтобы быть способными противостоять подавляющему МОРАЛЬНОМУ НАСТРОЕНИЮ против рабства, которое сейчас царит на этой земле. Например: Предубеждение против цвета кожи постоянно ослабевает в этой стране; и почему? Потому что весь Европейский континент осуждает это чувство как недостойное пристанища в груди просвещенного сообщества. И американец за границей не осмеливается сейчас, даже в общественном транспорте, поднять свой голос в защиту этого отвратительного предрассудка.

Я не хочу сказать, что за границей нет практик, которые заслуживают того, чтобы Америка оказала влияние, благоприятствующее их искоренению. Я очень рад узнать, что демократическая свобода — а не ублюдочная демократия, которая, громко заявляя о своем уважении к Свободе и равенству, насаждает рабство и во имя Свободы ведет борьбу с деспотизмом, — добивается больших успехов в Европе. Мы видим за границей, особенно в Англии, радостные признаки прогресса американских принципов. Некоторое время назад Англия была проклята кукурузной монополией — той гигантской монополией, которая вырывала изо рта голодающих бедняков хлеб, который вы присылали из этой страны. Сообщество — народ Англии требовал его уничтожения, и они восторжествовали! Мы помогли им, а они помогают нам, и отныне миссия двух наций заключается в том, чтобы служить друг другу.

Сэр, говорят, что, находясь за границей, я представлял свою страну в ложном свете по этому вопросу. Мне неизвестно ни о каком искажении фактов. Я изложил факты и только факты. Джентльмен из вашего родного города, преподобный доктор Кокс, приложил особые усилия, чтобы заклеймить меня как незаконно внесшего тему рабства во Всемирную конвенцию о трезвости. Но каков был факт? Я поехал на этот Съезд не как делегат — я поехал на него по приглашению Комитета Съезда. Я полагаю, большинству из вас известны обстоятельства, но я хочу сказать одно слово в связи с духом и принципом, которые вдохновляли меня на той встрече. Я принял участие в нем по приглашению Комитета и выступил не только по их настоятельной просьбе, но и публично. В тот вечер, о котором идет речь, я стоял на трибуне и слышал, как восемь или десять американцев обращались к 7000 человекам, собравшимся в этом огромном зале. Я слышал, как они говорили о движении за трезвость в стране. Я слышал, как они восхваляли Общества трезвости в самых высоких выражениях, призывая Англию последовать их примеру (и Англия может последовать им с пользой для себя), но я не слышал ни одного упоминания о 3 000 000 человек в этой стране, которым отказано в привилегии не только Общества Трезвости, но и всех других Обществ. Я не слышал ни слова об американских рабах, которые, если бы семерых из них нашли вместе на собрании сторонников трезвости или в любом другом месте, были бы выпороты и избиты своими жестокими тиранами. Да, тридцать девять ударов плетью - это наказание, которое должно быть применено по закону, если кто-либо из Рабов соберется числом более семи для любой цели, какой бы мирной или похвальной она ни была. И пока эти американские джентльмены протягивали мне руки и говорили: ‘Как поживаете, мистер Дуглас? Я очень рад встретить вас здесь’ и т. Д. и т. Д. Я знал, что в Америке они не прикоснулись бы ко мне парой языков. Поэтому я чувствовал, что сейчас самое подходящее место и время вспомнить о 3 000 000 рабах, которых я стремился представлять в том случае. Я сделал это не со злым умыслом, а исключительно с желанием послужить наилучшим интересам моей расы. Я умолял американских делегатов, которые сначала отреагировали на мою речь бурными аплодисментами, когда они прибудут домой, расширить границы своих Обществ трезвости, чтобы включить в них 500 000 цветных людей в Северных штатах Союза. Я также напомнил о фактах, связанных с толпой, которая произошла в городе Филадельфия в 1842 году. Я изложил эти факты, чтобы показать британской общественности, как трудно цветному человеку в этой стране сделать что-либо, чтобы вывести себя или свою расу из состояния деградации, в которое они ввергнуты; как трудно ему быть добродетельным или умеренным, кем угодно, кроме слуги, изгоя. Вы все помните обстоятельства, связанные с толпой, о которых я упоминал. Несколько умных, филантропичных, мужественных цветных мужчин, желая вырвать своих цветных собратьев из клыков невоздержанности, образовали процессию и прошли по улицам Филадельфии с соответствующими знаменами, значками и девизами. Я констатировал тот факт, что этой процессии не разрешили продвинуться далеко в городе Филадельфия — американском городе Братской любви, городе всех других, наиболее громко хвастающихся свободой, — прежде чем эти благородно мыслящие люди подверглись нападению со стороны горожан, их знамена были разорваны в клочья, а сами они втоптаны в пыль и бесчеловечно избиты, и все их светлые и нежные надежды и предвкушения в пользу своих друзей и своей расы были разрушены бессмысленной жестокостью их белых сограждан. И все это было сделано только по той причине, что они осмелились пройти по улицам с транспарантами и значками Трезвости, как обычные люди.

Констатация этого факта заставила весь Съезд разразиться единым общим выражением глубокого отвращения к такому зверскому и бесчеловечному поведению. Это нарушило спокойствие некоторых наших американских представителей, которые в серьезной тревоге ухватились за полы моего пальто и попытались заставить меня отказаться от моего изложения положения цветной расы в этой стране. Там был один доктор богословия — самый уродливый человек, которого я когда—либо видел в своей жизни, - который чуть не оторвал полы моего пальто, настолько яростными были его дружеские попытки убедить меня уступить слово. Но, к счастью, аудитория пришла мне на помощь и потребовала, чтобы я продолжал, и я продолжил, и, я надеюсь, выполнил свой долг перед моими братьями по узам и делом свободы Человека не совсем недостойным этого случая образом.

Меня обвинили в том, что я включил вопрос о рабстве в Конвенцию. Я имел на это право. Это была Всемирная конвенция — не Конвенция какой—либо секты или ряда сект, не конвенция какой—либо конкретной нации, не Конвенция мужчины или женщины, не Конвенция чернокожего или белого мужчины, но Всемирная конвенция, конвенция ВСЕХ, черных так же, как белых, связанных так же, как свободных. И я стоял там, как я думал, представитель 3 000 000 человек, которых я оставил в лохмотьях и нищете на съедение проклятому Учреждению, которое стоит рядом с ними, как с обнаженным мечом, всегда готовым обрушиться на их преданные и беззащитные головы. Как я сказал доктору Коксу, я чувствовал, что Совесть требовала от меня смело выступить в защиту тех, кого я оставил позади. (Аплодисменты). И, сэр, (я думаю, что могу сказать это, не подвергая себя обвинению в эгоизме) Я считаю, что друзьям Рабыни очень повезло, что мистер Гаррисон и я были там как раз в это время. Сэр, Церкви в этой стране долгое время сетовали на позицию Церквей Англии по вопросу рабства. Они искали множество возможностей, чтобы покончить с предрассудками английских Церквей против американского рабства. Да ведь, сэр, в то время в Англии было не более семидесяти служителей Евангелия из христианской Америки, которые вливали свою прокаженную прорабовладельческую настойку в уши жителей этой страны и своими молитвами, беседами и публичными выступлениями стремились затемнить британское сознание по поводу рабства и вызвать у английской общественности ту же жестокую и бессердечную апатию, которая преобладает в этой стране по отношению к рабу, его обидам и его правам. Я узнал их по их постоянной клевете на мою расу, и в это время и при этих обстоятельствах я счел счастливым вмешательством Бога в защиту моего угнетенного, представленного в ложном свете и оклеветанного народа, что один из них смог разорвать свои цепи и вырваться из темных наслоений злобы, ненависти и деградации, которые были наложены на них, и предстать перед британской общественностью, чтобы открыть им секреты тюрьмы рабства в Америке. [Аплодисменты.] Сэр, раб не посылает делегатов в Евангелический альянс. [Аплодисменты.] Раб не посылает делегатов на Всемирную конвенцию о трезвости. Почему? Потому что цепи на его руках, и оковы крепко сковывают его конечности. Он должен быть изгнан, чтобы быть проданным на аукционе каким-нибудь христианином-рабовладельцем, а деньги, за которые продана его душа, должны быть использованы для распространения Евангелия среди язычников.

Сэр, я чувствую, что мне здесь хорошо. Всегда есть работа, которую нужно сделать. Рабство повсюду. Рабство уходит в Кембрию и возвращается в Кембрию. Рабство было в Евангелическом союзе, выглядевшем святым в лице преподобного доктора Смайта; оно было во Всемирном конвенте трезвости в лице преподобного мистера Кирка. Доктор Марш многословно говорил, что несчастные рабовладельцы в Америке находятся в столь необычном положении, так окружены неконтролируемыми обстоятельствами, что они не могут освободить своих рабов; что если бы они захотели освободить их, то во многих случаях были бы брошены в тюрьму. Сэр, мне пошло на пользу ходить по пятам за этим джентльменом. Я был рад повсюду следовать за ним ради моей страны, потому что эта страна, в конце концов, не так плоха, как представлял ее преподобный доктор Марш. Мои соотечественники, что, по-вашему, он сказал о вас по ту сторону Атлантики? Он сказал, что вы не только выступаете за рабство, но и что вы на самом деле помогали Рабовладельцу надежно удерживать своих Рабов в его руках; что, по сути, вы вынудили его стать рабовладельцем. Я отрицаю это. Вы не так уж плохи. Вы не заставляете рабовладельца быть рабовладельцем.

И преподобный доктор Кокс тоже много говорил там, и среди прочего он сказал, что ‘многие рабовладельцы - дорогие христиане! — они искренне стремились избавиться от своих рабов’; и чтобы показать, как трудно им избавиться от своего человеческого имущества, он привел следующий пример: человек, живущий в государстве, законы которого обязывают всех лиц, освобождающих своих рабов, вывозить их за его пределы, желает освободить своих рабов; но он слишком беден, чтобы вывезти их за пределы государства, в котором он проживает; следовательно, он не может освободить их — он обязательно рабовладелец. Но, сэр, был один факт, который, к счастью, оказался у меня под рукой как раз в то время, который полностью нейтрализовал это очень трогательное заявление Доктора. Так случилось, что господа. Геррит Смит и Артур Таппан объявили специально для этого страдающего класса рабовладельцев, что они выделили сумму в 10 000 долларов, которая будет выделена им для оказания помощи в вывозе их освобожденных рабов за пределы юрисдикции штата, и что деньги будут получены по подаче заявления на это; но такого заявления никогда не подавалось. Это показывает, что какими бы правдивыми ни были заявления этих джентльменов относительно вещей грядущего мира, они прискорбно безрассудны в своих заявлениях относительно вещей, относящихся к этому миру. Я не хочу сказать, что они намеренно сообщали то, что является ложью; но они действительно делали утверждения, которые я им приписал.

И Докт. Кокс и другие обвиняют меня в разжигании воинственных настроений за границей. Это обвинение я также отрицаю. Все мои аргументы и все мои призывы, пока я был за границей, были в пользу чего угодно, только не войны. Я использовал любую возможность для пропаганды принципов мира, пока был в Великобритании. Я признаюсь честно, что если бы я не был сторонником мира, если бы я вообще верил в борьбу, я бы проехал по Англии, говоря англичанам, как англичане: "По ту сторону Атлантики 3 000 000 человек, которых избивают, бичевали, лишают самих себя, лишают всех привилегий, права читать Слово Бога, который их создал, топчут ногами, лишают всех прав человека; идите к ним на помощь; возьмите свои мушкеты, застегните рюкзаки и за непобедимое дело человека". Права и Всеобщая Свобода, продвигайтесь вперед, и лавры, которые вы завоюете, будут такими же неувядаемыми и нетленными, как вечные стремления человеческой души к той Свободе, которая, как инстинктивно чувствует каждое существо, созданное по образу Божьему, является его неотъемлемым правом". Таким был бы мой курс, будь я военным. Чтобы определить, что это был не мой курс, я обращаюсь ко всей моей карьере за границей.

Боевое оружие, которое мы отлили в бою:

Истина — это наша броня, наш лозунг - Любовь;

Да смолкнут меч и грохот мушкетов,

Все наше оборудование приобретается сверху.

Тогда хвалите Бога Истины,

Седой возраст и румяная юность.

Пусть наш митинг продлится долго

Любовь, Свет и Свобода;

Всегда нашим знаменем будет знамя мира”.

Мистер Дуглас занял свое место под самые восторженные и оглушительные аплодисменты, к которым, казалось, от всей души присоединилось все огромное собрание.

ПИСЬМО ДУГЛАСУ ОЛДУ (1848)

Письмо Дугласа своему бывшему “владельцу”, впервые опубликованное в "Освободителе", сентябрь 1848г.


ТО ТХОМАС АМОГ

3 сентября 1848 г.

СЭР:

Давние и близкие, хотя и отнюдь не дружеские отношения, которые, к несчастью, существовали между вами и мной, позволяют мне надеяться, что вы легко объясните ту большую вольность, которую я сейчас беру на себя, обращаясь к вам в такой открытой и публичной манере. Этот же факт, возможно, устранит любое неприятное удивление, которое вы можете испытать, снова обнаружив свое имя в сочетании с моим каким-либо иным способом, кроме как в рекламе, точно описывающей мою личность и предлагающей крупную сумму за мой арест. Таким образом, снова выставляя вас перед публикой, я отдаю себе отчет в том, что подвергну себя немалому порицанию. Вероятно, меня обвинят в неоправданном, если не в беспричинном и безрассудном пренебрежении правами и приличиями частной жизни. Как на Севере, так и на Юге есть люди, которые с гораздо большим уважением относятся к правам, которые являются чисто условными, чем к правам личным и существенным. В нашей стране немало таких, кто, хотя и не гнушается отнимать у рабочего с трудом заработанные результаты его терпеливого труда, будут шокированы крайне неделикатной манерой предавать ваше имя огласке. Полагая, что это так, и желая учесть все разумные или правдоподобные возражения против моего поведения, я откровенно изложу основание, на котором я оправдываю себя в этом случае, а также в предыдущих случаях, когда я считал уместным упомянуть ваше имя публично. Все согласятся с тем, что человек, виновный в краже, ограблении или убийстве, утрачивает право на сокрытие информации и частную жизнь; что общество имеет право подвергать таких людей наиболее полному разоблачению. Как бы сильно они ни желали уйти на пенсию и ни стремились скрыть себя и свои передвижения от общественного внимания, общественность имеет право разыскать их и передать их поведение в соответствующие суды страны для расследования. Сэр, вы, несомненно, должным образом примените эти общепринятые принципы и легко увидите, в каком свете я вас рассматриваю. Поэтому я не буду проявлять дурного тона, обзывая вас грубыми словами. Я знаю, что вы человек определенного ума, и могу легко определить точную оценку, которой я придерживаюсь о вашем характере. Поэтому я могу позволить себе высказывания, которые другим могут показаться косвенными и двусмысленными, и все же быть вполне понятны вам самим.

Я выбрал этот день, чтобы обратиться к вам, потому что это годовщина моего освобождения; и, не зная лучшего способа, я решил, что это лучший способ отпраздновать это действительно важное событие. Всего десять лет назад, этим прекрасным сентябрьским утром, то яркое солнце узрело меня рабом — бедное, униженное имущество, — дрожащее при звуке твоего голоса, сетующее на то, что я мужчина, и желающее, чтобы я был животным. Надеждам, которые я лелеял в течение нескольких недель на безопасный и успешный побег из ваших рук, в этот последний час сильно противостояли темные тучи сомнения и страха, заставляя меня дрожать, а мою грудь вздыматься от тяжелого противостояния надежды и страха. У меня нет слов, чтобы описать вам глубокую душевную муку, которую я испытал в то незабываемое утро (ибо я ушел при свете дня). Я совершал прыжок в темноте. Вероятности, насколько я мог рассудком определить их, были категорически против этого предприятия. Предварительные меры предосторожности, которые я предпринял ранее, сработали плохо. Я был подобен человеку, идущему на войну без оружия — десять шансов на поражение против одного на победу. Тот, кому я доверился, и тот, кто обещал мне помощь, охваченный страхом в час испытания, покинул меня, таким образом, возложив ответственность за успех или неудачу исключительно на меня. Вы, сэр, никогда не сможете познать мои чувства. Оглядываясь назад, я с трудом осознаю, что пережил такую мучительную сцену. Какими бы тяжелыми они ни были и какой бы мрачной ни была перспектива, благодарение Всевышнему, который всегда является Богом угнетенных, в тот момент, который должен был определить всю мою земную карьеру. Его милости было достаточно, мое решение было принято. Я воспользовался прекрасной возможностью, воспользовался утренним приливом во время наводнения, и результатом стал свободный человек, молодой, активный и сильный.

Я часто думал, что мне хотелось бы объяснить вам, на каких основаниях я оправдал свое бегство от вас. Мне почти стыдно делать это сейчас, потому что к этому времени вы, возможно, уже обнаружили их сами. Я, однако, взгляну на них. Когда мне было всего шесть лет, я проникся решимостью сбежать. Самым первым умственным усилием, которое я сейчас помню с моей стороны, была попытка разгадать тайну: "Почему я рабыня?" и этот вопрос беспокоил мой юношеский ум в течение многих дней, временами давя на меня сильнее, чем другие. Когда я увидел, как надсмотрщик хлестал рабыню плетью, до крови порезав ей шею, и услышал ее жалобные крики, я отошел в угол ограды, заплакал и задумался над этой тайной. Я каким-то образом, сам не знаю каким, получил некоторое представление о Боге, Создателе всего человечества, черного и белого, и о том, что он создал черных, чтобы они служили белым как рабы. Я не мог сказать, как он мог делать это и быть хорошим. Я не был удовлетворен этой теорией, которая возлагала ответственность за рабство на Бога, потому что это причиняло мне сильную боль, и я долго и часто плакал над этим. Когда-то ваша первая жена, миссис Лукреция, услышала, как я пою, и увидела, что я плачу, и спросила меня, в чем дело, но я побоялся ей сказать. Я был озадачен этим вопросом, пока однажды вечером, сидя на кухне, не услышал, как некоторые старые рабы говорили о том, что их родители были похищены из Африки белыми людьми и проданы сюда в рабство. Вся тайна была разгадана сразу. Очень скоро после этого мои тетя Джинни и дядя Ной сбежали, и большой шум, поднятый по этому поводу вашим тестем, впервые познакомил меня с тем фактом, что существуют как свободные, так и рабовладельческие государства. С того времени я решил, что когда-нибудь сбегу. Мораль этого поступка я определяю следующим образом: я - это я; ты - это ты; мы - две разные личности, равные личности. Кем ты являешься, тем являюсь и я. Ты мужчина, как и я. Бог создал обоих и сделал нас отдельными существами. Я по природе не привязан к тебе, а ты ко мне. Природа не ставит ваше существование в зависимость от меня, или мое - в зависимость от вашего. Я не могу ходить на ваших ногах, или вы - на моих. Я не могу дышать за вас, или вы за меня; я должен дышать за себя, а вы за себя. Мы разные личности, и каждый в равной степени наделен способностями, необходимыми для нашего индивидуального существования. Покидая тебя, я не взял ничего, кроме того, что принадлежало мне, и никоим образом не уменьшил твоих возможностей честно зарабатывать на жизнь. Твои способности остались твоими, а мои пригодились их законному владельцу. Поэтому я не вижу ничего плохого ни в одной части сделки. Это правда, я уехал тайно, но это была скорее ваша вина, чем моя. Если бы я посвятил вас в тайну, вы бы полностью провалили наше предприятие; но для этого я был бы действительно рад ознакомить вас с моими намерениями уехать.

Возможно, вы захотите узнать, нравится ли мне мое нынешнее состояние. Могу смело сказать, что оно мне гораздо больше нравится, чем то, в котором я жил в Мэриленде. Однако я ни в коей мере не испытываю предубеждения против государства как такового. Его география, климат, плодородие и продукты таковы, что делают его очень желанным местом жительства для любого человека; и если бы не существование там рабства, не исключено, что я мог бы снова поселиться в этом штате. Дело не в том, что я меньше люблю Мэриленд, а в том, что свобода мне нравится больше. Вы будете удивлены, узнав, что люди на Севере пребывают в странном заблуждении, что если бы рабы были освобождены на Юге, они бы устремились на Север. Это далеко не так, но в таком случае вы снова увидели бы много старых и знакомых лиц на Юге. Дело в том, что здесь мало кто не вернулся бы на Юг в случае освобождения. Мы хотим жить на земле нашего рождения и сложить свои кости рядом с нашими отцами; и ничто, кроме сильной любви к личной свободе, не удерживает нас от поездки на Юг. Ради этого большинство из нас питалось бы коркой хлеба и чашкой холодной воды.

С тех пор, как я покинул тебя, у меня был богатый опыт. Я занимал должности, о которых и не мечтал, когда был рабом. Три из десяти лет, прошедших с тех пор, как я ушел от тебя, я провел простым рабочим на пристанях Нью-Бедфорда, Массачусетс. Именно там я заработал свой первый свободный доллар. Он был моим. Я мог тратить их, как мне заблагорассудится. Я мог купить на них ветчину или селедку, не спрашивая ни у кого никаких денег. Для меня это был драгоценный доллар. Ты помнишь, когда я зарабатывал семь, восемь или даже девять долларов в неделю в Балтиморе, ты забирал у меня каждый субботний вечер каждый цент, говоря, что я принадлежу тебе, и мой заработок тоже. Мне никогда не нравилось такое поведение с твоей стороны — мягко говоря, я считал его немного подлым. Я бы так не поступил с тобой. Но оставим это в прошлом. Мне было немного неловко считать деньги по моде Новой Англии, когда я впервые приземлился в Нью-Бедфорде. Мне нравится несколько раз выдавать себя. Я поймал себя на том, что говорю "фип", за четыре пенса; и однажды один человек действительно обвинил меня в побеге, после чего я был настолько глуп, что стал беглецом, сбежав от него, потому что очень боялся, что он может принять меры, чтобы снова заполучить меня в рабство, а этого состояния я тогда боялся больше смерти.

Однако вскоре я научился считать деньги, так же как и зарабатывать их, и все шло гладко. Я женился вскоре после того, как ушел от тебя: фактически, я был помолвлен до того, как ушел от тебя; и вместо того, чтобы считать мою спутницу жизни обузой, она была настоящей помощницей. Она ушла жить в услужение, а я - работать на пристани, и хотя в первую зиму мы усердно трудились, никогда еще мы не жили так счастливо. Пробыв в Нью-Бедфорде три года, я встретился с У.М. Ллойдом Гаррисоном, человеком, о котором вы, возможно, слышали, поскольку он довольно широко известен среди рабовладельцев. Он вбил мне в голову, что я мог бы принести пользу делу раба, посвятив часть своего времени рассказу о своих собственных горестях и горестях других рабов, которые попали под мое наблюдение. Это было началом более высокого состояния существования, чем любое из тех, к которым я когда-либо стремился. Я оказался в обществе самом чистом, просвещенном и доброжелательном, какое только может предложить страна. Среди них я никогда не забывал вас, но неизменно делал вас темой для разговоров, тем самым придавая вам всю известность, на которую был способен. Мне нет нужды говорить вам, что мнение, сложившееся о вас в этих кругах, далеко не благоприятное. Они мало уважают вашу честность и еще меньше - вашу религию.

Но я собирался рассказать вам кое-что из моего интересного опыта. Я недолго наслаждался прекрасным обществом, о котором я говорил, прежде чем свет его превосходства оказал благотворное влияние на мой разум и сердце. Большая часть моей ранней неприязни к белым людям исчезла, и их манеры, привычки и обряды, столь непохожие на то, к чему я привык в кухонных помещениях на южных плантациях, совершенно очаровали меня и внушили стойкую неприязнь к грубым и унижающим достоинство обычаям моего прежнего положения. Поэтому я приложил усилия к тому, чтобы улучшить свой ум и манеры поведения, чтобы в какой-то степени соответствовать тому положению, к которому я, казалось, был призван почти провидением. Переход от деградации к респектабельности был действительно велик, и перейти от одного к другому, не сохранив на себе каких-либо следов своего прежнего состояния, поистине непросто. Я бы не хотел, чтобы вы думали, что теперь я полностью избавлен от всех плантационных особенностей, но мои здешние друзья, хотя и питают к ним сильнейшую неприязнь, относятся ко мне с тем милосердием, на которое отчасти дает мне право моя прошлая жизнь, так что мое положение в этом отношении чрезвычайно приятное. Что касается моих домашних дел, то я могу похвастаться таким же комфортабельным жилищем, как и ваше собственное. У меня трудолюбивая и аккуратная компаньонка и четверо милых детей — старшей девочке девять лет и трем замечательным мальчикам, старшему восемь, следующему шесть, а младшему четыре года. Трое старших теперь регулярно ходят в школу — двое умеют читать и писать, а другой сносно правильно произносит слова из двух слогов: Дорогие ребята! все они в удобных кроватях и крепко спят, в полной безопасности под моей собственной крышей. Здесь нет рабовладельцев, которые могли бы разорвать мое сердце, вырвав их из моих рук, или разрушить самые дорогие надежды матери, вырвав их из ее груди. Эти дорогие дети принадлежат нам — не для того, чтобы перерабатывать их на рис, сахар и табак, но для того, чтобы присматривать, уважать и защищать, а также воспитывать их в наставлениях Евангелия, наставлять их на пути мудрости и добродетели и, насколько это в наших силах, делать их полезными миру и самим себе. О, сэр, рабовладелец никогда не представляется мне в такой степени агентом ада, как когда я думаю о своих дорогих детях и смотрю на них. Именно тогда мои чувства выходят за рамки моего контроля. Я хотел сказать больше о моем собственном процветании и счастье, но мысли и чувства, которые пробудил этот рассказ, не позволяют мне двигаться дальше в этом направлении. Мрачные ужасы рабства встают передо мной во всем своем ужасе, вопли миллионов людей пронзают мое сердце и леденят мою кровь. Я помню цепь, кляп, окровавленный хлыст, смертоносный мрак, омрачающий сломленный дух закованного в кандалы раба, ужасающую ответственность за то, что его оторвали от жены и детей и продали, как скотину на рынке. Не говорите, что это фантастическая картина. Вы хорошо знаете, что я ношу на спине полосы, нанесенные по вашему указанию; и что вы, когда мы были братьями в одной церкви, заставили эту правую руку, которой я сейчас пишу это письмо, быть туго привязанной к моей левой, и меня протащили под дулом пистолета пятнадцать миль от Бэй-сайда до Истона, чтобы продать, как скотину на рынке, за предполагаемое преступление - намерение сбежать из вашего владения. Все это и многое другое вы помните и знаете как абсолютную правду не только о себе, но и почти обо всех рабовладельцах вокруг вас.

В данный момент ты, вероятно, виновный владелец по меньшей мере трех моих дорогих сестер и моего единственного брата в рабстве. Их ты считаешь своей собственностью. Они занесены в вашу бухгалтерскую книгу или, возможно, были проданы торговцам человеческим мясом с целью наполнения вашего собственного вечно голодного кошелька. Сэр, я желаю знать, как и где находятся эти дорогие сестры. Вы продали их? или они все еще у вас? Что с ними стало? они живые или мертвые? А моя дорогая старая бабушка, которую ты бросил, как старую лошадь, умирать в лесу, — она все еще жива? Напиши и дай мне знать все о них. Если моя бабушка еще жива, она вам ничем не поможет, потому что к этому времени ей, должно быть, почти восемьдесят лет — слишком старая, чтобы о ней заботился тот, кому она перестала быть полезной, отправьте ее ко мне в Рочестер или привезите в Филадельфию, и заботиться о ней в старости будет высшим счастьем моей жизни. О! она была мне матерью и отцом, насколько тяжелый труд ради моего комфорта мог сделать ее такой. Пришли мне мою бабушку! чтобы я мог присматривать за ней и заботиться о ней в старости. И о моих сестрах, расскажи мне все о них. Я бы написал им и узнал о них все, что хочу, никоим образом не беспокоя вас, но из-за вашего неправедного поведения они были полностью лишены способности читать и писать. Вы держали их в полном неведении и, следовательно, лишили их сладкого удовольствия писать или получать письма от отсутствующих друзей и родственников. Ваше зло и жестокость, совершенные в этом отношении по отношению к вашим ближним, больше, чем все раны, которые вы нанесли по моей спине или по их собственным. Это надругательство над душой — война против бессмертного духа, за которую вы должны дать отчет перед судом нашего общего Отца и Создателя.

Ответственность, которую вы взяли на себя в этом отношении, поистине ужасна - и то, как вы могли шататься под ее тяжестью все эти годы, удивительно. Ваш разум, должно быть, помрачился, ваше сердце ожесточилось, ваша совесть иссушена и окаменела, иначе вы бы давно сбросили с себя проклятый груз и искали облегчения в руках Бога, прощающего грехи. Как, позвольте спросить, вы бы посмотрели на меня, если бы я однажды темной ночью в компании банды закоренелых негодяев проник в пределы вашего элегантного жилища и овладел вашей собственной прелестной дочерью Амандой и увез ее от вашей семьи, друзей и всех, кого любила в юности — сделал ее своей рабыней — заставил ее работать, и я забираю ее заработную плату — внес ее имя в свою бухгалтерскую книгу как собственность — пренебрег ее личными правами — сковал силы ее бессмертной души, отказав ей в праве и привилегии научиться читать и писать — кормил ее грубо — скудно одевать ее и время от времени хлестать по обнаженной спине; что еще ужаснее, оставлять ее без защиты — униженной жертвой жестокой похоти дьявольских надзирателей, которые осквернят, отравят и погубят ее прекрасную душу, лишат ее всякого достоинства, уничтожат ее добродетель и все те качества в ее личности, которые украшают характер добродетельной женщины? Я спрашиваю, как бы вы отнеслись ко мне, если бы таково было мое поведение? О! в словаре проклятых не нашлось бы слова, достаточно инфернального, чтобы выразить ваше представление о моем провоцирующем Бога зле. И все же, сэр, ваше обращение с моими возлюбленными сестрами во всех существенных аспектах в точности соответствует тому случаю, который я сейчас предположил. Каким бы ужасным ни был такой поступок с моей стороны, он был бы не более ужасным, чем то, что вы совершили против меня и моих сестер.

Теперь я заканчиваю это письмо, вы получите от меня известие снова, если только вы сами не дадите мне о себе знать. Я намерен использовать вас как оружие для нападения на систему рабства — как средство сосредоточения внимания общественности на этой системе и усиления их ужаса перед торговлей душами и телами людей. Я использую вас как средство разоблачения характера американской церкви и духовенства — и как средство привести эту виновную нацию вместе с вами к покаянию. При этом я не питаю злобы по отношению к вам лично. Нет крыши, под которой вы были бы в большей безопасности, чем у меня, и в моем доме нет ничего, что могло бы вам понадобиться для вашего комфорта, чего я бы с готовностью не предоставил. Действительно, я сочту за честь показать вам пример того, как человечество должно относиться друг к другу. Я ваш собрат, но не раб,

Фредерик Дуглас

ЧТО ДЛЯ РАБА ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ? (1852)

Речь Фредерика Дугласа, произнесенная в понедельник, 5 июля 1852 года, в Рочестере, штат Нью-Йорк.


МР.ЖИТЕЛЬ,ДРУЗЬЯ и сограждане: У того, кто смог обратиться к этой аудитории без дрожи в голосе, нервы покрепче, чем у меня. Я не помню, чтобы когда-либо выступал в качестве оратора перед каким-либо собранием с большей сдержанностью и недоверием к своим способностям, чем сегодня. Мною овладело чувство, весьма неблагоприятное для использования моих ограниченных речевых способностей. Стоящая передо мной задача требует много предварительных размышлений и изучения для ее надлежащего выполнения. Я знаю, что извинения такого рода обычно считаются плоскими и ничего не значащими. Однако я надеюсь, что мои извинения не будут приняты во внимание. Если бы я казался непринужденным, мой внешний вид сильно исказил бы меня. Тот небольшой опыт, который у меня был в выступлениях на общественных собраниях в сельских школах, мне ничего не дает в данном случае.

В газетах и плакатах написано, что я должен произнести речь 4 июля. Это, безусловно, звучит масштабно и необычно, поскольку это правда, что я часто имел честь выступать в этом прекрасном Зале и обращаться ко многим, кто сейчас оказывает мне честь своим присутствием. Но ни их знакомые лица, ни идеальное представление о Коринтианском зале, которое, как мне кажется, у меня есть, похоже, не избавляют меня от смущения.

Дело в том, леди и джентльмены, что расстояние между этой платформой и плантацией рабов, с которой я сбежал, значительно — и трудности, которые приходится преодолевать, чтобы добраться от последней до первой, отнюдь не малы. То, что я нахожусь здесь сегодня, вызывает у меня как удивление, так и благодарность. Поэтому вы не удивитесь, если в том, что я должен сказать, я не выказываю никакой тщательной подготовки и не украшаю свою речь какими-либо высокопарными излишествами. Имея небольшой опыт и еще меньше знаний, я смог поспешно и несовершенно изложить свои мысли; и, полагаясь на ваше терпение и великодушную снисходительность, я продолжу излагать их вам.

Для целей настоящего празднования это 4 июля. Это день рождения вашей национальной независимости и вашей политической свободы. Для вас это то же самое, чем была Пасха для эмансипированного народа Божьего. Это переносит ваши мысли обратно в тот день и к акту вашего великого освобождения; и к знамениям, и к чудесам, связанным с этим актом и тем днем. Этот праздник также знаменует начало еще одного года жизни вашей страны; и напоминает вам, что Американской Республике сейчас 76 лет. Я рад, сограждане, что ваша нация так молода. Семьдесят шесть лет, хотя и солидный возраст для мужчины, - это всего лишь крупица в жизни нации. Три десятка лет и десять - это время, отведенное отдельным людям; но нации исчисляют свои годы тысячами. Согласно этому факту, вы даже сейчас находитесь только в начале своей национальной карьеры, все еще пребывая в периоде детства. Повторяю, я рад, что это так. В этой мысли есть надежда, и надежда очень нужна под темными тучами, которые опускаются над горизонтом. В глазах реформатора вспыхивают гневные искорки, предвещающие катастрофические времена; но его сердце вполне может биться легче при мысли о том, что Америка молода и что она все еще находится на впечатляющей стадии своего существования. Разве он не может надеяться, что высокие уроки мудрости, справедливости и правды все же укажут направление ее судьбе? Будь нация старше, сердце патриота могло бы быть печальнее, а чело реформатора - тяжелее. Ее будущее могло бы быть окутано мраком, а надежды ее пророков угасли бы в печали. Есть утешение в мысли, что Америка молода. Великие потоки нелегко свернуть с русла, глубоко протертого веками. Иногда они могут подниматься в тихом и величественном величии и наводнять землю, освежая и удобряя ее своими таинственными свойствами. Они также могут подняться в гневе и ярости и унести на своих гневных волнах богатство, накопленное за годы тяжелого труда и лишений. Однако они постепенно возвращаются в то же старое русло и текут дальше так же безмятежно, как и прежде. Но, хотя реку нельзя повернуть в сторону, она может пересохнуть и не оставить после себя ничего, кроме засохшей ветви и уродливого камня, которые будут выть на проносящемся в бездну ветру - печальная повесть об ушедшей славе. Как с реками, так и с народами.

Сограждане, я не возьму на себя смелость подробно останавливаться на ассоциациях, которые возникают по сей день. Простая история этого заключается в том, что 76 лет назад жители этой страны были британскими подданными. Стиль и титул вашего “суверенного народа” (которым вы сейчас славитесь) тогда еще не родились. Вы находились под властью британской короны. Ваши отцы почитали английское правительство как правительство метрополии, а Англию - как отечество. Вы знаете, что правительство этой страны, хотя и находилось на значительном расстоянии от вашего дома, в осуществление своих родительских прерогатив налагало на своих колониальных детей такие ограничения, которые, по его зрелому суждению, оно считало мудрыми, правильными и приличествующими случаю.

Но ваши отцы, которые не приняли модную в наши дни идею о непогрешимости правительства и абсолютном характере его действий, предполагали, что они отличаются от правительства метрополии в отношении мудрости и справедливости некоторых из этих тягот и ограничений. В своем возбуждении они зашли так далеко, что объявили меры правительства несправедливыми, неразумными и деспотическими, и вообще такими, которым не следует спокойно подчиняться. Едва ли мне нужно говорить, сограждане, что мое мнение об этих мерах полностью совпадает с мнением ваших отцов. Такое заявление о согласии с моей стороны никому бы многого не стоило. Это, конечно, ничего не доказывало бы относительно того, какую роль я мог бы принять, если бы жил во время великой борьбы 1776 года. Сказать сейчас, что Америка была права, а Англия неправа, чрезвычайно легко. Это может сказать каждый; подлец, не менее благородный храбрец, может легкомысленно дискредитировать тиранию Англии по отношению к американским колониям. Сейчас модно так поступать; но было время, когда высказываться против Англии и в пользу дела колоний было тяжким испытанием для человеческих душ. Те, кто делал это, считались в свое время злонамеренными заговорщиками, агитаторами и мятежниками, опасными людьми. Встать на сторону правых против неправых, со слабыми против сильных и с угнетенными против угнетателя! в этом заключается заслуга, и именно она, из всех прочих, кажется немодной в наши дни. Дело свободы может быть подорвано людьми, которые прославляются деяниями ваших отцов. Но продолжим.

Чувствуя, что правительство метрополии жестоко и несправедливо обошлось с вами, ваши отцы, как честные и мужественные люди, искренне добивались возмещения ущерба. Они просили и протестовали; они делали это благопристойно, уважительно и лояльно. Их поведение было совершенно безупречным. Это, однако, не соответствовало цели. Они видели, как к ним относились с полновластным безразличием, холодностью и презрением. И все же они выстояли. Они были не из тех людей, которые оглядываются назад.

Как простой якорь крепче держится, когда корабль швыряет штормом, так и дело ваших отцов становилось сильнее, выдерживая леденящие душу порывы королевского недовольства. Величайшие и лучшие из британских государственных деятелей признали его справедливость, и самое возвышенное красноречие британского сената поддержало его. Но с той слепотой, которая, по-видимому, является неизменной чертой тиранов с тех пор, как фараон и его воинство утонули в Красном море, британское правительство упорствовало в поборах, на которые жаловались.

Мы считаем, что безумие этого курса теперь признается даже Англией; но мы опасаемся, что наши нынешние правители полностью усвоили этот урок.

Угнетение сводит мудрого человека с ума. Ваши отцы были мудрыми людьми, и если они не сошли с ума, то стали беспокойными при таком обращении. Они чувствовали себя жертвами тяжких обид, совершенно неизлечимых в силу их колониального статуса. У храбрых людей всегда есть средство от угнетения. Именно здесь родилась идея полного отделения колоний от короны! Это была потрясающая идея, гораздо более потрясающая, чем мы, на таком расстоянии во времени, считаем. Робкие и благоразумные (как уже упоминалось) того дня были, конечно, шокированы и встревожены этим.

Такие люди жили тогда, жили раньше и, вероятно, когда-нибудь найдут себе место на этой планете; и их курс в отношении любых значительных перемен (независимо от того, насколько велико благо, которое должно быть достигнуто, или зло, которое должно быть исправлено ими) может быть рассчитан с такой же точностью, как и курс звезд. Они ненавидят любые перемены, но серебро, золото и медь меняются! Они всегда выступают за такого рода перемены.

Во времена ваших отцов этих людей называли тори; и это название, вероятно, передавало ту же идею, что и более современный, хотя и несколько менее благозвучный термин, который мы часто встречаем в наших газетах применительно к некоторым нашим старым политикам.

Их оппозиция тогдашней опасной идее была серьезной и мощной; но, несмотря на весь их ужас и испуганные возгласы против нее, тревожная и революционная идея продвигалась вперед, а вместе с ней и страна.

2 июля 1776 года старый Континентальный конгресс, к ужасу любителей легкости и приверженцев собственности, облек эту ужасную идею всей властью национальной санкции. Они сделали это в форме резолюции; и поскольку мы редко сталкиваемся с резолюциями, составленными в наши дни, прозрачность которых хоть сколько-нибудь равна этой, это может освежить ваши умы и помочь моему рассказу, если я прочитаю это.

“Постановлено, что эти объединенные колонии являются и по праву должны быть свободными и независимыми государствами; что они освобождены от всякой верности британской короне; и что все политические связи между ними и Государством Великобритания расторгнуты и должны быть расторгнуты”.

Граждане, ваши отцы выполнили это решение. Они преуспели; и сегодня вы пожинаете плоды их успеха. Обретенная свобода принадлежит вам, и поэтому вы можете должным образом отпраздновать эту годовщину. 4 июля — это первый великий факт в истории вашей страны, тот самый звоночек в цепи вашей еще не сложившейся судьбы.

Гордость и патриотизм, не меньшие, чем благодарность, побуждают вас праздновать этот день и хранить его в вечной памяти. Я сказал, что Декларация независимости является звеном в цепи судьбы вашей страны; я действительно так к этому отношусь. Принципы, содержащиеся в этом документе, являются спасительными принципами. Придерживайтесь этих принципов, будьте верны им во всех случаях, в любом месте, вопреки всем врагам и любой ценой.

С круглой крыши вашего государственного корабля можно увидеть темные и угрожающие облака. Тяжелые валы, похожие на горы вдалеке, обнажают с подветренной стороны огромные формы кремнистых скал! Этот выстрел, эта цепь разорвана, и все потеряно. Цепляйтесь за этот день — цепляйтесь за него и за его принципы, как моряк, выброшенный штормом на берег в полночь.

Возникновение нации при любых обстоятельствах - интересное событие. Но, помимо общих соображений, существовали особые обстоятельства, которые делают приход к власти этой республики событием особой привлекательности.

Вся сцена, когда я вспоминаю ее, была простой, достойной и возвышенной.

Население страны в то время составляло незначительную цифру в три миллиона человек. Страна была бедна военным снаряжением. Население было слабым и рассеянным, а страна представляла собой непокоренную дикую местность. Тогда не было средств для согласия и объединения, подобных тем, которые существуют сейчас. Ни пар, ни молния тогда не были приведены к порядку и дисциплине. От Потомака до Делавэра было многодневное путешествие. Несмотря на эти и бесчисленные другие трудности, ваши отцы провозгласили свободу и независимость и одержали победу.

Сограждане, у меня нет недостатка в уважении к отцам этой республики. Подписавшие Декларацию независимости были храбрыми людьми. Они тоже были великими людьми — достаточно великими, чтобы прославить великую эпоху. Не часто случается, чтобы нация вырастила за один раз такое количество по-настоящему великих людей. Точка, с которой я вынужден рассматривать их, конечно, не самая благоприятная; и все же я не могу созерцать их великие деяния без восхищения. Они были государственными деятелями, патриотами и героями, и ради того добра, которое они совершили, и принципов, за которые они боролись, я объединюсь с вами, чтобы почтить их память.

Они любили свою страну больше, чем собственные частные интересы; и, хотя это не высшая форма человеческого совершенства, все согласятся, что это редкая добродетель, и когда она проявляется, она должна вызывать уважение. Тот, кто разумно отдаст свою жизнь за свою страну, - это человек, презирать которого не в человеческой природе. Ваши отцы поставили на карту свои жизни, свое состояние и свою священную честь ради дела своей страны. В своем восхищении свободой они упустили из виду все другие интересы.

Они были мирными людьми; но они предпочитали революцию мирному подчинению рабству. Они были тихими людьми; но они не гнушались агитацией против угнетения. Они проявляли терпимость; но знали ее пределы. Они верили в порядок; но не в порядок тирании. У них не было “улажено” ничего, что было бы неправильно. Для них справедливость, свобода и человечность были “окончательными”, а не рабство и угнетение. Вы вполне можете хранить память о таких людях. Они были великими в свое время и в своем поколении. Их крепкая мужественность выделяется тем сильнее, что мы противопоставляем ее нынешним дегенеративным временам.

Какими осмотрительными, точными и соразмерными были все их движения! Как непохожи они были на политиков того времени! Их государственная мудрость смотрела за пределы текущего момента и простиралась в силе в далекое будущее. Они ухватились за вечные принципы и подали славный пример в их защите. Обратите на них внимание!

Полностью осознавая трудности, с которыми придется столкнуться, твердо веря в правоту своего дела, с честью привлекая внимание бдительного мира, благоговейно обращаясь к небесам с просьбой подтвердить их искренность, здраво понимая торжественную ответственность, которую они собирались взять на себя, мудро оценивая ужасные шансы против них, ваши отцы, отцы этой республики, совершенно сознательно, под вдохновением славного патриотизма и с возвышенной верой в великие принципы справедливости и свободы, заложили краеугольный камень национальной надстройки, которая возвышалась и продолжает величественно возвышаться вокруг вас.

Этот день является юбилейным для этого фундаментального труда. Наши глаза встречают проявления радостного энтузиазма. Знамена и вымпелы ликующе развеваются на ветру. Шум бизнеса тоже стихает. Даже Маммон, кажется, в этот день перестал его хватать. Пронзительный звук флейты и волнующий барабан соединяют свои акценты с нарастающим звоном тысячи церковных колоколов. В честь этого дня возносятся молитвы, поются гимны и произносятся проповеди; в то время как быстрый боевой топот великой и многочисленной нации, эхом отражающийся от всех холмов, долин и гор огромного континента, свидетельствует об одном из волнующих и представляющих всеобщий интерес событий - юбилее нации.

Друзья и граждане, мне нет необходимости вдаваться далее в причины, приведшие к этой годовщине. Многие из вас понимают их лучше, чем я. Вы могли бы проинструктировать меня относительно них. Это отрасль знаний, к которой вы, возможно, испытываете гораздо более глубокий интерес, чем ваш собеседник. Причины, приведшие к отделению колоний от британской короны, никогда не были лишены языка. Все они преподаются в ваших обычных школах, рассказываются у ваших очагов, звучат с ваших кафедр и гремят из ваших законодательных залов, и они так же знакомы вам, как слова нарицательные. Они составляют основу вашей национальной поэзии и красноречия.

Я помню также, что американцы, как народ, замечательно знакомы со всеми фактами, которые говорят в их пользу. Некоторые считают это национальной чертой — возможно, национальной слабостью. Это факт, что все, что создает богатство или репутацию американцев, можно получить дешево! будут найдены американцами. Меня не обвинят в клевете на американцев, если я скажу, что, по моему мнению, американскую сторону в любом вопросе можно безопасно оставить в руках американцев.

Поэтому я оставляю великие деяния ваших отцов другим джентльменам, чьи притязания на регулярное происхождение будут оспариваться с меньшей вероятностью, чем мои!

НАСТОЯЩЕЕ.

Мое дело, если оно у меня здесь сегодня и есть, связано с настоящим. Принятое время с Богом и его делом - это вечно живущее настоящее.

“Не доверяй будущему, каким бы приятным оно ни было,

Позволь мертвому прошлому похоронить своих мертвецов;

Действуй, действуй в живом настоящем,

Сердце внутри, а Бог над головой”.

Нам приходится иметь дело с прошлым только в той мере, в какой мы можем сделать его полезным для настоящего и будущего. Мы приветствуем все вдохновляющие мотивы, благородные поступки, которые можно извлечь из прошлого. Но сейчас самое время, важное время. Ваши отцы жили, умерли и выполняли свою работу, и делали большую ее часть хорошо. Вы живы и должны умереть, и вы должны выполнять свою работу. Вы не имеете права наслаждаться детской долей в труде ваших отцов, если только ваши дети не будут благословлены вашими трудами. Вы не имеете права изнашивать и растрачивать с трудом заработанную славу ваших отцов, чтобы прикрыть свою лень. Сидни Смит говорит нам, что люди редко восхваляют мудрость и добродетели своих отцов, но только для того, чтобы оправдать какую-то собственную глупость или порочность. Эта истина не подлежит сомнению. Есть иллюстрации к нему, близкие и отдаленные, древние и современные. Сотни лет назад у детей Иакова было модно хвастаться, что у нас есть “Авраам для нашего отца”, когда они давно утратили веру и дух Авраама. Что люди довольствовались тенью великого имени Авраама, в то время как они отвергали деяния, которые сделали его имя великим. Нужно ли мне напоминать вам, что подобное делается сегодня по всей этой стране? Нужно ли мне говорить вам, что евреи - не единственный народ, который построил гробницы пророков и украсил гробницы праведников? Вашингтон не мог умереть, пока не разорвет цепи своих рабов. И все же его памятник воздвигнут ценой человеческой крови, а торговцы телами и душами людей кричат— “Отче наш, Вашингтон”. Увы! что так и должно быть; и все же это так.

“Зло, которое творят люди, живет после них,

Добро часто хоронят вместе с их костями”.

Сограждане, простите меня, позвольте мне спросить, почему я призван выступать здесь сегодня? Какое отношение имею я или те, кого я представляю, к вашей национальной независимости? Распространяются ли на нас великие принципы политической свободы и естественной справедливости, воплощенные в этой Декларации независимости? и призван ли я, следовательно, принести наше скромное подношение на национальный алтарь, признать пользу и выразить искреннюю благодарность за благословения, полученные нами в результате вашей независимости?

Молю Бога, и ради вас, и ради нас, чтобы на эти вопросы можно было правдиво ответить утвердительно! Тогда моя задача была бы легкой, а бремя - легким и восхитительным. Ибо кто же здесь настолько холоден, что сочувствие нации не могло бы согреть его? Кто настолько упрям и мертв для требований благодарности, что с благодарностью не признает такие бесценные блага? Кто настолько флегматичен и эгоистичен, что не позволил своему голосу возносить "аллилуйя" в честь национального юбилея, когда цепи рабства были сорваны с его конечностей? Я не тот человек. В подобном случае немой может говорить красноречиво, а “хромой прыгает, как олень”.

Но дело обстоит не так. Я говорю это с печальным чувством несоответствия между нами. Я не вписываюсь в рамки этой славной годовщины! Ваша высокая независимость лишь показывает неизмеримую дистанцию между нами. Благословениями, которым вы сегодня радуетесь, пользуются не все. Богатое наследие справедливости, свободы, процветания и независимости, завещанное вашими отцами, разделяете вы, а не я. Солнечный свет, который принес жизнь и исцеление тебе, принес раны и смерть мне. Это Четвертое июля твое, не мое. Ты можешь радоваться, я должен скорбеть. Втаскивать закованного в кандалы человека в величественный освещенный храм свободы и призывать его присоединиться к вам в радостных гимнах было бесчеловечной насмешкой и кощунственной иронией. Граждане, вы хотите посмеяться надо мной, прося меня выступить сегодня? Если так, то в вашем поведении есть параллель. И позвольте мне предупредить вас, что опасно копировать пример нации, чьи преступления, возносящиеся до небес, были низвергнуты дыханием Всемогущего, похоронив эту нацию в безвозвратном разорении! Сегодня я могу подхватить жалобный плач ободранного и убитого горем народа!

“Там мы сели у рек Вавилона. Да! мы плакали, когда вспоминали Сион. Мы повесили наши арфы на ивах посреди них. Ибо там те, кто увел нас в плен, требовали от нас песни; а те, кто расточал нас, требовали от нас веселья, говоря: спойте нам одну из песен Сиона. Как можем мы петь песнь Господню в чужой стране? Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть моя правая рука забудет свое коварство. Если я не вспомню тебя, пусть мой язык прильнет к небу”.

Сограждане, над вашей национальной бурной радостью я слышу скорбный вопль миллионов! чьи цепи, вчера тяжелые и горестные, сегодня стали еще более невыносимыми из-за доносящихся до них юбилейных криков. Если я забуду, если я не буду преданно помнить этих истекающих кровью детей скорби в этот день, “пусть моя правая рука забудет о ее коварстве, и пусть мой язык прильнет к небу моего рта!” Забыть о них, легкомысленно отнестись к их обидам и подхватить популярную тему было бы самым скандальным и шокирующим предательством, которое сделало бы меня позором перед Богом и всем миром. Итак, сограждане, моя тема - АМЕРИКАНСКОЕ РАБСТВО. Я рассмотрю сегодняшний день и его популярные характеристики с точки зрения раба. Стоя там, отождествляя себя с американским рабом, перекладывая его вину на меня, я, не колеблясь, заявляю от всей души, что характер и поведение этой нации никогда не казались мне более черными, чем 4 июля! Обращаемся ли мы к заявлениям прошлого или к профессиям настоящего, поведение нации кажется одинаково отвратительным. Америка лжива по отношению к прошлому, лжива по отношению к настоящему и торжественно обещает быть лживой по отношению к будущему. Стоя рядом с Богом и раздавленным и истекающим кровью рабом в этом случае, я, во имя оскорбленного человечества, во имя свободы, которая скована, во имя конституции и Библии, которыми пренебрегают и попираются, осмелюсь поставить под сомнение и осудить, со всей возможной для меня настойчивостью, все, что служит увековечиванию рабства - великого греха и позора Америки! “Я не стану увиливать; я не стану оправдываться”. Я буду использовать самые строгие выражения, на какие только способен; и все же от меня не ускользнет ни одно слово, которое любой человек, чье суждение не ослеплено предрассудками или который в душе не рабовладелец, не признал бы правильным.

Но мне кажется, я слышу, как кто-то из моих слушателей говорит: "Именно в этих обстоятельствах вам и вашим братьям-аболиционистам не удается произвести благоприятное впечатление на общественное сознание". Если бы вы больше спорили и меньше осуждали, если бы вы больше убеждали и меньше упрекали, у вашего дела было бы гораздо больше шансов на успех. Но, я полагаю, там, где все ясно, спорить не о чем. С каким пунктом антирабовладельческого кредо вы хотели бы, чтобы я поспорил? В какой области вопроса народу этой страны нужен свет? Должен ли я взять на себя обязательство доказать, что раб - это мужчина? Этот момент уже признан. В этом никто не сомневается. Сами рабовладельцы признают это, принимая законы для своего правительства. Они признают это, когда наказывают неповиновение со стороны раба. В штате Вирджиния насчитывается семьдесят два преступления, которые, если они совершены чернокожим человеком (каким бы невежественным он ни был), влекут за собой смертную казнь; в то время как только два из тех же преступлений влекут за собой подобное наказание для белого человека. Что это, как не признание того, что раб является моральным, интеллектуальным и ответственным существом? Признается мужественность раба. Это подтверждается тем фактом, что своды законов Юга изобилуют постановлениями, запрещающими под страхом суровых штрафов обучать раба чтению или письму. Когда вы сможете указать на какие-либо подобные законы применительно к полевым зверям, тогда я, возможно, соглашусь оспорить мужественность раба. Когда собаки на ваших улицах, когда птицы в небе, когда скот на ваших холмах, когда рыбы в море и пресмыкающиеся, которые ползают, не смогут отличить раба от животного, я буду спорить с вами, что раб - это человек!

На данный момент этого достаточно, чтобы подтвердить равноправие негритянской расы. Разве не удивительно, что, в то время как мы пашем, сажаем и жнем, используем все виды механических инструментов, возводим дома, возводим мосты, строим корабли, работаем с металлами из латуни, железа, меди, серебра и золота; что, в то время как мы читаем, пишем и занимаемся шифрованием, действуя как клерки, торговцы и секретари, среди нас есть юристы, врачи, министры, поэты, писатели, редакторы, ораторы и учителя; что, в то время как мы заняты всеми видами предприятий, обычных для других людей, добываем золото в Калифорнии, ловим кита в Тихом океане, пасем овец и крупный рогатый скот на побережье? находясь на склоне холма, живя, двигаясь, действуя, думая, планируя, живя в семьях как мужья, жены и дети, и, прежде всего, исповедуя христианского Бога и поклоняясь ему и с надеждой ожидая загробной жизни и бессмертия, мы призваны доказать, что мы мужчины!

Хотите ли вы, чтобы я утверждал, что человек имеет право на свободу? что он является законным владельцем своего собственного тела? Вы уже заявили об этом. Должен ли я доказывать незаконность рабства? Это вопрос к республиканцам? Должен ли он быть разрешен с помощью правил логики и аргументации, поскольку вопрос сопряжен с большими трудностями, предполагает сомнительное применение принципа справедливости, труден для понимания? Как я должен выглядеть сегодня, в присутствии американцев, разделяя дискурс, чтобы показать, что у людей есть естественное право на свободу? говорить об этом относительно, позитивно, отрицательно и утвердительно. Поступить так означало бы выставить себя на посмешище и, вот что, оскорбить ваше понимание. Нет ни одного человека под небесным сводом, который не знал бы, что рабство для него - это неправильно.

Что, я должен утверждать, что неправильно превращать людей в животных, отнимать у них свободу, заставлять их работать без оплаты, держать их в неведении об их отношениях к ближним, бить их палками, сдирать с них кожу плетью, заковывать их конечности в кандалы, охотиться на них с собаками, продавать их на аукционе, разлучать их семьи, выбивать им зубы, сжигать их плоть, морить их голодом, добиваясь послушания их хозяевам? Должен ли я утверждать, что система, отмеченная кровью и запятнанная загрязнением, неверна? Нет! Я не буду. У меня есть лучшее применение моему времени и силам, чем предполагают подобные аргументы.

О чем же тогда остается спорить? Заключается ли это в том, что рабство не является божественным; что Бог его не устанавливал; что наши доктора богословия ошибаются? В этой мысли есть богохульство. То, что бесчеловечно, не может быть божественным! Кто может рассуждать о таком предположении? Те, кто может, могут; я не могу. Время для таких споров прошло.

В такое время, как сейчас, нужна жгучая ирония, а не убедительные аргументы. О, будь у меня такая возможность, и если бы я мог достучаться до ушей нации, я бы сегодня излил огненный поток едких насмешек, взрывных упреков, уничтожающего сарказма и суровых упреков. Ибо нужен не свет, а огонь; не легкий ливень, а гром. Нам нужны буря, вихрь и землетрясение. Чувства нации должны быть пробуждены; совесть нации должна быть пробуждена; порядочность нации должна быть поражена; лицемерие нации должно быть разоблачено; и ее преступления против Бога и человека должны быть провозглашены и осуждены.

Что для американского раба означает ваше 4 июля? Я отвечаю: день, который раскрывает ему больше, чем все другие дни в году, вопиющую несправедливость и жестокость, постоянной жертвой которых он является. Для него ваше празднование — притворство; ваша хваленая свобода - нечестивая распущенность; ваше национальное величие - раздувающееся тщеславие; ваши звуки ликования пусты и бессердечны; ваши обличения тиранов - наглая наглость; ваши крики о свободе и равенстве - пустая насмешка; ваши молитвы и гимны, ваши проповеди и благодарственные молитвы, со всем вашим религиозным парадом и торжественностью, для него просто напыщенность, мошенничество, лживость, нечестие и лицемерие - тонкая завеса, прикрывающая преступления, которые могли бы привести к гибели людей. опозорить нацию дикарей. На земле нет нации, виновной в действиях, более шокирующих и кровавых, чем народ Соединенных Штатов в этот самый час.

Отправляйтесь куда угодно, ищите где угодно, побродите по всем монархиям и деспотизмам старого света, путешествуйте по Южной Америке, отыщите каждое злоупотребление, и когда вы найдете последнее, приложите свои факты к повседневной практике этой нации, и вы скажете вместе со мной, что из-за отвратительного варварства и бесстыдного лицемерия Америка правит без соперника.

ВНУТРЕННЯЯ РАБОТОРГОВЛЯ

Возьмем американскую работорговлю, которая, как нам сообщают газеты, сейчас особенно процветает. Экс-сенатор Бентон говорит нам, что цена на людей никогда не была выше, чем сейчас. Он упоминает этот факт, чтобы показать, что рабству ничто не угрожает. Эта торговля является одной из особенностей американских институтов. Этим занимаются во всех крупных городах половины нашей конфедерации, и торговцы этим ужасным оборотом ежегодно наживают миллионы. В нескольких штатах эта торговля является главным источником богатства. Это называется (в отличие от иностранной работорговли) “внутренней работорговлей”. Вероятно, это называется так и для того, чтобы отвлечь от нее тот ужас, с которым взирают на иностранную работорговлю. Это ремесло уже давно осуждается нынешним правительством как пиратство. Оно было осуждено пламенными словами с самых высоких постов страны как отвратительный оборот. Чтобы остановить это, положить этому конец, эта нация ценой огромных затрат держит эскадру у берегов Африки. Повсюду в этой стране можно с уверенностью говорить об этой иностранной работорговле как о самом бесчеловечном промысле, в равной степени противоречащем законам Бога и человека. Обязанность искоренять и уничтожать это признают даже наши ДОКТОРА БОГОСЛОВИЯ. Чтобы положить этому конец, некоторые из этих последних согласились, чтобы их цветные братья (номинально свободные) покинули эту страну и обосновались на западном побережье Африки! Однако примечательным фактом является то, что, хотя американцы изливают столько ненависти на тех, кто занимается иностранной работорговлей, люди, занимающиеся работорговлей между штатами, остаются без осуждения, и их бизнес считается почетным.

Посмотрите на практическое действие этой внутренней работорговли, американской работорговли, поддерживаемой американской политикой и американской религией. Здесь вы увидите мужчин и женщин, выращиваемых как свиньи для продажи. Вы знаете, что такое погонщик свиней? Я покажу вам погонщика мужчин. Они населяют все наши Южные штаты. Они бродят по стране и заполоняют автомобильные дороги страны толпами людей. Вы увидите, как один из этих торговцев человеческой плотью, вооруженный пистолетом, кнутом и охотничьим ножом, ведет компанию из ста мужчин, женщин и детей от Потомака к невольничьему рынку в Новом Орлеане. Эти несчастные люди будут продаваться поодиночке или партиями, в зависимости от потребностей покупателей. Они - пища для хлопковых полей и смертоносного сахарного завода. Обратите внимание на печальную процессию, устало бредущую вперед, и на бесчеловечного негодяя, который ими управляет. Услышьте его дикие вопли и леденящие кровь ругательства, когда он бросается на своих перепуганных пленников! Вот, посмотрите на старика с поредевшими и седыми локонами. Бросьте, пожалуйста, один взгляд на эту молодую мать, чьи плечи обнажены под палящим солнцем, ее соленые слезы падают на лоб младенца у нее на руках. Посмотрите также на эту тринадцатилетнюю девочку, плачущую, да! плачущую, когда она думает о матери, от которой ее оторвали! Водила двигается медленно. Жара и горе почти истощили их силы; внезапно вы слышите быстрый щелчок, похожий на выстрел из ружья; кандалы лязгают, и цепь гремит одновременно; ваши уши оглашает крик, который, кажется, прорвался к центру вашей души! Треск, который вы услышали, был звуком рабского кнута; крик, который вы услышали, исходил от женщины, которую вы видели с младенцем. Ее скорость замедлилась под тяжестью ребенка и цепей! эта рана на плече говорит ей двигаться дальше. Следуйте за этим автомобилем до Нового Орлеана. Посетите аукцион; посмотрите, как мужчин осматривают, как лошадей; посмотрите, как формы женщин грубо выставляются напоказ шокирующим взглядам американских работорговцев. Посмотрите, как этот автомобиль продан и разлучен навсегда; и никогда не забывайте глубоких, печальных рыданий, которые раздавались среди этой рассеянной толпы. Скажите мне, граждане, ГДЕ под солнцем вы можете стать свидетелями зрелища более дьявольского и шокирующего. И все же это всего лишь беглый взгляд на американскую работорговлю в том виде, в каком она существует в данный момент в правящей части Соединенных Штатов.

Я родился среди таких зрелищ. Для меня американская работорговля - ужасная реальность. В детстве мою душу часто пронзало ощущение ее ужасов. Я жил на Филпот-стрит, Феллс-Пойнт, Балтимор, и наблюдал с пристаней за невольничьими судами в Бассейне, стоящими на якоре у берега с грузом человеческого мяса, ожидающими попутного ветра, чтобы отнести их вниз по Чесапикскому заливу. В то время в начале Пратт-стрит находился большой рынок рабов, принадлежавший Остину Уолдфолку. Его агенты были разосланы в каждый город и округ Мэриленда, объявляя о своем прибытии в газетах и на пылающих “бумажках от руки” с надписью "НАЛИЧНЫЕ ДЛЯ НЕГРОВ". Эти люди, как правило, были хорошо одеты и очень обаятельны в своих манерах. Всегда готовые выпить, угостить и сыграть в азартные игры. Судьба многих рабов зависела от хода одной-единственной карты; и многие дети были вырваны из рук своих матерей в результате сделок, заключенных в состоянии жестокого опьянения.

Мясорубки собирают своих жертв десятками и везут их, закованных в цепи, на склад общего назначения в Балтиморе. Когда здесь набирается достаточное количество человек, зафрахтовывается судно с целью доставки несчастной команды в Мобил или в Новый Орлеан. Из тюрьмы для рабов на корабль их обычно везут в ночной темноте, поскольку после антирабовладельческой агитации соблюдается определенная осторожность.

В глубокой тихой темноте полуночи меня часто будили глухие тяжелые шаги и жалобные крики закованных в цепи людей, проходивших мимо нашей двери. Боль моего мальчишеского сердца была невыносима, и я часто утешался, разговаривая по утрам со своей хозяйкой, слыша, как она говорит, что этот обычай очень порочен; что ей неприятно слышать звон цепей и душераздирающие крики. Я был рад найти человека, который посочувствовал мне в моем ужасе.

Сограждане, эта смертоносная торговля сегодня активно действует в этой хваленой республике. В уединении моего духа я вижу облака пыли, поднятые на дорогах Юга; я вижу окровавленные шаги; я слышу скорбный вопль скованного человечества по пути на невольничьи рынки, где жертвы должны быть проданы, как лошади, овцы и свиньи, тому, кто больше заплатит. Там я вижу, как безжалостно разрываются самые нежные узы, чтобы удовлетворить похоть, каприз и алчность покупателей и продавцов мужчин. Моя душа сжимается от этого зрелища.

“Это та земля, которую любили ваши Отцы,

Свобода, которую они с трудом завоевали?

Это та земля, по которой они передвигались?

Это могилы, в которых они спят?”

Но остается представить еще более бесчеловечное, позорное и скандальное положение вещей.

Актом Американского конгресса, которому еще не исполнилось двух лет, рабство было национализировано в его самой ужасной и отвратительной форме. Этим актом линия Мейсона и Диксона была уничтожена; Нью-Йорк стал такой же, как Вирджиния; и право удерживать, охотиться и продавать мужчин, женщин и детей в качестве рабов больше не остается простым государственным учреждением, но теперь является учреждением всех Соединенных Штатов. Сила столь же обширна, как звездно-полосатое знамя и американское христианство. Куда уходят они, может уйти и безжалостный охотник за рабами. Там, где есть они, человек не священен. Он - птица для охотничьего ружья. Этим самым грязным и дьявольским из всех человеческих указов свобода и личность каждого человека поставлены под угрозу. Ваши обширные республиканские владения - это охотничьи угодья для мужчин. Не только для воров и разбойников, врагов общества, но и для людей, не виновных ни в каких преступлениях. Ваши законодатели приказали всем добропорядочным гражданам заниматься этим адским видом спорта. Ваш президент, ваш государственный секретарь, ваши лорды, знать и священнослужители, в качестве долга перед вашей свободной и славной страной и перед вашим Богом заставьте вас совершить это проклятое дело. За последние два года не менее сорока американцев были выслежены и без малейшего предупреждения поспешно увезены в цепях, преданы рабству и мучительным пыткам. У некоторых из них были жены и дети, от которых зависел хлеб насущный, но об этом не сообщалось. Право охотника на свою добычу превосходит право на брак и все права в этой республике, включая права Бога! Для чернокожих мужчин не существует ни закона, ни справедливости, ни человечности, ни религии. Закон о беглых рабах объявляет МИЛОСЕРДИЕ К НИМ ПРЕСТУПЛЕНИЕМ и подкупает судью, который их судит. Американский СУДЬЯ ПОЛУЧАЕТ ДЕСЯТЬ ДОЛЛАРОВ ЗА КАЖДУЮ ЖЕРТВУ, КОТОРУЮ ОН ОТПРАВЛЯЕТ в рабство, и пять, если он этого не делает. Клятвы любых двух негодяев достаточно, согласно этому адски черному постановлению, чтобы отправить самого набожного и образцового чернокожего человека в безжалостные пасти рабства! Его собственные показания - ничто. Он не может привести свидетелей в свою защиту. Министр американской юстиции обязан по закону выслушать только одну сторону; и эта сторона - сторона угнетателя. Пусть об этом ужасном факте постоянно говорят. Да прогремит по всему миру, что в убивающей тиранов, ненавидящей королей, любящей людей, демократической, христианской Америке места правосудия заполнены судьями, которые занимают свои должности за счет открытой и ощутимой взятки и обязаны, принимая решение по делу о свободе человека, выслушивать только его обвинителей!

Этот Закон о беглых рабах стоит особняком в анналах тиранического законодательства из-за вопиющего нарушения правосудия, бесстыдного пренебрежения формами отправления правосудия, хитроумного устройства с целью заманить в ловушку беззащитных и дьявольского умысла. Я сомневаюсь, что на земном шаре найдется другая нация, у которой хватило бы наглости внести такой закон в свод законов. Если кто-либо в этом собрании думает иначе, чем я, в этом вопросе, и чувствует себя способным опровергнуть мои утверждения, я с радостью встречусь с ним лицом к лицу в любое подходящее время и в любом месте, которое он выберет.

СВОБОДА ВЕРОИСПОВЕДАНИЯ

Я считаю этот закон одним из самых грубых нарушений христианской свободы, и, если бы церкви и служители нашей страны не были глупо слепы или порочно безразличны, они бы тоже так к нему относились.

В тот самый момент, когда они благодарят Бога за пользование гражданской и религиозной свободой и за право поклоняться Богу в соответствии с велениями их собственной совести, они хранят полное молчание в отношении закона, который лишает религию ее главного значения и делает ее совершенно бесполезной для мира, погрязшего во зле. Если бы этот закон касался “мяты, аниса и тмина" — ограничивал право петь псалмы, принимать причастие или участвовать в какой-либо из религиозных церемоний, - он был бы поражен громом тысячи кафедр. Из церкви поднялся бы всеобщий крик, требующий отмены, отмены, немедленной отмены! И тому политику, который осмелился заручиться голосами народа, не начертав этот девиз на своем знамени, пришлось бы нелегко. Более того, если бы это требование не было выполнено, в историю религиозной свободы вошла бы еще одна Шотландия, а суровые старые ковенантеры были бы отброшены в тень. Джона Нокса можно было бы увидеть у дверей каждой церкви и услышать с каждой кафедры, и Филлмор получил бы не больше пощады, чем Нокс оказал прекрасной, но вероломной королеве Шотландии Марии. Тот факт, что церковь нашей страны (за небольшими исключениями) не рассматривает “Закон о беглых рабах” как объявление войны свободе вероисповедания, подразумевает, что эта церковь рассматривает религию просто как форму богослужения, пустую церемонию, а не как жизненный принцип, требующий активной доброжелательности, справедливости, любви и доброй воли по отношению к человеку. Она ценит жертву выше милосердия; пение псалмов выше праведных поступков; торжественные собрания выше практической праведности. Богослужение, которое могут совершать люди, отказывающиеся дать кров бездомным, дать хлеб голодным, одежду нагим и требующие повиновения закону, запрещающему эти акты милосердия, является проклятием, а не благословением для человечества. Библия называет всех таких людей “книжниками, фарисеями, лицемерами, которые платят десятину с мяты, аниса и тмина и пренебрегли более важными вопросами закона, суда, милосердия и веры”.

ОТВЕТСТВЕННАЯ ЦЕРКОВЬ

Но церковь этой страны не только безразлична к обидам рабов, она фактически принимает сторону угнетателей. Он превратил себя в оплот американского рабства и щит американских охотников за рабами. Многие из его наиболее красноречивых пророчеств. которые являются истинными светилами церкви, бесстыдно санкционировали религию и Библию всей рабовладельческой системе. Они учили, что человек, по сути, может быть рабом; что отношения господина и рабыни предопределены Богом; что отправить сбежавшего раба обратно к его хозяину, несомненно, является долгом всех последователей Господа Иисуса Христа; и это ужасное богохульство подсовывается миру ради христианства.

Со своей стороны, я бы сказал, приветствую неверность! приветствую атеизм! приветствую все! предпочитаю Евангелие, проповедуемое этими богословами! Они превращают само название религии в орудие тирании и варварской жестокости и служат утверждению большего числа неверующих в наш век, чем сделали все безбожные писания Томаса Пейна, Вольтера и Болингброка, вместе взятые! Эти служители превращают религию в нечто холодное и бессердечное, не имеющее ни принципов правильного действия, ни чувства сострадания. Они лишают Божью любовь ее красоты и оставляют престол религии в огромной, ужасной, отталкивающей форме. Это религия угнетателей, тиранов, похитителей людей и головорезов. Это не та “чистая и непорочная религия”, которая ниспослана свыше и которая “сначала непорочна, затем миролюбива, легко поддается уговорам, полна милосердия и добрых плодов, беспристрастна и без лицемерия”. Но религия, которая благоприятствует богатым, а не бедным; которая возвышает гордых над смиренными; которая делит человечество на два класса, тиранов и рабов; которая говорит человеку в цепях: оставайся там; и угнетателю: продолжай угнетать; это религия, которую могут исповедовать и которой наслаждаются все грабители и поработители человечества; она делает Бога уважающим личности, отрицает его отцовство расы и растаптывает в прах великую истину о братстве людей. Все это, как мы утверждаем, относится к популярной церкви и популярному богослужению нашей страны и нации — религии, церкви и богослужению, которые, опираясь на авторитет вдохновенной мудрости, мы объявляем мерзостью в глазах Бога. На языке Исайи к американской церкви можно было бы обратиться с таким обращением: “Не совершайте больше тщетных омовений; благовония - мерзость для меня; новолуния и субботы, созыв собраний я не могу оставить без внимания; это беззаконие, даже торжественные собрания. Ваши новолуния и назначенные вами праздники ненавистны моей душе. Они доставляют мне беспокойство; я устал переносить их; и когда вы простираете руки, я закрываю от вас глаза. Да! когда вы будете много молиться, я не услышу. ТВОИ РУКИ ПОЛНЫ КРОВИ; перестань творить зло, научись творить добро; ищи суда; спасай угнетенных; суди за сироту; вступайся за вдову”.

Американская церковь виновна, если рассматривать ее в связи с тем, что она делает для поддержки рабства; но она в высшей степени виновна, если рассматривать ее в связи с ее способностью отменить рабство. Грех, в котором он повинен, заключается как в бездействии, так и в совершении. Альберт Барнс, однако, высказал то, что здравый смысл любого человека, хоть сколько-нибудь наблюдающего за фактическим положением дел, воспримет как истину, когда заявил, что “Вне церкви нет силы, которая могла бы поддерживать рабство хотя бы час, если бы оно не поддерживалось в ней самой”.

Пусть религиозная пресса, кафедра, воскресная школа, конференция, крупнейшие церковные, миссионерские, библейские ассоциации и религиозные трактаты страны направят свои огромные силы против рабства и рабовладения; и вся система преступлений и кровопролития была бы развеяна по ветру; и то, что они этого не делают, влечет за собой самую ужасную ответственность, которую только может представить разум.

Преследуя антирабовладельческое предприятие, нас просили пощадить церковь, пощадить служение; но как, спрашиваем мы, можно было бы это сделать? Церковь и министерство страны встречают нас на пороге наших усилий по искуплению раба в сражении, развернутом против нас; и мы вынуждены сражаться или бежать. Откуда, прошу вас знать, в течение последних двух лет исходил столь смертоносный огонь по нашим рядам, как не с Северной кафедры? В качестве защитников угнетателей выступили избранные мужи американского богословия — люди, почитаемые за свое так называемое благочестие и свою настоящую образованность. ЛОРДЫ Буффало, СПРИНГС из Нью-Йорка, ЛАТРОПЫ из Оберна, КОКСЫ и СПЕНСЕРЫ из Бруклина, ГАННЕТЫ и ШАРПЫ из Бостона, ДЬЮИ из Вашингтона и другие великие религиозные светила страны, полностью отрицая авторитет Того, кем, по их словам, он был призван на служение, намеренно учили нас, вопреки примеру Евреев и увещеваниям Апостолов, они учат, “что мы должны повиноваться закону человека прежде закона Божьего”.

Мой дух устает от такого богохульства; и как можно поддерживать таких людей, как “постоянные прообразы и представители Иисуса Христа”, - это тайна, разгадать которую я предоставляю другим. Однако, говоря об американской церкви, пусть будет ясно понято, что я имею в виду огромное количество религиозных организаций нашей страны. Есть исключения, и я благодарю Бога за то, что они есть. По всем этим Северным Штатам можно найти благородных людей, яркими примерами которых являются Генри Уорд Бичер из Бруклина, Сэмюэл Дж. Мэй из Сиракуз и мой уважаемый друг с трибуны; и позвольте мне сказать далее, что на этих людях лежит обязанность вдохновлять наши ряды высокой религиозной верой и рвением и подбадривать нас в великой миссии освобождения раба от его цепей.

РЕЛИГИЯ В АНГЛИИ И РЕЛИГИЯ В АМЕРИКЕ

Бросается в глаза разница между отношением американской церкви к антирабовладельческому движению и отношением церквей Англии к аналогичному движению в этой стране. Там церковь, верная своей миссии улучшения положения человечества, незамедлительно выступила вперед, перевязала раны вест-индского раба и вернула ему свободу. Там вопрос об освобождении был высоким религиозным вопросом. Этого требовали во имя человечества и в соответствии с законом живого Бога. Шарпы, Кларксоны, Уилберфорсы, Бакстоны, Берчеллы и Книббсы были одинаково известны своим благочестием и филантропией. Движение против рабства там не было антицерковным движением по той причине, что церковь принимала полное участие в преследовании этого движения: и движение против рабства в этой стране перестанет быть антицерковным движением, когда церковь этой страны займет благоприятную, а не враждебную позицию по отношению к этому движению. Американцы! ваша республиканская политика, не в меньшей степени, чем ваша республиканская религия, вопиюще непоследовательна. Вы хвастаетесь своей любовью к свободе, своей высшей цивилизацией и своим чистым христианством, в то время как вся политическая мощь нации (воплощенная в двух великих политических партиях) торжественно обязалась поддерживать и увековечивать порабощение трех миллионов ваших соотечественников. Вы бросаете свои проклятия коронованным тиранам России и Австрии и гордитесь своими демократическими институтами, в то время как сами соглашаетесь быть простыми инструментами и телохранителями тиранов Виргинии и Каролины. Вы приглашаете к своим берегам беглецов от угнетения из-за границы, оказываете им честь банкетами, приветствуете их овациями, подбадриваете их, поднимаете за них тосты, приветствуете их, защищаете их и изливаете на них свои деньги, как воду; но беглецов из вашей собственной страны вы рекламируете, выслеживаете, арестовываете, стреляете и убиваете. Вы гордитесь своей утонченностью и всеобщим образованием; и все же вы поддерживаете систему, столь варварскую и ужасную, какая когда-либо пятнала характер нации, — систему, зародившуюся в алчности, поддерживаемую гордыней и увековеченную жестокостью. Вы проливаете слезы над павшей Венгрией и делаете печальную историю ее несправедливостей темой ваших поэтов, государственных деятелей и ораторов, пока ваши доблестные сыновья не будут готовы взяться за оружие, чтобы защитить ее дело против ее угнетателей; но в отношении десяти тысяч несправедливостей американского раба вы бы потребовали строжайшего молчания и приветствовали бы его как врага нации, который осмеливается делать эти несправедливости предметом публичного обсуждения! Вы все загораетесь при упоминании свободы для Франции или Ирландии; но холодны, как айсберг, при мысли о свободе для порабощенных Америки. Вы красноречиво рассуждаете о достоинстве труда, но при этом поддерживаете систему, которая по самой своей сути клеймит позором труд. Вы можете обнажить свою грудь под обстрелом британской артиллерии, чтобы отменить трехпенсовый налог на чай; и все же вырвать последний с трудом заработанный фартинг из рук черных рабочих вашей страны. Вы заявляете, что верите, “что от одной крови Бог создал все народы человеческие, чтобы они жили по лицу всей земли”, и повелел всем людям повсюду любить друг друга; однако вы общеизвестно ненавидите (и гордитесь своей ненавистью) всех людей, чья кожа не такого цвета, как ваша собственная. Вы заявляете перед всем миром, и мир понимает, что вы заявляете, что вы “считаете эти истины самоочевидными, что все люди созданы равными; и наделены своим Создателем определенными неотъемлемыми правами; и что среди них жизнь, свобода и стремление к счастью”; и все же вы надежно удерживаете в рабстве, которое, по словам вашего собственного Томаса Джефферсона, “хуже, чем века того, против чего восстали ваши отцы”, седьмую часть жителей вашей страны.

Сограждане! Я не буду далее распространяться о ваших национальных несоответствиях. Существование рабства в этой стране клеймит ваш республиканизм как притворство, вашу человечность - как низкое притворство, а ваше христианство - как ложь. Это разрушает вашу моральную силу за границей; это развращает ваших политиков дома. Это подрывает основы религии; это делает ваше имя предметом шипения и притчей во языцех на насмешливой земле. Это антагонистическая сила в вашем правительстве, единственное, что серьезно беспокоит и ставит под угрозу ваш Союз. Это сковывает ваш прогресс; это враг совершенствования, смертельный враг образования; это воспитывает гордыню; это порождает дерзость; это поощряет порок; это укрывает преступление; это проклятие для земли, которая его поддерживает; и все же вы цепляетесь за него, как за надежный якорь всех ваших надежд. О, будьте осторожны! будьте осторожны! ужасная рептилия свернулась кольцом в груди вашей нации; ядовитая тварь лелеет нежную грудь вашей молодой республики; ради всего Святого, оторвите и отбросьте от себя отвратительное чудовище, и пусть вес двадцати миллионов раздавит и уничтожит его навсегда!

КОНСТИТУЦИЯ

Но в ответ на все это следует сказать, что именно то, что я сейчас осудил, фактически гарантировано и санкционировано Конституцией Соединенных Штатов; что право удерживать рабов и охотиться на них является частью этой Конституции, созданной прославленными Отцами этой Республики.

Тогда, я осмелюсь утверждать, несмотря на все, что я сказал ранее, ваши отцы опустились до того, что

подло опустились до того, чтобы заигрывать с нами в двойном смысле:

И держи слово обещания, обращенное к ушам,

Но разбей его в самое сердце”.

И вместо того, чтобы быть честными людьми, какими я их ранее объявлял, они были самыми настоящими самозванцами, которые когда-либо практиковались над человечеством. Это неизбежный вывод, и от него никуда не деться. Но я отличаюсь от тех, кто обвиняет в этой низости создателей Конституции Соединенных Штатов. Это клевета на их память, по крайней мере, я так считаю. Сейчас нет времени подробно обсуждать конституционный вопрос — и у меня нет возможности обсудить его так, как это следовало бы обсуждать. Тема была виртуозно раскрыта Лизандером Спунером, эсквайром, Уильямом Гуделлом, Сэмюэлем Э. Сьюоллом, эсквайром, и последним, хотя и не по значимости, Джерриттом Смитом, эсквайром. Эти джентльмены, как я думаю, полностью и ясно отстояли Конституцию от любых намерений поддерживать рабство в течение часа.

Сограждане! нет такого вопроса, в отношении которого жители Севера позволили бы так пагубно воздействовать на себя, как в отношении рабовладельческого характера Конституции. В этом документе, которого я придерживаюсь, нет ни ордера, ни лицензии, ни санкции на ненавистную вещь; но, интерпретируемая так, как ее следует интерпретировать, Конституция является ВЕЛИКОЛЕПНЫМ ДОКУМЕНТОМ О СВОБОДЕ. Прочитайте ее преамбулу, рассмотрите ее цели. Есть ли среди них рабство? Оно у ворот? или в храме? Это ни то, ни другое. Хотя я не собираюсь обсуждать этот вопрос в данном случае, позвольте мне спросить, если не покажется несколько странным, что, если Конституция была задумана ее создателями и приверженцами как инструмент рабовладения, почему в ней нигде нельзя найти ни рабства, ни рабовладения, ни рабынь. Что бы подумали о документе, составленном, юридически оформленном, с целью наделения города Рочестер земельным участком, в котором не было никакого упоминания о земле? В настоящее время существуют определенные правила толкования для надлежащего понимания всех правовых документов. Эти правила хорошо зарекомендовали себя. Это простые правила, основанные на здравом смысле, которые вы, я и все мы можем понять и применять, не проводя много лет в изучении права. Я отвергаю идею о том, что вопрос о конституционности или неконституционности рабства - это вопрос не для народа. Я считаю, что каждый американский гражданин имеет право формировать мнение о конституции, распространять это мнение и использовать все достойные средства, чтобы сделать свое мнение преобладающим. Без этого права свобода американского гражданина была бы такой же незащищенной, как и свобода француза. Бывший вице-президент Даллас говорит нам, что конституция - это объект, к которому ни один американский ум не может быть слишком внимательным, а американское сердце - слишком преданным. Далее он говорит, что конституция, по ее словам, проста и доходчива и предназначена для домашнего, неискушенного понимания наших сограждан. Сенатор Берриен говорит нам, что Конституция - это основной закон, который контролирует все остальные. Хартия наших свобод, в тщательном понимании которой каждый гражданин лично заинтересован. Показания сенатора Бриза, Льюиса Касса и многих других, кого можно было бы назвать, которые повсюду почитаются как здравомыслящие юристы, свидетельствуют о том, что так следует относиться к конституции. Таким образом, я полагаю, что формирование мнения об этом документе частным лицом не является презумпцией.

Теперь возьмите конституцию в ее простом прочтении, и я отвергаю представление в ней хоть одного положения, поддерживающего рабство. С другой стороны, будет обнаружено, что он содержит принципы и цели, полностью враждебные существованию рабства.

Я и так слишком долго задерживал свою аудиторию. Когда-нибудь в будущем я с удовольствием воспользуюсь возможностью провести полное и беспристрастное обсуждение этого вопроса.

Позвольте мне сказать в заключение, что, несмотря на мрачную картину состояния нации, которую я сегодня представил, я не отчаиваюсь в этой стране. Действуют силы, которые неизбежно должны привести к падению рабства. “Рука Господня не укоротилась”, и гибель рабства неизбежна. Поэтому я с надеждой заканчиваю с того, с чего начал. Черпая вдохновение в Декларации независимости, содержащихся в ней великих принципах и гениальности американских институтов, я также воодушевляюсь очевидными тенденциями эпохи. Нации сейчас не находятся в тех отношениях друг к другу, которые были у них много веков назад. Ни одна нация не может сейчас отгородиться от окружающего мира и беспрепятственно следовать по тому же старому пути, по которому шли ее отцы. Было время, когда это можно было сделать. Давно установившиеся обычаи пагубного характера раньше могли отгородиться и творить свое злое дело с социальной безнаказанностью. Тогда знания были ограничены и ими пользовались немногие привилегированные, а толпа продолжала жить во тьме разума. Но теперь в делах человечества произошли перемены. Города-крепости и империи вышли из моды. Торговая рука снесла ворота сильного города. Разум проникает в самые темные уголки земного шара. Он прокладывает свой путь над морем и под ним, а также на земле. Ветер, пар и молния являются его дипломированными агентами. Океаны больше не разделяют, а связывают нации воедино. От Бостона до Лондона теперь можно отправиться на праздничную экскурсию. Космос сравнительно уничтожен. Мысли, высказанные по одну сторону Атлантики, отчетливо слышны по другую. Далекий и почти сказочный Тихий океан раскинулся в величии у наших ног. Небесная империя, тайна веков, разгадывается. Повеление Всемогущего “Да будет Свет” еще не израсходовало своей силы. Никакое насилие, никакое неуважение, будь то во вкусе, спорте или алчности, теперь не может укрыться от всепроникающего света. Необходимо увидеть железный башмак и искалеченную ногу Китая, контрастирующие с природой. Африка должна подняться и облачиться в свои еще нетканые одежды. “Эфиопия прострет руку свою к Богу”. Разделяя пылкие устремления Уильяма Ллойда Гаррисона, я говорю, и пусть каждое сердце присоединится к этому:

Да ускорит Господь наступление юбилейного года

Впереди весь мир!

Когда их освободят от мучительных цепей,

Угнетенные подло преклонят колена,

И нести ярмо тирании

Не уподобляйтесь больше животным.

Наступит тот год, и воцарится свобода,

Человеку снова

восстановят его отнятые права.

Да ускорит Бог день, когда человеческая кровь

Перестанет литься!

В любом климате быть понятым,

Требования человеческого братства,

И каждый воздает злом, добром,

Не удар за удар;

В тот день прекратятся все распри

И ты превратишься в верного друга

Каждый враг.

Боже, ускори час, славный час,

Когда никто на земле

Будет обладать величественной властью,

И не съежится в присутствии тирана;

Но все для того, чтобы возвыситься до мужественности,

Благодаря равному рождению!

ЭТОТ ЧАС НАСТАНЕТ для каждого, для всех,

И из своей тюрьмы раб

Вперед.

Пока не наступит тот год, день, час,

Головой, сердцем и рукой я буду стремиться,

Чтобы сломать стержень и разорвать извилины,

Губитель лишает своей добычи —

Так что, свидетели Небеса!

И никогда с избранного мной поста,

Несмотря на опасность или цену,

Быть ведомым.

ОСВОБОЖДЕНИЕ ВЕСТ-ИНДИИ (1857)

Речь, произнесенная в понедельник, 3 августа 1857 года, на праздновании Дня освобождения Вест-Индии на ярмарке округа Онтарио в Канандайгуа, штат Нью-Йорк.


МР.ПАРИКМАХЕР,ДРУЗЬЯ, и сограждане:

Выступая перед вами, чтобы сказать несколько слов, касающихся великого вопроса свободы человека и имеющих некоторое отношение к возвышенному событию, которое свело нас вместе, я воодушевлен вашим количеством и глубоко удовлетворен сердечным, щедрым и искренним приемом, с которым вы были рады приветствовать меня. Я искренне благодарю вас за это проявление ваших добрых чувств, и если бы у меня было столько голосов и сердец, сколько у вас, я бы дал столько же свидетельств моего удовольствия от встречи с вами, сколько вы дали мне, вашего удовольствия от моего появления перед вами сегодня. Как бы то ни было, я могу только сказать, что искренне рад быть здесь и чрезвычайно рад познакомиться с вами. Ни один человек, любящий дело свободы человека, не может не радоваться, созерцая множество свободолюбивых человеческих лиц, подобных тому, что я сейчас вижу перед собой.

Сэр, прошло всего десять лет и три дня с тех пор, как мне выпала высокая честь выступить перед многочисленным собранием друзей Свободы в этом же прекрасном городе по случаю, подобному тому, который сейчас привел нас сюда. Я вспоминаю ту встречу — можно сказать, ту великую встречу — с самыми благодарными чувствами. Это собрание было велико по своему количеству, велико по духу, который его пронизывал, и велико по истинам, провозглашенным некоторыми выступавшими по этому случаю.

Сэр, мне кажется, что эта встреча произошла вчера. Время между "тогда" и "сейчас" кажется всего лишь пятнышком, и трудно осознать, что пролетели десять долгих лет, наполненных поразительными событиями: и все же таков торжественный факт. Великие перемены, великие сделки произошли с первого августа 1847 года. Территория была отторгнута у Мексики; политические партии в стране заняли более открытую и бесстыдную позицию рабовладельца; был принят закон о беглых рабах; древние ориентиры свободы были свергнуты; правительство вступило на новый и ужасный путь в пользу рабства; власть рабовладельцев стала более агрессивной; свобода слова была подавлена жестокими ударами; невинные и свободолюбивые люди были убиты десятками на земле Канзаса, и этому еще не конец. Однако об этих вещах я не буду говорить сейчас; на самом деле я могу полностью предоставить их тем, кто последует за мной.

Г-н Президент, меня глубоко трогает мысль о том, что многие из тех, кто был с нами десять лет назад и кто сыграл почетную роль в радостных мероприятиях того времени, теперь причислены к безмолвным мертвецам. Сэр, я скучаю по одному такому выступлению с этой платформы. Вскоре после той памятной встречи наш горячо любимый друг Чез. Ван Лун был убит в расцвете своих лет и своей полезности и отправлен в ту неоткрытую страну, из пределов которой не возвращается ни один путешественник. Многие, кто сейчас слышит меня, вспомнят, как благородно он вел себя по случаю нашего празднования. Вы помните, как он презирал, пренебрегал и попирал низменный дух цветной касты, который тогда был таким свирепым и ожесточенным в стране, и его сердечное и практическое признание великих истин человеческого братства. Некоторые из вас никогда не забудут, как и я никогда не забуду, его великолепное, необычайно спонтанное, обильное, правдивое и бьющее фонтаном красноречие. Я никогда не думаю об этой встрече, не вспоминая Чеза. Ван Лун. Он был настоящим человеком, подлинным другом свободы и свободы для всех людей, без малейшего оглядки на какие-либо порочные различия, произвольно установленные гордыней и порочностью богатых и сильных против прав смиренных и слабых. Друзья мои, мы должны беречь память о Чезе. Ван Лун - бесценное сокровище, потому что не часто у такого народа, как наш, есть такая память, которой можно дорожить. У бедных очень мало друзей, и мы, цветные люди, безусловно, являемся бедняками этой страны.

Сэр, я верю Чезу. Ван Лун - единственный из тех, кто обращался к нам в то время, кто был удален от нас рукой смерти. Многие из пяти тысяч рядовых, несомненно, прошли путь всей земли. Мы больше не увидим их лиц и не услышим их голосов, разве что вызовем их мысленным взором и слухом с помощью памяти. Некоторых маршалов, командовавших нашим шествием по тому случаю, больше нет, и очень немногие из славного хора, который наполнил вашу рощу песнями о радостной свободе, сегодня с нами. То, чего не сделала смерть, всеобщий разрушитель всего сущего, для прореживания наших рядов, сделал законопроект о беглых рабах, и сделал с ужасающим эффектом. Он набросился на нас, как волк на стадо, и оставил наши ряды поредевшими и дрогнувшими. Первые шесть месяцев после начала этого урагана и эпидемии были шестью самыми мрачными месяцами, которые я когда-либо испытывал. Действительно, казалось, что адские области были разрушены, и что дьяволы, а не люди, завладели нашим правительством и нашей церковью. Самой шокирующей чертой тех времен было то, что адский бизнес по охоте на мужчин и женщин продолжался с санкции как неба, так и земли. Прокламации о похищении людей и проповеди о похищении людей, одни из которых подкреплялись ужасами виселицы, а другие - ужасами ада, были обнародованы в одно и то же время. У наших ведущих богословов не было высшего закона для бедных, нуждающихся, преследуемых и беспомощных; их Бог был с рабовладельцем, а жестокий и дикий охотник на людей носил в одном кармане ордер Милларда Филлмора, а в другом - проповедь доктора Лорда. Я говорю, сэр, для меня это были мрачные дни. Наши люди бежали в темнеющих поездах из этой страны в Канаду. Казалось, в этой Республике нет места свободному черному человеку. Казалось, что мы должны были быть изгнаны из страны системой жестокости и насилия, столь же смертоносной и адской, как та, которая вырвала нас из наших домов на нашей родине и посадила здесь в качестве рабов белого человека.

Сэр, многочисленные изменения, превратности судьбы и смерти, которые произошли в пределах наших знаний за это десятилетие, дают повод для серьезных размышлений. Сейчас я не могу останавливаться на них. Возможно, случай не требует, чтобы я останавливался на них, но я должен сказать, что все мы в большей или меньшей степени чувствуем, и это то, что бегство последних десяти лет с его опытом испытаний и смертей убеждает нас в том, что все мы спешим вниз по течению времени и что наши места в мировой деятельности скоро займут другие поколения. Они напоминают нам, что настоящее принадлежит только нам и что то, что сейчас могут сделать наши руки, мы должны делать быстро и изо всех сил.

Сэр, я много думал на эту тему о настоящем и будущем, видимом и невидимом, и о том, какие вещи должны занимать наши мысли и энергию, пока мы здесь, и я пришел к выводу, что ни от какой работы я не предпочел бы встретиться с моим Вечным Отцом, чем от работы по снятию оков с конечностей его страдающих детей.

Господин Президент, [Остин Стюард] Я рад видеть здесь сегодня многие лица, которые были здесь десять лет назад. Я особенно рад видеть вас здесь и слышать ваш голос. Сэр, вы достигли почтения на службе своему порабощенному народу, и я рад обнаружить, что вы не устаете делать добро. Время мягко обошлось с тобой за последние десять лет, и сейчас ты кажешься таким же энергичным, как тогда, когда я видел тебя тогда. Вы председательствовали на том мероприятии, вы председательствуете и сейчас; и, несмотря на мрачный аспект времени, я не теряю надежды, что вы доживете до того, чтобы председательствовать на более грандиозном празднике, чем этот; праздновании американского юбилея, в ходе которого четыре миллиона наших соотечественников будут радоваться свободе. Этот юбилей настанет. Вы и я можем, или мы [можем не дожить до того, чтобы увидеть это; но независимо от того, увидим мы это или нет, Бог правит, и рабство все равно должно пасть; если только дьявол не окажется могущественнее Всемогущего; если грех не окажется сильнее праведности, рабство должно исчезнуть, и это не так давно.

И здесь я тоже очень рад снова встретиться с моим любимым, уважаемым другом Генри Хайленд Гарнетом. Он был здесь, с нами, и говорил с нами десять лет назад. С тех пор он много путешествовал и много трудился. С тех пор Англия, Ирландия, Шотландия и Уэльс прислушивались к его красноречивой защите нашего дела. Находясь в старом свете, для него было привилегией общаться с утонченными и образованными людьми; и я осмелюсь сказать, что ни один человек из нас, посетивший старую страну, не оставил на своем пути лучшего впечатления о себе и людях, чем Х. Х. Гарнет. Нам нужна тысяча таких представительных людей дома и за рубежом, чтобы встретить и отразить потоки клеветы на нашу расу, которые постоянно провоцируют две тысячи миллионов долларов, вложенных в наш народ как собственность. Американскому правительству не нужен министр при Сент-Джеймсском дворе для защиты американских интересов, как нам не нужен в Англии представитель нашего народа, против которого говорят всевозможную ложь.

Я тоже счастлив встретить здесь сегодня, как и десять лет назад, Дж. У. Логуэна, бесстрашного и верного проводника Подземной железной дороги, который за время проведения наших предыдущих торжеств перевел из республиканского рабства в монархическую Свободу не менее тысячи душ.

Мистер Президент, вы скучаете, и мы все скучаем по нашему старому другу Сэмлу Р. Уорду. Он был с нами десять лет назад, и если бы он был сейчас в стране, он, несомненно, был бы с нами здесь сегодня. Я скажу за мистера Уорда то, чего он не может сказать за себя. Мистер Уорд сейчас находится на Ямайке, и, как мне сказали, вскоре к нему в его новом доме присоединится его дорогая семья, о которой мы часто слышали, как он с любовью отзывался. Сейчас они в Канаде, и он послал за ними, чтобы они приехали к нему. Я скажу еще несколько слов о мистере Уорде, и это то, что он был во многих отношениях на голову выше всех нас. Ни один цветной человек, который еще не привлекал внимания общественности в этой стране, никогда не был способен оказать своему народу большую услугу, чем он. И хотя мы все глубоко сожалеем, что он счел нужным покинуть нас ради других полезных дел, мы здесь и сейчас передадим ему наши наилучшие пожелания, пока он может оставаться за границей, и заверим его в искреннем приеме, если он когда-нибудь вернется в Эмпайр-Стейт.

Друзья мои, вам также, как и мне, будет не хватать красноречивого Ч. Л. Ремонда. Он был на этой платформе десять лет назад. Я был бы рад встретиться с ним здесь сегодня, потому что, хотя он отличается от нас в своем способе служения нашему делу, он, несомненно, полностью разделяет НАШИ чувства, которые объединяют нас по этому случаю.

Господин Президент, прошу прощения за эти невзрачные, но благодарные обращения к отдельным людям. Великий поэт сказал нам, что одно прикосновение природы делает весь мир родственным, а дело свободы, я думаю, делает друзьями всех своих друзей. Во всяком случае, я могу сказать, что могу любить врага, если он любит раба, ибо я знаю, что если он любит раба, то любит его разумно, а если он ненавидит меня, то делает это по неведению. Я легко могу простить такое. Сэр, есть и другие имена, на которые я мог бы сослаться, столь же достойные, как уже упомянутые, но сейчас не время. Поэтому я спешу перейти к рассмотрению тех тем, которые естественным образом были предложены в связи с этим случаем.

Друзья и сограждане: Мы собрались здесь сегодня, чтобы отпраздновать всеми подобающими проявлениями радости двадцать третью годовщину провозглашения свободы в качестве основного закона Британской Вест-Индии. И день, и поступок очень примечательны. Они подобны городу, стоящему на холме. По крайней мере, все цивилизованные люди смотрели с удивлением и восхищением на великое дело справедливости и гуманности, которое сделало первое августа самым знаменитым из всех дней в году. Но ни к одному народу на земном шаре, не считая самих эмансипированных мужчин и женщин Вест-Индии, этот день не обращен с такой силой и значимостью, как к народу Соединенных Штатов. Это сделало имя Англии известным и любимым в каждой Хижине рабов, от Потомака до Рио-Гранде, и посеяло тревогу, ненависть и ужас на всех проклятых невольничьих рынках нашей хваленой Республики от Балтимора до Нового Орлеана.

Рабство в Америке, как и везде, никогда не получало более ошеломляющего и убийственного осуждения.

Событие, которое мы празднуем, - это обретение и восстановление разрушенных рядов человеческого братства в количестве восьмисот тысяч потерянных членов человеческой семьи. Это воскрешение огромного множества людей из могилы моральной, умственной, социальной и духовной смерти, где их связывали века рабства и угнетения, похоти, гордыни и жестокости. Здесь они были мгновенно наделены всеми правами, ответственностью, могуществом и повинностями свободных мужчин и женщин.

Вплоть до утра первого августа 1834 года эти люди были рабами, причисленными к полевым зверям, помеченными, клеймеными, оцененными по достоинству и классифицированными как предметы собственности. Врата человеческого братства были заперты перед ними. Они были вне закона и Евангелия. Любовь, которой учит Библия, и справедливость, записанная в Книге Законов, не охватывали их: они были снаружи. Их собратья написали свои имена лошадьми, овцами, свиньями и рогатым скотом. Ими управлял не закон, а плеть, им не платили за их работу, их заставляли работать, как сейчас американских рабов. Их деградация была полной. Они были рабами; и когда я сказал это, я сказал все. Сущность зла, усиленная сумма всех беззаконий - реализация идеи пылающего ада на земле, в котором каждая страсть - это раскованный дьявол, выпущенный на волю, чтобы причинять десять тысяч страданий, и ужасы предстают перед взором при одном упоминании рабства! Она охватывает все мерзкое, шокирующее и ужасное. Человеческая природа содрогается и бледнеет в его присутствии и бежит от него, как от логова львов, гнезда скорпионов или армии гремучих змей. Сама душа заболевает, а разум восстает при мысли о рабстве, и истинный человек приветствует мгновенную смерть, предпочитая ее деградации и разорению.

И все же таково было состояние наших братьев и сестер в Британской Вест-Индии вплоть до утра первого августа 1834 года. Порочная любовь человека к господству над человеком укрепила их оковы и умножила их цепи. Но в то памятное утро, которое мы собрались здесь, чтобы отпраздновать, один удар молнии с морального неба Британии разбросал эти окровавленные кандалы по всей Вест-Индии, а конечности, которые они побили, были распростерты в хвале и благодарении Богу за избавление. Ни один мало-мальски чувствительный человек не может читать отчет об этой великой сделке без эмоций, слишком сильных, чтобы их можно было выразить словами. В этом указе британской нации было что-то Божественное. Это был дух Сына Божьего, повелевающий дьяволу рабства покинуть Британскую Вест-Индию.

Там было написано: тиран-надсмотрщик рабов, брось свой окровавленный кнут и закопай с глаз долой свои разорванные оковы и цепи. Твое проклятое занятие закончилось. Оно говорило рабу, у которого еще были свежие раны, ушибы и шрамы: "Вы освобождены — наделены гражданскими правами — больше не рабы, а британские подданные и отныне равны перед британским законом!"

Такова, друзья мои, была перемена — революция - чудесная трансформация, которая произошла в положении цветных людей в Британской Вест-Индии двадцать три года назад. С историей причин, приведших к этому великому завершению, вы, возможно, уже достаточно знакомы. В своих нынешних замечаниях я не собираюсь вдаваться в утомительные подробности этой истории, хотя она может оказаться весьма поучительной для некоторых членов этого собрания. Может оказаться особенно интересным указать на различные этапы развития британского антирабовладельческого движения и остановиться на некоторых наиболее поразительных аналогиях между ним и нашим движением в этой стране. Материалов на данный момент достаточно, если бы мне позволили временные рамки.

В этой связи я сделаю одно замечание. Движение за отмену смертной казни в Америке, как и многие другие институты этой страны, в значительной степени произошло от Англии. Защитники американского рабства часто оправдывают свое злодейство тем, что они унаследовали эту систему от Англии. Аболиционизм можно проследить до того же источника, но я не вижу, чтобы из-за этого он стал более популярным. Мистер Гаррисон применил британский аболиционизм к американскому рабству. Он сделал это, и ничего более. Он нашел, что его принципы здесь ясно изложены и определены; его истины ярко изложены, а весь предмет проиллюстрирован и разработан мастерски. Грех— преступление, проклятие рабства — все это было продемонстрировано в свете разума, религии и морали, а также на основании поразительного множества фактов. Мы должны выразить мистеру Гаррисону нашу признательность за то, что он был одним из первых своих соотечественников, которые ревностно применили британский аргумент в пользу отмены американского рабства. Даже доктрина немедленной эмансипации в противовес постепенности имеет английское, а не американское происхождение. Она была изложена и внедрена Элизабет Херрик и принята всеми убежденными аболиционистами в Англии. Это обрушилось на британскую нацию, как "Хижина дяди Тома" на нашу землю после принятия закона о беглых рабах, и примечательно, что наивысшие заслуги в борьбе с рабством в обеих странах были оказаны женщинами. Элизабет Херрик, написавшую всего лишь брошюру, будут помнить до тех пор, пока будут помнить об освобождении Вест-Индии, а имя Харриет Бичер-Стоу никогда не умрет, пока в мире живет любовь к свободе.

Но, друзья мои, в своем сегодняшнем выступлении я имею в виду рассматривать не эти аналогии и мельчайшие отсылки.

Я хочу, чтобы вы посмотрели на Освобождение Вест-Индии как на одно завершенное событие огромного и возвышенного значения, превосходящее всякую силу преувеличения. Мы слышим и читаем о многих достижениях девятнадцатого века, и о них можно многое сказать, и сказать правдиво. Мир буквально рванулся вперед со скоростью пара и молнии. За последние пятьдесят лет она, вероятно, достигла большего прогресса, чем за любые пятьсот лет, которые мы можем назвать в истории расы. Знания были значительно увеличены, а их благословение широко распространено. Движение было чудесным образом улучшено, так что самые концы земли быстро сближаются. Время для путешественника было уничтожено.

Глубоко внизу, под бурной поверхностью бескрайних вод, был проложен путь для человеческой мысли. Были изобретены и применены механизмы почти всех мыслимых описаний и почти для всех мыслимых целей; за последние пятьдесят лет было сделано десять тысяч открытий и комбинаций, пока мир не перестал удивленно спрашивать: “что дальше?”, поскольку, кажется, почти не осталось места для следующего. Мы сделали руки из железа и меди, меди и дерева, и хотя мы не смогли наделить их жизнью и душой, все же мы нашли средство наделить их разумным движением и заставить их выполнять нашу работу, причем делать это легче, быстрее и с большим изобилием, чем руки в свои лучшие дни были способны выполнять ее. Я здесь не для того, чтобы принижать физический и интеллектуальный прогресс расы. Я благодарю моего Бога за каждый прогресс, достигнутый в этом направлении.

Я полностью ценю прекрасное чувство, которое вы, фермеры, стоящие сейчас передо мной, так высоко цените: “тот, кто заставляет расти две травинки там, где раньше росла только одна”, является благодетелем. Я признаю и почитаю, как и вы, всех таких благотворителей. Нет ни малейшей опасности, что те, кто вносит непосредственный вклад в мировое богатство и легкость, когда-либо будут забыты миром. Мир любит своих. Голодный человек не забудет руку, которая его кормит, хотя он может забыть о том Провидении, благодаря которому вырос хлеб. Аркрайт, Уотт, Фултон, Франклин, Морс и Дагерр - это имена, которые никогда не изгладятся из памяти людей. Они великие цивилизаторы, но цивилизаторы в своем роде — и какими бы великими ни были их достижения, они превращаются в ничто по сравнению с тем великим достижением, которое сделало первый день августа священным днем. “Какая польза человеку, если он приобретет весь мир и потеряет собственную душу?” Мы должны рассматривать это грандиозное событие в свете этого возвышенного исследования.

“Не хлебом единым жив человек”, - сказал великий Искупитель

То, что верно для отдельных людей, верно также для обществ и человеческих наций. Нации не удерживаются в своих сферах и не поддерживаются в здоровом состоянии хитроумными механизмами. Железные дороги, пароходы, электрические провода, тонны золота, серебра и драгоценных камней не могут спасти их. Нация может погибнуть среди всего этого или при отсутствии всего этого. Истинного жизненного принципа в них нет.

Египет умер при виде всего своего внушительного богатства и своих вечных пирамид. Отполированный камень есть, но Египта больше нет. Греция исчезла, ее жизнь как бы исчезла, погрузившись в транс художественной красоты и архитектурного великолепия. Великий Вавилон, мать блудниц и мерзостей земных, пал посреди варварского богатства и славы. Урок, преподанный историей народов, состоит в том, что сохранение или разрушение сообществ не зависит от внешнего процветания. Люди живут не хлебом единым, то же самое и с нациями. Их спасает не искусство, а честность. Не позолоченным великолепием богатства, а скрытым сокровищем мужской добродетели. Не благодаря многочисленным удовольствиям плоти, но благодаря небесному руководству духа.

Именно с этой точки зрения освобождение Вест-Индии становится самым интересным и возвышенным событием девятнадцатого века. Это был триумф великого морального принципа, решительная победа после суровой и затяжной борьбы свободы над рабством, справедливости и милосердия над мрачной и кровавой системой дьявольской жестокости. Это было признание великой нацией святости человечества в противовес притязаниям власти и алчности.

Таким образом, это выделяется как большой и славный вклад в нравственный и духовный рост человечества, и именно такой вклад, в котором мир нуждался и нуждается сейчас в повторении тысячу раз, особенно на нашей собственной земле. Посмотрите на Нью-Йорк; он прекрасен и снаружи, чтобы быть уверенным. У нее великолепные церкви, великолепные отели, огромное богатство, великолепная торговля, но вы все знаете, что она жертва ужасной болезни и что ее лучшие друзья считают ее клеткой с нечистыми птицами, которым в любой момент грозит быть поглощенными социальным землетрясением. Посмотрите на Филадельфию, Балтимор, Луисвилл, Новый Орлеан. Посмотрите, куда хотите, и вы увидите, что, хотя все снаружи покрыто и усеяно свидетельствами процветания, все же нет реального ощущения той стабильности, которую придает сознательная праведность. Все великие деяния нации в последнее время уводили в сторону от правильного пути. Сам наш Храм Справедливости перевернул и оскорбил все принципы справедливости, для поддержания которых он якобы был создан. Правительство в Вашингтоне в основном использует схемы, с помощью которых оно может обманывать одну часть страны в интересах другой и при этом казаться честным для всех. Чем это закончится, одному Небу известно.

Но я привлекал внимание к этому великому примеру британского правосудия не в гневе, а в печали. Великобритания склоняется, исповедуется и оставляет свои грехи — свои грехи против слабых и презираемых — это зрелище, которое нации представляют крайне редко. Никакие достижения в искусстве или военном деле, в литературе или законах не могут сравниться с этим. И мир в большем долгу перед Великобританией за этот пример смирения и искреннего раскаяния, чем за весь ее другой вклад в мировой прогресс.

Я знаю, и вы знаете, что нации достаточно легко принять внешнюю и пустую видимость смирения и покаяния. Мир полон подобных языковых демонстраций. Наша собственная страна может привести длинный список из них. У нас есть дни благодарения и посты, и нам нет равных в этой области религиозных обрядов. Мужчинам кажется, что в дни нашего поста и четвертого июля мы постимся, но последствия показывают, что наши признания и молитвы исходят только от людей, чьи сердца переполнены высокомерием, гордыней и ненавистью.

Мы склонили наши головы, как тростник, и подстелили под себя вретище и пепел, и, подобно упрямым евреям, чьим дурным обычаям мы подражаем больше, чем их религии, мы приложили все усилия.

Я здесь не для того, чтобы проводить оскорбительные сравнения; но все должны признать, что пример Англии в отношении стоящего перед нами великого деяния сильно отличается от наших проявлений скорби по великому национальному греху. Здесь мы имеем, действительно, избранный пост Живого Бога, день, угодный Господу, день, в который были развязаны узы нечестия; снято тяжелое бремя; угнетенные освобождены; всякое ярмо сброшено; бедные, изгнанные из дома, приведены внутрь; и люди больше не прячутся от своей собственной плоти.

Было сказано, что у корпораций нет души, что для наций сила является мерилом справедливости и что миром правит личный интерес.

Отмена рабства в Вест-Индии является ярким доказательством обратного всей этой профанации. Здесь представлены более благородные идеи и принципы действий. Жизненно важной, оживляющей и все контролирующей силой британского движения за отмену смертной казни была религия. Его философией был не образованный и просвещенный эгоизм (на который некоторые полагаются сейчас, чтобы покончить с рабством в этой стране), а чистый, незамутненный дух доброжелательности. Это было вызвано не тонкими рассуждениями о политической целесообразности, а безошибочными и настоятельными требованиями принципа. Это была не коммерция, а совесть; не соображения о климате и продуктах земли, а небесное учение христианства, которое повсюду учит, что Бог - наш Отец, а человек, каким бы униженным он ни был, - наш брат.

Люди, наиболее отличившиеся в продвижении движения, начиная с великого Уилберфорса и ниже, отличались подлинным благочестием. Они работали на раба так, как если бы работали на Сына Божьего. Они верили, что праведность возвышает нацию и что грех является поношением для любого народа. Поэтому они объединили религию с патриотизмом и с огромной энергией истины и любви втолковывали в сердца нации требования того и другого, пока вся Англия не воскликнула в едином порыве, через Эксетер-Холл, через прессу, через кафедру, через парламент и через сам трон: рабство должно быть уничтожено.

В этом истинное значение освобождения Вест-Индии. Оно предстает перед всем миром как могущественный, моральный и духовный триумф. Это продукт души, а не тела. Это вклад в общую честность, без которого страны, а также отдельные люди гибнут. Это одно из тех жизненных слов, исходящих из уст Бога, с помощью которых утверждаются нации, сохраняются их жизнь и нравственное здоровье.

Итак, друзья мои, как был воспринят этот великий акт свободы и доброжелательности в Соединенных Штатах? Как наша Американская христианская церковь и наше американское демократическое правительство восприняли это славное новое рождение Национальной Праведности?

Исходя из нашей профессии как нации, можно было ожидать, что крик радости сотрясет пустое небо, что громкие возгласы “аллилуйя" донесутся до небес со всех наших границ, говоря: "Слава Богу в вышних, на земле мир и благоволение к человеку. Да возрадуется земля”. “Воцаряется Господь Бог всемогущий”.

Увы, ни одна столь отзывчивая нота радости не достигла моих ушей, за исключением части цветных людей и их немногих белых друзей. Как нация, мы глухи, немы и слепы к моральной красоте и трансцендентному величию освобождения Вест-Индии. Мы проходили мимо этого, отводя глаза, рассматривая его скорее как отражение, достойное негодования, чем как пример для подражания. Во-первых, мы искали способы опровергнуть мотивы отмены рабства Англией, и, не сумев найти ничего подобного, мы дошли до хрипоты, осуждая эмансипацию как провал.

Мы не рассматривали великий факт в свете либеральной философии, но применили к нему правила суждения, которые не были предназначены для того, чтобы раскрыть его истинный характер и сделать известной его действительную ценность. Мы взяли микроскоп, чтобы рассматривать звезды, и леску, чтобы измерить глубины океана.

Мы подошли к этому так, как если бы это была железная дорога, канал, пароход или недавно изобретенная косилка, и от полноты наших сердец, любящих доллар, мы спросили с совиной мудростью, окупится ли это? Увеличит ли это рост производства сахара? Подешевеет ли табак? Увеличит ли это импорт и экспорт с Островов? Обогатит или разорит плантаторов? Как это повлияет на ямайские спиртные напитки? Можно ли успешно возделывать Вест-Индию свободным трудом? Эти и многие другие вопросы, вытекающие из грубого материализма нашего времени и нации, были характерно поставлены в отношении эмансипации Вест-Индии. Все наши испытания великой меры были такими, каких мы могли бы ожидать от самих рабовладельцев. Все они исходят со стороны рабовладельцев, и никогда со стороны освобожденных рабов.

Влияние свободы на эмансипированный народ Вест-Индии не проходит даром. Ничего страшного в том, что ограбленный раб теперь свободный человек; для наших мудрых философов-экономистов ничего страшного в том, что семья теперь занимает место сожительства; ничего страшного в том, что брак теперь уважают там, где раньше он был насмешкой; ничего страшного в том, что теперь у нравственной чистоты появился шанс проявиться там, где раньше было возможно только осквернение; ничего страшного в том, что образование теперь распространяется среди эмансипированных мужчин и женщин, принося свои драгоценные плоды, где раньше преобладали только невежество, тьма, суеверие и идолопоклонство; ничего страшного в том, что столб для порки превратился в настоящую пытку. уступили место школе; ничто не значит, что церковь стоит сейчас там, где раньше стояла тюрьма для рабов; все это ничто, говорю я, в глазах нашей проклятой рабством страны.

Но первый и последний вопрос, и единственный вопрос, который мы, американцы, должны задать в помещении, - это великий американский вопрос, а именно: окупится ли это?

Сэр, если бы такой народ, как наш, услышал возлюбленного ученика Господа, восклицающего в восторге от апокалиптического видения! “И я увидел другого ангела, летящего посреди небес, с вечным Евангелием, чтобы проповедовать живущим на земле и каждому народу, колено, наречию и народностям”; они, вместо того чтобы ответить: "Аминь, Слава Богу в Вышних", — ответили бы: "Но, брат Джон, окупится ли это?" Можно ли на этом делать деньги? Сделает ли это богатых богаче, а сильных сильнее? Как это повлияет на собственность? В глазах таких людей нет Бога, кроме богатства; нет добра и неправды, но есть прибыль и убытки.

Сэр, наша национальная мораль и религия достигли такой низости, что ниже и быть не может. Они оба допускают, что если люди могут зарабатывать деньги, крадя мужчин и женщин и перерабатывая их в сахар, рис и табак, они могут невинно продолжать эту практику, и что тот, кто осуждает это, является недостойным гражданином и возмутителем спокойствия церкви. Деньги - это мера морали, и успех или неудача рабства как системы зарабатывания денег для многих определяет, является ли это добродетельным или злодейским явлением и следует ли его поддерживать или отменить. Они выступают за рабство там, где, как говорят, климат и почва благоприятствуют ему, и на самом деле нигде не выступают против него, хотя как нация мы демонстративно выступаем против него там, где этой системы не существует. С нашей географической этикой и климатической религией мы, естественно, встали на сторону рабовладельцев и хлыстов Вест-Индии, объявив отмену рабства в Вест-Индии провальной.

Сэр: Что касается влияния свободы Вест-Индии на материальное положение жителей этих островов, я счастлив, что на этой платформе есть человек, который может говорить с авторитетом позитивного знания. Генри Хайленд Гарнет жил и трудился среди этих эмансипированных людей. Он пользовался широкими возможностями для формирования разумного суждения обо всем, что относится к предмету. Поэтому я с величайшей охотой оставляю эту тему на его усмотрение.

Однако я рискну сделать одно замечание — и оно заключается в следующем: я полагаю, что и друзья, и враги эмансипированных были слишком нетерпеливы в ожидании результатов. Они, кажется, забывают, что, хотя нация может родиться за один день, она может созреть только за столетия — что, хотя оковы на конечностях можно разорвать в одно мгновение, оковы на душе могут спасть только с течением веков.

Деградация, умственная, моральная и физическая, въевшаяся в самые кости народа веками непрекращающегося рабства, не покинет этот народ на протяжении даже многих поколений.

Свобода Вест-Индии, хотя ей уже больше двадцати одного года, все еще находится в младенческом возрасте. И строить его будущее на основе его нынешней слабости, неуклюжести и непредусмотрительности сейчас примерно так же мудро, как применять то же правило к своим маленьким беззубым детям. Потребовалось по меньшей мере тысяча лет, чтобы привести некоторые ведущие нации земли с того места, где двадцать три года назад появились негры Вест-Индии, к их нынешнему положению. Пусть подобные соображения будут должным образом взвешены, и, хотя я черный человек, я не боюсь суда мира.

Так вот, сэр, мне нравятся эти ежегодные празднования. Они мне нравятся, потому что призывают нас к размышлению о великих интересах и предоставляют возможность донести спасительные истины до американского народа. Они объединяют наших людей и позволяют нам видеть друг друга и общаться друг с другом к взаимной выгоде. Если эти мероприятия проводятся мудро, пристойно и организованно, они повышают нашу респектабельность в глазах мира и заставляют замолчать клевету предрассудков. Если они проводятся иначе, они покрывают нас стыдом и замешательством. Но, сэр, против этих торжеств выступила наша рабовладельческая демократия; они не считают это хорошим тоном. Рабовладельцы - образец вкуса. Для них приличия - это все; честность - ничто. Долгое время они учили наш Конгресс, Сенат и Кафедры тому, какие темы следует обсуждать и какие объекты должны привлекать наше внимание. Сенатор Самнер не соблюдает предписанные правила и падает на пол Сената, оглушенный и истекающий кровью под грубыми ударами одного из наших южных образцов приличия. Такие, как они, и их робкие последователи называют это британским праздником.

От всей души мне жаль подлых духов, которые не видят в этих торжествах ничего, кроме британских чувств. Человек, который ограничивает свое восхищение хорошими поступками страной, в которой ему довелось родиться (если он когда-либо рождался), или нацией или сообществом, малую часть которых он составляет, является самым жалким объектом. Для него быть частью нации - это больше, чем быть членом человеческой семьи. Он живет не в этом мире, но в Соединенных Штатах. В его маленькую душу никогда не проникала мысль о Боге как о нашем общем Отце и о человеке как о нашем общем Брате. Для такой души, как эта, это празднование не может не быть чрезвычайно неприятным.

Но если отбросить сарказм, я считаю в высшей степени уместным, чтобы мы продолжали эти празднования из года в год, по крайней мере, до тех пор, пока их место не займет американский праздник. То, что событие, которое мы таким образом отмечаем, произошло в другой стране и было создано трудами и жертвами людей другой нации, не является веским возражением против его благодарного, теплого, сердечного и восторженного празднования нами. В самом высоком смысле мы можем считать это великое деяние нашим собственным. Оно принадлежит не только Англии и английскому народу, но и любителям Свободы и человечества во всем мире. Это одна из тех славных эманаций христианства, которое, подобно солнцу в Небесах, не обращает внимания на национальные черты или географические границы, но изливает на всех свои золотые потоки живого света. В великой Драме Освобождения Англия была театром, но действующими лицами были универсальные принципы Праведности, Свободы и Справедливости, применявшиеся повсюду. Великий Правитель Вселенной, Бог и Отец всех людей, которому честь, слава и восхваление во веки веков, пробудил британскую совесть своей правдой, тронул британское сердце, и результатом стало Освобождение Вест-Индии. Но если только англичане смогут должным образом отпраздновать эту великую уступку справедливости и свободе, тогда, сэр, мы можем считать себя англичанами, англичанами в любви к Справедливости и Свободе, англичанами в великодушных усилиях защитить слабого от сильного и раба от рабовладельца. Конечно, в этом смысле не должно быть ничего постыдного в том, чтобы быть англичанином, даже на земле самых свободных людей на земном шаре.

Но, господин Председатель, мы отмечаем этот день на широкой платформе Благотворительности, страной которой является весь мир, а соотечественниками - все человечество. На этой платформе мы не являемся ни евреями, ни греками, ни пришельцами, ни иностранцами, но согражданами семьи веры. Мы братья и друзья Кларксона, Уилберфорса, Грэнвилла, Шарпа, Ричарда Бакстера, Джона Уэсли, Томаса Дэя, епископа Портиуса и Джорджа Фокса, а также славная компания тех, кто первыми обратил моральное чувство человечества в активное противодействие рабству. Они трудились ради свободы не как англичане, а как мужчины и как братья людям во всем мире, и это достойно и правильно - прийти сюда и подражать их благородному примеру. Вот и все антибританские возражения.

Теперь я замечу особое возражение. Говорят, что мы, цветные люди, должны сами сделать что-то достойное празднования, а не вечно прославлять деяния расы, которая нас презирает

Это возражение, как ни странно, исходит не от врага нашего народа, а от друга. Он сам цветной, энергичный и патриотичный человек, выдающийся своей образованностью и способностями, и, на мой взгляд, ему мало равных и нет никого выше среди нас. Я благодарю доктора Дж. Макьюна Смита за это возражение, поскольку в ответе, который я могу сделать на него, я смогу высказать несколько своих мыслей об отношениях, существующих между белым и цветным населением этой страны, - теме, которую нам подобает рассматривать всякий раз, когда и где бы мы ни собирались.

Поскольку это возражение против нашего празднования первого августа имеет тенденцию пробуждать в нас более высокие амбиции, чем те, которые до сих пор отличали нас, и поднимать наши цели и деятельность выше скучного уровня наших нынешних физических потребностей, и поскольку это будет стимулировать нас к совершению великих героических поступков, достойных восхищения и вечной памяти, с одной стороны, сэр, я говорю "аминь" всему этому, я могу сказать, что нет ничего более унизительного, чем та незначительная роль, которую мы, цветные люди, принимаем в великом соревновании, которое сейчас проходит. продолжайте бороться с силами угнетения на этой земле. Я могу вынести оскорбления, атаки, искажение фактов и клевету известных ненавистников моей расы и смело противостоять им всем. Я ищу такую оппозицию. Это естественный случай войны, и я надеюсь, что в определенной степени подготовлен к нему; но флегматичная удовлетворенность, вялое безразличие, моральная смерть, которые царят над многими нашими людьми, над всеми нами, кто должен был бы гореть, гасят мой маленький огонек энтузиазма и оставляют меня трудиться, наполовину лишенным моей природной силы. Такое безразличие в нас возмутительно. Это оказание помощи и утешения мужчинам, которые борются против самой нашей мужественности. Наивысшее удовлетворение наших угнетателей - видеть, как негры деградируют, лишены общественного духа, нечувствительны к патриотизму и ко всякой заботе о свободе, возвышении и респектабельности расы.

Сенатор Тумс с показной правдивостью лживо заявил в Бостоне год или два назад в защиту рабства черной расы, что они умственно и морально неполноценны, и что если все цветное население будет изгнано из этой страны, то через двадцать лет не останется ничего, что говорило бы о том, что такой народ когда-либо существовал. Он ликовал по поводу нашего предполагаемого невежества и по поводу того, что мы лишены ценных достижений. Конечно, рабовладелец говорил неправду, но многим это казалось правдой, и огромное количество американского народа сегодня воспринимает это как истину и соответствующим образом формирует свои действия.

Общее мнение человечества таково, что человек, который не будет бороться за себя, когда у него есть для этого средства, не стоит того, чтобы за него боролись другие, и это мнение справедливо. Ибо человек, который не ценит свободу для себя, никогда не будет ценить ее для других и не подвергнет себя каким-либо неудобствам, чтобы получить ее для других. Мир говорит, что такой человек может лежать до тех пор, пока у него не хватит здравого смысла встать. Бесполезно и жестоко ставить человека на ноги, если в следующий момент его голова ударится о бордюрный камень.

Человек такого типа никогда не возложит на мир никаких обязательств перед собой, но будет моральным нищим, обузой на колесах общества, и если его тоже будут отождествлять с особой разновидностью расы, он навлечет позор как на свою расу, так и на самого себя. Мир, в котором мы живем, очень любезен для самых разных людей. Он будет сотрудничать с ними в любых мерах, которые они предложат; он поможет тем, кто искренне помогает себе, и помешает тем, кто мешает себе. Он очень вежлив и никогда не предлагает свои услуги без просьбы. Его благосклонность к отдельным людям измеряется в этом безошибочным принципом, а именно: уважать тех, кто уважает себя, и презирать тех, кто презирает себя. Человеческая природа без посторонней помощи не в силах продолжать жалеть людей, которые нечувствительны к своим собственным обидам и безразличны к отстаиванию своих собственных прав. Поэт был так же верен здравому смыслу, как и поэзии, когда сказал:

“Кто хочет быть свободным, тот сам должен нанести удар”.

Предполагалось, что когда О'Коннелл, имея за спиной всю Ирландию, боролся за справедливые права и свободы Ирландии, симпатии человечества были на его стороне, и даже его враги были вынуждены уважать его патриотизм. Кошут, сражавшийся за Венгрию своим пером еще долго после того, как она пала от меча, пользовался сочувствием и поддержкой либерального мира, пока его собственные надежды не угасли. Турки, храбро сражавшиеся за себя, разгромившие вторгшиеся легионы России и отбросившие их назад, разделяли восхищение человечества. Они отстаивали свои собственные права против высокомерного и могущественного врага; но как только они рассказали о своей борьбе союзникам, восхищение уступило место презрению. Это не максимы и учения бессердечного мира. Само христианство учит, что человек сам должен обеспечивать свой дом. Это касается как целых наций, так и отдельных людей. Нации не в большей степени, чем отдельные люди, могут быть невиновными в непредусмотрительности. Они должны обеспечивать все потребности умственные, моральные и религиозные, а также бороться со всем злом, которому они подвержены как нации. В великой борьбе, которая сейчас идет за свободу и возвышение нашего народа, мы должны работать изо всех сил, твердо решив, что ни один человек или группа людей не будут более богаты трудом, в меру наших способностей, чем мы сами.

Я знаю, друзья мои, что в некоторых кругах усилия цветных людей не находят особого поощрения. Мы можем сражаться, но мы должны сражаться, как индийские сипаи, под командованием белых офицеров. Этот класс аболиционистов не любит цветных праздников, им не нравятся цветные съезды, им не нравятся цветные ярмарки против рабства в поддержку цветных газет. Им вообще не нравятся какие-либо демонстрации, в которых цветные мужчины принимают ведущее участие. Они говорят о гордой англосаксонской крови так же легкомысленно, как и те, кто утверждает, что верит в естественную неполноценность рас. Ваш скромный оратор был заклеймен как неблагодарный, потому что он осмелился отстаивать свое собственное право и отстаивать наше общее дело как цветной человек, а не как гарнизонник. Я не считаю проявлением благодарности то, что мы позволяем нашим белым друзьям выполнять всю работу, в то время как мы просто держим их пальто. Оппозиция, о которой идет речь сейчас, является партизанской оппозицией, и нам не нужно обращать на это внимания. Белые люди в целом не будут в значительной степени подвержены ее влиянию. Они увидят и оценят все честные усилия с нашей стороны по улучшению нашего положения как народа.

Позвольте мне вкратце рассказать вам о философии реформ. Вся история прогресса человеческой свободы показывает, что все уступки, сделанные до сих пор ее величественным требованиям, были порождены серьезной борьбой. Конфликт был захватывающим, будоражащим, всепоглощающим и на какое-то время заставил замолчать все остальные беспорядки. Он должен сделать это, или он ничего не сделает. Если нет борьбы, то нет и прогресса. Те, кто заявляет о своей поддержке свободы и в то же время обесценивает агитацию, - это люди, которые хотят урожая без вспашки земли, они хотят дождя без грома и молнии. Они хотят видеть океан без ужасающего рева его многочисленных вод.

Эта борьба может быть моральной или физической, и она может быть как моральной, так и физической, но это должна быть борьба. Власть ничего не уступает без спроса. Этого никогда не было и никогда не будет. Выясните, чему именно люди спокойно подчинятся, и вы выяснили точную меру несправедливости, которая будет им навязана, и это будет продолжаться до тех пор, пока им не окажут сопротивление либо словами, либо ударами, либо тем и другим вместе. Пределы деятельности тиранов определяются выносливостью тех, кого они угнетают. В свете этих идей на негров будут охотиться на Севере, держать под стражей и пороть на Юге до тех пор, пока они будут подчиняться этим дьявольским безобразиям и не окажут сопротивления, ни морального, ни физического. Люди могут не получать всего, за что они платят в этом мире, но они, безусловно, должны платить за все, что получают. Если мы когда-нибудь освободимся от навалившихся на нас притеснений и несправедливости, мы должны заплатить за их устранение. Мы должны сделать это трудом, страданиями, самопожертвованием и, если потребуется, своей жизнью и жизнями других.

Следовательно, друзья мои, каждая мать, которая, подобно Маргарет Гарнер, вонзает нож в грудь своего младенца, чтобы спасти его от ада нашего христианского рабства, должна почитаться как благодетельница. Каждый беглец из рабства, который, подобно благородному Уильяму Томасу в Уилксбаре, предпочитает погибнуть в реке, покрасневшей от его собственной крови, подчинению адским псам, которые охотились и застрелили его, должен почитаться как славный мученик, достойный благодарной памяти нашего народа. Беглый Гораций из Механиксбурга, штат Огайо, который на днях научил ловцов рабов из Кентукки, что безопаснее арестовывать белых мужчин, чем арестовывать его, оказал нашему делу превосходную услугу. Паркер и его благородная банда из пятнадцати человек в Кристиане, которые защищались от похитителей молитвами и пистолетами, имеют право на честь оказать первое успешное сопротивление Биллу о беглых рабах. Если бы не это сопротивление и спасение Джерри и Шадрака, охотники на людей охотились бы здесь на наших холмах и долинах с той же свободой, с какой они сейчас охотятся на своих собственных мрачных болотах.

На днях в Нью-Йорке был преподан важный урок поведению того благородного Крумена, который, полагая, что американские христиане собираются поработить его, поднялся на верхушку мачты и с ножом в руке заявил, что скорее перережет себе горло, чем станет рабом. Джозеф Чинкве на палубе "Амистада" сделал то, что должно сделать его имя дорогим для нас. Он нес в себе жгучий протест природы против рабства. Мэдисон Вашингтон, сразивший своего угнетателя на палубе "Креола", более достоин того, чтобы его помнили, чем цветной человек, расстрелявший Питкэрн на Банкер-Хилл

Друзья мои, вы заметите, что я выбрал широкий диапазон, и вы думаете, что пришло время ответить на особые возражения против этого празднования. Я тоже так думаю. Итак, это правда относительно установления свободы в Британской Вест-Индии. Отмена была актом британского правительства. Мотив, побудивший правительство к действию, без сомнения, был в основном филантропическим, заслуживающим нашего высочайшего восхищения и благодарности. Национальная религия, справедливость и человечность возопили в громовом негодовании против этой отвратительной мерзости, и правительство уступило буре. Тем не менее, доля заслуги в результате по праву принадлежит самим рабам. “Хотя они и были рабами, они были мятежными рабами”. Они вели себя хорошо. Они не сжимали свои цепи, но, по мере своих возможностей, раздували общий протест против угнетения. То, чего Уилберфорс пытался добиться от британского сената своим волшебным красноречием, сами рабы пытались добиться с помощью вспышек и насилия. Совместные действия одного и другого привели к окончательному результату. В то время как один показал, что рабство было неправильным, другой показал, что оно было не только неправильным, но и опасным. Мистер Уилберфорс, хотя и был мирным человеком и образцом благочестия, воспользовался этим обстоятельством, чтобы усилить свою позицию перед британским парламентом, и предупредил британское правительство об опасности сохранения рабства в Вест-Индии. Нет сомнений в том, что страх перед последствиями, осознание морального зла рабства привели к его отмене. Дух свободы витал на Островах повсюду. Восстание за свободу держало плантаторов в постоянном состоянии тревоги. Постоянная армия была необходима, чтобы держать рабов в цепях. Такое положение дел не могло не иметь значения при решении вопроса о свободе в этих странах.

Мне известно, что бунтарский нрав рабов, как говорили, возник в результате дискуссий, которые аболиционисты вели дома, и нет необходимости опровергать это предполагаемое объяснение. Все, на что я претендую, это то, что рабы Вест-Индии действительно боролись за свою свободу, и что факт их недовольства был известен в Англии, и что это помогло создать такое состояние общественного мнения, которое в конечном итоге привело к их освобождению. И если это верно, то на возражение дан ответ.

Опять же, я знаю, что многие считали повстанческие движения рабов вредными для их дела. Сейчас это говорят о таких движениях на Юге. Ответ заключается в том, что отмена смертной казни последовала сразу за восстанием в Вест-Индии, и Вирджиния никогда не была так близка к освобождению, как тогда, когда генерал Тернер разжег костры восстания в Саутгемптоне.

Сэр, я более чем исчерпал отведенное мне время. Я благодарю вас за терпеливое внимание, проявленное к тому, что я хотел сказать. Как я сказал в начале, я стремился высказать несколько мыслей, имеющих некоторое отношение к великим интересам свободы как в этой стране, так и в Британской Вест-Индии, и я сказал все, что хотел сказать, и время не позволяет мне сказать больше.

РЕКОНСТРУКЦИЯ (1866)

Из "Atlantic Monthly", 1866 г.


THE ASSEMBLING На Второй сессии Тридцать девятого Конгресса вполне уместно сделать поводом для нескольких серьезных слов по уже сильно затасканной теме реконструкции.

Редко какой-либо законодательный орган был предметом более интенсивной заботы или стремлений более искренних и пылких. Для такого глубокого интереса есть веские причины. Вопросы огромной важности, оставшиеся нерешенными на последней сессии Конгресса, должны быть мужественно решены с помощью этого. Никакие политические стычки не помогут. Случай требует государственной мудрости.

Войдет ли в историю грандиозная война, которую так героически вели и которая так победоносно закончилась, как жалкий провал, не имеющий постоянных результатов, — скандальная и шокирующая трата крови и сокровищ, — борьба за империю, как охарактеризовал ее эрл Рассел, не имеющая ценности для свободы или цивилизации, — попытка восстановить Союз силой, что должно быть простой насмешкой над Союзом, - попытка подчинить Федеральной власти штаты, в которые ни один лояльный человек с Севера не может безопасно въехать, и ввести в национальные советы людей, которые совещаются с кинжалами и голосуют револьверами , и которые даже не скрывают своей смертельной ненависти к стране, которая их завоевала; или, с другой стороны, получим ли мы, в качестве законной награды за победу над изменой, сплоченную нацию, полностью избавленную от всех противоречий и социальных антагонизмов, основанную на лояльности, свободе и равенстве, так или иначе, должно быть определено нынешней сессией Конгресса. Последнее заседание действительно не дало ничего такого, что можно было бы считать окончательным в отношении этих вопросов. Законопроект о гражданских правах и Бюро вольноотпущенников, а также предлагаемые поправки к конституции, с поправкой, уже принятой и признанной законом страны, не достигают этой сложности и не смогут достичь, если вся структура правительства не будет изменена с правительства штатов на нечто вроде деспотического центрального правительства, обладающего полномочиями контролировать даже муниципальные постановления штатов и приводить их в соответствие с его собственной деспотической волей. Пока сохраняется такая идея, как право каждого штата контролировать свои собственные местные дела, — идея, между прочим, более глубоко укоренившаяся в умах людей всех слоев населения страны, чем, возможно, любая другая политическая идея, — никакое общее утверждение прав человека не может иметь какой-либо практической ценности. Менять характер правительства на данном этапе невозможно и нежелательно. Все, что необходимо сделать, - это привести правительство в соответствие с самим собой и сделать права штатов совместимыми со священными правами человеческой природы.

Рука федерального правительства длинна, но она слишком коротка, чтобы защищать права отдельных лиц во внутренних районах отдаленных штатов. У них должна быть возможность защитить себя, иначе они останутся без защиты, несмотря на все законы, которые федеральное правительство может внести в национальный свод законов.

Рабство, как и все другие великие системы зла, основанные в глубинах человеческого эгоизма и существующие веками, не пренебрегало своим собственным сохранением. Оно постоянно оказывало влияние на все вокруг, благоприятствующее его собственному существованию. И сегодня оно настолько сильно, что может существовать не только без закона, но даже вопреки закону. Обычаи, манеры, мораль, религия - все на его стороне повсюду на Юге; и если вы добавите невежество и раболепие бывшего раба к интеллекту и привычному авторитету хозяина, вы получите условия, которые не приведут к повторному росту рабства, но при которых федеральное правительство не сможет полностью уничтожить его, если только федеральное правительство не вооружится деспотической властью, не сведет на нет власть штата и не выставит федерального чиновника на каждом перекрестке. Этого, конечно, нельзя сделать, да и не следовало бы, даже если бы это было возможно. Истинный и самый простой способ - сделать наше правительство полностью согласующимся с самим собой и предоставить каждому лояльному гражданину избирательное право - право и власть, которые будут присутствовать всегда и сформируют стену огня для его защиты.

Одним из неоценимых достижений последнего Восстания является в высшей степени поучительное раскрытие истинного источника опасности для республиканского правительства. Что бы ни допускалось в монархических и деспотических правительствах, ни одна республика не находится в безопасности, если терпимо относится к привилегированному классу или отказывает кому-либо из своих граждан в равных правах и равных средствах для их поддержания. То, что было теорией до войны, стало фактом благодаря войне.

Есть причина быть благодарным даже за бунт. Это впечатляющий учитель, хотя и суровый и ужасный. В обоих персонажах это пришло к нам, и, возможно, в обоих это было необходимо. Это наставник, который никогда не приходит на день раньше своего времени, ибо он приходит только тогда, когда все другие средства прогресса и просветления потерпели неудачу. Независимо от того, проявляет ли инициативу угнетенный и отчаявшийся раб, не способный больше подавлять свое глубокое стремление стать мужчиной, или тиран, в своей гордыне и нетерпении, наносит удар, добиваясь более прочной власти и более длительного периода угнетения, результат один и тот же — общество проинструктировано или может быть проинструктировано.

Таковы ограничения обычного разума и так всецело поглощены заботами повседневной жизни, что лишь немногие среди людей могут различить сквозь блеск нынешнего процветания темные очертания приближающихся бедствий, даже если они, возможно, подошли к самым нашим воротам и уже находятся на расстоянии удара. Зияющий шов и проржавевший болт скрывают свои дефекты от моряка до тех пор, пока шторм не призовет всех к насосам. Пророков, действительно, было много до войны; но кого волнуют пророки, пока их предсказания остаются невыполненными, а бедствия, о которых они рассказывают, замаскированы за ослепительным блеском национального процветания?

Спрашивают, сказал Генри Клей в один памятный момент, неужели рабству никогда не придет конец? Этот вопрос, сказал он, был задан пятьдесят лет назад, и ответ на него дали пятьдесят лет беспрецедентного процветания. Несмотря на красноречие ревностных аболиционистов, выступавших против рабства в течение тридцати лет, даже они должны признать, что, по всей вероятности, эта варварская система продолжала бы свои ужасы далеко за пределами девятнадцатого века, если бы не Восстание, и, возможно, исчезла бы, наконец, только в результате огненного конфликта, еще более жестокого и кровавого, чем тот, который был подавлен сейчас.

Это не принижение истины, она может восторжествовать только там, где преобладает разум. Война начинается там, где заканчивается разум. Хуже бунта то, что вызывает бунт. Что это такое, нас научили на собственном опыте. Теперь остается выяснить, хватит ли у нас смелости полностью исключить это дело из Республики. В любом случае, к этой грандиозной работе по национальному возрождению и полному очищению Конгресс должен сейчас обратиться с полной целью, чтобы на этот раз работа была выполнена досконально. Смертоносные упа, корни и ветви, листья и волокна, тело и сок, должны быть полностью уничтожены. Очевидно, что страна не в том состоянии, чтобы терпеливо выслушивать просьбы об отсрочке, какими бы правдоподобными они ни были, и не позволит переложить ответственность на другие плечи. Авторитет и мощь здесь соизмеримы с возложенным долгом. Здесь нет отбрасываемых облаками теней, которые затемняли бы путь. Истина сияет все ярче и жарче с каждым мгновением, и страна, истерзанная, разорванная и истекающая кровью, умоляет об облегчении своих страданий и агонии.

Если поначалу требовалось время, то теперь у Конгресса было время. Теперь перед ним представлены все необходимые материалы для формирования разумного суждения. Независимо от того, смотрят ли его члены на происхождение, прогресс, прекращение войны или на издевательство над существующим сейчас миром, они найдут только одну непрерывную цепь аргументов в пользу радикальной политики восстановления. Для пропусков последнего сеанса могут быть допущены некоторые оправдания. На пути встал вероломный президент, и легко увидеть, с какой неохотой добрые люди признавали отступничество, в котором было так много низости и неблагодарности. Было естественно, что они стремились спасти его, склоняясь перед ним, даже когда он склонялся на сторону заблуждения. Но теперь все изменилось. Конгресс теперь знает, что это должно продолжаться без его помощи и даже вопреки его махинациям. Преимущество нынешней сессии перед предыдущей огромно. Там, где это исследовано, есть факты. Там, где тот ходил верой, этот может ходить зрением. Там, где это остановилось, это должно продолжаться, а там, где это не удалось, это должно увенчаться успехом, давая стране целостные меры там, где это дало нам полумеры, просто как средство спасти выборы в нескольких сомнительных округах. Этот Конгресс видел, что было правильно, но не доверял просвещению лояльных масс; но то, что было отвергнуто из-за недоверия к народу, теперь должно быть сделано с полным осознанием того, что народ ожидает и требует этого. Участники отправляются в Вашингтон, воодушевленные вдохновляющим присутствием местных жителей. На каждом значительном общественном собрании и почти всеми мыслимыми способами, будь то в здании суда, школе или на перекрестках, в дверях и за их пределами, обсуждался этот вопрос, и люди решительно высказывались в пользу радикальной политики. Выслушивая доктрины целесообразности и компромисса с жалостью, нетерпением и отвращением, они повсюду разражались демонстрациями самого дикого энтузиазма, когда звучало смелое слово в пользу равных прав и беспристрастного избирательного права. Радикализм, столь далекий от того, чтобы быть одиозным, не является популярным пропуском к власти. Люди, наиболее жестоко обвиненные в этом, проходят в Конгресс с наибольшим большинством голосов, в то время как робкие и сомневающиеся направляются скудным большинством или же остаются дома. Странный спор между президентом и Конгрессом, когда-то столь угрожающий, разрешен народом. Высокие восстановительные полномочия, на которые он так уверенно, демонстративно и надменно претендовал, были отвергнуты, осуждены и полностью отвергнуты; в то время как те, на которые претендовал Конгресс, были подтверждены.

О духе и масштабности кампании говорить не нужно. Апелляция была адресована народу, и вердикт был достоин трибунала. По случаю своего собственного выбора, с совета и одобрения своего проницательного секретаря, вскоре после того, как члены Конгресса вернулись к своим избирателям, президент покинул резиденцию исполнительной власти, зажатый между двумя признанными героями — людьми, которых вся страна с радостью чтила, - и, используя все преимущества, которые могла дать ему такая компания, поставил страну в тупик от Атлантики до Миссисипи, повсюду отстаивая свою политику в противовес политике Конгресса. Это было странное зрелище и, возможно, самое позорное зрелище, когда-либо совершенное каким-либо президентом; но, поскольку зло не бывает полностью смешанным, из этого, как и из многих других, вышло добро. Честолюбивый, беспринципный, энергичный, неутомимый, многоречивый и правдоподобный - политический гладиатор, готовый к ”схватке" в любой толпе, — он побежден на избранном им самим поле боя и сегодня предстает перед страной как осужденный узурпатор, политический преступник, виновный в смелой и настойчивой попытке присвоить себе законодательные полномочия, торжественно предоставленные Конгрессу Конституцией. Никакое оправдание не могло бы быть более полным, никакое осуждение не могло бы быть более абсолютным и унизительным. Если этот вопрос не будет вновь открыт мечом, как опрометчиво угрожают в некоторых кругах, он теперь закрыт навсегда.

Не пытаясь разрешить здесь метафизический и отчасти теологический вопрос (о котором так много уже было сказано и написано), означает ли "раз в Союзе" быть в Союзе всегда, — в соответствии с формулой "Раз в благодати, всегда в благодати", — для здравого смысла очевидно, что мятежные Штаты находятся сегодня, с точки зрения закона, именно там, где они стояли, когда, измученные, разбитые, побежденные, они бессильно пали к ногам федеральной власти. Правительства их штатов были свергнуты, а жизни и имущество лидеров Восстания были конфискованы. Восстанавливая институты этих разрушенных штатов, Конгресс должен начать с чистого листа и провести чистую работу. Пусть не будет колебаний. Было бы трусливым проявлением почтения к побежденному и вероломному президенту, если бы было сделано какое-либо заявление о незаконных, односторонних, фиктивных правительствах, поспешно созданных со злонамеренной целью в отсутствие Конгресса. Эти мнимые правительства, которые никогда не подчинялись народу и от участия в которых четыре миллиона лояльных людей были отстранены указом президента, теперь должны рассматриваться в соответствии с их истинным характером, как обман и навязывание, и заменяться настоящими и законными правительствами, в формировании которых должны участвовать лояльные люди, черные и белые.

Однако в рамки данного документа не входит указание точных шагов, которые необходимо предпринять, и средств, которые следует использовать. Людей это волнует меньше, чем великая цель, которая должна быть достигнута. Они требуют такой реконструкции, которая положит конец нынешнему анархическому положению вещей в последних мятежных Штатах, где ужасные убийства и массовые убийства совершаются в самом присутствии федеральных солдат. Это ужасное дело, которого они требуют, должно прекратиться. Они хотят реконструкции, которая защитит лояльных мужчин, черных и белых, от их личности и собственности; такой, которая приведет к перетеканию северной промышленности, северного капитала и северной цивилизации на Юг и сделает человека из Новой Англии таким же дома в Каролине, как и в других частях Республики. Теперь нельзя мириться с китайской стеной. Юг должен быть открыт для света закона и свободы, и эта сессия Конгресса призвана завершить эту важную работу.

Простой, основанный на здравом смысле способ выполнения этой работы, как указывалось в начале, состоит в том, чтобы просто установить на Юге один закон, одно правительство, одно отправление правосудия, одно условие для осуществления выборного права для мужчин всех рас и цветов кожи. Этой великой меры так же искренне добиваются преданные белые люди, как и преданные чернокожие, и оба они одинаково необходимы. Позвольте здравому политическому предвидению занять место необоснованного предубеждения, и это будет сделано.

Люди осуждают негра за его выдающуюся роль в этой дискуссии; но он не виноват в том, что в мирное время, как и на войне, что в покорении армий повстанцев, как и в восстановлении мятежных штатов, право негра является истинным решением наших национальных проблем. Суровая логика событий, которая идет прямо к делу, пренебрегая какой-либо заботой о цвете кожи или особенностях мужчин, определила интересы страны как идентичные и неотделимые от интересов негров.

Политика, которая эмансипировала и вооружала негров, — которая теперь самым тупым кажется мудрой и правильной, — безусловно, требовалась не более строго, чем сейчас политика предоставления избирательных прав. Если с неграми был успех в войне, а без них неудача, то и в мирное время окажется, что нация должна пасть или процветать вместе с неграми.

К счастью, Конституция Соединенных Штатов не делает различий между гражданами по признаку цвета кожи. Она также не делает различий между гражданином штата и гражданкой Соединенных Штатов. Гражданство, очевидно, включает в себя все права граждан, будь то права штата или нации. Если Конституция не предусматривает таких прав, то в обязанности республиканского конгресса явно не входит сейчас их установление. Ошибкой последней сессии была попытка сделать именно это, отказавшись от своей власти обеспечить политические права любому классу граждан, с очевидной целью позволить мятежным штатам лишать избирательных прав, если они сочтут нужным, своих цветных граждан. Эта досадная ошибка теперь должна быть исправлена, и кастрированное гражданство, предоставляемое неграм, заменено тем, которое предусмотрено Конституцией Соединенных Штатов, которая провозглашает, что граждане каждого штата должны пользоваться всеми правами и иммунитетами граждан нескольких Штатов, — так что законный избиратель в любом штате должен быть законным избирателем во всех Штатах.

ОБРАЩЕНИЕ К КОНГРЕССУ За БЕСПРИСТРАСТНОЕ ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО (1867)

Опубликовано в январе 1867 года в "Атлантическом ежемесячнике", том 19


В очень ограниченный заявление аргумент для справедливого избирательного права, в том числе и для негра в политическом организме, потребуется больше места, чем может быть обоснованно обратился сюда. Это подтверждается причинами столь же широкими, как природа человека, и столь же многочисленными, как потребности общества. Человек - единственное в мире животное, формирующее правительство. Его право на участие в создании и функционировании правительства вытекает из его природы, столь же прямое и самоочевидное, как и его право на приобретение собственности или образования. Заявлять, что он не должен участвовать в создании и руководстве правительством, при котором он живет, является не меньшим преступлением против мужественности человека, чем говорить, что он не должен приобретать собственность и образование. Фундаментальный и неопровержимый аргумент в пользу предоставления избирательных прав негру заключается в неоспоримом факте его мужественности. Он мужчина, и по каждому факту и аргументу, с помощью которых любой человек может отстаивать свое право голоса, негр может отстаивать свое право в равной степени. Очевидно, что, если право принадлежит кому-либо, оно принадлежит всем. Доктрина о том, что у одних людей нет прав, которые другие обязаны уважать, - это доктрина, которую мы должны изгнать, как мы изгнали рабство, из которого она возникла. Если черные люди не имеют никаких прав в глазах белых людей, то, конечно, белые не могут иметь никаких прав в глазах черных. Результатом является война рас и уничтожение всех нормальных человеческих отношений.

Но избирательное право негров, хотя его легко поддерживать на абстрактных принципах, требует рассмотрения того, что признается неотложной необходимостью данного дела. Это мера облегчения, щит, способный смягчить силу удара, уже нанесенного с применением насилия, и обезвредить его. Работа по разрушению уже приведена в движение по всему Югу. Мир для страны буквально означал войну для лояльных людей Юга, белых и черных; и избирательное право негров - это мера, позволяющая остановить и положить конец этой ужасной борьбе.

Тогда что-нибудь, но не в качестве аргумента (поскольку это было сделано Чарльзом Самнером, Таддеушем Стивенсом, Уэнделлом Филлипсом, Герритом Смитом и другими способными людьми), а скорее в качестве заявления и апелляции.

К лучшему или к худшему (как в некоторых старых брачных церемониях), негры, очевидно, являются постоянной частью американского населения. Они слишком многочисленны и полезны, чтобы их можно было колонизировать, и слишком долговечны и самовоспроизводящи, чтобы исчезнуть по естественным причинам. Вот они, четыре миллиона человек, и, к счастью или к горю, здесь они должны остаться. Их история параллельна истории страны; но в то время как история последней была веселой и светлой, полной благословений, их история была тяжелой и мрачной, полной агоний и проклятий. То, что О'Коннелл сказал об истории Ирландии, может быть с большей правдой сказано об истории негра. Его можно “проследить, как раненого человека сквозь толпу, по крови”. И все же негры чудесным образом пережили все истребляющие силы рабства и вышли из него в конце двухсот пятидесяти лет рабства не угрюмыми, человеконенавистническими и мстительными, а жизнерадостными, полными надежд и всепрощающими. Сейчас они стоят перед Конгрессом и страной, не жалуясь на прошлое, а просто прося о лучшем будущем. Зрелище этих смуглых миллионов, таким образом умоляющих, а не требующих, трогательно; и если бы американские государственные деятели могли быть тронуты простым обращением к благородным элементам человеческой натуры, если бы они, по-видимому, не впали в неизлечимую привычку взвешивать и соизмерять каждое предложение о реформе с неким мерилом прибыли и убытков, поступая неправильно по собственному выбору, а правильно только по необходимости или какому-то настоятельному требованию человеческого эгоизма, этого было бы достаточно, чтобы заступиться за негров за их прошлые заслуги и страдания. Но здесь нельзя полагаться на подобные призывы. Невзгоды, услуги, страдания и жертвы отменяются. Это правда, что они пришли на помощь стране в час ее крайней нужды. Это правда, что во многих мятежных государствах они были почти единственными надежными друзьями, которые были у нации на протяжении всей ужасной войны. Это правда, что, несмотря на их предполагаемое невежество, они были мудрее своих хозяев и знали достаточно, чтобы быть лояльными, в то время как эти хозяева знали достаточно только для того, чтобы быть мятежниками и предателями. Это правда, что они сражались бок о бок за правое дело с нашими доблестными и патриотически настроенными белыми солдатами, и что, если бы не их помощь, — какими бы разделенными ни были лояльные Штаты, — повстанцам, возможно, удалось бы развалить Союз, тем самым вызвав пограничные войны и смуты неизвестной продолжительности и неисчислимые бедствия. Все это и многое другое относится к этим преданным неграм. В их честь будет рассказано о многих дерзких подвигах. Беспристрастная история нарисует их как людей, которые заслуживали блага своей страны. В нем будет рассказано, как они переходили реки вброд и вплавь, с каким непревзойденным мастерством обходили зоркие пикеты повстанцев, как они трудились во тьме ночи через заросшие терновником болота, босые и усталые, рискуя расстаться с жизнью, чтобы предупредить наших генералов о планах повстанцев застать врасплох и уничтожить нашу верную армию. В нем будет рассказано, как эти бедные люди, чьи права мы все еще презирали, вели себя с нашими ранеными солдатами, когда их находили замерзшими, голодными и истекающими кровью на опустевшем поле боя; как они помогали нашим сбежавшим пленным из Андерсонвилля, Белль-Айла, Касл-Тандера и других мест, делясь с ними своими жалкими корками и иным образом оказывая им помощь и утешение; как они быстро откликнулись на призыв трубы к своим услугам, сражаясь против врага, который отказывал им в правах цивилизованного ведения войны, и за правительство, у которого не хватило смелости отстаивать эти права и отомстить за их нарушение от их имени; с с какой отвагой они бросались на укрепления повстанцев, встречая смерть так же бесстрашно, как и любые другие военнослужащие. Но ни на что из этого нельзя положиться. Эти факты говорят о лучшем расположении человеческого сердца; но они, по-видимому, не имеют большого значения для противников беспристрастного избирательного права.

Верно, что решительный призыв к равному избирательному праву может быть обращен к национальному чувству чести. Кое-что можно сказать и о национальной благодарности. Нация вполне может поколебаться перед искушением предать своих союзников. Есть что-то неизмеримо подлое, не говоря уже о жестокости, в том, чтобы отдать лояльных негров Юга под политическую власть их мятежных хозяев. Заключить мир с нашими врагами — это все достаточно хорошо; но предпочесть наших врагов и пожертвовать нашими друзьями, - возвеличить наших врагов и низвергнуть наших друзей, — наделить наших врагов, которые стремились к уничтожению правительства, всей политической властью и оставить наших друзей бессильными в их руках, — это поступок, который не нуждается в описании здесь. Мы просили негров поддержать наше дело, быть нашими друзьями, сражаться за нас и против своих хозяев; и теперь, после того, как они сделали все, о чем мы их просили, — помогли нам победить их хозяев и тем самым направили на себя яростную ненависть побежденных, — в некоторых кругах предлагается передать их под политический контроль общего врага правительства и негров. Но об этом пусть ничего не будет сказано в этом месте. Отказ от человечности, национальной чести, требований благодарности, драгоценного удовлетворения, получаемого от подвигов милосердия и справедливости по отношению к слабым и беззащитным, — призыв к беспристрастному избирательному праву с большой уместностью обращается к самой темной, холодной и суровой стороне человеческого сердца и лишает справедливости бесчувственные расчеты человеческого эгоизма.

Ибо в отношении этой великой меры негру повезло, что просвещенный эгоизм, не в меньшей степени, чем справедливость, сражается на его стороне. Национальные интересы и национальный долг, если в других местах они разделены, то здесь прочно соединены. Американский народ, возможно, может позволить себе отважиться на порицание окружающих стран за явную несправедливость и подлость исключения своих верных чернокожих солдат из избирательных урн, но он не может позволить, чтобы моральная и умственная энергия быстро растущих миллионов была обречена на безнадежную деградацию.

Какими бы сильными мы ни были, нам нужна энергия, которая дремлет в руке черного человека, чтобы сделать нас сильнее. Нам больше не нужно тяжеловесного, меланхоличного служения негров. Мы хотим жизнерадостной деятельности ожившей мужественности этих миллионов соболей. Мы также не можем позволить себе терпеть моральный ущерб, который существование деградировавшего и ненавидимого класса неизбежно должно наносить любому народу, среди которого такой класс может существовать. Лишите негров как класс политических прав, — научите их, что высокой и мужественной привилегией избирательного права должны пользоваться только белые граждане, — что они могут нести бремя государства, но что они не должны участвовать в его управлении или в его почестях, - и вы сразу же лишите их одного из главных стимулов к развитию мужественного характера и патриотической преданности интересам правительства; одним словом, вы заклеймите их как деградировавшую касту, — вы научите их презирать самих себя, а всех других - презирать их. Люди так устроены, что они в значительной степени черпают свои представления о своих способностях и своих возможностях из устоявшихся суждений своих собратьев, и особенно из того, что они читают в институтах, при которых они живут. Если эти благословляют их, они действительно благословенны; но если эти уничтожают их, они действительно уничтожаются. Дайте негру избирательное право, и вы сразу же дадите ему мощный мотив для всех благородных усилий и сделаете его человеком среди людей. От него требуется характер, и здесь, как и везде, спрос благоприятствует предложению. Ничто не противоречит этому рассуждению о том, что все люди, которые голосуют, не являются хорошими людьми или добропорядочными гражданами. Достаточно того, что обладание избирательным правом и его осуществление само по себе является призывом к более благородным элементам мужественности и провозглашает образование необходимым для безопасности общества.

Чтобы оценить всю силу этого аргумента, необходимо заметить, что лишение избирательных прав в республиканском правительстве, основанном на идее равенства людей и всеобщего избирательного права, сильно отличается от лишения избирательных прав в правительствах, основанных на идее божественного права королей или полного подчинения масс. Массы людей могут позаботиться о себе сами. Кроме того, инвалидность, навязываемая всем, обязательно лишена того горького и язвительного элемента зависти, который присущ лишению гражданских прав в республике. То, что является общим для всех, ни у кого не вызывает особого чувства деградации. Но в такой стране, как наша, где люди всех наций, родства и языков свободно пользуются избирательными правами и имеют право голосовать, сказать негру: "Ты не будешь голосовать" - значит нанести его мужественности сокрушительный удар и выжечь в его душе горькое и подстрекательское чувство несправедливости или же выработать в нем тупое безразличие ко всем элементам мужественного характера. Как нация, мы не можем позволить себе иметь среди себя ни это безразличие и глупость, ни это жгучее чувство неправильности. Эти миллионы соболей слишком могущественны, чтобы позволить им оставаться безразличными или недовольными. Предоставьте им избирательные права, и они станут уважающими себя и любящими страну гражданами. Лишите их избирательных прав, и клеймо Каина будет наложено на них менее милосердно, чем на первого убийцу, ибо никто не должен был причинить ему вреда. Но этот признак неполноценности — тем более ощутимый из—за разницы в цвете кожи - не только обрекает негра на бродяжничество, но и делает его повсюду жертвой оскорблений и негодования. Хотя здесь ничего нельзя сказать о прошлых заслугах негра, в рамках данного обращения вполне уместно напомнить нации о возможности того, что может наступить время, когда услуги негра потребуются во второй раз. Говорят, что история повторяется, и если это так, то, захотев негра однажды, мы можем захотеть его снова. Может ли быть мудрой та государственная мудрость, которая оставила бы негру хорошую почву для колебаний, когда неотложные дела страны требовали его немедленной помощи? Может ли это быть здравой государственной мудростью, которая оставляет миллионы людей в мрачном недовольстве и, возможно, в состоянии отчуждения в день национальной беды? Разве нация не была сильнее, когда двести тысяч соболиных солдат были брошены против укреплений мятежников, чем это было бы без них? Вооружение негров было насущной военной необходимостью три года назад, — уверены ли мы, что нас не ожидает другая, столь же насущная необходимость? Отбросив всякую мысль о справедливости и великодушии, разумно ли возлагать на негра все тяготы, связанные с поддержанием правительства в борьбе с врагами внутренними и врагами внешними, делать его равным участником всех жертв ради общественного блага, облагать его налогами в мирное время и призывать в армию во время войны, а затем хладнокровно исключать его из избирательных урн?

Посмотри на море. Является ли Ирландия в ее нынешнем состоянии, раздражительная, недовольная, вынужденная поддерживать истеблишмент, в который она не верит и который ненавидит подавляющее большинство ее народа, источником силы или слабости Великобритании? Разве Австрия не поступила мудро, устранив все основания для претензий к ней со стороны Венгрии? И разве император России не поступает мудро, а также великодушно, когда он не только разрывает кабалу крепостного, но и предоставляет ему все преимущества российского гражданства? Является ли нынешнее движение в Англии за избирательное право мужчин — с целью привлечения четырех миллионов британских подданных к полному сочувствию и сотрудничеству с британским правительством — мудрым и гуманным движением или нет? Является ли существование мятежного элемента на наших границах, который, как показывают Новый Орлеан, Мемфис и Техас, всего лишь разоружен, но в глубине души по-прежнему злобен и только и ждет возможности заявить о себе огнем и мечом, причиной для того, чтобы четыре миллиона самых верных друзей нации получили справедливый повод для недовольства федеральным правительством? Если к доктрине о том, что налогообложение должно идти рука об руку с представительством, можно апеллировать от имени недавних предателей и мятежников, то не может ли она должным образом отстаиваться от имени людей, которые всегда были лояльны правительству? Ответы на эти вопросы слишком очевидны, чтобы требовать изложения. Как бы мы это ни маскировали, мы по-прежнему разделенная нация. Мятежные государства по-прежнему проводят антинациональную политику. Массачусетс и Южная Каролина могут вызвать слезы из глаз нашего мягкосердечного президента, идя рука об руку на его съезд в Филадельфии, но гражданин Массачусетса по-прежнему остается иностранцем в штате Пальметто. По всему Югу есть то, что отпугивает промышленность, капитал и мастерство янки от его границ. Мы подавили Восстание, но не его надежды или злонамеренные цели. Юг боролся за совершенный и постоянный контроль над южными рабочими. Это была война богатых против бедных. Те, кто это делал, не имели никаких возражений против правительства, в то время как они могли использовать его как средство подтверждения своей власти над рабочим. Они боролись с правительством не потому, что ненавидели правительство как таковое, а потому, что находили его, как они думали, на пути между ними и их единственной великой целью - сделать постоянным и нерушимым их авторитет и власть над рабочими Юга. Хотя битва в настоящее время проиграна, надежда добиться этой цели все еще существует, и лихорадочное возбуждение охватывает весь Юг. До сих пор мы добились только Союза без единства, брака без любви, победы без мира. Надежда получить с помощью политики то, что они потеряли от меча, является секретом всех этих южных волнений; и эта надежда должна быть уничтожена до того, как национальные идеи и цели смогут полностью завладеть умами южан. Есть только один безопасный и конституционный способ изгнать эту пагубную надежду с Юга, и это - поднять рабочего над недружественными политическими замыслами его бывшего хозяина. Дайте неграм избирательное право, и вы сразу же разрушите чисто секторальную политику и приведете Южные Штаты в соответствие с национальными интересами и национальными целями. Последний и самый проницательный поворот политики Юга - это признание необходимости попасть в Конгресс немедленно и любой ценой. Юг выполнит любые условия, кроме избирательного права для негров. Оно проглотит все неконституционные проверочные клятвы, отменит все постановления об Отделении, откажется от долга повстанцев, пообещает выплатить долг, возникший при завоевании своего народа, примет все поправки к конституции, если только оно сможет оставить негров под своим политическим контролем. Предложение такое же скромное, как и то, что было сделано на горе: “Все это Я дам тебе, если ты падешь ниц и поклонишься мне”.

Но почему южане так охотно идут на эти жертвы? Ответ очевиден: они видят в этой политике единственную надежду сохранить что-то от своих старых социальных особенностей и власти. Прочно обосновавшись в Конгрессе, восстановив свой союз с демократами Севера, восстановив прежнее положение своих штатов внутри Союза, они могут легко найти способы заставить федеральное правительство быть слишком занятым другими важными делами, чтобы уделять много внимания местным делам Южных штатов. Под мощным щитом государственных прав игра была бы в их собственных руках. Сомневается ли хоть на мгновение какой-нибудь здравомыслящий человек в том, что люди, которые следовали за Джефферсоном Дэвисом во время последнего ужасного Восстания, часто маршировавшие босиком и голодные, нагие и без гроша в кармане, и которые сейчас лишь заявляют о вынужденной лояльности, ввергли бы эту страну в зарубежную войну сегодня, если бы они могли таким образом обрести желанную независимость и еще более желанную власть над неграми? Достаточно очевидно, что мир в не меньшей степени, чем процветание этой страны, зависит от в значительной степени беспристрастного избирательного права. Король Коттон свергнут, но только свергнут, и сегодня он готов подтвердить все свои древние притязания при первой же благоприятной возможности. Зарубежные страны изобилуют его агентами. Они способные, бдительные, преданные. Молодые люди Юга горят желанием восстановить то, что они называют проигранным делом; женщины шумно настроены против федерального правительства. На самом деле, все элементы измены и мятежа скрываются под тончайшей маскировкой, которую может наложить необходимость.

В чем же тогда заключается работа, стоящая перед Конгрессом? Она заключается в том, чтобы спасти народ Юга от самих себя, а нацию от ущерба из-за них. Конгресс должен заменить очевидные секционные тенденции Юга национальными установками и тенденциями. Это должно привести к тому, что национальные идеи и цели возьмут на себя ведущую роль и будут контролировать политику этих штатов. Она должна перестать признавать старых рабовладельцев единственными компетентными лицами, способными править Югом. Одним словом, оно должно предоставить избирательные права неграм и с помощью лояльных негров и лояльных белых людей Юга создать там национальную партию и со временем преодолеть пропасть между Севером и Югом, чтобы в нашей стране могли быть общая свобода и общая цивилизация. Молодое вино должно быть разлито по новым бутылкам. Нельзя доверять ягненка волку. Преданность вряд ли безопасна для предателей.

Государственные деятели Америки! остерегайтесь того, что вы делаете. Лемех плуга восстания глубоко врезался в землю. Почва готова, и пришло время посева. Нации, не в меньшей степени, чем отдельные люди, пожинают то, что сеют. Ужасные бедствия последних нескольких лет пришли не случайно и не без приглашения из-под земли. Сегодня вы содрогаетесь при виде кровавой жатвы, посеянной весной Республики вашими отцами-патриотами. Принцип рабства, который они терпели, находясь под ошибочным впечатлением, что он скоро исчезнет, стал, наконец, доминирующим принципом и силой на Юге. Она рано усвоила Конституцию, стала выше Союза и возвела себя на трон выше закона.

Свободу слова и прессы оно медленно, но успешно изгнало с Юга, продиктовало нации свой собственный кодекс чести и хороших манер, размахивало дубинкой и охотничьим ножом во время дебатов в Конгрессе, подорвало основы лояльности, иссушило источники патриотизма, стерло свидетельства отцов церкви против угнетения, заперло кафедру на висячий замок, изгнало свободу из своей литературы, изобрело бессмысленные теории о расах хозяев и расах рабов и в должное время спровоцировало Восстание, жестокое, грязное и кровавое.

Этот злой принцип снова стремится проникнуть в наше политическое тело. Теперь он проявляется в форме отказа в политических правах четырем миллионам лояльных цветных людей. Юг теперь не требует рабства. Он просит только большую деградировавшую касту, у которой не будет политических прав. На этом дело заканчивается. Государственные деятели, остерегайтесь того, что вы делаете. Судьба нерожденных и бесчисленных поколений в ваших руках. Повторите ли вы ошибку ваших отцов, которые грешили по неведению? или вы воспользуетесь мудростью, купленной кровью повсюду вокруг вас, и навсегда изгоните все остатки древней мерзости из наших национальных границ? Как вы, члены Тридцать девятого Конгресса, решите, будет ли страна мирной, единой и счастливой или беспокойной, разделенной и несчастной.

РЕЧЬ В ПАМЯТЬ АВРААМА ЛИНКОЛЬНА (1876)

Произнесено на открытии Памятника вольноотпущенникам в память Авраама Линкольна в Линкольн-парке, Вашингтон, округ Колумбия


14 апреля 1876 г.

Друзья и сограждане:

Я тепло поздравляю вас с чрезвычайно интересным событием, которое заставило вас собраться сегодня в таком количестве и с таким настроем. Это событие в некоторых отношениях примечательно. Мудрые и вдумчивые люди нашей расы, которые придут после нас и изучат урок нашей истории в Соединенных Штатах; которые обозревают длинные и унылые пространства, по которым мы путешествовали; которые подсчитывают звенья в великой цепи событий, благодаря которым мы достигли нашего нынешнего положения, отметят это событие; они будут думать о нем и говорить о нем с чувством мужской гордости и самодовольства.

Я также поздравляю вас с очень благоприятными обстоятельствами, при которых мы встретились сегодня. Они возвышенны, вдохновляющи и необычны. Они придают изящество, славу и значимость цели, ради которой мы встретились. Нигде больше в этой великой стране, с ее бесчисленными городами, неограниченными богатствами и неизмеримой территорией, простирающейся от моря до моря, нельзя было найти условий, более благоприятных для успеха этого мероприятия, чем здесь.

Сегодня мы стоим в национальном центре, чтобы совершить нечто вроде национального акта — акта, который войдет в историю; и мы здесь, где каждое биение национального сердца можно услышать, почувствовать и ответить взаимностью. Тысячи проводов, питаемых мыслью и окрыленных молнией, обеспечивают нам мгновенную связь с верными людьми по всей стране.

Немногие факты могли бы лучше проиллюстрировать огромные и чудесные перемены, произошедшие в нашем положении как народа, чем тот факт, что мы собрались здесь с той целью, которая у нас есть сегодня. Какой бы безвредной, красивой, правильной и похвальной ни была эта демонстрация, я не могу забыть, что двадцать лет назад здесь не потерпели бы никакой подобной демонстрации. Дух рабства и варварства, который все еще остается губительным в некоторых темных и отдаленных уголках нашей страны, сделал бы наше собрание здесь сигналом и оправданием для того, чтобы открыть перед нами все шлюзы гнева и насилия. То, что мы сегодня находимся здесь в мире, является комплиментом и заслугой американской цивилизации, а также пророчеством о еще большем национальном просвещении и прогрессе в будущем. Я обращаюсь к прошлому не со злостью, ибо сегодня не день злобы; а просто для того, чтобы более отчетливо представить отрадные и славные перемены, которые произошли как с нашими белыми согражданами, так и с нами самими, и поздравить всех с контрастом между настоящим и тем временем; новым установлением свободы с ее тысячью благословений для обеих рас и старым установлением рабства с его десятью тысячами зол для обеих рас — белой и черной. Итак, принимая во внимание прошлое, настоящее и будущее, когда долгая и мрачная история нашего рабства осталась позади, а впереди у нас свобода, прогресс и просвещение, я снова поздравляю вас с этим благоприятным днем и часом.

Друзья и сограждане, история нашего присутствия здесь рассказывается быстро и легко. Мы здесь, в округе Колумбия, здесь, в городе Вашингтоне, самой светлой точке американской территории; городе, недавно преобразованном и ставшем прекрасным как по своему телу, так и по своему духу; мы здесь, в месте, куда направляются самые способные и лучшие люди страны, чтобы разрабатывать политику, принимать законы и определять судьбу Республики; мы здесь, когда величественные колонны и купол Капитолия нации смотрят на нас сверху вниз; мы здесь, когда широкая земля только что украшена листвой и весенними цветами для нашей церкви и всех рас, цветов кожи. , и условия жизни людей в нашей общине — одним словом, мы здесь для того, чтобы выразить, насколько это возможно, с помощью соответствующих форм и церемоний, наше чувство благодарности за огромные, высокие и выдающиеся заслуги, оказанные Авраамом Линкольном нам самим, нашей расе, нашей стране и всему миру.

Чувство, собравшее нас здесь сегодня, является одним из самых благородных, которые могут взволновать и трепетать человеческое сердце. Она увенчала и прославила вершины всех цивилизованных наций самыми грандиозными и долговечными произведениями искусства, призванными проиллюстрировать характеры и увековечить память о великих государственных деятелях. Это чувство, которое из года в год украшает благоухающими и прекрасными цветами могилы наших верных, храбрых и патриотично настроенных солдат, павших, защищая Союз и свободу. Это чувство благодарности и признательности, которое часто в присутствии многих, кто меня слышит, наполняло Арлингтонские высоты красноречием хвалебных речей и возвышенным энтузиазмом поэзии и песен; чувство, которое никогда не умрет, пока живет Республика.

Впервые в истории нашего народа и в истории всего американского народа мы присоединяемся к этому высокому богослужению и демонстративно маршируем в соответствии с этим освященным веками обычаем. Первые вещи всегда интересны, и это одна из наших первых вещей. Это первый раз, когда в такой форме и манере мы стремились оказать честь великому американскому человеку, каким бы достойным и прославленным он ни был. Я приветствую тот факт обратили внимание, пусть это будет сказано во всех районах республики; люди всех партий и мнений услышать его; пусть те, кто презирают нас, не меньше, чем тех, кто уважает нас, знаю, что теперь и здесь, в дух свободы, преданность и благодарность, да будет Вам известно, везде, и всем, кто интересуется человеческого прогресса и улучшении участи человечества, что, в присутствии и с одобрения членов американской Палаты представителей, отражая общее настроение страны, то в присутствии этого благородного органа, американский Сенат, представляя самый высокий интеллект и спокойный суда страны; в присутствии Верховного суда и начальника юстиции Соединенных Штатов, для решения которой мы все патриотически лук; в наличии и под упрямым взглядом заслуженного и надежного шкафа, мы, чернокожие, недавно освобожденный и радость в наши купленная кровью свободу, к концу первого века в жизни этой республики, теперь и здесь представила, рукоположен и посвящен цифра мужчин этого поколения могут прочитать и те, что после грядущих поколений может прочитать, что-то возвышенного характера, и великие произведения Авраама Линкольна, первого мученика президентом Соединенных Штатов.

Сограждане, в том, что мы сказали и сделали сегодня, и в том, что мы можем сказать и сделать позже, мы отвергаем все, что связано с высокомерием и самонадеянностью. Мы не претендуем на высшую преданность характеру, истории и памяти прославленного имени, памятник которому мы здесь сегодня посвятили. Мы полностью понимаем отношение Авраама Линкольна как к нам самим, так и к белому народу Соединенных Штатов. Истина уместна и прекрасна во все времена и во всех местах, и в любом случае она никогда не бывает более уместной и прекрасной, чем когда речь идет о великом общественном деятеле, чей пример, вероятно, заслуживает похвалы за честь и подражание еще долго после его ухода в торжественные тени, на безмолвные континенты вечности. Следует признать, истина вынуждает меня признать, что даже здесь, перед памятником, который мы воздвигли в его память, Авраам Линкольн не был в полном смысле этого слова ни нашим человеком, ни нашим образцом. По своим интересам, по своим связям, по своему образу мыслей и по своим предрассудкам он был белым человеком.

Он был выдающимся президентом белого человека, всецело преданным благополучию белых людей. В течение первых лет своего правления он был готов в любое время отрицать, откладывать и приносить в жертву права цветного населения на человечность, чтобы способствовать благосостоянию белого населения этой страны. При всем своем образовании и чувствах он был американцем из американцев. Он занял президентское кресло только по одному принципу, а именно, выступая против распространения рабства. Его аргументы в поддержку этой политики имели своим мотивом и главной движущей силой его патриотическую преданность интересам своей собственной расы. Чтобы защитить и увековечить рабство в штатах, где оно существовало, Авраам Линкольн был не менее любого другого президента готов обнажить меч нации. Он был готов выполнить все предполагаемые гарантии Конституции Соединенных Штатов в пользу рабовладельческой системы в любой точке рабовладельческих штатов. Он был готов преследовать, поймать и отправить обратно беглого раба своему хозяину, а также подавить восстание рабов за свободу, хотя его виновный хозяин уже поднял оружие против правительства. Раса, к которой мы принадлежим, не была особым объектом его внимания. Зная это, я признаю за вами, моими белыми согражданами, превосходство в этом поклонении, одновременно полном и высочайшем. Во-первых, в середине и в конце концов, вы и ваши близкие были объектами его глубочайшей привязанности и искренней заботы. Вы - дети Авраама Линкольна. Мы в лучшем случае всего лишь его приемные дети; дети по усыновлению, дети в силу обстоятельств и необходимости. Вам особенно надлежит восхвалять его, сохранять и увековечивать его память, умножать число его статуй, развешивать его картины высоко на своих стенах и восхвалять его пример, ибо для вас он был великим и славным другом и благодетелем. Вместо того, чтобы заменять вас у его алтаря, мы хотели бы призвать вас воздвигнуть высокие его памятники; пусть они будут из самого дорогого материала, самой искусной работы; пусть их формы будут симметричными, красивыми и совершенными, пусть их основания покоятся на твердых скалах, а вершины упираются в неизменную синеву нависающего неба, и пусть они будут стоять вечно! Но хотя в изобилии вашего богатства и в полноте вашей справедливой и патриотической преданности вы делаете все это, мы умоляем вас не пренебрегать скромным подношением, которое мы сегодня представляем вашему вниманию; ибо, хотя Авраам Линкольн спас для вас страну, он избавил нас от рабства, по словам Джефферсона, один час которого был хуже, чем века угнетения, которому ваши отцы восстали, чтобы противостоять.

Сограждане, наше рвение и преданность - это не просто проявление новорожденного рвения — это всего лишь результат текущего момента. Имя Авраама Линкольна было близко и дорого нашим сердцам в самые мрачные и опасные часы существования Республики. Мы стыдились его не больше, когда он был окутан облаками тьмы, сомнений и поражений, чем когда мы видели его увенчанным победой, честью и славой. Наша вера в него часто подвергалась испытаниям и была напряжена до предела, но она никогда не ослабевала. Когда он долго оставался в горах; когда он странным образом сказал нам, что мы были причиной войны; когда он еще более странным образом сказал нам, что мы должны покинуть землю, в которой родились; когда он отказался использовать наше оружие для защиты Союза; когда, приняв наши услуги в качестве цветных солдат, он отказался мстить за наши убийства и пытки в качестве цветных пленников; когда он сказал нам, что спасет Союз, если сможет, с помощью рабства; когда он отменил Провозглашение освобождения генерала Фремонта; когда он отказался сместить популярного командующего Армией США. Потомак, в дни своего бездействия и поражения, который был более ревностен в своих усилиях защитить рабство, чем подавить восстание; когда мы увидели все это и многое другое, мы временами были опечалены, ошеломлены и сильно сбиты с толку; но наши сердца верили, пока они болели и кровоточили. Даже в то время это не было слепым и безрассудным суеверием. Несмотря на туман и дымку, которые окружали его; несмотря на суматоху, спешку и неразбериху того часа, мы смогли составить всестороннее представление об Аврааме Линкольне и разумно учесть обстоятельства его положения. Мы видели его, измеряли его и оценивали его; не по случайным высказываниям неблагоразумным и утомительным делегациям, которые часто испытывали его терпение; не по отдельным фактам, вырванным из их связи; не по каким-либо частичным и несовершенным проблескам, уловленным в неподходящие моменты; но путем широкого обзора, в свете суровой логики великих событий и ввиду той божественности, которая определяет наши цели, как бы грубо мы их ни формулировали, мы пришли к выводу, что час и человек нашего искупления каким-то образом встретились в лице Авраама Линкольна. Для нас мало имело значения, каким языком он пользовался в особых случаях; для нас, когда мы полностью знали его, мало имело значения, был ли он быстр или медлителен в своих движениях; для нас было достаточно того, что Авраам Линкольн стоял во главе великого движения и испытывал живую и искреннюю симпатию к этому движению, которое, по природе вещей, должно продолжаться до тех пор, пока рабство не будет полностью и навсегда отменено в Соединенных Штатах.

Поэтому, когда нас спросят, какое отношение мы имеем к памяти Авраама Линкольна или какое отношение Авраам Линкольн имел к нам, ответ будет готов, полон и завершеннейшим. Хотя он любил Цезаря меньше, чем Рим, хотя этот союз был для него больше, чем наша свобода и наше будущее, под его мудрым и благодетельным правило, мы видели сами постепенно поднимается из глубин рабства к вершинам свободы и мужественности; под его мудрым и благодетельным правило, и меры, которые приняты и энергично нажал на него, то увидел, что почерк на века, в виде ущерба и запрета, стремительно исчезает с лица нашей всей территории страны под своей властью, и в свое время, о, как скоро ведь, как страна может терпеть странное зрелище, мы увидели, что наши отважные сыновья и братья, отложив тряпки кабала, и, будучи одеты в синие мундиры солдат Соединенных Штатов; при его правлении мы увидели две сотни тысяч наших темных и сумеречных людей, откликнувшихся на призыв Авраама Линкольна, и с мушкетами на плечах, и орлы на своих кнопок, сроки их высокой следам на свободу и Союза под национальным флагом; при его правлении мы видели независимость черный Республика Гаити специальный объект рабовладельческих отвращение и ужас, признал полностью, и ее министр, цветной джентльмен, должным образом получил здесь, в городе Вашингтоне; при его правлении мы увидели внутренняя работорговля, о которой так долго позорили нацию, отменили, и отмене рабства в округе Колумбия; при его правлении мы увидели впервые закон против иностранных работорговли, и первый работорговлю повешен, как и любой другой пират и убийца; под его правила, помощь по наибольшему капитан нашей эпохи, и его вдохновение, мы увидели Конфедерации южных штатов, основан на идее, что наши расы должны быть рабами, а рабами во веки веков, побитый на части и рассеяны по четырем ветрам; при его правлении, и в положенное время, мы видели, как Авраам Линкольн, после того, как рабовладельцев-в течение трех месяцев для сохранения своих ненавистных раб системы, сочиняя бессмертные бумаги, которые, несмотря на свой особый язык, был вообще в его принципы и влияние, делая рабства навсегда невозможно в Соединенных Штатах. Хотя мы долго ждали, мы увидели все это и даже больше.

Может ли какой-нибудь цветной или любой белый человек, дружественный свободе всех людей, когда-либо забыть ночь, последовавшую за первым днем января 1863 года, когда миру предстояло увидеть, сдержит ли Авраам Линкольн свое слово? Я никогда не забуду ту памятную ночь, когда в далеком городе я ждал и наблюдал на общественном собрании вместе с тремя тысячами других людей, не менее меня озабоченных словом освобождения, которое, как мы слышали, было зачитано сегодня. Я также никогда не забуду взрыв радости и благодарения, которые сотрясли воздух, когда молния принесла нам провозглашение освобождения. В тот счастливый час мы забыли обо всех промедлениях, забыли обо всех опозданиях, забыли о том, что президент подкупил повстанцев, чтобы они сложили оружие, пообещав не пускать стрелу, которая нанесла бы сокрушительный удар по рабовладельческой системе; и с тех пор мы были готовы предоставить Президенту всю свободу действий, фразеологию и все благородные приемы, которые могли потребоваться государственному деятелю для достижения великой и благотворной меры свободы и прогресса.

Сограждане, в данном случае нет необходимости подробно и критически отзываться об этом великом и добром человеке и о его высокой миссии в мире. Эта территория была полностью занята и полностью покрыта как здесь, так и в других местах. Все поле фактов и фантазий было собрано и дополнено. Любой человек может сказать то, что верно об Аврааме Линкольне, но ни один человек не может сказать ничего нового об Аврааме Линкольне. Его личные качества и публичные поступки лучше известны американскому народу, чем у любого другого человека его возраста. Он не был загадкой ни для кого из тех, кто его видел и слышал. Несмотря на высокое положение, самый скромный мог подойти к нему и чувствовать себя в его присутствии как дома. Хотя он был глубоким, он был прозрачным; хотя сильным, он был мягким; хотя решительным и твердым в своих убеждениях, он был терпимым по отношению к тем, кто отличался от него, и терпеливым к упрекам. Даже те, кто знал его только по его публичным выступлениям, получили достаточно четкое представление о его характере и индивидуальности. Образ этого человека исчез вместе с его словами, и те, кто их читал, узнали его.

Я уже говорил, что президент Линкольн был белым человеком и разделял предрассудки, общие для его соотечественников по отношению к цветной расе. Оглядываясь назад на его времена и на состояние его страны, мы вынуждены признать, что это недружелюбное чувство с его стороны можно смело отнести к одному из элементов его замечательного успеха в организации лояльного американского народа для предстоящего ему грандиозного конфликта и благополучном прохождении его через этот конфликт. Его великая миссия состояла в том, чтобы выполнить две вещи: во-первых, спасти свою страну от расчленения и разорения; и, во-вторых, освободить свою страну от великого преступления рабства. Чтобы сделать то или другое, или и то, и другое вместе, он должен заручиться искренним сочувствием и мощным сотрудничеством своих верных соотечественников. Без этого первичного и существенного условия успеха его усилия были бы тщетными и совершенно бесплодными. Если бы он поставил отмену рабства выше спасения Союза, он неизбежно оттолкнул бы от него могущественный класс американского народа и сделал бы сопротивление восстанию невозможным. С точки зрения реальной отмены смертной казни мистер Линкольн казался медлительным, холодным, скучным и безразличным; но, оценивая его с точки зрения настроений своей страны, с которыми он был обязан считаться как государственный деятель, он был быстрым, ревностным, радикальным и решительным.

Хотя мистер Линкольн разделял предубеждения своих белых соотечественников против негров, вряд ли нужно говорить, что в глубине души он ненавидел рабство. Человек, который мог бы сказать: “Мы нежно надеемся, мы горячо молимся, чтобы этот могучий бич войны скоро прошел, но если Богу будет угодно, чтобы это продолжалось до тех пор, пока все богатства, накопленные за двести лет рабства, не будут растрачены впустую, и каждая капля крови, пролитая плетью, не будет оплачена тем, кто был обнажен мечом, суды Господни истинны и праведны”, - дает все необходимые доказательства своего отношения к рабству. Он желал, пока Юг был лоялен, чтобы он получил свой фунт мяса, потому что думал, что так было назначено в договоре; но дальше этого никакая земная сила не могла заставить его пойти.

Сограждане, что бы еще в этом мире ни было пристрастным, несправедливым и неопределенным, время, время! беспристрастно, справедливо и уверенно в своих действиях. В сфере разума, так же как и в сфере материи, это великий труженик, который часто творит чудеса. Честный и всесторонне развитый государственный деятель, ясно осознающий нужды своей страны и искренне стремящийся выполнить свой долг в полном объеме, хотя и покрытый упреками, может спокойно предоставить свой путь безмолвному суду времени. Немногие великие общественные деятели когда-либо становились жертвами более ожесточенного осуждения, чем Авраам Линкольн во время своего правления. Его часто ранили в доме его друзей. Упреки сыпались на него густо и быстро как изнутри, так и извне, с противоположных сторон. На него нападали аболиционисты; на него нападали рабовладельцы; на него нападали люди, выступавшие за мир любой ценой; на него нападали те, кто выступал за более энергичное ведение войны; на него нападали за то, что он не превращал войну в войну за отмену рабства; и на него жестоко нападали за то, что он превращал войну в войну за отмену рабства.

Но теперь взгляните на перемену: суждение нынешнего часа таково, что, принимая его за все в целом, оценивая огромный масштаб предстоящей ему работы, рассматривая необходимые средства для достижения цели и рассматривая конечную цель с самого начала, бесконечная мудрость редко посылала в мир человека, более пригодного для своей миссии, чем Авраам Линкольн. Его рождение, его воспитание и его природные способности, как умственные, так и физические, были явно в его пользу. Рожденный и воспитанный среди низов, чуждый богатства и роскоши, вынужденный в одиночку справляться с самыми суровыми жизненными невзгодами, от нежной юности до крепкой зрелости, он окреп в мужественных и героических качествах, требуемых великой миссией, к которой он был призван голосами своих соотечественников. Тяжелые условия его ранней жизни, которые могли бы подавить и сломить более слабых людей, только придали больше жизни, энергии и жизнерадостности героическому духу Авраама Линкольна. Он был готов к любой работе любого качества. То, чего другие молодые люди боялись в виде тяжелого труда, он брал на себя с предельной жизнерадостностью.

- Лопату, грабли, мотыгу, кирку или клюв; крюк для жатвы, косу для косьбы, цеп или что вам угодно.

Весь день напролет он мог колоть тяжелые жердины в лесу и полночи напролет изучать английскую грамматику при неуверенном свете сосновой ветки. Он чувствовал себя как дома на суше со своим топором, со своей кувалдой, с бичами и своими клиньями; и точно так же он чувствовал себя как дома на воде, со своими веслами, шестами, досками и баграми. И будь то в своей плоскодонке на реке Миссисипи или у камина в своей пограничной хижине, он был человеком дела. Сам сын труда, он был связан братской симпатией с сыновьями труда во всех лояльных частях Республики. Сам этот факт дал ему огромную власть в глазах американского народа и существенно способствовал не только его избранию на пост президента, но и поддержанию его руководства правительством.

После своей инаугурации в качестве президента Соединенных Штатов - должность, даже при самых благоприятных условиях, позволяющая облагать налогом и напрягать самые большие способности, - Авраам Линкольн столкнулся с огромным кризисом. Он был призван не просто управлять правительством, но и решать, несмотря на ужасные трудности, судьбу Республики.

На его пути возникло грозное восстание; Союз уже практически был распущен; его страна была разорвана на части в центре. Против Республики уже были организованы враждебные армии, вооруженные боевыми припасами, которые Республика предоставила для собственной обороны. Огромный вопрос, который ему предстояло решить, заключался в том, должна ли его страна пережить кризис и процветать или быть расчлененной и погибнуть. Его предшественник на этом посту уже решил вопрос в пользу расчленения нации, отказав ей в праве на самооборону и самосохранение - праве, которое принадлежит самому подлому насекомому.

К счастью для страны, к счастью для вас и для меня, суждение Джеймса Бьюкенена, патриция, не было суждением Авраама Линкольна, плебея. Он применил свой сильный здравый смысл, отточенный в школе невзгод, чтобы разобраться в этом вопросе. Он не колебался, он не сомневался, он не дрогнул; но сразу же решил, что любой опасностью, любой ценой союз Штатов должен быть сохранен. Сам патриот, он был силен и непоколебим в вере в патриотизм своих соотечественников. Робкие люди говорили перед инаугурацией мистера Линкольна, что мы видели последнего президента Соединенных Штатов. Голос во влиятельных кругах сказал: “Пусть Союз рухнет’. Некоторые говорили, что Союз, поддерживаемый мечом, ничего не стоит. Другие говорили, что восстание численностью 8 000 000 человек не может быть подавлено; но посреди всей этой суматохи и робости, вопреки всему этому, Авраам Линкольн четко выполнял свой долг и давал клятву на небесах. Он спокойно и мужественно слышал голос сомнения и страха повсюду вокруг себя; но у него была клятва на небесах, и на земле не было достаточной силы, чтобы заставить этого честного лодочника, жителя лесной глуши и широкоплечего разрубщика рельсов уклониться или нарушить эту священную клятву. Он не был обучен этике рабства; его простая жизнь способствовала его любви к правде. Его не учили, что измена и лжесвидетельство являются доказательствами чести и порядочности. Его моральное воспитание было против того, чтобы он говорил одно, когда имел в виду другое. Доверие, которое Авраам Линкольн питал к себе и к людям, было удивительным и великим, но оно также было просвещенным и вполне обоснованным. Он знал американский народ лучше, чем они знали самих себя, и его правда была основана на этом знании.

Сограждане, четырнадцатое апреля 1865 года, одиннадцатая годовщина которого отмечается сегодня, является сегодня и навсегда останется памятным днем в летописях этой Республики. Это было вечером того дня, когда жестокое и кровопролитное восстание находилось на последней стадии своего опустошающего могущества; в то время как его армии были разбиты и рассеяны перед непобедимыми армиями Гранта и Шермана; в то время как великая нация, раздираемая войной, уже начала возносить к небесам громкие гимны радости на заре мира, она была поражена и ошеломлена венцом преступления рабства — убийством Авраама Линкольна. Это было новое преступление, чистый акт злобы. Оно не должно было служить никакой цели восстания. Это было простое удовлетворение адски черного духа мести. Но, в конце концов, это принесло пользу. Это наполнило страну еще большим отвращением к рабству и еще большей любовью к великому освободителю.

Если бы Авраам Линкольн умер от любого из многочисленных недугов, свойственных плоти; если бы он достиг той почтенной старости, которую обещали его крепкое телосложение и умеренные привычки; если бы ему было позволено увидеть завершение своего великого дела; если бы торжественный занавес смерти опускался— но постепенно - мы все равно были бы поражены тяжелым горем и с любовью хранили бы его имя. Но умирая так, как он умер, от кровавой руки насилия, убитый, покушавшийся, уволенный без предупреждения, не из—за личной ненависти — ибо ни один человек, знавший Авраама Линкольна, не мог его ненавидеть, - а из-за его верности союзу и свободе, он нам вдвойне дорог, и память о нем будет драгоценна вечно.

Сограждане, я заканчиваю, как и начал, поздравлениями. Сегодня мы проделали хорошую работу для нашей гонки. Отдавая дань памяти нашего друга и освободителя, мы оказывали высочайшие почести самим себе и тем, кто придет после нас; мы привязывали себя к имени и славе, нетленным и бессмертным; мы также защищали себя от губительного скандала. Когда сейчас скажут, что цветной человек бездушен, что он не ценит выгоды или благодетелей; когда в наш адрес будет брошен грязный упрек в неблагодарности и будет предпринята попытка вывести нас за рамки человеческого братства, мы можем спокойно указать на памятник, который мы сегодня воздвигли в память Авраама Линкольна.

ДЖОН БРАУН: ВЫСТУПЛЕНИЕ На 14-Й ГОДОВЩИНЕ СТОРЕР-КОЛЛЕДЖА (1881)

Харперс-Ферри, Западная Вирджиния, 30 мая 1881 года.


Содержание

Введение.

АДРЕС.


Введение.


ЯN СУЩЕСТВУ, ЭТО обращение, которое публикуется впервые, было подготовлено несколько лет назад и было произнесено во многих частях Севера. Его публикация в виде брошюры обусловлена тем, что он был доставлен в Харперс—Ферри, штат Вирджиния, в день награждения 1881 года, а также тем фактом, что вырученные от его продажи средства будут направлены на получение профессорской должности Джона Брауна в колледже Сторер, Харперс-Ферри, - учреждении, в основном занимающемся образованием цветной молодежи.

То, что такое обращение могло быть произнесено в таком месте, в такое время, поразительно важно и иллюстрирует быстрые, обширные и замечательные перемены, через которые прошел американский народ с 1859 года. Двадцать лет назад Фредерик Дуглас и другие были окружены толпой в городе Бостон и изгнаны из Тремонт-Темпл за высказывания о Джоне Брауне, подобные тем, что содержатся в этом обращении. И все же теперь он свободно отправляется на то самое место, где Джон Браун совершил преступление, которое заставило всю Вирджинию требовать его жизни, и без всяких оговорок восхваляет его как героя и мученика за дело свободы. Этот инцидент становится еще более значительным из - за того факта , что достопочтенный Дж . Эндрю Хантер из Чарльзтауна, окружной прокурор, который преследовал Джона Брауна и добился его казни, сидел на трибуне прямо за мистером Дугласом во время произнесения всего обращения, а в конце пожал ему руку, поздравил его и пригласил в Чарльзтаун (где был повешен Джон Браун), добавив, что если бы Роберт Э. Ли был жив, он бы тоже подал ему руку.

АДРЕС.


Нотъ чтобы вентилятор пламя секционные вражды теперь счастливо в процессе бурного и я надеюсь, безвозвратного исчезновения; не возродить и сохранить чувство стыда и раскаяния за великое народное преступление, которое привнесло свою наказания, в потере сокровищ, слезами и кровью; не пересказывать долго перечислять обиды, нанесенные на моей расы на протяжении более чем двухсот лет беспощадного рабства, ни рисовать, с лабиринтами из далеких веков, инцидентов и достижений, чем возбуждают свои страсти, и стимулировать ваш энтузиазм, но в уплату долга все, что положено, чтобы подтвердить в какой-то степени великий исторический характер нашего времени и страны, одного, с которым я был хорошо знаком, и чья дружба и доверие, это было большой удачей поделиться, и дать вам такие воспоминания, впечатления и факты, а я, большой, храбрый и добрый старик, и особенно в целях содействия лучшему пониманию рейда на Харперс Ферри, в котором он является главным, является объектом этому адресу.

За весь тридцатилетний конфликт с рабством, если не считать недавней ужасной войны, нет темы, о которой по своему интересу и важности будут помнить дольше или которая сформирует более захватывающую главу в американской истории, чем эта странная, дикая, кровавая и скорбная драма. История этого все еще свежа в памяти многих, кто сейчас меня слушает, но ради тех, кто, возможно, забыл ее детали, и для того, чтобы с самого начала более полно и ясно представить нашу тему во всем ее диапазоне, я кратко изложу факты этого экстраординарного события.

Ночью 16 октября 1859 года недалеко от слияния рек Потомак и Шенандоа появился отряд из девятнадцати человек — четырнадцати белых и пяти цветных. Они не только сами были вооружены, но и привезли с собой большой запас оружия для тех, кто мог бы присоединиться к ним. Эти люди вторглись в Харперс-Ферри, разоружили сторожа, захватили арсенал, стрелковый завод, оружейный склад и другую государственную собственность в этом месте, арестовали и взяли в плен почти всех видных граждан района, собрали около пятидесяти рабов, вложили штыки в руки тех, кто был способен и желал сражаться за свою свободу, убили трех человек, провозгласили всеобщую эмансипацию, удерживали позиции более тридцати часов, впоследствии были подавлены и почти все убиты, ранены или взяты в плен войсками Соединенных Штатов под командованием полковника Роберта Э. Ли, с тех пор известного как американский военный. мятежный генерал Ли. Трое из девятнадцати захватчиков были захвачены в плен во время боя, и одним из них был капитан Джон Браун, человек, который организовал, спланировал и командовал экспедицией. На момент своего пленения капитан Дж. Предполагалось, что Браун был смертельно ранен, так как у него было несколько уродливых порезов и штыковых ранений на голове и теле; и опасаясь, что он может быстро умереть или что его могут спасти его друзья, и, таким образом, будет упущена возможность показать из него яркий пример рабовладельческой мести, его похитители поспешили отвезти его в Чарльзтаун, расположенный двумя милями дальше, на границе Вирджинии, поместили его в тюрьму, усиленно охраняемую войсками, и, прежде чем его раны зажили, он был доставлен в суд, подвергнут номинальному судебному разбирательству, признан виновным в государственной измене и подстрекательстве рабов к восстанию. , и был казнен. Его тело было передано убитой горем вдове, и она с помощью друзей-противников рабства распорядилась перевезти тело на Северную Эльбу, графство Эссекс, штат Нью-Йорк, и там теперь покоится его прах, среди безмолвного, торжественного и заснеженного величия Адирондаков.

Такова история; ни одна черта не смягчается и не ожесточается в соответствии с моими наклонностями. Это, конечно, история не для того, чтобы нравиться, а для того, чтобы причинять боль. Эта история написана не для того, чтобы усилить наше чувство социальной защищенности, а для того, чтобы наполнить воображение дикими и беспокойными фантазиями о сомнениях и опасности. Это было внезапным и ошеломляющим сюрпризом для жителей Харперс-Ферри, и нелегко представить себе ситуацию, более изобилующую всеми элементами ужаса и оцепенения. Они, как обычно, удалились отдыхать, не подозревая, что в окружающей темноте притаился враг. Они спокойно и доверчиво предались “сладкому, восстанавливающему силы, бальзамическому сну уставшей Природы”, и, хотя, таким образом, совершенно не подозревали об опасности, они были разбужены от своего мирного сна резким треском винтовки захватчика и почувствовали острый меч войны у своего горла, причем трое из них были уже убиты.

Каждое чувство человеческого сердца, естественно, было возмущено этим происшествием, и поэтому в тот момент воздух был полон осуждения и проклятия. Это чувство было настолько сильным, что мало кто отваживался прошептать слова извинения. Но, к счастью, разум владеет ее голосом так же, как и чувствами, и, хотя она медлительна в принятии решений, ее суждения шире, глубже, яснее и долговечнее. Нелегко примирить человеческие чувства с пролитием крови с какой бы то ни было целью, разве что в возбуждении, которое вызывает само пролитие крови. Удар ножом для чувства всегда является оскорблением. Даже находясь в руках умелого хирурга, он отказывается соглашаться на операцию еще долго после того, как разум продемонстрировал ее необходимость. Он даже защищает известного убийцу в день его казни и называет общество наполовину преступным, когда оно хладнокровно лишает себя жизни, защищая себя от преступлений. Пусть никто не скажет ни слова против этого святого чувства; этому нежному чувству уважения к человеческой жизни мы обязаны больше, чем закону и правительству, за безопасность, с которой мы ходим по улицам днем и спокойно спим в своих постелях ночью. Это великая полиция природы, бдительная и верная, находящаяся на страже в душе, охраняющая мир и жизнь от насилия. Но в то время как в экономике человеческого благосостояния так много отдается чувствам, необходимо нечто большее, чем чувства, чтобы справиться со столь мрачным и значительным фактом, каким был этот рейд. Рассматриваемый отдельно и в одиночку, как сделка, отдельная от своих предшественников и направлений, он стоит в одном ряду с самыми хладнокровными и чудовищными преступлениями, когда-либо совершенными; но как раз в этом и заключается проблема — этот рейд на Харперс-Ферри, не более чем марш Шермана к морю, заслуживает такого рассмотрения в одиночку.

В мировом правительстве присутствует сила, которая во все века признавалась иногда как Немезида, иногда как Божий суд, а иногда как карающее правосудие; но под каким бы именем она ни называлась, вся история свидетельствует о мудрости и благотворности ее наказаний, и люди примиряются с агентами, через которых она действует, и превозносят их как героев, благодетелей и полубогов.

С точки зрения истинной философии, ничто в этом мире не стоит особняком. Все является необходимой частью всего остального. Предел вероятности сужается с каждым расширением разума и знаний, и ничто не приходит непрошеным на праздник человеческого опыта. Вселенная, частью которой мы являемся, постоянно доказывает, что является колоссальным целым, системой закона и порядка, вечной и совершенной: каждое семя приносит плоды по роду своему, и не пожинается ничего, что не было посеяно. Расстояние между временем посева и жатвы в моральном мире может быть не столь четко определено или постижимо, как в физическом, но есть время посева и есть время жатвы, и хотя могут вмешиваться века, и ни тот, кто пахал, ни тот, кто сеял, не может пожать лично, тем не менее, жатва обязательно придет; и как в физическом мире есть растения столетнего возраста, так может быть и в моральном мире, и их плодоношение столь же несомненно в одном, как и в другом. Кровавая жатва Харперс-Ферри созрела под воздействием жары и влаги, вызванных безжалостным рабством, длившимся более двухсот лет. Этот пронзительный крик тревоги на берегах Потомака был всего лишь ответом ангела-мстителя на полуночные вторжения христианских работорговцев в спящие деревни Африки. История африканской работорговли дает множество примеров, гораздо более жестоких и кровавых.

Рассматриваемый таким широким образом, наш предмет достоин вдумчивого и беспристрастного рассмотрения. Он приглашает к изучению поэта, ученого, философа и государственного деятеля. То, что мастера естественных наук сделали для человека в физическом мире, мастера социальных наук еще могут сделать для него в мире морали. Наука теперь говорит нам, когда в небе бушуют штормы, и когда и где их сила будет ощущаться сильнее всего. Почему мы до сих пор не можем знать с такой же уверенностью, когда на моральном небосклоне бушуют бури и как избежать их опустошающей силы? Но я не могу пригласить вас к таким глубокомысленным дискуссиям. Я не тот человек, и это не повод для таких философских изысканий. Мое слово благодарной памяти старому другу; рассказать вам, что я знал о нем — что я знал о его внутренней жизни — о том, что он делал и к чему стремился, и таким образом, если возможно, раскрыть главную движущую силу его действий и тем самым дать вам более четкое представление о его характере и заслугах.

Говорят, что следующим по ценности после совершения нами самих великих поступков является способность ценить их, когда они совершаются другими; на большее я не берусь. Позвольте мне сказать еще одно личное слово, прежде чем я продолжу. В сознании некоторых американцев мне самому приписывали важную роль в рейде Джона Брауна. Губернатор Генри А. Уайз явно придерживался такого мнения. Он приложил все усилия, чтобы мистер Бьюкенен отправил своих маршалов в Рочестер пригласить меня сопровождать их в Вирджинию. К счастью, я уехал из города за несколько часов до их прибытия.

Какие основания были для этого выдающегося соображения, должным образом будет показано в естественном ходе этой лекции. Однако я хочу прямо здесь сказать, что не было никаких оснований для обвинения в том, что я каким-либо образом побуждал Джона Брауна к его опасной работе. Я радуюсь, что мне посчастливилось увидеть не только конец рабства, но и увидеть тот день, когда можно будет рассказать всю правду об этом вопросе без ущерба ни для живых, ни для мертвых. Я, однако, позволю себе мало внимания уделять этим разоблачениям. Ваши интересы, как и мои, связаны с главенствующей фигурой в этой истории, и ему я посвящаю этот час. Его рвение в деле спасения моей расы было намного больше моего — оно было подобно палящему солнцу по сравнению с моим коническим светом — мое было ограничено временем, его простиралось далеко к бескрайним берегам вечности. Я мог бы жить ради раба, но он мог бы умереть за него. Венец мученичества высок, он далеко за пределами досягаемости обычных смертных, и все же, к счастью, не требуется особого величия или высшего морального совершенства, чтобы разглядеть и в какой-то мере оценить по достоинству поистине великую душу. Какими бы холодными, расчетливыми и бездуховными ни были большинство из нас, мы не совсем нечувствительны к настоящему величию; и когда мы сталкиваемся с человеком властного склада, возвышающимся высоко и одиноко над миллионами, свободным от всех условных оков, верным своим собственным моральным убеждениям, “закону для себя”, готовым терпеть неправильное толкование, игнорирующим пытки и смерть за то, что он считает правильным, мы вынуждены отдать ему дань уважения.

В величественной тени, в возвышенном присутствии такой души я стою сегодня вечером; и как проявить к ней почтение, как воздать ей должное, как почтить мертвых с должным уважением к живым, было предметом самых тревожных забот.

О Джоне Брауне было сказано много мудрого и прекрасного, но при просмотре того, что можно назвать литературой о Джоне Брауне, мне мало помогли с материалом и еще меньше обнадежили какой-либо надеждой на успех в изучении предмета. Ученость, гений и преданность поспешили с поэзией и красноречием, рассказами и песнями к этому простому алтарю человеческой добродетели и удалились, неудовлетворенные и огорченные скудостью своих приношений, как и я со своими.

Трудность воздать должное жизни и характеру такого человека объясняется не только его рвением или способностями к работе, но и какими-либо несовершенствами в качествах самого человека; состояние моральной атмосферы вокруг нас имеет к этому большое отношение. Вина не в наших глазах и даже не в объекте, если под пасмурным небом мы не можем обнаружить объект. Удивительно живуч налет великого зла. Зло, так же как и “добро, которое творят люди, живет после них”. Рабство действительно ушло в прошлое, но его длинная черная тень все еще ложится широкой тенью на лицо всей страны. Это старая истина, которую часто повторяют, и никогда еще она не была так уместна, как сейчас: “пророк не имеет чести в своей собственной стране и среди своего собственного народа”. Хотя между нами и рейдом на Харперс-Ферри прошло более двадцати лет, хотя с тех пор армии страны сочли необходимым сделать в больших масштабах то, что Джон Браун пытался сделать в небольших масштабах, и великий капитан, пробивший себе дорогу через рабство, с честью занял президентское кресло, мы все же стоим слишком близко к дням рабства, к жизни и временам Джона Брауна, чтобы ясно видеть истинного мученика и героя, каким он был, и справедливо оценивать ценность этого человека и его трудов. Подобно великим и добрым людям всех эпох — людям, родившимся раньше своего времени, людям, чьи кровоточащие следы свидетельствуют об огромной цене реформ и показывают нам долгие и унылые промежутки между светлыми точками прогресса человечества, — этот наш благороднейший американский герой должен ждать, пока шлифовальные круги последующих веков не сделают его славу более явной, а его ценность более общепризнанной. Таких примеров предостаточно, и они хорошо знакомы. Если мы вернемся на двадцать четыре столетия назад, в величественный город Афины, и поищем среди его архитектурного великолепия и чудес искусства современного Сократа и то, как он вошел в историю, мы окажемся озадаченными и разочарованными. В Иерусалиме сам Иисус был всего лишь “сыном плотника” - молодым человеком, удивительно лишенным мирского благоразумия, — чумным парнем, “непростительно и постоянно вмешивающимся в мирские дела”, “опрокидывающим столы менял”, проповедующим мятеж, выступающим против старой доброй религии, “делающим себя более великим, чем Авраам", и в то же время “водящим компанию” с очень низкими людьми; но посмотрите на перемены! В свое время он был великим чудотворцем, но время сотворило для него большее чудо, чем все его чудеса, ибо теперь его имя олицетворяет все, что желательно в правительстве, благородно в жизни, упорядоченно и красиво в обществе. То, что время сделало с другими великими людьми его класса, время, безусловно, сделает и с Джоном Брауном. Самые яркие драгоценные камни поначалу сияют приглушенным светом, и самые сильные характеры подвержены тем же ограничениям. Под влиянием неблагоприятного воспитания и наследственных предубеждений мало что труднее, чем вершить беспристрастное правосудие. Люди воздевают руки к Небу и клянутся, что будут вершить правосудие, но что такое клятвы против предрассудков и склонностей! Перед лицом громких профессий и утверждений мы хорошо знаем, как трудно турку воздать должное христианину, а христианину - еврею. Как трудно англичанину воздать должное ирландцу, ирландцу воздать должное англичанину, еще труднее американцу, запятнанному рабством, воздать должное негру или друзьям негра. “Джон Браун, ” сказал покойный У.М. Х. Сьюард, “ был справедливо повешен”. “Джон Браун, ” сказал покойный Джон А. Эндрю, - был прав”. Легко понять источники этих двух противоположных суждений: одно было вердиктом рабовладельческой и охваченной паникой Вирджинии, другое было вердиктом лучших сердец и умов свободного старого Массачусетса. Одним из них было горячее суждение об уходящем и страстном часе, а другим - спокойное, ясное, безупречное суждение о широком, безграничном будущем.

Однако есть один аспект данной темы, вполне заслуживающий внимания, поскольку он делает героя "Харперс Ферри" в некоторой степени исключением из общих правил, о которых я только что упомянул. Несмотря на то влияние, которое рабство имело в то время в стране, несмотря на народное предубеждение против негров, несмотря на шок, который вызвала первая тревога, почти с самого начала Джон Браун получил большую долю сочувствия и признательности. Новая Англия распознала в нем дух, который привел паломников в Плимут-рок, и приветствовала его как мученика и святого. Верно, что он нарушил закон, верно, что он нанес удар за презираемый народ, верно, что он подкрался к своему врагу украдкой, как волк к стаду, и нанес свой удар в темноте, пока его враг спал, но со всем этим и многим другим, что нарушало моральное чувство, люди разглядели в нем величайшие и наилучшие качества, известные человеческой природе, и объявили его “хорошим”. Многие смирились с его смертью, а затем разошлись по домам и научили своих детей петь ему хвалу как тому, чья “душа марширует дальше” по царствам бесконечного блаженства. Один элемент в объяснении этого несколько аномального обстоятельства, вероятно, можно найти в смутных временах, которые сразу же последовали за ним, ибо “когда в мире царят суды, люди учатся праведности”.

Страна еще до этого узнала ценность героического характера Брауна. Он проявил безграничное мужество и мастерство в борьбе с врагами свободы в Канзасе. С таким небольшим количеством людей и такими малыми средствами, а шансы против него так велики, ни один капитан никогда не превосходил его в достижениях, некоторые из которых кажутся почти невероятными. Имея всего восемь человек в той ожесточенной войне, он встретил, сразился и взял в плен Генри Клея Пейта с двадцатью пятью хорошо вооруженными всадниками. В этом памятном столкновении он так мудро выбрал позицию, так умело управлял своими людьми и так яростно атаковал врага, что они не могли ни бежать, ни сражаться и поэтому были вынуждены сдаться силами, составляющими менее одной трети их собственных. Имея всего тридцать человек в другом важном случае во время той же пограничной войны, он встретил и победил четыреста миссурийцев под командованием генерала. Читать. Эти люди прибыли на территорию под клятвой никогда не возвращаться в свои дома, пока не уничтожат последние остатки духа свободного государства в Канзасе; но стычка со старым Брауном лишила их этого высокого самомнения, и они были рады отделаться на любых условиях, не останавливаясь на оговорках. Имея менее ста человек для защиты города Лоуренс, он предложил возглавить их и дать бой тысяче четырнадцати сотням человек на берегах реки Вокерусия, и был очень раздосадован, когда его предложение было отклонено генералом. Джим Лейн и другие, кому была доверена защита города. Прежде чем покинуть Канзас, он отправился на границу Миссури и освободил дюжину рабов за одну ночь, и, несмотря на законы о рабстве и судебных приставов, он провел этих людей через полдюжины штатов и благополучно высадил их в Канаде. С восемнадцатью людьми этот человек потряс всю социальную структуру Вирджинии. С восемнадцатью людьми он захватил город с населением почти в три тысячи человек. С этими восемнадцатью людьми он крепко держал это большое сообщество в своих руках в течение тридцати долгих часов. С этими восемнадцатью людьми он за одну ночь собрал под свои знамена пятьдесят рабов и взял в плен такое же количество представителей класса рабовладельцев. С этими восемнадцатью людьми он бросил вызов силе и храбрости дюжины лучших отрядов ополчения, которые Вирджиния могла послать против него. Теперь, когда рабство ударило, а оно, безусловно, ударило, по жизни страны, Джон Браун не был виноват в том, что наши правители поначалу не знали, как с этим бороться. Он уже показал нам слабую сторону восстания, показал, куда и как наносить удар. Не из-за недостатка врожденного мужества Вирджиния подчинялась в течение тридцати долгих часов и в конце концов была освобождена только федеральными войсками; но потому, что нападение было совершено со стороны ее совести и, таким образом, вооружило ее против самой себя. Она видела рядом с собой угрюмое чело черной Ирландии. Когда Джон Браун провозгласил освобождение рабов Мэриленда и Вирджинии, он добавил к своей военной мощи силу морального землетрясения. Вирджиния почувствовала, как все ее крепкие горы содрогнулись под тяжелой поступью вооруженных повстанцев. Из его девятнадцатилетней армии ее сознание создало армию в тысячу девятьсот человек.

Другой особенностью того времени, заслуживающей внимания, было воздействие этого удара на страну в целом. В первый момент мы были ошеломлены и сбиты с толку. Рабство настолько притупило моральные чувства нации, что она никогда не подозревала о возможности подобного взрыва, и капитану Брауну было трудно заставить принять себя таким, каким он был на самом деле. Казалось, мало кто мог понять, что свобода для рабов была его единственной целью. Если вы вернетесь вместе со мной в то время, вы обнаружите, что усердно распространялись самые любопытные и противоречивые версии случившегося, а те, которые были наименее рациональными и правдивыми, казалось, вызывали наибольшее доверие. По мнению некоторых, это приобрело огромные масштабы. Для них это было не что иное, как широкомасштабное восстание с целью свергнуть существующее правительство и построить на его руинах другое, с Брауном в качестве президента и главнокомандующего; доказательство этого было найдено в ковровом саквояже старика в форме конституции новой Республики, документа, который на самом деле был создан для того, чтобы управлять поведением его людей в горах. Более мелкие и подлые натуры не видели в этом ничего высшего, кроме цели пограбить. Для них Джон Браун и его люди были бандой отчаянных грабителей, которые каким-то образом узнали, что правительство направило крупную сумму денег в Харперс-Ферри, чтобы расплатиться с нанятыми там рабочими, и они отправились туда, чтобы набить этими деньгами свои карманы. Дело в том, что, за исключением нескольких друзей, разбросанных по разным частям страны, и рабовладельцев Виргинии, мало кто понимал значение этого часа. То, что человек может совершить что-то очень дерзкое и отчаянно нуждающееся в деньгах, власти или славе, было для общего понимания вполне возможным; но перед лицом четко прописанного закона, перед лицом конституционных гарантий, защищающих каждый штат от домашнего насилия, перед лицом сорокамиллионной нации, что девятнадцать человек могут вторгнуться в великое государство, чтобы освободить презираемую и ненавидимую расу, было для среднего интеллекта и совести слишком чудовищным, чтобы поверить. В этом отношении видение Вирджинии было более ясным, чем видение нации. Сознавая свою вину и поэтому полная подозрений, спящая на пистолетах вместо подушек, вздрагивающая при каждом необычном звуке, постоянно опасающаяся и ожидающая повторения восстания Ната Тернера, она сразу поняла смысл, если не масштаб случившегося. Именно это понимание заставило ее поднять страстный и умоляющий крик к федеральному правительству о помощи, и только после того, как тот, кто нанес удар, полностью объяснил свои мотивы и цель, недоверчивая нация каким-либо образом поняла истинный дух рейда или его командира. К счастью для своей памяти, к счастью для храбрых людей, связанных с ним, к счастью для правды истории, Джон Браун пережил сабельные раны, штыковые ранения и пулевые пробоины и смог, хотя и был весь в крови, рассказать свою собственную историю и выступить в свою защиту. Если бы он со всеми своими людьми, как могло бы случиться, пал в шоке битвы, у мира не было бы истинных оснований для своего суждения, и одно из самых героических усилий, когда-либо предпринятых во имя свободы, было бы приукрашено низменными и эгоистичными целями. Когда, подобно дикарям, Вайзы, Валландингемы, Вашингтоны, Стюарты и другие встали вокруг павшего и истекающего кровью героя и пытливыми вопросами пытались вырвать из его якобы умирающих уст какое-нибудь слово, которым можно было бы запятнать возвышенное начинание, обвинив Геррита Смита, Джошуа Р. Гиддингса, доктора С. Г. Хоу, Г. Л. Стернса, Эдвина Мортона, Фрэнка Санборна и других видных борцов с рабством, храбрый старик не только признал, что его целью является освобождение рабов, но и заявил, что его целью является освобождение рабов. безмятежно и гордо объявил себя единолично ответственным за все, что произошло. Хотя некоторые мысли о его собственной жизни могли бы в такой момент показаться естественными и простительными, он не выказал ни малейшего беспокойства и с презрением отверг саму мысль о том, что он действовал как агент или инструмент какого-либо человека или группы людей. Он признавал, что у него были друзья и сочувствующие, но на свою голову он вызвал все вспышки рабовладельческого гнева и ярости и приветствовал их, когда они делали все самое худшее. Его мужественность и самозабвенное благородство не остались незамеченными ни окружавшей его толпой, ни страной. Они вызвали аплодисменты его злейших врагов. Генри А. Уайз сказал: “Он самый отважный человек, которого я когда-либо встречал”. “Он был добр и гуманен к своим заключенным”, - сказал полковник. Льюис Вашингтон.

На внешний взгляд людей Джон Браун был преступником, но на их внутренний взгляд он был справедливым человеком. Его поступки могли быть отвергнуты, но дух, который сделал эти поступки возможными, был достоин высшей чести. Часто спрашивали, почему Вирджиния не сохранила жизнь этому человеку? почему она не воспользовалась этой великолепной возможностью, чтобы добавить к своей другой славе еще и высокое великодушие? Если бы они сохранили жизнь доброму старику - если бы они сказали ему: “Вы видите, что вы в нашей власти, и мы могли бы легко лишить вас жизни, но у нас нет желания причинять вам какой-либо вред; вы совершили ужасное преступление против общества; вы вторглись к нам в полночь и напали на спящую общину, но мы признаем вас фанатиком, и в некотором смысле подстрекаемым другими; и на этом основании и других мы освобождаем вас. Занимайтесь своими делами и скажите тем, кто вас послал, что мы можем позволить себе быть великодушными к нашим врагам”. Я говорю, что если бы Вирджиния высказала что-нибудь подобное Джону Брауну, она нанесла бы тяжелый удар по всему северному движению за отмену смертной казни, который могли бы преодолеть только всемогущество истины и ее сила. Я не сомневаюсь, что правительство. Вайз сделала бы это с радостью, но, увы, он был главой исполнительной власти штата, которая считала, что не может позволить себе такого великодушия. В ее груди было что-то такое, что могло более спокойно переносить присутствие преступника, чем святой, грабителя с большой дороги, чем морального героя. Все ее холмы и долины были усеяны материалом для катастрофического пожара, и одна искра бесстрашного духа Брауна могла охватить пламенем весь штат. Осознание этой ужасающей ответственности положило конец всем благородным соображениям. Его смерть была предрешена, и суд над ним был просто формальностью.

Честь храброму молодому полковнику . Хойт, который примчался из Массачусетса, чтобы защитить жизнь своего друга, рискуя своей собственной; но не было бы никакой надежды на успех, если бы ему позволили выступить по этому делу. Он мог бы превзойти Чоута или Вебстера по силе — тысяча врачей могли бы поклясться , что капитан Дж . Браун был безумен, все это было бы бесполезно; ни красноречие, ни свидетельские показания не смогли бы возобладать. Рабство было идолом Вирджинии, и прощение и жизнь для Брауна означали осуждение и смерть рабства. Он практически проиллюстрировал правду, более странную, чем вымысел, — правду более высокую, чем когда—либо знала Вирджиния, - правду более благородную и прекрасную, чем когда-либо писал Джефферсон. Он продемонстрировал концепцию святости и ценности свободы, которая по возвышенности превосходила концепцию ее собственного Патрика Генри и заставляла даже его пламенное чувство ”Свобода или смерть" казаться мрачным, пресным и эгоистичным. Генри любил свободу для себя, но этот человек любил свободу для всех людей, и для тех, кого больше всего презирали, и для тех, кого больше всего уважали. Именно в этом заключалась истинная слава миссии Джона Брауна. Он был готов отдать свою жизнь не за собственную свободу, потому что вместе с Полом он мог сказать: “Я родился свободным”. Никакая цепь не сковывала его лодыжки, никакое ярмо не натирало шею. История не знает лучшего примера чистой, бескорыстной благотворительности. Это был не европеец для кавказца - белый человек для белого человека; не богатый человек для богатого человека, но европеец для эфиопа - белый человек для черного человека— богатый человек для бедного человека — человек, которого принимали и уважали, для человека, которого презирали и отвергали. “Я хочу, чтобы вы поняли, джентльмены, - сказал он своим преследователям, - что я уважаю права беднейших и слабейших цветных людей, угнетаемых рабовладельческой системой, так же, как и права самых богатых и могущественных”. В этом у нас есть ключ ко всей жизни и карьере этого человека. В этом чувстве человечество не имеет ничего более трогательного, разум - ничего более благородного, воображение - ничего более возвышенного; и если бы мы могли свести все религии мира к одной сути, мы не нашли бы в ней ничего более божественного. Вызывает большое сожаление, что какой-нибудь великий художник, соответствующий духу мероприятия, не присутствовал при произнесении этих и подобных слов. Ситуация была захватывающей. Старик в центре возбужденной и разъяренной толпы, вдали от дома, во вражеской стране — без друга рядом — подавленный, побежденный, раненый, истекающий кровью — осыпанный упреками — почти все его храбрые товарищи мертвы — двое его верных сыновей суровы и холодны рядом с ним — читающий свой смертный приговор по его быстро истекающей крови и нарастающей слабости, как и по лицам всех вокруг него - но спокойный, собранный, храбрый, с сердцем, готовым к любой судьбе - использующий свои предполагаемые минуты смерти, чтобы объяснить свой курс и отстоять свое дело: такая тема была бы сразу же вдохновение и сила для создания одной из величайших исторических картин, когда—либо написанных ....

Для Джона Брауна, как и для любого другого человека, готового умереть за правое дело, час его физической слабости был часом его моральной силы, час его поражения был часом его триумфа, момент его пленения был венцом победы его жизни. Имея за кафедрой горы Аллегани, страну для своей церкви и весь цивилизованный мир для своей аудитории, он был в тысячу раз эффективнее как проповедник, чем как воин, и сознание этого факта было секретом его удивительного самодовольства. Могущественный стальным мечом, он был еще могущественнее с мечом истины, и этим мечом он буквально покорил горизонт. Он был более чем достойным соперником для всех Мудрецов, масонов, Валландингемов и вашингтонов, которые могли восстать против него. Они могли убить его, но не могли ответить ему.

При изучении характера и работ великого человека всегда желательно узнать, в чем он отличается от других и каковы были причины этого отличия. Такие люди, как тот, кого мы сейчас рассматриваем, выходят на сцену жизни только с большими интервалами. Не всегда легко объяснить точные и логичные причины, которые их вызывают, или тонкие влияния, которые их поддерживают, на тех огромных высотах, где мы иногда их обнаруживаем; но мы знаем, что час и человек редко бывают далеки друг от друга, и что здесь, как и везде, спрос может каким-то таинственным образом регулировать предложение. Великое беззаконие, поседевшее от старости, гордое и вызывающее, запятнавшее всю моральную атмосферу страны, подчинившее своему контролю и церковь, и государство, потребовало ошеломляющего потрясения, которое Джон Браун, казалось, особенно вдохновил нанести ему.

Помимо этой миссии, в нем не было ничего особенно примечательного. Он был торговцем шерстью и хорошо разбирался в шерсти, каким и должен быть торговец шерстью. Во всех видимых отношениях он был человеком, не похожим на других людей. Вокруг него не было никаких внешних признаков Канзаса или Харперс-Ферри. Насколько я его знал, он был уравновешенным человеком, не угрюмым, злобным и не мизантропом, но добрым, дружелюбным, обходительным и нежным в общении с мужчинами. Его слова были немногочисленны, хорошо подобраны и убедительны. Он был хорошим бизнесменом и хорошим соседом. Хороший друг, хороший гражданин, хороший муж и отец: человек, очевидно, всеми силами стремящийся проложить себе ровный и приятный путь в мире. Он любил общество, любил маленьких детей, любил музыку и любил животных. Ни для кого мир не был прекраснее, а жизнь - приятнее. Как же тогда, как я уже сказал, нам объяснить его очевидное безразличие к жизни? Я могу найти только один ответ, и это его сильная ненависть к угнетению. Я разговаривал со многими мужчинами, но не помню никого, кто казался бы так глубоко взволнованным темой рабства, как он. Он возбужденно ходил по комнате при упоминании этого слова. Он видел зло не сквозь туман или дымку, а в свете бесконечной яркости, который не оставлял вне поля зрения ни одной строчки из его десяти тысяч ужасов. Закон, религия, ученость напрасно вступались за него. Его закон в отношении этого был тем, что лорд Броэм описал как “закон превыше всех постановлений человеческих кодексов, один и тот же во все времена, один и тот же во всем мире — закон неизменный и вечный — закон, начертанный перстом Божьим на сердце человека — закон, по которому собственность в человеке является и всегда должна оставаться дикой и преступной фантазией”.

Вопреки истине и праву законодательные акты были, по его мнению, всего лишь паутиной — напыщенной пустотой человеческой гордыни, жалкими проявлениями человеческого ничтожества. Он обычно говорил: “Всякий раз, когда нужно сделать что-то правильное, есть ”так говорит Господь", что это будет сделано".

Следует признать, что Браун взял на себя огромную ответственность, развязав войну против мирных жителей Харперс-Ферри, но следует также помнить, что в его глазах рабовладельческое сообщество не могло быть мирным, а находилось, по сути дела, в состоянии непрекращающейся войны. Для него такое сообщество было не более священным, чем банда разбойников: любой имел право нападать на него днем или ночью. Он не видел никакой надежды на то, что рабство когда-либо будет отменено моральными или политическими средствами: “Он знал, - сказал он, - гордые и черствые сердца рабовладельцев и что они никогда не согласятся отдать своих рабов, пока не почувствуют, что над их головами висит большая дубинка”.

За пять лет до этого события в Харперс-Ферри, когда конфликт между свободой и рабством с каждым часом становился все жарче и жарче, неуклюжая государственная мудрость национального правительства отменила миссурийский компромисс и, таким образом, сделала территорию Канзаса призом, за который будут сражаться Север и Юг. О замечательной роли Брауна в этом состязании уже упоминалось, и это, несомненно, помогло ему подготовиться к финальной трагедии, и хотя это ни в коей мере не привело к разработке плана, это утвердило его в нем и ускорило его исполнение.

Во время его четырехлетней службы в Канзасе мне посчастливилось часто его видеть. Во время своих поездок на территорию и обратно он иногда останавливался в моем доме на несколько дней, а однажды и на несколько недель. Именно в этот последний раз свобода одержала победу в Канзасе, и он почувствовал, что отныне должен посвятить себя тому, что считал своей более важной работой. Это было темой всех его разговоров, наполнявших его ночи мечтами, а дни видениями. Случай из его детства может в какой-то мере объяснить сильное отвращение, которое он испытывал к рабству. По какой-то причине его отправили в штат Кентукки, где он познакомился с мальчиком-рабом примерно его возраста, которого очень полюбил. Однажды за какой-то мелкий проступок этот мальчик был подвергнут жестокому избиению. Удары наносились железной лопатой и обрушивались быстро и яростно на его стройное тело. Рожденный в свободном государстве и непривычный к подобным сценам жестокости, юный Браун чистой и чувствительной душой возмутился при виде этого шокирующего зрелища, и в том раннем возрасте он поклялся в вечной ненависти к рабству. Прошедшие годы так и не стерли этого впечатления, и он нашел в этом раннем опыте аргумент против презрения к мелочам. Верно, что мальчик - отец мужчины. Из желудя вырастает дуб. Отпечаток лошадиной ноги на песке наводил на мысль об искусстве печати. Падение яблока указывало на закон всемирного тяготения. Слово, оброненное в Венсенских лесах королевскими охотниками, дало Европе и всему миру “Вильгельма Молчаливого” и тридцатилетнюю войну. Избиение раба-еврея египтянином создало Моисея, а нанесение аналогичного ущерба беспомощному мальчику-рабу на нашей собственной земле, возможно, стало причиной, сорок лет спустя, рейда Джона Брауна и Харперс-Ферри.

Большинство из нас может вспомнить какое-то событие или инцидент, которые когда-то пришли к нам и стали постоянной частью нашей жизни. Такой случай произошел со мной в 1847 году. Затем я имел честь провести день и ночь под крышей человека, чей характер и разговор произвели очень глубокое впечатление на мой разум и сердце; и поскольку это обстоятельство не совсем выходит за рамки наших нынешних наблюдений, вы простите на минуту кажущееся отступление. Имя человека, о котором шла речь, было несколько раз упомянуто при мне таким тоном, что мне стало любопытно увидеть его и познакомиться с ним. Он был торговцем, и наша первая встреча состоялась в его магазине — солидном кирпичном здании, свидетельствующем о процветающем бизнесе. После нескольких минут пребывания здесь, достаточных для того, чтобы я мог понаблюдать за чистотой и порядком в этом месте, он проводил меня в его резиденцию, где я был любезно принят его семьей как ожидаемый гость. Я был немного разочарован внешним видом дома этого человека, потому что, увидев его прекрасный магазин, я был готов увидеть прекрасное жилище; но этой логике полностью противоречили факты. Дом был небольшим, деревянным, на глухой улочке в районе рабочих и механиков, достаточно респектабельным, но не совсем тем местом, где можно было бы ожидать найти жилище преуспевающего торговца. Каким бы простым ни был внешний вид, внутри было еще проще. Его убранство могло бы понравиться спартанцу. Потребовалось бы больше времени, чтобы сказать, чего в нем не было, чем того, что было: ни диванов, ни подушек, ни занавесок, ни ковров, ни мягких кресел-качалок, располагающих к расслабленности, отдыху или безмятежности. Мой первый прием пищи прошел под неправильным названием "чай". Это был не чай с тостами, а картофель, капуста и говяжий суп - такая еда, которая может понравиться человеку, целый день ходившему за плугом или совершившему форсированный марш в дюжину миль по неровной земле в морозную погоду. Не покрытый краской, шпоном, лаком или скатертью, стол безошибочно заявлял о себе как о сосновом, так и о самом простом изделии. Никто из наемных работников не переходил из кухни в столовую, с изумлением глядя на цветного мужчину за столом белого. Мать, дочери и сыновья готовили еду, и делали это хорошо. Я не услышал никаких извинений за то, что они делали свою собственную работу; они проходили через это, как будто привыкли к этому, не тронутые никакой мыслью о деградации или неприличии. Ужин закончился, мальчики помогли убрать со стола и вымыть посуду. Такой стиль ведения домашнего хозяйства показался мне немного странным. Я упоминаю об этом, потому что ведение домашнего хозяйства заслуживает размышлений. Дом - это больше, чем кирпич и строительный раствор, дерево или краска; по крайней мере, так было для меня. В своей простоте он был правдивым отражением своих обитателей: здесь не было ни маскировки, ни иллюзий, ни притворства, но суровая правда и твердая цель дышали во всем его устройстве. Я недолго пробыл в обществе хозяина этого дома, прежде чем обнаружил, что он действительно здесь хозяин и, вероятно, станет и моим, если я пробуду с ним долго. Он соответствовал представлению святого Павла о главе семьи — его жена верила в него, а дети смотрели на него с благоговением. Когда бы он ни говорил, его слова привлекали серьезное внимание. Его доводы, которым я в некоторых моментах осмеливался возражать, казалось, убедили всех, его призывы тронули всех, и его воля произвела на всех впечатление. Конечно, я никогда не чувствовал себя в присутствии более сильного религиозного влияния, чем находясь в этом доме. “Бог и долг, Бог и обязанность” золотой нитью пронизывают все его высказывания, и его семья ответила готовым “Аминь”. Лично он был худощавым и жилистым, вылепленным из лучших образцов Новой Англии, созданным для трудных времен, приспособленным справляться с самыми суровыми испытаниями. Одетый в простую американскую шерстяную одежду, обутый в сапоги из воловьей кожи и в галстук из того же прочного материала, ростом под шесть футов, весом менее ста пятидесяти фунтов. по весу, в возрасте около пятидесяти лет, он представлял собой фигуру, прямую и симметричную, как горная сосна. Его осанка была необычайно впечатляющей. Голова у него была не большая, но компактная и высокая. Его волосы были жесткими, жесткими, слегка седоватыми, коротко подстриженными и росли близко ко лбу. Его лицо было гладко выбрито и открывало волевой квадратный рот, поддерживаемый широким и выступающим подбородком. Глаза у него были ясные и серые, и в разговоре они чередовались со слезами и огнем. На улице он двигался длинным пружинистым шагом скаковой лошади, поглощенный собственными размышлениями, не ища и не избегая наблюдения. Таков был человек, чье имя, как я слышал, произносили шепотом, таков был дом, в котором он жил, такова была его семья и ведение домашнего хозяйства, и таков был капитан Джон Браун.

На этой встрече он сказал мне, что пригласил меня к себе домой с особой целью изложить мне свой план скорейшего освобождения моей расы. Он, казалось, почувствовал противодействие с моей стороны, когда завел эту тему и задел мое тщеславие, сказав, что наблюдал за моим курсом дома и за границей и хочет моего сотрудничества. Он сказал, что последние тридцать лет искал цветных мужчин, которым он мог бы безопасно раскрыть свой секрет, и временами почти отчаялся найти таких, но теперь он приободрился, потому что увидел, как со всех сторон поднимаются головы, которым, как он думал, он мог бы безопасно поделиться своим планом. Поскольку этот план тогда был у него в голове, он был очень прост и заслуживал всяческих похвал. Оно не предусматривало, как предполагали многие, всеобщего восстания среди рабов и всеобщей резни рабовладельцев (восстание, которое, по его мнению, только уничтожит цель), но оно предусматривало создание вооруженных сил, которые должны были действовать в самом сердце Юга. Он был не прочь пролить кровь и считал, что практика ношения оружия была бы полезна цветным людям, поскольку это дало бы им чувство мужественности. Ни один человек, по его словам, не может иметь самоуважения или быть уважаемым, если он не будет бороться за свою свободу. Он привлек мое внимание к большой карте Соединенных Штатов и указал мне на обширные Аллегани, простирающиеся от границ Нью-Йорка до Южных штатов. “Эти горы, ” сказал он, - являются основой моего плана. Бог даровал этим холмам силу свободы; они были размещены здесь, чтобы помочь освобождению вашей расы; они полны естественных фортов, где один человек для защиты был бы равен сотне для нападения; они также полны хороших укрытий, где можно было бы спрятать большое количество людей, сбить с толку и ускользнуть от преследования на долгое время. Я хорошо знаю эти горы и мог бы отвести в них группу людей и удержать их там, несмотря на все попытки Вирджинии сместить меня и изгнать вон. Сначала я бы взял около двадцати пяти отборных мужчин и начал с малого, снабдил бы их оружием и боеприпасами, разместил бы их отрядами по пять человек на линии в двадцать пять миль, чтобы эти отряды какое-то время занимались сбором рекрутов с окрестных ферм, выискивая и отбирая самых беспокойных и отважных ”. Он видел, что в этой части работы необходимо соблюдать максимальную осторожность, чтобы не допустить предательства и разоблачения; на эту опасную работу следует посылать только самых добросовестных и умелых. Проявляя осторожность и предприимчивость, он думал, что вскоре сможет собрать отряд из ста выносливых людей, людей, которые были бы довольны вести свободную и полную приключений жизнь, к которой он предлагал их приучить. Когда они будут должным образом пробурены и каждый найдет место, для которого он лучше всего подходит, они начнут работать всерьез; они будут массово прогонять рабов, удерживать сильных и храбрых в горах, а слабых и робких отправлять на Север по подземной железной дороге; его операции будут расширяться с увеличением численности и не будут ограничиваться одним населенным пунктом. В некоторых случаях к рабовладельцам следует подойти в полночь и сказать, чтобы они отдали своих рабов и позволили им взять своих лучших лошадей, на которых они могли бы уехать. По его словам, рабство - это состояние войны, участниками которой рабы являются не по своей воле, и, следовательно, они имеют право на все, что необходимо для их мира и свободы. Он не проливал крови и избегал драки, за исключением случаев самообороны, когда, конечно, делал все, что в его силах. Он полагал, что это движение ослабит рабство двумя способами— во-первых, сделав собственность рабов ненадежной, оно станет нежелательным; и, во-вторых, оно поддержит антирабовладельческую агитацию и приковает к ней внимание общественности и, таким образом, приведет к принятию мер по полному искоренению этого зла. Он считал, что необходимо что-то ошеломляющее, чтобы не дать угаснуть волнениям по этому вопросу; что Национальное законодательство почти отменило рабство в Вирджинии. Восстание Тернера, и он думал, что его метод быстро положит этому конец, как в Мэриленде, так и в Вирджинии. Проблема заключалась в том, чтобы найти подходящих людей для начала и достаточно денег, чтобы вооружить их. Он принял простой и экономичный образ жизни, о котором я уже говорил, чтобы накопить деньги для этой цели. Это было сказано отнюдь не хвастливым тоном, поскольку он чувствовал, что и так уже слишком долго медлил и у него не было возможности похвастаться ни своим рвением, ни самоотречением.

С 8 часов вечера до 3 часов ночи капитан Дж. Мы с Брауном сидели лицом к лицу, он спорил в пользу своего плана, а я находил все возможные возражения против него. Теперь отмечай! эта наша встреча состоялась за целых двенадцать лет до забастовки в Харперс-Ферри. Все это время он наблюдал и ждал, когда поднимутся подходящие головы или “всплывут”, как он говорил, среди миллионов соболей, которым он мог довериться; следовательно, между его мыслью и поступком прошло сорок лет. Сорок лет, хотя и небольшой срок в жизни нации, - это долгий срок в жизни человека; и вот сорок долгих лет этот человек боролся с этой единственной идеей; подобно Моисею, он провел сорок лет в пустыне. Юность, зрелость, средний возраст пришли и ушли; были заключены два брака, двадцать детей называли его отцом; и сквозь все бури и превратности напряженной жизни эта единственная мысль, подобно ангелу в горящем кусте, сияла перед ним своим ярким светом, призывая его продолжать свою работу. Подобно Моисею, он находил оправдания, и, как и в случае с Моисеем, его оправдания были отвергнуты. Ничто не должно больше откладывать то, что было для него божественным повелением, исполнение которого казалось ему единственным оправданием существования. Он часто говорил мне, что, хотя жизнь была ему приятна, он охотно отдал бы ее за свободу моего народа; и однажды он добавил, что прожил примерно столько же, сколько большинство людей, поскольку спал меньше, и если бы он сейчас отдал свою жизнь, потеря была бы невелика, потому что на самом деле он не знал лучшего применения для нее. Во время его последнего визита к нам в Рочестер в газетах появилась трогательная история, связанная с ужасами войны сипаев в Британской Индии. Шотландский миссионер и его семья оказались в руках врага и должны были быть убиты на следующее утро. Ночью, когда они потеряли всякую надежду на спасение, внезапно жена заявила, что помощь придет. Приложив ухо к земле, она заявила, что услышала лозунг — шотландскую военную песню. Долгие ночные часы никто из членов семьи, кроме нее самой, не слышал приближающейся музыки. “Вы не слышите этого? Вы не слышите этого?” - спрашивала она, но они этого не слышали. Когда медленно забрезжило утро, шотландский полк был обнаружен действительно расположившимся лагерем около них, и они были спасены от угрожавшей резни. Это обстоятельство, возникшее в такое время, заставило капитана Дж. Придумайте новое радостное слово. Утром он подходил к столу с сияющим лицом, говорил, что слышал этот лозунг, и добавлял: “Разве вы не слышали? Разве ты не слышишь этого? Увы! подобно шотландскому миссионеру, я был вынужден сказать “Нет”. За две недели до спланированного нападения капитан. Браун пригласил меня встретиться с ним в старом каменоломне на реке Конекочеки, недалеко от города Чемберсбург, Пенсильвания. Его оружие и боеприпасы хранились в этом городе и должны были быть перевезены в Харперс-Ферри. В компании Шилдса Грина я подчинился вызову и, точно в назначенный час, мы встретились с милым стариком вместе с Каги, его секретарем, в условленном месте. Наша встреча была в некотором смысле военным советом. Мы провели субботу и следующее воскресенье в совещаниях по вопросу, следует ли тогда предпринять отчаянный шаг или следует выполнить старый план, как уже описано. Он был за то, чтобы сразу смело атаковать Харперс-Ферри и после этого рисковать попасть в горы. Я был за то, чтобы вообще избегать Харперс-Ферри. Шилдс Грин и мистер Каги все это время оставались молчаливыми слушателями. Нет необходимости повторять здесь то, что было сказано после того, что произошло. Достаточно того, что после всего, что я мог сказать, я увидел, что мой старый друг твердо решил следовать своим курсом и что вести переговоры было бесполезно. В конце концов я сказал ему, что присоединиться к нему для меня невозможно. Я мог видеть Харперс-Ферри только как стальную ловушку, а нас самих - не с той стороны от нее. Он пожалел о моем решении, и мы расстались.

До сих пор я говорил исключительно о капитане. Коричневый. Позвольте мне сказать пару слов о его храбрых и преданных людях, и в первую очередь о Шилдс Грин. Он был беглым рабом из Чарльстона, Южная Каролина, и доказал свою любовь к свободе, сбежав из рабства и преодолев множество опасностей, добрался до Рочестера, где жил в моей семье и где встретил человека, с которым взошел на эшафот. Собираясь уходить, я сказал ему: “Итак, Шилдс, вы слышали наш разговор. Если ввиду этого ты не хочешь оставаться, тебе стоит только сказать об этом, и ты сможешь вернуться со мной.” Он ответил: “Я уверен, что пойду со стариком”; и он пошел с ним в бой и на виселицу, и держался так же величественно, как любой из них. В тот момент , когда капитан Дж . Браун был окружен, и все шансы на побег были отрезаны, Грин был в горах и мог бы совершить побег, как это сделал Осборн Андерсон, но когда его попросили сделать это, он ответил так же, как и в Чемберсбурге: “Я уверен, что спущусь вниз вместе со стариной”. Когда он сидел в тюрьме в Чарльзтауне и ему не разрешали видеться со своим старым другом, его верность ему ни в коей мере не ослабла, и те, кто с ним разговаривал, не могли добиться от него никаких жалоб на Брауна.

Если в память Джона Брауна будет установлен памятник, а так и должно быть, форма и название Shields Green должны быть на нем на видном месте. Примечательный факт, что в этой небольшой компании мужчин только один проявил какие-либо признаки слабости или сожаления о том, что он сделал или пытался сделать. Бедный Повар не выдержал и попытался спасти свою жизнь, представив, что его обманули и соблазнили ложными обещаниями. Но Стивенс, Хэзлетт и Грин пошли навстречу своей гибели как герои, какими они и были, безропотно, без сожаления, одинаково веря в своего капитана и свое дело.

Для катастрофического прекращения этого вторжения было названо несколько причин. Было сказано, что капитан. Браун счел необходимым нанести удар до того, как был готов; что люди обещали присоединиться к нему с Севера, но не прибыли; что трусливые негры не пришли к нему на помощь, как он ожидал, но истинная причина, изложенная им самим, противоречит всем этим теориям, и его заявление не вызывает возражений. Среди вопросов, заданных ему мистером Валландингемом после его пленения, были следующие: “Ожидали ли вы всеобщего восстания рабов в случае вашего успеха?” На это он ответил: “Нет, сэр, и я не желал этого. Я рассчитывал время от времени набираться сил, а затем выпускать их на свободу”. “Вы рассчитывали удерживать здесь власть до тех пор?” Ответ: “Ну, возможно, у меня была совсем другая идея. Я не знаю, как мне следует раскрывать свои планы. Я здесь раненый и пленник, потому что по глупости позволил себе быть таким. Ты преувеличиваешь свою силу, когда предполагаешь, что меня могли похитить, если бы я этого не допустил. Я слишком запоздал после начала открытого нападения, задержав свои передвижения до вечера понедельника и вплоть до прибытия правительственных войск. Это все из-за моего желания пощадить чувства моих заключенных и их семей”.

Но вопрос в том, потерпел ли Джон Браун неудачу? Ему, конечно, не удалось выбраться из Харперс-Ферри до того, как его сбили солдаты Соединенных Штатов; ему не удалось спасти свою собственную жизнь и повести освободительную армию в горы Вирджинии. Но он поехал в Харперс-Ферри не для того, чтобы спасти свою жизнь. Истинный вопрос в том, обнажил ли Джон Браун свой меч против рабства и тем самым напрасно лишился жизни? и на это я отвечу десять тысяч раз: Нет! Ни один человек не терпит неудачи и не может потерпеть неудачу, если так великодушно отдает себя и все, что у него есть, праведному делу. Ни один человек, который в час крайней нужды, на пути навстречу позорной смерти, мог настолько забыться, чтобы остановиться и поцеловать маленького ребенка, представителя ненавистной расы, за которую он собирался умереть, ни при каких обстоятельствах не мог потерпеть неудачу. Потерпел ли Джон Браун неудачу? Спросите Генри А. Уайза, в доме которого менее чем через два года после этого открылась школа для освобожденных рабов. Потерпел ли Джон Браун неудачу? Спросите Джеймса М. Мейсона, автора бесчеловечного закона о беглых рабах, который был заключен в тюрьму в Форт-Уоррене как предатель менее чем через два года после того, как он стоял над распростертым телом Джона Брауна. Потерпел ли Джон Браун неудачу? Спросите Клемента К. Валландингема, еще одного члена инквизиционной партии; ибо он тоже утонул в огромном водовороте, созданном мощной рукой этого дерзкого захватчика. Если Джон Браун не положил конец войне, которая положила конец рабству, он, по крайней мере, начал войну, которая положила конец рабству. Если мы посмотрим на даты, места и людей, которым выпала эта честь, мы обнаружим, что не Каролина, а Вирджиния - не Форт Самптер, но Харперс Ферри и арсенал — не полковник Дж. Андерсон, но не Джон Браун, начал войну, которая положила конец американскому рабству и сделала Америку свободной Республикой. Пока не был нанесен этот удар, перспектива свободы была смутной, призрачной и неопределенной. Непреодолимый конфликт состоял из слов, голосований и компромиссов. Когда Джон Браун протянул руку, небо очистилось. Время для компромиссов прошло — вооруженные силы свободы стояли лицом к лицу над пропастью распавшегося Союза - и лязг оружия был уже близок. Юг поставил все на то, чтобы завладеть федеральным правительством, но, не сумев этого сделать, обнажил меч восстания и таким образом сделал свое собственное, а не Брауновское, проигранное дело века.

ЦВЕТНАЯ ЛИНИЯ (1881)


Ффу зол являются менее доступным силе разума, или более живучи жизни и питания, чем давнее предубеждение. Это моральный беспорядок, который создает условия, необходимые для его собственного существования, и укрепляет себя, отвергая все противоречия. Он рисует отвратительную картину в соответствии со своим собственным больным воображением и искажает черты воображаемого оригинала, чтобы соответствовать портрету. Как те, кто верит в видимость призраков, могут легко увидеть их, так и всегда легко увидеть отталкивающие качества в тех, кого мы презираем и ненавидим.

Расовые предрассудки в какой-то момент своей истории поражали все народы. “Я святее тебя” - это хвастовство рас, так же как и фарисейское. Долгое время после норманнского вторжения и упадка норманнского могущества, долгое время после того, как крепкий сакс стряхнул с себя пыль своего унижения и величественно заявлял о своих великих качествах во всех направлениях, потомки захватчиков продолжали считать своих саксонских братьев сделанными из более грубой глины, чем они сами, и были не очень довольны, когда кто-то из бывшей покоренной расы встал между солнцем и их благородством. Видя в саксе слугу, конюха и простую работягу, угнетенного и удрученного на протяжении веков, было легко наделить его всевозможными отвратительными особенностями и отказать ему во всех мужественных качествах. Хотя прошло восемьсот лет с тех пор, как норманнская власть вошла в Англию, и саксы на протяжении веков передавали миру свою ученость, свою литературу, свой язык и свои законы успешнее, чем любой другой народ на земном шаре, люди в этой стране все еще хвастаются своим нормандским происхождением и нормандскими совершенствами. Это суеверие о былом величии служит для того, чтобы заполнить сморщенные стороны бессмысленной расовой гордости, которая сохраняется после того, как ее могущество исчезло. Преподнося урок, сильно отличающийся от того, на который рассчитана эта статья, великий Дэниел Вебстер однажды сказал жителям Массачусетса (чьи предрассудки в данном конкретном случае были справедливы), что они “покорили море и покорили сушу”, но что “им осталось победить свои предрассудки”. Когда-то нам рассказывали, что жители некоторых городков Йоркшира питали столь сильное и жестокое предубеждение против незнакомцев и иноземцев, что любого, кто отважился бы пройти по их улицам, забросали бы камнями.

Из всех рас и разновидностей людей, которые страдали от этого чувства, цветное население этой страны пострадало больше всего. Они не могут прибегнуть ни к каким маскировкам, которые позволят им избежать его смертельной цели. Они несут перед собой доказательства, свидетельствующие о том, что их преследуют. Они находятся на крайней грани отличия от европеоидной расы, и их африканское происхождение можно распознать сразу, хотя они могут быть несколько далеки от типичной африканской расы. Они могут протестовать подобно Шейлоку— “Разве у еврея нет глаз? разве у еврея нет рук, органов, размеров, чувств, привязанностей, страстей? накормленный той же пищей, раненный тем же оружием, подверженный тем же болезням, исцеляемый теми же средствами, согреваемый и охлаждаемый теми же летом и зимой, как христианин?” — но такое красноречие бесполезно. Они негры — и этого достаточно, с точки зрения этого необоснованного предрассудка, чтобы оправдать унижение достоинства и насилие. Почти во всех сферах американской жизни они сталкиваются с этим коварным влиянием. Оно наполняет воздух. Оно встречается с ними в мастерской и на заводе, когда они устраиваются на работу. Он встречает их в церкви, в отеле, у урны для голосования и, что хуже всего, он встречает их в ложе присяжных. Не совершая преступлений против закона или Евангелия, цветной человек является Жаном Вальжаном американского общества. Он сбежал с галер, и, следовательно, все обвинения против него. Мастерская лишает его работы, гостиница - крова; урна для голосования - честного голосования, а скамья присяжных - справедливого судебного разбирательства. Он перестал быть рабом общества. Возможно, сейчас его не покупают и не продают, как скотину на рынке, но он загнанная жертва предрассудка, хорошо рассчитанного на то, чтобы подавить его мужественные амбиции, парализовать его энергию и сделать его удрученным и бездуховным человеком, если не злейшим врагом общества, способным посягать на жизнь и собственность и вообще создавать проблемы.

Когда этот злой дух является судьей, присяжными и обвинителем, не менее чем неопровержимых доказательств достаточно, чтобы преодолеть силу неблагоприятных предположений.

Все, что направлено против человека с ненавистным цветом кожи, немедленно принимается как должное; в то время как все, что говорит в его пользу, воспринимается с подозрением и сомнением.

Мальчика такого цвета находят в его постели связанным, изуродованным и истекающим кровью, когда сразу же отбрасывается весь обычный опыт и предполагается, что он виновен в нанесенном ему самому оскорблении; неделями и месяцами его судят за это преступление, и прилагаются все усилия, чтобы запутать беднягу в запутанных сетях показаний экспертов (наименее достоверных из всех улик). Тот же самый дух, который немедленно принимает все против нас, с такой же готовностью отрицает или объясняет все в нашу пользу. Нам, как расе, даже не позволено присваивать добродетели и достижения наших отдельных представителей. Мужественность, способности, образованность, похвальные амбиции, героическое служение любому из нас легко поставить в заслугу высшей расе. Одной капли тевтонской крови достаточно, чтобы объяснить все хорошие и выдающиеся качества, иногда сочетающиеся с цветной кожей; и, с другой стороны, одной капли негритянской крови, хотя и в венах человека тевтонской белизны, достаточно, чтобы определить все оскорбительные и неблагородные качества. В присутствии этого духа, если совершено преступление, а преступник положительно неизвестен, подозрительного вида цветной мужчина наверняка был замечен по соседству. Если безоружный цветной человек будет застрелен и умрет на месте, присяжные, находясь под влиянием этого духа, без колебаний признают убитого настоящим преступником, а убийцу невиновным.

Теперь давайте рассмотрим этот вопрос немного внимательнее. Утверждается, что этот чудодейственный предрассудок — эта моральная магия, которая может превратить добродетель в порок, а невинность в преступление; которая делает мертвого человека убийцей и делает живое убийство безвредным — является естественным, инстинктивным и непобедимым атрибутом белой расы, который невозможно искоренить; что даже сама эволюция не может вывести нас за его пределы. Увы этому бедному страдающему миру (ибо четыре пятых человечества цветные), если это утверждение верно! В этом случае люди навсегда обречены на несправедливость, угнетение, ненависть и раздоры; и религиозные чувства мира с их великой идеей человеческого братства, “миром на земле и доброй волей к людям” и его золотым правилом должны быть признаны мечтой, заблуждением и ловушкой.

Но является ли это цветовое предубеждение тем естественным и неизбежным, за что себя выдает? Если это так, то совершенно бесполезно писать против этого, проповедовать, молиться, издавать законы против этого или принимать конституционные поправки против этого. Природа возьмет свое, и с таким же успехом можно проповедовать и молиться лошади против бега, рыбе против плавания или птице против полета. К счастью, однако, есть веские основания для того, чтобы поставить под сомнение эту высокую претензию на вульгарное и порочное предубеждение.

Если бы я мог поговорить на эту тему со всеми моими белыми соотечественниками, я бы сказал им языком Священного Писания: “Придите и давайте рассуждать вместе”. Теперь, не будучи слишком элементарным и формальным, здесь можно заявить, что есть по крайней мере семь моментов, которые искренние люди, скорее всего, признают, но которые, если их признать, окажутся фатальными для популярной мысли и практики того времени.

Первый. Если то, что мы называем предубеждением против цвета кожи, является естественным, то есть частью самой человеческой природы, из этого следует, что оно должно быть присущим человеческой природе и будет и должно проявляться всякий раз, когда и где две расы вступают в контакт. Это не зависело бы ни от широты, ни от долготы, ни от высоты; но, подобно огню и пороху, всякий раз, когда их соединяют, происходит взрыв презрения, отвращения и ненависти.

Во-вторых. Если удастся доказать, что где-либо на земном шаре есть хоть одна значительная страна, где контакт африканцев и кавказцев не сопровождается таким взрывом межрасового гнева, то есть основания сомневаться в том, что это предубеждение является неискоренимой частью человеческой природы.

В-третьих. Если это так называемое естественное, инстинктивное предубеждение может быть удовлетворительно объяснено фактами и соображениями, совершенно не зависящими от особенностей цвета кожи соответствующих рас, таким образом помещая его в число вещей, подвластных человеческой воле и контролю, мы можем рискнуть отрицать претензии, выдвигаемые на него во имя человеческой природы.

В-четвертых. Если сколько-нибудь значительное число белых людей преодолело в себе этот предрассудок, отбросило его как недостойное чувство и пережило операцию, этот факт показывает, что этот предрассудок ни в коем случае не является жизненно важной частью человеческой природы и может быть устранен из расы без вреда.

В-пятых. Если это предубеждение, в конце концов, окажется, по своей сути и в своем естественном проявлении, просто предубеждением против условий, а не против расы или цвета кожи, и что оно исчезает, когда то или иное условие отсутствует, тогда аргумент, взятый из природы белой расы, рушится.

В-шестых. Если предрассудки по поводу расы и цвета кожи естественны только в том смысле, что невежество, суеверия, фанатизм и порок естественны, то у них нет лучшей защиты, чем они, и их следует презирать и устранять из человеческих отношений как врага мира, благого порядка и счастья человеческого общества.

В-седьмых. Если, более того, это отвращение к негру возникает из-за того факта, что он такой, каким мы его видим, - бедный, бездуховный, невежественный и деградировавший, тогда все, что есть гуманного, благородного и высшего в сознании высшей и более удачливой расы, будет желать, чтобы все произвольные барьеры, препятствующие его мужественности, интеллекту и возвышению, были устранены и ему был предоставлен справедливый шанс в расе на жизнь.

Первое из этих утверждений не требует обсуждения. Оно сразу же заслуживает понимания. Природные качества обычны и универсальны и существенно не меняются ни в горах, ни в долине. Поэтому я перехожу ко второму пункту — существованию стран, где этот пагубный предрассудок, каким мы его знаем в Америке, не превалирует; где характер, а не цвет кожи является основанием для рассмотрения; где право чернокожего человека быть мужчиной и мужчиной среди мужчин не ставится под сомнение; где он может, не оскорбляя, даже считать себя джентльменом. Тому, что в мире существуют такие страны, есть достаточно доказательств. Умные и наблюдательные путешественники, не имеющие никакой теории для подтверждения, люди, чьи показания были бы безоговорочно приняты в отношении любого другого вопроса и не должны подвергаться сомнению в этом, говорят нам, что они не находят предрассудков по поводу цвета кожи в Европе, за исключением проживающих там американцев. В Англии и на Континенте цветной человек является объектом ненависти не больше, чем любой другой человек. Он смешивается с толпой, не подвергаясь сомнениям, не нанося оскорблений. В течение двух лет, которые писатель провел за границей, хотя он много бывал в обществе и иногда бывал в компании лордов и леди, он не помнит ни одного слова, взгляда или жеста, которые свидетельствовали бы о малейшем отвращении к нему из-за цвета кожи. Его опыт не был в этом отношении исключительным. Господа. Ремонд, Уорд, Гарнет, Браун, Пеннингтон, Краммелл и Брюс, все цветные, а некоторые и черные, свидетельствуют об одном и том же. Если то, что говорят эти джентльмены (а это может быть подтверждено тысячью свидетелей), правда, то в Англии нет предубеждения против цвета кожи, за исключением того, что оно занесено туда американцами — занесено туда как моральная болезнь из зараженной страны. Это американское, а не европейское; локальное, а не всеобщее; ограниченное, а не универсальное, и его следует приписывать искусственным условиям, а не какому-либо фиксированному и универсальному закону природы.

Третий момент таков: может ли это предубеждение против цвета кожи, как его называют, быть объяснено внешними и независимыми от расы или цвета обстоятельствами? Если это можно объяснить таким образом, то инкуб может быть удален из груди как белого, так и черного населения этой страны, а также из той многочисленной промежуточной популяции, которая возникла между этими предполагаемыми непримиримыми крайностями. Это поможет нам увидеть, что нет необходимости в том, чтобы эфиоп менял свою кожу, и нет необходимости в том, чтобы белый человек менял существенные элементы своей природы, чтобы между двумя расами могло существовать взаимное уважение.

Теперь легко объяснить условия вне зависимости от расы или цвета кожи, из-за которых могут возникать чувства, сродни тем, которые мы называем предрассудками. Человек, не имеющий возможности или расположения заплатить справедливый долг, не чувствует себя спокойно в присутствии своего кредитора. Он не хочет встречаться с ним на улице или на рыночной площади. Такая встреча ставит его в неловкое положение. Он скорее придерется к счету, чем заплатит долг, и сам кредитор вскоре приобретет в глазах должника качества, не совсем ему по вкусу.

Кто-то хорошо сказал: мы можем легко простить тех, кто причиняет нам боль, но трудно простить тех, кому мы причиняем боль. Величайший вред по эту сторону смерти, который один человек может нанести другому, состоит в том, чтобы поработить его, стереть его личность, унизить его мужественность и низвести его до положения вьючного животного; и именно это делалось здесь на протяжении более чем двух столетий. Ни один другой народ под небесами, какого бы типа или дарований он ни обладал, не мог бы быть так порабощен, не впадая в презрение со стороны тех, кто их порабощает. Их рабство само по себе придало бы им отвратительные черты и дало бы их угнетателям аргументы в пользу угнетения. Помимо долгих лет несправедливости и увечий, причиненных цветной расе в этой стране, и влияния этих несправедливостей на эту расу морально, интеллектуально и физически, развращающих их мораль, затемняющих их умы и выворачивающих их тела и конечности из всякого подобия симметрии, на них давящей тяжестью навалилась гора золота — неисчислимые миллионы долларов. В течение всех лет их рабства рабовладелец был прямо заинтересован в дискредитации личности тех, кем он владел как собственностью. У каждого человека, вложившего таким образом тысячу долларов, была тысяча причин изобразить чернокожего человека пригодным только для рабства. Сделав его спутником лошадей и мулов, он, естественно, попытался оправдать себя, предположив, что негр ненамного лучше мула. Владельцы собственности на двести миллионов долларов в виде человеческого имущества приобрели средства влияния на прессу, кафедры и политиков, и с помощью этих инструментов они принижали наши добродетели и преувеличивали наши пороки, и сделали нас одиозными в глазах мира. Когда-то рабство обладало властью назначать и смещать президентов, толковать закон, диктовать политику, устанавливать национальные манеры и обычаи, толковать Библию и контролировать церковь; и, вполне естественно, старые хозяева ставили себя настолько же высоко, насколько они ставили мужественность негров слишком низко. Из глубин рабства вышли этот предрассудок и эта цветовая граница. Она достаточно широка и черна, чтобы объяснить все пагубные влияния, которые сегодня обрушиваются на недавно освобожденные миллионы. В ответ на этот аргумент, возможно, скажут, что негру теперь не с чем бороться в рабстве и что, будучи свободным в течение последних шестнадцати лет, он должен был бы к этому времени отказаться от унизительных качеств, которые рабство ранее приписывало ему. Все это верно по букве, но совершенно неверно по духу. Рабство действительно исчезло, но его тень все еще витает над страной и в той или иной степени отравляет моральную атмосферу во всех частях республики. Денежный мотив для нападения на негров, который олицетворяло рабство, действительно отсутствует, но любовь к силе и господству, усиленная двумя столетиями безответственной власти, все еще остается.

Теперь, когда показано, как рабство создало и поддерживало это предубеждение против расы и цвета кожи, а также мощный мотив для его создания, остальные четыре пункта, выдвинутые против него, не нуждаются в подробном обсуждении, а могут быть упомянуты лишь в общих чертах.

Если то, что называется инстинктивное отвращение белой расы для окрашенных, когда анализируется, рассматривается таким же, как то, что мужчины чувствуют или чувствовали по отношению к другим объектам полностью только цвет; если она должна быть такой же, как иногда выставляется надменный и богатый смиренным и нищим, таким же, как Брахман ощущает по отношению к низшей касте, как и Норман почувствовал в сторону Саксона, то же, что заветные турок против христиан, такой же, как христиане испытывали к евреям, таким же, как и убийство христианина в Валахии, называет его “собаки” в Константинополе, угнетает и преследует еврея в Берлине, выслеживает Социалистическая в Санкт-Петербурге, ездит на иврите в отеле в Саратога, что презирает ирландец в Лондоне, так же, как католики когда-то испытывал к протестантам, та же, что и оскорбления, злоупотребления, и убивает китаец на Тихоокеанском склоне — тогда, возможно, мы достаточно хорошо подтверждают, что действительно, эта предвзятость имеет ничего общего с расой или цветом кожи, и что его мотивом и главной движущей силой в какой-то иной источник, с которым простые факты цвета и расы не имеют ничего общего.

В конце концов, некоторые очень хорошо информированные и исполненные самых добрых намерений люди прочтут то, что я сейчас сказал, и то, что кажется мне таким справедливым и разумным, и по-прежнему будут настаивать на том, что цвет кожи негра имеет какое-то отношение к чувству, испытываемому к нему; что белый человек естественным образом содрогается при мысли о контакте с чернокожим — что это импульс, которому он не может ни сопротивляться, ни контролировать. Давайте посмотрим, обоснован ли этот вывод. Аргумент несостоятелен, когда он доказывает слишком мало или слишком много, или когда он ничего не доказывает. Если цвет является оскорблением, то это так, совершенно независимо от мужественности, которую он скрывает. В самом цвете должно быть что-то такое, что разжигает ярость и ненависть и в целом вызывает у белого человека дискомфорт. Если бы белый человек действительно был так устроен, что цвет сам по себе был для него мучением, наша великая старая земля была бы для него неподходящим местом. Цветные объекты встречаются ему здесь со всех сторон света. Если бы он съеживался и вздрагивал каждый раз, когда видел что-нибудь темное, у него не было бы времени ни на что другое. Ему потребовался бы бесцветный мир для жизни — мир, где цветы, поля и реки должны быть снежно-белыми; где все реки, озера и океаны должны быть белыми; где все мужчины, и женщины, и дети должны быть белыми; где вся рыба морская, все птицы небесные, весь “скот на тысяче холмов” должен быть белым; где небеса вверху и земля внизу должны быть белыми, и где день и ночь не должны разделяться светом и тьмой, но мир должен быть одним вечным зрелищем света. В таком белом мире появление чернокожего человека было бы встречено жителями с радостью. Мы были бы рады любому или чему угодно, что нарушило бы гнетущее и мучительное однообразие преобладающего белого цвета.

Абстрактно, не существует предубеждения против цвета кожи. Ни один человек не боится другого из-за того, что тот одет в черный костюм, и не обижается на его ботинки из-за того, что они черные. Те, кто жил там, рассказывали нам, что белый человек в Африке начинает думать, что черное дерево - это самый подходящий цвет для человека. Старый добрый Томас Уитсон, благородный старый квакер, человек довольно странной внешности, говаривал, что даже он был бы красив, если бы мог изменить общественное мнение.

Кроме странного контраста с самим собой, белый ребенок ничего не чувствует при первом взгляде на цветного человека. Любопытство - единственное чувство. Офис цвета в линейке color очень простой и подчиненный. Он просто рекламирует объекты притеснения, оскорбления и травли. Дело не в сводящем с ума спиртном, а в черных буквах на вывеске, сообщающих миру, где его можно попробовать. Дело не в ненавистном Quaker, а в широких полях и простом пальто. Это не ненавистный Каин, а знак, по которому его знают. Цвет достаточно невинный, но вещи, с которыми он сочетается, делают его ненавистным. Рабство, невежество, глупость, подобострастие, бедность, зависимость - нежелательные состояния. Когда они перестанут сочетаться с цветом, не будет проведена цветовая граница. В этом направлении может помочь наблюдение за некоторыми несоответствиями ощущения цветовой линии, поскольку оно не является ни единообразным в своих действиях, ни последовательным в своих принципах. Его противоречия в последнем отношении были бы забавны, если бы само это чувство не заслуживало безоговорочного отвращения. Наши калифорнийские братья хибернианского происхождения ненавидят китайцев и убивают их, и когда их спрашивают, почему они это делают, они отвечают, что китаец настолько трудолюбив, что выполнит всю работу и может жить на зарплату, на которую другие люди умерли бы с голоду. Когда тех же самых людей и других спрашивают, почему они ненавидят цветных, ответ заключается в том, что они ленивы и расточительны и не могут позаботиться о себе. Государственные деятели Юга скажут вам, что негр слишком невежествен и глуп, чтобы должным образом пользоваться избирательным правом, и все же его величайшее преступление заключается в том, что он действует вместе с единственной партией, достаточно разумной в глазах нации, чтобы принимать законы для страны. На одном дыхании они говорят нам, что негр настолько слаб интеллектом и настолько лишен мужественности, что он всего лишь отголосок коварных белых людей, и все же на другом они фактически скажут вам, что негр настолько ясен в своих моральных представлениях, настолько тверд в цели, настолько непоколебим в своих убеждениях, что его нельзя убедить аргументами или запугать угрозами, и что ничто, кроме дробовика, не может удержать его от голосования за людей и меры, которые он одобряет. Они в ужасе шарахаются от соприкосновения с негром как мужчиной и джентльменом, но очень любят его как парикмахера, официанта, кучера или повара. Как раб, он мог ехать куда угодно, бок о бок со своим белым хозяином, но как свободный человек он должен быть запихнут в вагон для курящих. Как раб, он мог войти в первую каюту; как свободный человек, ему не разрешалось садиться за штурвал. Раньше говорили, что он не способен учиться, и в то же время учить его читать было преступлением перед государством со стороны любого человека. Сегодня говорят, что он изначально и навсегда стоит ниже белой расы, и все же высказываются дикие опасения, что шести миллионам представителей этой низшей расы так или иначе удастся править тридцатью пятью миллионами представителей высшей расы. Если непоследовательность может доказать пустоту чего бы то ни было, то, конечно, пустота этого заявления о том, что цвет внушает какие-то страхи, легко показана. Проблема в том, что большинство мужчин, и особенно подлых мужчин, хотят иметь что-то под собой. У богатого человека был бы бедняк, у белого был бы черный, у ирландца был бы негр, а у негра должна быть собака, если он не может получить ничего более высокого по шкале интеллекта, чтобы доминировать. Это чувство - одно из тех тщеславий, которые просветление развеет. Хороший, но простодушный аболиционист сказал мне, что ему не стыдно прогуливаться со мной по Бродвею рука об руку при ярком дневном свете, и, очевидно, он думал, что говорит что-то такое, что должно быть очень приятно моему чувству собственной важности, но мне пришло в голову, что в данный момент этому человеку и в голову не приходит, что мне может быть стыдно прогуливаться с ним под руку по Бродвею при ярком дневном свете. Много лет назад, когда я ехал в почтовом дилижансе из Конкорда, штат Нью-Гэмпшир, в Верженнес, штат Вермонт, я всю ночь был в очень приятных отношениях со всеми пассажирами, но утренний свет пришел ко мне, как он приходит к звездам; я был таким, каким, по словам доктора Бичера, он был при первом пожаре, свидетелем которого он стал, когда ему на спину вылили ведро холодной воды — “огонь не потушили, а его самого”. Дело в том, что чем выше цветной человек поднимается по общественной лестнице, тем с меньшим количеством предрассудков он сталкивается.

Писатель встречался и свободно общался с ведущими великими людьми своего времени — дома и за границей, в общественных залах и частных домах, на трибуне и у камина, — и не может припомнить ни одного случая, когда среди таких людей он чувствовал бы себя объектом отвращения. Люди, которые действительно велики, слишком велики, чтобы быть маленькими. Это было великолепной правдой в отношении покойного Авраама Линкольна, Уильяма Х. Сьюарда, Салмона П. Чейза, Генри Уилсона, Джона П. Хейла, Льюиса Таппана, Эдмунда Куинси, Джошуа Р. Гиддингса, Геррита Смита и Чарльза Самнера, а также многих других среди погибших. Хороший вкус не позволяет мне сейчас говорить о живых, за исключением того, что число тех, кто поднимается над предрассудками, велико и растет. Пусть те, кто желает увидеть, каким должно быть будущее Америки в том, что касается рас и межрасовых отношений, посетят, как я посещал во время правления президента Хейса, грандиозные дипломатические приемы в особняке исполнительной власти, и увидят там, как я видел, в его великолепном восточном зале богатство, культуру, утонченность и красоту собравшейся нации, а вместе с ней и выдающихся представителей других наций — смуглого турка в его “феске”, англичанина, сверкающего золотом, немца, француза, испанца, японца, японку. Китаец, европеец, монгол, житель Сандвичевых островов и негр — все они свободно передвигаются, каждый уважает права и достоинство другого, не принимает и не дает себя в обиду.

Тогда давайте помолимся, чтобы это случилось,

Как получится из "этого",

Этот смысл и ценность на земле,

Может выдержать грим и еще кое-что;

“Это как мужчина человеку, всему миру,

Будем братьями, если уж на то пошло.

МОЙ ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА (1881)

Из "Иллюстрированного журнала Сенчури", ноябрь 1881 г.


Ян в первое повествование о моем опыте в рабство, написанная почти сорок лет назад, и в литературе, поскольку, я дал публике то, что я считал очень веские причины для удержания образом о моем побеге. По существу, эти причины заключались, во-первых, в том, что такая публикация в любое время существования рабства могла быть использована хозяином против раба и предотвратить будущий побег любого, кто мог бы прибегнуть к тем же средствам, что и я. Вторая причина была, по возможности, еще более обязывающей к молчанию: публикация подробностей, несомненно, поставила бы под угрозу личности и имущество тех, кто оказывал помощь. Само по себе убийство в штате Мэриленд не каралось более сурово и определенно, чем пособничество в побеге раба. Многие цветные мужчины, не совершившие никакого другого преступления, кроме оказания помощи беглому рабу, подобно Чарльзу Т. Торри, погибли в тюрьме. Отмена рабства в моем родном штате и по всей стране, а также по прошествии времени делают осторожность, соблюдавшуюся до сих пор, более ненужной. Но даже после отмены рабства я иногда думал, что этого достаточно, чтобы сбить с толку любопытство, сказав, что, пока существовало рабство, были веские причины не рассказывать о способе моего побега, а поскольку рабство прекратило свое существование, не было причин рассказывать об этом. Однако сейчас я перестану пользоваться этой формулой и, насколько смогу, попытаюсь удовлетворить это вполне естественное любопытство. Возможно, я бы поддался этому чувству раньше, если бы в событиях, связанных с моим побегом, было что-то героическое или волнующее, поскольку, к сожалению, мне нечего рассказать об этом; и все же смелость, которая могла рискнуть предательством, и отвага, которая была готова встретить смерть, если потребуется, в погоне за свободой, были существенными чертами этого предприятия. Мой успех был обусловлен скорее решительностью, чем смелостью, скорее удачей, чем отвагой. Средства к бегству были предоставлены мне теми самыми людьми, которые издавали законы, чтобы еще надежнее удерживать меня в рабстве.

В штате Мэриленд существовал обычай требовать от свободных цветных людей иметь так называемые бесплатные документы. Эти документы они должны были обновлять очень часто, и, взимая плату за написание этого документа, государство время от времени собирало значительные суммы. В этих документах были описаны имя, возраст, цвет кожи, рост и фигура свободного человека, а также любые шрамы или другие отметины на его теле, которые могли бы помочь в его идентификации. Это устройство в какой—то мере победило само себя - поскольку можно было найти более одного человека, отвечающего одному и тому же общему описанию. Следовательно, многие рабы могли сбежать, представившись владельцем одного комплекта документов; и это часто делалось следующим образом: раб, почти или в достаточной степени соответствующий описанию, изложенному в документах, брал их взаймы или напрокат до тех пор, пока с их помощью он не мог сбежать в свободное государство, а затем по почте или иным способом возвращал их владельцу. Эта операция была опасной как для кредитора, так и для заемщика. Неспособность беглеца отослать бумаги обратно поставила бы под угрозу его благодетеля, а обнаружение бумаг, находящихся не у того человека, поставило бы под угрозу как беглеца, так и его друга. Таким образом, это был акт высшего доверия со стороны цветного свободного человека - таким образом поставить под угрозу свою собственную свободу, чтобы другой мог быть свободен. Это, однако, нередко делалось смело, и редко обнаруживалось. Мне не посчастливилось походить ни на кого из моих свободных знакомых настолько, чтобы соответствовать описанию в их документах. Но у меня был друг — моряк, у которого была защита моряка, которая в какой—то степени отвечала назначению бесплатных бумаг - описывала его личность и подтверждала тот факт, что он был свободным американским моряком. Наверху документа был изображен американский орел, что сразу придавало ему вид официального документа. Эта защита, оказавшись в моих руках, не очень точно описывала ее владельца. Действительно, для этого требовался человек гораздо более смуглый, чем я, и тщательное изучение этого вопроса привело бы к моему аресту с самого начала.

Чтобы избежать этого фатального контроля со стороны железнодорожных чиновников, я договорился с Исааком Роллсом, извозчиком из Балтимора, чтобы он доставил мой багаж на филадельфийский поезд непосредственно в момент отправления, и сам запрыгнул в вагон, когда поезд тронулся. Если бы я пришел на вокзал и предложил купить билет, меня бы немедленно и тщательно осмотрели и, несомненно, арестовали. Выбирая этот план, я учел давку в поезде и естественную поспешность кондуктора в поезде, переполненном пассажирами, и положился на свое умение и ловкость в игре моряка, как описано в моей защите, чтобы сделать все остальное. Одним из факторов в мою пользу было доброе отношение, царившее в то время в Балтиморе и других морских портах к “тем, кто спускается к морю на кораблях”. “Свободная торговля и права моряков” как раз тогда выражали настроения страны. В своей одежде я был одет в матросском стиле. На мне были красная рубашка и брезентовая шляпа, а на шее небрежно и свободно повязан черный галстук по матросской моде. Мои познания в кораблях и матросских разговорах очень помогли мне, потому что я знал корабль от носа до кормы, от киля до поперечных деревьев и мог разговаривать с моряками как “старый солт”. Я был уже на пути в Гавр-де-Грас, когда кондуктор зашел в вагон для негров, чтобы забрать билеты и проверить документы своих черных пассажиров. Это был критический момент в драме. Все мое будущее зависело от решения этого дирижера. Хотя я и был взволнован во время этой церемонии, все же, по крайней мере внешне, я был спокоен и владел собой. Он продолжил выполнять свои обязанности — осмотрел нескольких цветных пассажиров, прежде чем подойти ко мне. Он был несколько резок в томе и безапелляционен в манерах, пока не подошел ко мне, когда, как ни странно, к моему удивлению и облегчению, все его поведение изменилось. Видя, что я не сразу предъявил свои бесплатные документы, как это сделали другие цветные в машине, он сказал мне, что по-дружески контрастировало с его отношением к остальным:

- Полагаю, у вас есть бесплатные документы?

На что я ответил:

- Нет, сэр, я никогда не беру с собой в море бесплатные документы.

- Но у тебя есть что-то, что доказывает, что ты свободный человек, не так ли?

“Да, сэр, - ответил я. - У меня есть бумага с американским орлом, и по ней я обойду весь мир”.

С этими словами я достал из глубокого матросского кармана свою моряцкую защиту, как было описано выше. Беглый взгляд на газету удовлетворил его, он взял мою плату за проезд и продолжил заниматься своими делами. Этот момент был одним из самых тревожных, которые я когда-либо испытывал. Если бы кондуктор внимательно посмотрел на бумагу, он не мог бы не заметить, что в ней говорилось о человеке, внешне совсем непохожем на меня, и в этом случае его долгом было бы немедленно арестовать меня и отправить обратно в Балтимор с первой станции. Когда он оставил меня с заверением, что со мной все в порядке, хотя и испытал большое облегчение, я понял, что все еще нахожусь в большой опасности: я все еще был в Мэриленде и мог быть арестован в любой момент. Я увидел в поезде нескольких человек, которые узнали бы меня в любой другой одежде, и я боялся, что они могут узнать меня, даже в моей матросской “робе”, и донести на меня проводнику, который затем подвергнет меня более тщательному осмотру, который, я хорошо знал, будет для меня фатальным.

Хотя я не был убийцей, скрывающимся от правосудия, я чувствовал себя, возможно, таким же несчастным, как и такой преступник. Поезд двигался с очень высокой скоростью для той эпохи железнодорожных перевозок, но, на мой встревоженный взгляд, он двигался слишком медленно. Минуты были часами, а часы - днями на этой части моего полета. После Мэриленда мне предстояло проехать через Делавэр — еще один рабовладельческий штат, где ловцы рабов обычно поджидали свою добычу, поскольку эти человеческие псы были наиболее бдительны и активны не внутри штата, а на его границах. Границы между рабством и свободой были самыми опасными для беглецов. Сердце ни одной лисы или оленя, преследуемого голодными гончими, не могло биться так тревожно и шумно, как мое, с того момента, как я покинул Балтимор, и до тех пор, пока не добрался до Филадельфии. Переправа через реку Саскуэханна в Гавр-де-Грейс в то время осуществлялась на пароме, на борту которого я встретил молодого цветного человека по имени Николс, который был очень близок к тому, чтобы предать меня. Он был “помощником” на корабле, но вместо того, чтобы заниматься своими делами, он настаивал на том, чтобы познакомиться со мной, и задавал мне опасные вопросы относительно того, куда я направляюсь, когда возвращаюсь и т.д. Я отделался от своего старого и неудобного знакомого, как только смог это прилично сделать, и перешел в другую часть лодки. Переправившись через реку, я столкнулся с новой опасностью. Всего несколько дней назад я работал на грузовом катере на верфи мистера Прайса в Балтиморе под присмотром капитана Макгоуэна. При встрече в этом месте двух поездов тот, что шел на юг, остановился на путях прямо напротив того, что шел на север, и случилось так, что этот капитан Макгоуэн сидел у окна, откуда он мог видеть меня очень отчетливо, и, несомненно, узнал бы меня, если бы взглянул на меня хотя бы на секунду. К счастью, в спешке он меня не заметил; и вскоре поезда разошлись на своих путях. Но это было не единственное мое спасение на волосок от гибели. Со мной в поезде ехал немецкий кузнец, которого я хорошо знал, и он смотрел на меня очень пристально, как будто думал, что видел меня где-то раньше во время своих путешествий. Я действительно верю, что он знал меня, но у него не хватило духу предать. Во всяком случае, он видел, как я убегаю, и промолчал.

Последним пунктом неминуемой опасности, которого я боялся больше всего, был Уилмингтон. Здесь мы сошли с поезда и сели на пароход до Филадельфии. Делая пересадку здесь, я снова опасался ареста, но меня никто не потревожил, и вскоре я уже мчался по широкому и прекрасному Делавэру в Город квакеров. Добравшись до Филадельфии днем, я спросил у чернокожего, как мне добраться до Нью-Йорка. Он направил меня к вокзалу на Уильям-стрит, и я отправился туда, сев на поезд той же ночью. Я прибыл в Нью-Йорк во вторник утром, проделав путь менее чем за двадцать четыре часа.

Моя свободная жизнь началась третьего сентября 1838 года. Утром четвертого числа того месяца, после тревожного и самого опасного, но безопасного путешествия, я оказался в большом городе Нью-Йорке СВОБОДНЫМ ЧЕЛОВЕКОМ — еще одним добавленным к могучей толпе, которая, подобно растерянным волнам неспокойного моря, вздымалась взад и вперед между высокими стенами Бродвея. Хотя я был ослеплен чудесами, которые встречались мне со всех сторон, мои мысли не могли отвлечься от моей странной ситуации. На данный момент мечты моей юности и надежды моей зрелости были полностью осуществлены. Узы, которые привязывали меня к “старому хозяину”, были разорваны. Ни один мужчина теперь не имел права называть меня своей рабыней или заявлять о своей власти надо мной. Я был в суете внешнего мира, чтобы воспользоваться своим шансом вместе с остальными его обитателями. Меня часто спрашивали, что я почувствовал, когда впервые оказался на свободной земле. Едва ли в моем опыте есть что-то, на что я не мог бы дать более удовлетворительного ответа. Передо мной открылся новый мир. Если жизнь - это больше, чем дыхание и “быстрый прилив крови”, то за один этот день я прожил больше, чем за год своей рабской жизни. Это было время радостного возбуждения, которое трудно описать словами. В письме, написанном другу вскоре после приезда в Нью-Йорк, я написал: “Я чувствовал себя так, как человек, вырвавшийся из логова голодных львов”. Тоска и печаль, подобные темноте и дождю, могут быть изображены; но радость и веселье, подобные радуге, не поддаются мастерству владения пером или карандашом. В течение десяти или пятнадцати лет я как бы тащил тяжелую цепь, которую никакая моя сила не могла разорвать; я был не только рабом, но рабом на всю жизнь. Я мог бы стать мужем, отцом, пожилым человеком, но на протяжении всего этого, от рождения до смерти, от колыбели до могилы, я чувствовал себя обреченным. Все усилия, которые я ранее предпринимал, чтобы обеспечить себе свободу, не только не увенчались успехом, но, казалось, только еще крепче заковали мои оковы и затруднили мой побег. Сбитый с толку, запутанный и обескураженный, я временами задавал себе вопрос: не может ли мое состояние, в конце концов, быть Божьим промыслом и предписано для мудрой цели, и если да, то не является ли покорность моим долгом? На самом деле в моем сознании уже давно шло состязание между ясным сознанием справедливости и правдоподобными подручными средствами теологии и суеверий. Один держал меня жалким рабом — пожизненным пленником, наказанным за какой-то проступок, в котором я не имел ни жребия, ни причастности; а другой советовал мне мужественно приложить усилия, чтобы обеспечить себе свободу. Теперь это состязание закончилось; мои цепи были разорваны, и победа принесла мне невыразимую радость.

Но радость моя была недолгой, ибо я еще не был вне досягаемости и власти рабовладельцев. Вскоре я обнаружил, что Нью-Йорк оказался не таким свободным и надежным убежищем, как я предполагал, и чувство одиночества и незащищенности снова самым печальным образом угнетало меня. Я случайно встретил на улице, через несколько часов после моего приземления, беглого раба, которого я когда-то хорошо знал по рабству. Информация, полученная от него, встревожила меня. Беглец, о котором идет речь, был известен в Балтиморе как “Джейк Аллендерс”, но в Нью-Йорке он носил более респектабельное имя “Уильям Диксон”. Джейк, по закону, был собственностью доктора Аллендера, а Толли Аллендер, сын доктора, однажды предпринял попытку вернуть мистера ДИКСОНА, но потерпел неудачу из-за отсутствия доказательств, подтверждающих его притязания. Джейк рассказал мне об обстоятельствах этого покушения и о том, как чудом он избежал возвращения в рабство и пыток. Он сказал мне, что в то время Нью-Йорк был полон южан, возвращавшихся с северных вод; что цветным жителям Нью-Йорка нельзя доверять; что есть наемные люди моего цвета кожи, которые предадут меня за несколько долларов; что есть наемные люди, которые всегда ищут беглецов; что я не должен никому доверять свою тайну; что я не должен думать о том, чтобы идти ни на пристань, ни в какой-либо пансион для цветных, потому что за всеми такими местами пристально следят; что сам он был неспособен помочь мне; и, фактически, он, казалось, разговаривал со мной. мне следует опасаться, что я сам могу оказаться шпионом и предателем. Под влиянием этого опасения, как я полагаю, он выказал признаки желания избавиться от меня и с кисточкой для побелки в руке в поисках работы вскоре исчез.

Эта фотография, сделанная беднягой “Джейком” из Нью-Йорка, охладила мой энтузиазм. Мой небольшой запас денег скоро иссякнет, а поскольку мне было бы небезопасно ходить на пристани в поисках работы, и у меня не было знакомых в других местах, перспектива для меня была далеко не радостной. Я понял, что разумнее держаться подальше от верфей, потому что в случае преследования, в чем я был уверен, мистер Олд, мой “хозяин”, естественно, стал бы искать меня там, среди колкеров. Все двери, казалось, были закрыты передо мной. Я был посреди океана своих собратьев-людей, и все же для всех был совершенным незнакомцем. Я был без дома, без знакомых, без денег, без кредита, без работы и без каких-либо определенных знаний о том, какой курс избрать или где искать помощи. В такой критической ситуации человеку нужно было думать о чем-то еще, кроме своей новорожденной свободы. Бродя по улицам Нью-Йорка и проведя по крайней мере одну ночь среди бочек на одной из пристаней, я действительно был свободен — от рабства, но также свободен от еды и крова. Я хранил свою тайну при себе так долго, как мог, но в конце концов был вынужден искать кого-нибудь, кто мог бы подружиться со мной, не пользуясь моей нищетой, чтобы предать меня. Такого человека я нашел в моряке по имени Стюарт, добросердечном и щедром парне, который из своего скромного дома на Сентер-стрит увидел меня, стоящего на противоположном тротуаре, недалеко от тюрьмы Томбс. Когда он подошел ко мне, я отважился сделать ему замечание, которое сразу же пробудило его интерес ко мне. Он отвез меня переночевать к себе домой, а утром отправился со мной к мистеру Дэвиду Рагглсу, секретарю Нью-Йоркского комитета бдительности, сотруднику Исаака Т. Хоппера, Льюиса и Артура Таппанов, Теодора С. Райта, Сэмюэля Корниша, Томаса Даунинга, Филипа А. Белла и других настоящих людей своего времени. Все они (за исключением мистера Белла, который все еще жив и является редактором и издателем газеты под названием “Лифт” в Сан-Франциско) закончили свою работу на земле. Оказавшись в руках этих храбрых и мудрых людей, я почувствовал себя в относительной безопасности. У мистера Рагглза, на углу Лиспенард-стрит и Черч-стрит, я прятался несколько дней, в течение которых моя предполагаемая жена приезжала из Балтимора по моему зову, чтобы разделить со мной тяготы жизни. Она была свободной женщиной и приехала сразу же, как только получила хорошие новости о моей безопасности. Нас обвенчал преподобный Дж. У. К. Пеннингтон, в то время хорошо известный и уважаемый пресвитерианский священник. У меня не было денег, чтобы заплатить брачный взнос, но он, казалось, был очень доволен нашей благодарностью.

Мистер Рагглз был первым служащим “Подземной железной дороги”, которого я встретил после приезда на Север, и, действительно, был единственным, с кем я имел какое-либо дело, пока сам не стал таким служащим. Узнав, что я работаю калькулятором, он тут же решил, что лучшее место для меня - в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс. Он сказал мне, что там оборудовано много судов для китобойного промысла и что я мог бы там найти работу по своему ремеслу и хорошо зарабатывать. Итак, в день церемонии бракосочетания мы отнесли наш небольшой багаж на пароход "Джон У. Ричмонд", который в то время был одним из линейных судов, курсировавших между Нью-Йорком и Ньюпортом, Р. И. Сорок три года назад цветным путешественникам не разрешалось ни заходить в каюту, ни подходить к гребным колесам парового судна. Они были вынуждены, какова бы ни была погода — холодно или жарко, сыро или сухо, — провести ночь на палубе. Каким бы несправедливым ни было это постановление, оно нас не сильно беспокоило; раньше нам приходилось гораздо труднее. Мы прибыли в Ньюпорт на следующее утро, и вскоре после этого к пристани подкатила старомодная почтовая карета с надписью “Нью-Бедфорд” большими желтыми буквами на бортах. У меня не было достаточно денег, чтобы оплатить наш проезд, и я стоял в нерешительности, что делать. К счастью для нас, там были два джентльмена—квакера, которые собирались выйти на сцену, - друзья Уильям К. Тейбер и Джозеф Рикетсон, — которые сразу поняли наше истинное положение, и, обращаясь ко мне, мистер Тейбер сказал необычайно спокойно: “Ты садись”. Я никогда еще не выполнял приказ с такой готовностью, и вскоре мы были на пути к нашему новому дому. Когда мы добрались до “Каменного моста”, пассажиры вышли позавтракать и заплатили водителю за проезд. Мы не позавтракали, и, когда меня спросили о стоимости проезда, я сказал водителю, что разберусь с ним, когда мы доберемся до Нью-Бедфорда. Я ожидал каких-то возражений с его стороны, но он ничего не возразил. Однако, когда мы добрались до Нью-Бедфорда, он забрал наш багаж, включая три музыкальных сборника, — два из них были сборниками Дайера и один Шоу, — и держал их у себя, пока я не смог выкупить их, заплатив ему причитающуюся за наши поездки сумму. Это было вскоре сделано, ибо мистер Натан Джонсон не только принял меня любезно и гостеприимно, но, узнав о нашем багаже, сразу же одолжил мне два доллара, чтобы рассчитаться с водителем дилижанса. Мистер и миссис Натан Джонсон достигли почтенной старости и теперь отдыхают от своих трудов. У меня перед ними много благодарных обязательств. Они не только “приютили меня, когда я был чужим”, и “накормили, когда я был голоден”, но и научили меня честно зарабатывать на жизнь. Таким образом, через две недели после моего бегства из Мэриленда я был в безопасности в Нью-Бедфорде, гражданин великого старого содружества Массачусетса.

После того, как мистер Джонсон посвятил меня в мою новую свободную жизнь и заверил, что мне не нужно бояться повторной поимки в этом городе, возник сравнительно неважный вопрос относительно имени, под которым я должен быть известен моим новым родственникам как свободный человек. Имя, данное мне моей дорогой матерью, было не менее претенциозным и длинным, чем Фредерик Огастес Вашингтон Бейли. Однако, живя в Мэриленде, я отказался от "Огастеса Вашингтона" и нанял только Фредерика Бейли. Между Балтимором и Нью-Бедфордом, чтобы лучше спрятаться от охотников за рабами, я расстался с Бейли и назвался Джонсоном; но в Нью-Бедфорде я обнаружил, что семья Джонсонов уже настолько многочисленна, что вызывает некоторую путаницу в их различении, поэтому изменение этого имени показалось желательным. Натан Джонсон, мой хозяин, придал большое значение этой необходимости и пожелал, чтобы я позволил ему выбрать для меня имя. Я согласился, и он назвал меня моим настоящим именем — тем, под которым я был известен сорок три года, — Фредерик Дуглас. Мистер Джонсон только что прочитал “Владычицу озера”, и ему так понравился ее великий характер, что он пожелал, чтобы я носил его имя. С тех пор как я сам прочитал это очаровательное стихотворение, я часто думал, что, учитывая благородное гостеприимство и мужественный характер Натана Джонсона, каким бы чернокожим он ни был, он в гораздо большей степени, чем я, иллюстрировал добродетели Дугласов из Шотландии. Я уверен, что, если бы какой-нибудь ловец рабов проник в его жилище с целью моей поимки, Джонсон проявил бы себя, как и он, “твердой рукой”.

Читатель, возможно, будет удивлен впечатлениями, которые у меня сложились о социальном и материальном положении людей на Севере. Я не имел должного представления о богатстве, утонченности, предприимчивости и высокой цивилизации этой части страны. Мой “Колумбийский оратор”, почти моя единственная книга, ничего не прояснила для меня относительно северного общества. Меня учили, что рабство - основа любого богатства. Руководствуясь этой основополагающей идеей, я естественным образом пришел к выводу, что бедность должна быть общим состоянием населения свободных Штатов. В стране, из которой я приехал, белый человек, не имевший рабов, обычно был невежественным и бедным человеком, а людей этого класса презрительно называли “бедным белым отребьем”. Следовательно, я предположил, что, поскольку не-рабовладельцы на Юге были невежественны, бедны и деградировали как класс, не-рабовладельцы на Севере должны быть в аналогичном положении. Я не смог бы приземлиться ни в одной части Соединенных Штатов, где я обнаружил бы более разительный и отрадный контраст не только с жизнью на Юге в целом, но и с положением тамошних цветных людей, чем в Нью-Бедфорде. Я был поражен, когда мистер Джонсон сказал мне, что в законах или конституции Массачусетса нет ничего, что помешало бы цветному мужчине стать губернатором штата, если народ сочтет нужным избрать его. Там дети чернокожего тоже учились в государственных школах вместе с детьми белого человека, и, по-видимому, ни с чьей стороны не было возражений. Чтобы убедить меня в моей безопасности от повторного захвата и возвращения в рабство, мистер Джонсон заверил меня, что ни один рабовладелец не может вывезти рабыню из Нью-Бедфорда; что там есть люди, которые отдали бы свои жизни, чтобы спасти меня от такой участи.

На пятый день после моего прибытия я надел одежду простого рабочего и отправился на пристань в поисках работы. Идя по Юнион-стрит, я увидел большую кучу угля перед домом преподобного Эфраима Пибоди, унитарианского священника. Я подошел к кухонной двери и попросил разрешения принести и убрать этот уголь. “Сколько вы возьмете?” спросила леди. “Я оставляю это вам, мадам”. “Вы можете убрать это”, - сказала она. Я не заставил себя долго ждать, когда милая леди вложила мне в руку ДВЕ СЕРЕБРЯНЫЕ МОНЕТЫ по ПОЛДОЛЛАРА. Чтобы понять эмоции, переполнявшие мое сердце, когда я сжимал эти деньги, понимая, что у меня нет хозяина, который мог бы отнять их у меня, — ЧТО ОНИ МОИ, ЧТО МОИ РУКИ ПРИНАДЛЕЖАТ МНЕ и могут заработать больше на драгоценной монете, — нужно было в каком-то смысле самому быть рабом. Моей следующей работой была установка шлюпа у дядюшки Гида. Причал Хауленда с грузом нефти для Нью-Йорка. Я был не только свободным человеком, но и свободным работником, и ни один “хозяин” не был готов в конце недели отобрать мой нелегкий заработок.

Сезон подходил к концу, а работы было много. Корабли снаряжались для китобойного промысла, и для их хранения использовалось много древесины. Распиливание этого дерева считалось хорошей работой. С помощью старого друга Джонсона (благословенна его память) Я достал пилу и “бак” и взялся за дело. Когда я зашел в магазин, чтобы купить шнур для крепления моей пилы к раме, я попросил шнур стоимостью в “фип”. Мужчина за прилавком довольно резко посмотрел на меня и сказал с не меньшей резкостью: “Тебе здесь не место”. Я встревожился и подумал, что выдал себя. Монета fip в Мэриленде стоила шесть с четвертью центов, а в Массачусетсе ее называли четырьмя пенсами. Но эта “мелочь” не причинила мне никакого вреда, и я уверенно и бодро принялся за работу со своей пилой и баком. Это было новое дело для меня, но я никогда не выполнял работу лучше или в большем объеме за тот же промежуток времени на плантации у Кови, угонщика негров, чем в первые годы моей свободы.

Несмотря на справедливые и гуманные чувства жителей Нью-Бедфорда сорок три года назад, это место не было полностью свободно от расовых и цветных предрассудков. Доброе влияние Тараканов, Родманов, Арнольдсов, Гриннеллов и Робсонов распространялось не на все слои населения. Проверка истинной цивилизованности общества произошла, когда я подал заявление о приеме на работу по моей специальности, и тогда мой отпор был решительным. Случилось так, что мистер Родни Френч, богатый и предприимчивый гражданин, известный как борец с рабством, снаряжал судно для китобойного рейса, на котором предстояла тяжелая работа по ошкуриванию и меднению. У меня были кое-какие навыки в обеих отраслях, и я обратился за работой к мистеру Френчу. Он, великодушный человек, сказал, что возьмет меня на работу, и я могу сразу отправиться на судно. Я повиновался ему, но, достигнув плавучей площадки, где работали другие калькуляторы, мне сказали, что каждый белый человек покинет корабль в его недостроенном состоянии, если я нанесу удар по своему ремеслу. Это нецивилизованное, бесчеловечное и эгоистичное обращение не было таким шокирующим и скандальным в моих глазах в то время, как мне кажется сейчас. Рабство приучило меня к лишениям, из-за которых обычные неприятности не касались меня. Если бы я работал по своему ремеслу, я мог бы зарабатывать два доллара в день, но как обычный рабочий я получал всего один доллар. Разница была для меня очень важна, но если я не мог получить два доллара, я был рад получить один; и поэтому я пошел работать к мистеру Френчу простым чернорабочим. Сознание того, что я свободен — больше не раб, — поддерживало во мне бодрость, несмотря на это и многие подобные запреты, с которыми мне было суждено встретиться в Нью-Бедфорде и других местах на свободной земле Массачусетса. Например, хотя цветные дети посещали школы и к ним доброжелательно относились учителя, Нью-Бедфордский лицей еще несколько лет спустя после моего пребывания в этом городе отказывался разрешать любому цветному человеку посещать лекции, читаемые в его зале. Только после того, как такие люди, как Чарльз Самнер, Теодор Паркер, Ральф Уолдо Эмерсон и Гораций Манн отказались читать лекции на своем курсе, пока существовало такое ограничение, от него отказались.

Убедившись, что я не могу рассчитывать на то, что моя торговля в Нью-Бедфорде обеспечит мне пропитание, я приготовился выполнять любую работу, которая попадется под руку. Я пилил дрова, добывал уголь лопатой, копал погреба, выносил мусор с задних дворов, работал на причалах, загружал и разгружал суда и обыскивал их каюты.

Позже я получил постоянную работу на латунно-литейном заводе, принадлежащем мистеру Ричмонду. Моей обязанностью здесь было раздувать мехи, поворачивать кран и опорожнять колбы, в которых производилась отливка; и временами это была горячая и тяжелая работа. Здесь производились в основном изделия для судостроения, и в напряженный сезон литейный цех работал днем и ночью. Я часто работал по две ночи и каждый рабочий день недели. Мой бригадир, мистер Кобб, был хорошим человеком и не раз защищал меня от оскорблений, которые один или несколько рабочих были склонны обрушить на меня. В этой ситуации у меня было мало времени на умственное совершенствование. Тяжелая работа днем и ночью над печью, достаточно горячей, чтобы металл тек, как вода, была более благоприятна для действия, чем для размышлений; и все же здесь я часто прибивал газету к столбу рядом с моими мехами и читал, пока совершал движение вверх-вниз тяжелой балки, с помощью которой раздувались и выпускались мехи. Это было стремление к знаниям в трудных условиях, и сейчас, по прошествии стольких лет, я оглядываюсь назад с некоторым самодовольством и небольшим удивлением, что я мог быть таким серьезным и настойчивым в каком-либо другом стремлении, кроме как к хлебу насущному. Я, конечно, не видел в поведении окружающих ничего такого, что могло бы вызвать у меня такой интерес: все они были преданы исключительно тому, что могли делать их руки. Я рад иметь возможность сказать, что за время моей работы в этом литейном цехе на меня ни разу не было подано ни одной жалобы на то, что я плохо выполнял свою работу, и делал это хорошо. Мехи, которые я приводил в движение с наибольшей силой, после моего ухода приводились в движение паровой машиной.

БУДУЩЕЕ ЦВЕТНОЙ РАСЫ (1886)


ЯНЕ IS СОВЕРШЕННО невозможно на столь раннем этапе с какой-либо определенностью сказать, каким будет будущее цветного народа. Спекуляции такого рода до сих пор лишь отражали ментальные предубеждения и образование многих, кто пытался решить проблему.

Мы все знаем, каким был негр в рабстве. В этом отношении у нас есть его опыт за двести пятьдесят лет до нас, и мы можем легко узнать характер и качества, которые он развил и проявил в течение этого долгого и сурового испытания. В его новом отношении к окружающему миру мы видим его только на закате двадцати лет полусвободы; ибо он едва ли был свободен достаточно долго, чтобы перерасти следы от плети на спине и кандалы на конечностях. Сегодня он стоит перед нами физически искалеченным человеком. Его мать была доведена плетьми до агонии перед рождением своего младенца, и горькая мука матери видна на лице ее отпрыска. Рабство скрутило его конечности, раздробило ступни, деформировало его тело и исказило черты лица. Он остается черным, но больше не привлекателен. Спящий в младенчестве на грязном полу хижины раба, холодный с одной стороны и теплый с другой, с принудительной циркуляцией крови с одной стороны и охлажденным и замедленным кровообращением с другой, он не обладает вертикальной осанкой совершенного человека. Отсутствие симметрии, вызванное не по его вине, создает сопротивление его прогрессу, которое трудно переоценить и которое следует принимать во внимание при измерении его скорости в новой гонке жизни, в которую он сейчас вступил. Как я часто говорил ранее, мы должны оценивать негра не с тех высот, которых достигла белая раса, а с тех глубин, из которых он пришел. Вы не найдете Берка, Граттана, Каррана и О'Коннелла среди угнетенных и измученных голодом бедняков в пострадавших от голода районах Ирландии. Такие мужчины происходят из благополучного прошлого и надежных родителей.

Отбрасывая все предубеждения в пользу или против расы, рассматривая негра как политически и социально связанного с американским народом в целом и оценивая силы, выставленные против него, я не вижу, как он может выжить и процветать в этой стране как отдельная раса, и я не вижу, как он может быть удален из страны либо путем уничтожения, либо экспатриации.

Иногда я опасался, что в каком-нибудь диком приступе ярости белая раса, забыв о требованиях человечности и заповедях христианской религии, начнет массово убивать негров, как некоторые представители этой расы пытались убивать китайцев, и как это было сделано в деталях в некоторых районах Южных Штатов. Основания для этого страха, однако, в некоторой мере уменьшились, поскольку негр в значительной степени исчез с политической арены Юга и посвятил себя промышленным занятиям, приобретению богатства и образованию, хотя даже здесь, будучи чрезмерно процветающим, он, вероятно, вызовет опасный антагонизм; ибо белым людям нелегко мириться с присутствием среди них расы, более процветающей, чем они сами. Негр как бедное невежественное существо не противоречит расовой гордости белой расы. Для этой расы он скорее источник развлечения, чем объект негодования. Злобное сопротивление усиливается по мере того, как он приближается к уровню, занимаемому белой расой, и все же я думаю, что это сопротивление постепенно уступит давлению богатства, образования и высокого характера.

Поэтому мое самое сильное убеждение относительно будущего негра заключается в том, что он не будет изгнан или уничтожен, и он навсегда не останется отдельной расой от окружающих его людей, но что он будет поглощен, ассимилирован и только в конце концов проявится, как финикийцы сейчас появляются на берегах Шеннона, в чертах смешанной расы. Я не могу подробно изложить свои доводы в пользу такого вывода, и, возможно, читатель подумает, что это желание является отцом мысли, и в своем гневе отвергнет мой вывод как совершенно невозможный. Таким я бы сказал: немного задержитесь и взгляните на факты. Двести лет назад через эту страну протекали два разных потока человеческой жизни. Они стояли на противоположных полюсах этнологической классификации: все черные с одной стороны, все белые - с другой. Теперь, между этими двумя крайностями, возникла промежуточная раса, которая не является ни белой, ни черной, ни кавказской, ни эфиопской, и эта промежуточная раса постоянно увеличивается. Я знаю, говорят, что брачный союз между этими расами неестествен, отвратителен и невозможен; но восклицания такого рода только сотрясают воздух. Они ничего не доказывают против такого упрямого факта, как тот, с которым мы сталкиваемся ежедневно и который открыт для всеобщего обозрения. Если бы такое смешение двух рас было невозможно, у нас не было бы по крайней мере одной четвертой части нашего цветного населения, состоящего из лиц смешанной крови, варьирующейся от темно-коричневого цвета до такой степени, что видимая примесь отсутствует. Кроме того, здравому смыслу очевидно, что нет необходимости в принятии законов или принятии других мер для предотвращения того, что само по себе невозможно.

Конечно, этот результат не будет достигнут какими-либо поспешными или форсированными процессами. Он не будет вытекать из какой-либо теории мудрости такого смешения двух рас. Если это вообще произойдет, это произойдет без потрясения, шума или насилия любого рода, и только в свое время, и это будет настолько приспособлено к окружающим условиям, что едва ли будет замечено. Меня бы не поняли как сторонника смешанных браков между двумя расами. Я не пропагандист, а пророк. Я не говорю, что то, что я говорю, должно сбыться, но то, что, по моему мнению, скорее всего сбудется, и то, что неизбежно. Хотя я не был бы понят как сторонник желательности такого результата, я также не был бы понят как осуждающий его. Расы и разновидности человеческого рода появляются и исчезают, но человечество остается и будет оставаться вечно. Однажды американский народ будет более верен этой идее, чем сейчас, и скажет вместе с вдохновенным сыном Шотландии:

- Для этого мужчина есть мужчина.

Когда этот день настанет, они не будут извращать и грешить против истинности языка, как они это делают сейчас, называя человека смешанной крови негром; они будут говорить правду. Это всего лишь предубеждение против негров, которое называет негром каждого, как бы близко он ни был связан с белой расой и как бы отдаленно ни был связан с негритянской расой. Мотивом является не желание возвысить негра, а унижение и деградация лиц смешанной крови; не желание возвысить негра, а низвергнуть мулата и квадрона, заставив их опуститься ниже произвольной и ненавистной цветовой границы. Мужчины смешанной крови в этой стране применяют к себе название “негр” не потому, что это правильное этнологическое описание, а для того, чтобы казаться особенно преданными черной стороне своего происхождения. Следовательно, в некоторых случаях они более шумно выступают против вывода, к которому я пришел, чем представители белой или истинно черной расы. Противодействие слиянию, о котором мы так много слышим от цветных людей, по большей части является чистой воды притворством и никогда не станет непреодолимым барьером для объединения двух разновидностей.

ПОЧЕМУ ЛИНЧУЮТ НЕГРА? (1895)

Перепечатано с разрешения “A.M.E. Church Review”.


Я.

АФРОАМЕРИКАНСКОМУ НАРОДУ ПРЕДЪЯВЛЕНО НОВОЕ ОБВИНЕНИЕ. ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО — ЗАЯВЛЕНИЕ ПИСАТЕЛЯ ДОЛЖНО БЫТЬ ЗАСЛУШАНО.[A]

Я ПРЕДЛАГАЮ изложить вам взгляд цветного человека на так называемую “негритянскую проблему”. Мы подробно ознакомились с мнением белого человека с Юга по этому вопросу в прессе, с кафедры и с трибуны. Он говорил, гордясь своей властью, и для внимательных ушей. Окрашенная его своеобразным окружением, его версия была представлена с обильными повторениями, с поразительным акцентом и со всеми преимуществами его точки зрения на вопрос. У нас также был взгляд белого человека с Севера на этот предмет, смягченный его удаленностью от места событий и его иной, если не более высокой, цивилизацией.

Это качество и количество доказательств могут рассматриваться некоторыми людьми как достаточные для обоснования разумного суждения по всему спорному вопросу, и, следовательно, можно считать, что в моих показаниях нет необходимости. Но опыт научил нас, что иногда бывает мудро и необходимо иметь более двух свидетелей, чтобы раскрыть всю правду. Особенно это касается случая, когда у одного из таких свидетелей есть мощный мотив для сокрытия или искажения фактов, как в данном случае. Поэтому я настаиваю на своем праве занять свидетельскую позицию и изложить свою версию этого южного вопроса, и хотя она будет сильно отличаться от версии как Севера, так и Юга, я представлю ее на суд всех, кто меня услышит, в полной уверенности, что она будет воспринята как истина честными мужчинами и женщинами обеих частей этой Республики.

Однако есть одна вещь, с которой, я думаю, мы все должны согласиться с самого начала. Дело в том, что эта так называемая, но неправильно называемая проблема негров является одной из самых важных и неотложных тем, которая сейчас может привлечь внимание общественности. Ее решение является и должно быть серьезным делом лучших американских мудрецов и государственных деятелей. Ибо это касается чести или бесчестья, славы или позора, счастья или несчастья всего американского народа. Это затрагивает не только доброе имя и славу Республики, но и ее высочайшее моральное благополучие и постоянную безопасность. Зло, с которым оно нам противостоит, сопряжено с опасностью, одновременно огромной и возрастающей, и от нее следует избавиться, если это возможно, без промедления.

ЭПИДЕМИЯ САМОСУДА.

Присутствие восьми миллионов людей в любой части этой страны, представляющих собой потерпевший класс, страдающий от ужасных несправедливостей, лишенный осуществления самых общих прав человечества, и рассматриваемый правящим классом этой части как находящийся вне правительства, вне закона, вне общества, не имеющий ничего общего с людьми, с которыми они живут, являющийся предметом насилия толпы и убийств, является не только позором и скандалом для этой конкретной части, но и угрозой миру и безопасности всей страны. Как мы все знаем, на Юге сейчас царит настоящая эпидемия самосуда и преследований, и признаки скорого конца не вселяют надежды. Какими бы великими и ужасными ни были его опустошительные действия в прошлом, сейчас, кажется, увеличивается не только число его жертв, но и его неистовая ярость и дикая расточительность. Беззаконная месть начинает обрушиваться на белых мужчин так же, как и на черных. Наши газеты ежедневно искажаются ее ужасными публикациями. Она уже не местная, а национальная; больше не ограничивается Югом, а вторглась на Север. Зараза распространяется, расширяясь и переступая географические границы штатов, и, если ей будет позволено продолжаться, угрожает разрушить всякое уважение к закону и порядку не только на Юге, но и во всех частях нашей общей страны, как на Севере, так и на Юге. Несомненно, что преступление, оставленное безнаказанным, без сопротивления и ареста, породит преступность. Когда яд анархии однажды окажется в воздухе, подобно чуме, которая бродит во тьме, небесные ветры подхватят его и будут способствовать его распространению. Хотя сегодня она может сразить слабых, завтра она сразит сильных.

Ни один ветерок не доносится к нам из поздних мятежных штатов, который не был бы запятнан негритянской кровью. В своей жажде крови и ярости мести толпа слепо, смело и вызывающе вытеснила шерифов, констеблей и полицию. Она взяла на себя все функции гражданской власти. Он смеется над судебными процессами, судами и присяжными, а его пойманные с поличным убийцы бродят за границей, не остановленные ни законом, ни общественным мнением. Если толпа преследует негров, которых случайно обвиняют в преступлении, невиновных или виноватых, тюремные стены и железные решетки не защищают. Двери тюрем выбивают в присутствии не оказывающих сопротивления тюремщиков, а обвиняемых, ожидающих судебного разбирательства, вытаскивают наружу и вешают, расстреливают, закалывают или сжигают заживо, по выбору слепой и безответственной толпы.

Мы утверждаем, что являемся высокоцивилизованной и христианской страной. Я не перестану отрицать это утверждение, но я бесстрашно утверждаю, что в истории дикарей нет ничего, что могло бы превзойти леденящие кровь ужасы и дьявольские бесчинства, совершенные против цветного населения этой страны так называемыми просвещенными и христианскими жителями Юга. Обычно считается, что только самые низкие и отвратительные птицы и звери, такие как канюки, грифы и гиены, будут злорадствовать и охотиться на мертвые тела; но толпа южан в своей ярости питает свою месть, стреляя, закалывая и сжигая своих жертв, когда они мертвы.

Итак, по какому особому обвинению оправдывается эта свирепость и по какому закону о самосуде оправдываются и защищаются даже добрые люди Севера и Юга? Это обвинение недавнего происхождения; обвинение, никогда ранее не выдвигавшееся; обвинение, о котором никогда не слышали во времена рабства или в любое другое время в нашей истории. Это обвинение в нападениях негров на белых женщин. Это новое обвинение, однажды справедливо выдвинутое на крыльях слухов, независимо от того, кем и каким образом оно было выдвинуто, хорошо или плохо обосновано, правдиво или ложно, несомненно, поднимет толпу и подвергнет обвиняемого немедленным пыткам и смерти. То, что в его деле может быть ошибка в установлении личности, ничего не значит. То, что жертва признает себя “невиновной”, ничего не значит. То, что обвиняемый имеет честную репутацию, а его обвинитель - заброшенный персонаж, ничего особенного. Нет ничего страшного в том, что величию закона бросают вызов и оскорбляют; времени на защиту или объяснения не дается; его связывают веревками, спешно уводят под неистовые вопли и проклятия толпы на эшафот, и там, под его жуткой тенью, его пытают, пока болью или обещаниями не заставят его поверить, что он, возможно, выиграет время или спасет свою жизнь признанием — признается, — а затем, виновен он или невиновен, его застрелят, повесят, зарежут или сожгут заживо под дикие крики толпы. Когда воля толпы исполнена, когда ее жажда крови утолена, когда ее жертва лишена дара речи, безмолвна и мертва, его толпократические обвинители и убийцы, конечно, прислушиваются ко всему миру, и мир, слыша только показания толпы, в целом одобряет ее вердикт.

Итак, таково состояние законов и цивилизации Юга на данный момент по отношению к цветным гражданам этой части нашей страны. Хотя картина мрачна и ужасна, я осмеливаюсь утверждать, что ни один человек, ни на Севере, ни на Юге, не может успешно отрицать ее основную истину.

ОТНОШЕНИЕ ВЫСШИХ КЛАССОВ.

Теперь возникает вопрос, и важно знать, как такое положение дел воспринимается высшими классами Южных Штатов. Я скажу вам, и я осмелюсь сказать заранее, если бы наши сердца уже не были ожесточены знакомством с преступлениями против негров, мы были бы шокированы и изумлены не только этими преступлениями мобократии, но и отношением лучших классов южан и их законодателей к их исполнителям. За несколькими благородными исключениями, достаточными лишь для подтверждения правила, высшие классы Юга, похоже, полностью сочувствуют толпе и ее деяниям. Против них никогда не было произнесено ни одного серьезного слова. Пресса, трибуны и кафедры обычно либо молчат, либо открыто приносят извинения за толпу и ее деяния. Убийцам-мобократам не только позволено оставаться на свободе, не подвергаясь суду и безнаказанности, но их восхваляют как благородных людей и добропорядочных граждан, благородных хранителей добродетели Юга. Если закон линча в любом случае ими осуждается, то только на одном дыхании и оправдывается на другом.

Большая проблема негров на Юге заключается в том, что все предположения направлены против них. Белому человеку достаточно очернить свое лицо и совершить преступление, чтобы вместо него линчевали какого-нибудь негра. Брошенной женщине стоит только начать кричать, правдиво или лживо, что ее оскорбил чернокожий мужчина, чтобы его арестовала и безжалостно убила толпа. Напуганный и замученный своими похитителями, сбитый с толку, он может рассказывать неправдивые истории о своем местонахождении в то время, когда предположительно было совершено преступление, и сразу же выносится смертный приговор, хотя его рассказ может быть всего лишь бессвязным из-за невежества или рассеянности, вызванной ужасом.

В подтверждение того, что я сказал, передо мной высказывания некоторых из лучших людей Юга, а также свидетельство одной из жительниц Севера, леди с высокой репутацией, от которой, учитывая ее прошлое, нам следовало ожидать более внимательных, справедливых и гуманных высказываний.

В последнем номере "Форума" епископ Хейгуд, автор книги “Брат в черном”, говорит, что “Самым тревожным фактом является то, что казни линчеванием перестали нас удивлять. Считается, что сожжение человека за любое преступление - это ужас, который не происходит за пределами южных штатов Американского Союза, однако, если нападения негров не прекратятся, скорее всего, будут еще новые проявления мести, которые потрясут мир, и справедливые люди подумают о провокации ”.

В открытом письме, адресованном мне экс-губернатором Южной Каролины Чемберленом, опубликованном в Charleston News and Courier в ответ на мою статью на тему линчевания, опубликованную в North American Review, экс-губернатор говорит: “Ваше осуждение Юга по этому вопросу направлено исключительно или почти исключительно против применения закона линча для наказания за одно преступление; существование, я полагаю, я мог бы сказать, распространенность этого преступления на Юге неоспоримо. Но я напрасно читал вашу статью в поисках какого-либо особого осуждения самого преступления. Как вы говорите, ваших людей линчуют, пытают и сжигают за нападение на белых женщин. Поскольку вы цените свою добрую славу и безопасность как расы, искорените это позорное преступление ”.

А теперь раздается приятный голос северянки, мисс Фрэнсис Уиллард из WCTU, известной среди своих сестер доброжелательностью и христианским милосердием. Она говорит тем же горьким тоном и бросает в наш адрес те же взрывные обвинения. В письме, которое сейчас лежит передо мной, она пишет: “Мне жаль южан. Проблема в их руках неизмерима. Цветная раса размножается, как египетская саранча. Безопасность женщин, детства, домашнего очага в данный момент находится под угрозой в тысяче населенных пунктов, так что мужчины не осмеливаются выходить за пределы видимости собственного дерева на крыше ”. Таков, таким образом, сокрушительный обвинительный акт, составленный против южных негров, составленный к тому же людьми, которые, возможно, являются самыми справедливыми и гуманными из обвинителей негров. И все же даже они изображают его моральным уродом, яростно посягающим на священные права женщины и подвергающим опасности дома белых.

ОБВИНЕНИЕ ВСЕЙ РАСЫ.

Так вот, я считаю, не меньше, чем его обвинители, что преступление, вменяемое в вину негру, является самым отвратительным, какое только могут совершить люди. Это преступление, которое вызывает сильнейшее отвращение и соблазняет человечество убить преступника с первого взгляда.

Но это обвинение, таким образом выдвинутое против негра и постоянно повторяемое его врагами, достаточно ясно является не просто обвинением против отдельного преступника, как было бы в случае с человеком любой другой расы, но это в значительной степени конструктивное обвинение против цветного народа как такового. Это набрасывает на каждого цветного человека мантию одиозности и накладывает на него отпечаток народной ненависти, более мучительный, чем отпечаток, наложенный на первого убийцу. Это указывает на негра как на объект подозрений, избегания и ненависти.

Именно в такой форме обвинения вы, я и все мы обязаны встретиться с ним и опровергнуть, если это возможно. По мнению некоторых из нас, было бы лучше ничего не говорить об этом, что чем меньше об этом сказано, тем лучше. Они хотели бы, чтобы мы тихо страдали от одиозности в тишине. С этим я не согласен. Принимая это обвинение в его широком и всеобъемлющем смысле, в том смысле, в котором оно представлено и как сейчас указано, оно затрагивает всю цветную расу, и, следовательно, как цветной человек, я обязан с ним согласиться. Я благодарен за предоставленную мне сейчас возможность встретиться с ним. Ибо я верю, что его можно встретить, и встретить успешно. Я считаю, что люди, слишком бездуховные, чтобы защитить себя от несправедливых обвинений, не стоят того, чтобы их защищать, и не достойны защищать что-либо еще.


II.

ЗАЩИТА — “НЕВИНОВЕН”. ЛИЧНОСТЬ ИХ ОБВИНИТЕЛЕЙ ОСПАРИВАЕТСЯ.

Не хвастаясь заранее, но полагаясь на доброту своего дела, я скажу здесь, что готов противостоять бывшему губернатору Чемберлену, епископу Фитцджеральду, епископу Хейгуду и доброй мисс Фрэнсис Уиллард, а также всем остальным, по отдельности или в совокупности, которые выдвигают это обвинение против цветного населения как класса.

Однако я хочу, чтобы меня с самого начала четко поняли. Я не претендую на то, что негры - святые и ангелы. Я не отрицаю, что они способны совершить вменяемое им преступление, но категорически отрицаю, что они более склонны к совершению этого преступления, чем это верно для любой другой разновидности человеческого семейства. Заканчивая свою аргументацию, мне, возможно, будет позволено еще раз сказать то, что с самого начала следует считать само собой разумеющимся, а именно, что я не являюсь защитником какого-либо человека, виновного в этом чудовищном преступлении, но защитником цветного населения как класса.

Итак, в ответ на зачитанное таким образом ужасное обвинение и выступая от имени цветных людей как класса, я осмеливаюсь от их имени и вместо них, здесь и сейчас, заявить “невиновен” и представлю свое дело с уверенностью в оправдании добрыми мужчинами и женщинами Севера и Юга, перед которыми мы, как класс, сейчас предстаем. Осмеливаясь сделать это, я знаю, что моральная атмосфера вокруг меня не благоприятствует моему делу. Чувство, оставленное рабством, все еще с нами, и моральное видение американского народа все еще омрачено его присутствием.

Несчастье цветного населения этой страны в том, что грехи немногих в большей или меньшей степени ложатся на многих. Что касается преступников, я солидарен с генералом Грантом и всеми другими честными людьми. Мой девиз: “Не дай уйти ни одному виновному”. Но пока я говорю это, и намерен сказать это решительно, я также здесь, чтобы сказать: пусть ни один виновный не будет осужден и убит толпой или раздавлен тяжестью обвинения, в котором он не виновен.

Мне не нужно говорить, что дело, которое я взялся поддерживать, не должно поддерживаться никакими простыми уверенными утверждениями или общими опровержениями, какими бы категоричными они ни были сформулированы. Если бы у меня не было лучшего основания для опоры, чем это, я бы немедленно покинул поле полемики и передал дело цветного человека его обвинителям. Я также осознаю, что я здесь для того, чтобы в какой-то мере сделать то, что, по словам мастеров логики, сделать невозможно. Я знаю, что не могу доказать отрицание; есть одна вещь, которую я могу и сделаю. Я поставлю под сомнение утвердительный ответ. Я могу и покажу, что есть веские причины сомневаться и отрицать это ужасное обвинение в изнасиловании как особом преступлении цветного населения Юга. Я сомневаюсь в этом и отрицаю это всей душой. Мои сомнения и отрицание основаны на трех фундаментальных основаниях.

Первое основание - это устоявшийся и хорошо проверенный характер негра по тому самому пункту, по которому его сейчас так яростно и настойчиво обвиняют. Я утверждаю, что вся его история в рабстве и вне рабства противоречит этому утверждению и изобличает его ложь. Мое второе основание для сомнений и отрицания основано на том, что я знаю о характере и прошлом мужчин и женщин, которые выдвигают против него это обвинение. Мое третье основание - это очевидная непригодность толпы к даче показаний, которая является главным свидетелем по делу.

Поэтому я утверждаю, что свирепая и обезумевшая толпа не является и не должна считаться компетентным свидетелем против любого человека, обвиняемого в каком бы то ни было преступлении, и особенно в преступлении, о котором идет речь сейчас. Легкость, с которой можно собрать толпу, незначительные причины, с помощью которых ее можно привести в движение, и элемент, из которого она состоит, лишают ее свидетельства качеств, необходимых для здравого суждения и того, что должно внушать доверие. Ослепленный собственной яростью, он руководствуется импульсами, крайне неблагоприятными для ясного восприятия фактов и способности беспристрастно излагать простую истину. Прежде всего, я оспариваю доверие к мафии, и поскольку мафия является главным свидетелем в деле против негра, я апеллирую от решения мафии к решению законопослушных людей в поддержку моего иска. Я особо подчеркиваю тот факт, что именно толпу, и только толпу, страна признала и приняла в качестве аккредитованного свидетеля против негра. Толпа - это ее закон, ее судья, присяжные и палач. Мне нет нужды дальше спорить по этому поводу. Его истина написана на его лице.

Но я иду дальше. Я осмеливаюсь не только объявить импичмент толпе, я подвергаю импичменту и дискредитирую правдивость людей в целом, будь то мобократы или кто-либо другой, кто симпатизирует закону линча, когда бы и где бы ни ставились под сомнение действия цветных мужчин. Таким людям кажется невозможным справедливо судить о цветном человеке. Я считаю, что люди, которые открыто и намеренно аннулируют законы и нарушают положения Конституции своей страны, которые они торжественно поклялись поддерживать и исполнять, ни в коем случае не имеют права на безоговорочную веру, и уж точно не в случае с неграми. Я применяю к ним юридическую максиму: “Ложь в одном, ложь во всех”. Особенно я применяю эту максиму, когда речь идет о поведении негра.

Я снова подвергаю сомнению обвинителей негра по другому важному основанию; я не уверен в правдивости людей, которые публично оправдывают себя за то, что обманом лишили негра его конституционного права голоса. Люди, которые делают это, либо путем фальсификации результатов голосования, либо пользуясь неграмотностью негра, либо окружая урну для голосования препятствиями и извилинами, призванными сбить его с толку и помешать законному осуществлению избирательных прав, - это люди, которым не следует верить под присягой. То, что это делается и одобряется в Южных штатах, печально известно. Это открыто защищалось так называемыми честными людьми внутри Конгресса и за его пределами.

Я столкнулся с этой бесстыдной защитой преступности лицом к лицу на последнем Чикагском вспомогательном конгрессе, во время Всемирной Колумбийской выставки, в торжественном докладе профессора. Уикс из Северной Каролины, который смело выступал за такого рода мошенничество как необходимое и оправданное для обеспечения англосаксонского превосходства, и при этом, как я полагаю, выражал моральные чувства южан в целом.

Теперь люди, которые открыто лишают негра права голоса всевозможными уловками, которые оправдывают это и хвастаются этим перед лицом мировой цивилизации, как это сделал проф. Проведя несколько недель в Чикаго, мне вряд ли нужно говорить, что на таких людей нельзя положиться в том, что касается правды в любом деле, где речь идет о правах негров. Их показания в случае с любым другим народом, кроме негров, были бы немедленно и полностью дискредитированы, и почему бы не сделать то же самое в этом случае? Каждый честный человек увидит, что этот момент правильно понят. Его поддерживают здравый смысл, обычная честность и лучшие чувства человечества. С другой стороны, ему нечего противопоставить, кроме вульгарного, популярного предубеждения против цветного населения нашей страны, предубеждения, которое, как мы все знаем, поражает людей моральной слепотой и делает их неспособными видеть какое-либо различие между добром и злом там, где речь идет о цветных людях.

ЧИСТЫЙ ПОСЛУЖНОЙ СПИСОК НЕГРА ВО ВРЕМЯ ВОЙНЫ.

Но я придерживаюсь более сильной позиции. Я основываю свое отрицание не только на общих принципах, но и на хорошо известных фактах. Я отвергаю обвинение, выдвинутое против негров как класса, потому что на протяжении всей последней войны, в то время как рабовладельцы Юга отсутствовали в своих домах, на поле восстания, с пулями в карманах, изменой в сердцах, с широкими клинками в окровавленных руках, стремясь спасти жизнь нации, с гнусной целью увековечить порабощение негров, их жены, их дочери, их сестры и их матери были оставлены под абсолютной опекой тех же самых негров, и в течение всех тех долгих четырех лет ужасного конфликта, когда негры имели все возможности совершить преступление. в настоящее время ему инкриминируется отвратительное преступление, но ни о каком подобном преступлении не сообщалось и ему не было предъявлено обвинения. Его никогда не обвиняли в нападении, оскорблении или попытке совершить нападение на какую-либо белую женщину на всем Юге. Подобный факт, хотя и негативный, говорит о многом и должен иметь определенный вес в глазах американского народа по данному вопросу.

Тогда, опять же, исходя из общих принципов, я не верю обвинению, потому что оно подразумевает невероятное, если не невозможное изменение в умственном и моральном облике и составе негров. Это подразумевает радикальное изменение, полностью несовместимое с хорошо известными фактами человеческой природы. Это противоречит человеческому опыту. История не представляет примера столь резкой, столь неестественной и столь полной трансформации характера ни одного класса людей, какая подразумевается в этом обвинении. Перемена слишком велика, а период для нее слишком короток. Можно привести примеры, когда люди падают, как звезды с небес, но это не обычный опыт общения с массами. Падение морального облика таких людей происходит не внезапно, а постепенно. Шаги вниз поначалу характеризуются медленными темпами и нарастающим импульсом, переходящим от плохого к худшему по мере их продвижения. Время является элементом таких изменений, и я утверждаю, что у негров Юга не было времени пережить эти великие перемены и достичь такой низкой глубины позора. Напротив, на самом деле они совершенствовались и продолжают совершенствоваться, поднимаясь на все более высокие уровни моральной и социальной ценности.

ОПРАВДАНИЯ ДЛЯ САМОСУДА — ДЕЛИКАТНОСТЬ ТЕМЫ; ВОЗМОЖНОСТЬ УХОДА ПРЕСТУПНИКА ОТ ПРАВОСУДИЯ.

Я снова категорически отрицаю обвинение на том фундаментальном основании, что те, кто выдвигает обвинение, не дают и не осмеливаются дать негру шанс быть услышанным в его собственную защиту. Ему не разрешается указывать на обманчивые условия, из которых возникло обвинение. Ему не разрешается оправдывать свою репутацию или преуменьшать личность и мотивы своих обвинителей. Даже сами мафиози признают, что для их целей было бы фатально, если бы обвинители негров предстали перед судом. Они делают вид, что деликатно относятся к чувствам сторон, предположительно подвергшихся нападению. Они слишком скромны, чтобы привлекать их к суду. Следовательно, они за самосуд и против справедливого судебного разбирательства над обвиняемым. Нет необходимости говорить, что это оправдание презренно и лицемерно. Это не только притворная скромность, но и скромность толпы. Мужчинам, которые могут собирать сотни и тысячи себе подобных, если верить им, жаждущих мести, и могут выкладывать перед ними в буре и вихре вульгарной страсти самые отвратительные подробности преступления, связывая с ними имена женщин, не следует позволять укрывать себя никакими предлогами скромности. Такое притворство абсурдно и бесстыдно на первый взгляд. Кто не знает, что скромность женщины всегда и в каждом подобном случае является объектом особой защиты в суде? С другой стороны, кто не знает, что беззаконная толпа, состоящая частично из самых низменных мужчин, не может испытывать такого уважения к скромности женщин, какое имеет суд. Ни одной женщине не должно быть стыдно противостоять тому, кто оскорбил ее в любом суде. Кроме того, невиновный без колебаний приходит на помощь правосудию, и даже в этом случае в этом нет необходимости.

Опять же, я в это не верю и отрицаю, потому что, если бы доказательства были признаны достаточными для вознесения обвиняемого на эшафот по вердикту беспристрастного жюри присяжных, не могло бы быть и не будет возражений против того, чтобы предполагаемый преступник предстал перед судом в соответствии с надлежащей правовой процедурой.

Единственное оправдание закону линча, которое имеет в нем хоть тень поддержки, заключается в том, что преступнику, вероятно, в противном случае было бы позволено избежать наказания за совершенное им преступление. Но линчеватели не используют это оправдание, хотя иногда им пользуются те, кто извиняется за линчевателей. Но для этого нет никаких оснований в такой стране, как Юг, где общественное мнение, законы, суды, присяжные, адвокаты - все против негра, особенно того, кто предположительно виновен в инкриминируемом сейчас преступлении. То, что такому человеку было позволено избежать заслуженного наказания, не только несостоятельно, но и оскорбляет здравый смысл. Велика вероятность, что даже невинному негру, которому предъявлено такое обвинение, не позволят сбежать.


III.

ТРИ СТАДИИ ПРЕСЛЕДОВАНИЯ НЕГРА. ИХ ЦЕЛЬ — ЛИШЕНИЕ ЕГО ИЗБИРАТЕЛЬНЫХ ПРАВ.

Но я подхожу к другому факту, причем чрезвычайно важному, имеющему отношение к этому делу. Вы, наверное, помните, что в течение всех первых лет реконструкции и еще долго после войны негры были убиты десятками. Мир был потрясен этими убийствами, так что пресса и люди Юга сочли необходимым изобретать, перенимать и распространять почти все виды лжи, чтобы вызвать сочувствие к себе и придумать оправдания для удовлетворения таким образом своих зверских инстинктов по отношению к неграм; в то время ни одному негру не было предъявлено обвинения в нападении на белую женщину или маленьких белых детей на всем Юге. Все это время белые женщины и дети были в абсолютной безопасности. За все это время никто не взывал к жалости мисс Уиллард или к защите епископа Хейгуда от сжигания негров заживо, но убийства негров все равно продолжались.

Вы помните также, что в то время оправданием убийства негров назывались негритянские заговоры, негритянские восстания, негритянские планы убить всех белых людей, негритянские заговоры с целью поджога города и вообще совершения насилия. Это были оправдания, от которых тогда зависело, но тогда ни слова не было сказано или перешептано о бесчинствах негров по отношению к белым женщинам и детям. Что касается истории того времени, то белые женщины и дети были в абсолютной безопасности, а мужья и отцы могли покидать свои дома, не испытывая ни малейшего беспокойства за безопасность своих семей. Но теперь отметьте изменение и причины этого изменения. Когда события доказали, что никаких таких заговоров, никаких таких восстаний, которые тогда притворялись существующими и которые затем выставлялись напоказ миру в кричащих заголовках почти во всех наших газетах, никогда не существовало и даже не замышлялось, — когда эти оправдания исчерпали себя и достигли своей злой цели, когда в хижинах негров обыскивали, и тщетно искали оружие и боеприпасы, чтобы доказать эти обвинения против негра, и никаких таких доказательств найдено не было, когда после этого не было открыто никакого способа доказать эти обвинения против негра, и никакого способа доказать вину негров. Север поверил в них, они даже тогда не выдвинули настоящего обвинения, но все равно продолжали преследовать и убивать негров. Но на этот раз они обосновали свое право убивать на том основании, что это было необходимо для сдерживания господства и превосходства негров и обеспечения абсолютного господства англосаксонской расы.

Здесь важно отметить и подчеркнуть тот важный факт, что на Юге было три различных периода преследований негров и три различных набора оправданий для этих преследований. Они появились именно в том порядке, в котором были наиболее необходимы. Каждый был создан для своего особого места. Во-первых, как вы помните, как я уже говорил, это было восстание. Когда это прошло, негритянское превосходство стало оправданием. Когда это прошло, последовало обвинение в нападении на беззащитных женщин. Я берусь сказать, что такое упорядоченное расположение и периодичность оправданий важны. Они что-то значат, и их не следует упускать из виду. Они демонстрируют замысел, план, цель и изобретательность. И теперь, когда негритянское восстание и негритянское господство больше не могут служить оправданием преследований негров, в должное время появилось другое подходящее случаю, и это душераздирающий крик белых женщин и маленьких белых детей.

Теперь, друзья мои, я спрашиваю, каково явное значение этого обвинения в настоящее время? В чем смысл странного отсутствия этого обвинения в течение двух периодов, предшествующих настоящему? Почему это обвинение не было выдвинуто в то время, как сейчас? Негр был тем же человеком, что и сегодня. Почему, я спрашиваю еще раз, это ужасное обвинение не было выдвинуто против негра во времена войны и реконструкции? Если бы это существовало во времена войны или во время реконструкции, сомневается ли кто-нибудь, что это было бы добавлено к другим обвинениям и объявлено на крышах домов и на углах улиц, как это обвинение в настоящее время?

Я отвечу на вопрос: или вы сами уже дали правильный ответ. Ибо простое и единственно рациональное объяснение состоит в том, что в указанное время не было никаких оснований для такого обвинения, или что о самом обвинении либо не подумали, либо, если и подумали, не сочли необходимым оправдать беззаконное насилие, с которым затем преследовали и убили негра. Все уже перечисленные старые обвинения были признаны достаточными.

С тех пор все изменилось, и старые оправдания теперь недоступны. Времена изменились, и обвинители негров сочли необходимым измениться вместе с ними. Они были вынуждены изобрести новое обвинение, соответствующее времени. Старые обвинения больше не действуют. На них нельзя заручиться хорошим мнением о Севере и о человечестве. Честные люди больше не верят, что есть какие-либо основания опасаться превосходства негров. Времена и события смели эти старые убежища лжи. Когда-то они были могущественны. В свое время они выполняли свою работу и делали это со страшной энергией и эффектом, но теперь они отброшены в сторону как бесполезные. Ложь утратила способность обманывать. Изменившиеся времена и обстоятельства сделали необходимым более суровое, убедительное и действенное оправдание южного варварства, и, следовательно, согласно моей теории, мы должны взглянуть в лицо более шокирующему и взрывному обвинению, чем негритянское превосходство или негритянское восстание.

Я настаиваю на том, что это новое нападение было предпринято по зову новых условий, и что ничто не могло быть предпринято лучше, чем это было рассчитано для достижения его жестокой цели. Это омрачает характер негра преступлением, самым шокирующим, какое только может совершить человек, и способно вытеснить из преступника всякую жалость, всякую честную игру и всякое милосердие. Это преступление ставит его вне рамок закона и набрасывает на его плечи мантию гнева и огня, которая волдырями прожигает саму его душу.

Мне кажется, именно с этой целью это новое обвинение, немыслимое и неизвестное в те времена, о которых я упоминал, было в значительной степени изобретено и обрушилось на нас. Именно с этой целью он постоянно повторялся и принимался. Он был предназначен для того, чтобы разрушить характер негра как мужчины и гражданина. Мне нет нужды говорить вам, насколько тщательно он уже выполнил свою работу. Негр может ощущать и ощущает его пагубное влияние в самом воздухе, которым он дышит. Он может прочитать это на лицах людей, среди которых он вращается. Это охладило его друзей; это разожгло его врагов и в какой-то мере остановило дома и за границей те щедрые усилия, которые хорошие люди обычно прилагали для его улучшения и возвышения. Это обмануло его друзей на Севере и многих хороших друзей на Юге, поскольку почти все они, в той или иной мере, приняли это обвинение против негра за правду. Его постоянное повторение в наших газетах и журналах привело к тому, что мужчины и женщины стали смотреть на него с опаской, мрачным подозрением и растущей ненавистью.

Некоторые южные газеты обвинили меня в неверии в это обвинение и в этот новый крестовый поход против негров, но я повторяю, что не верю в это и решительно отрицаю основания, на которых оно основано. Я отвергаю это, потому что вижу в этом свидетельство изобретения, вызванного к жизни четко определенным мотивом, мотивом, достаточным для того, чтобы заклеймить его как грубый прием для оправдания кровожадного нападения на давно порабощенный и, следовательно, ненавистный народ.

Я отвергаю это не только потому, что оно носит на себе признаки мошенничества, подстроенного для злонамеренной цели, но и потому, что оно возникло в стране одновременно и в явном сотрудничестве с заявленной целью и хорошо известными усилиями, и я могу сказать, с твердой решимостью унизить негров судебными решениями, законодательными актами, путем отмены всех законов о защите избирательных бюллетеней, путем проведения цветовой границы во всех железнодорожных вагонах, на станциях и во всех других общественных местах Юга, чтобы таким образом проложить путь к окончательному завершению, которое является не чем иным, как полное лишение негра гражданских прав как американского гражданина. Именно к этой великой цели направлены и сведены воедино все обвинения и жалобы против негров. Это является и было с начала и до конца главной целью, стоящей перед нами. Это часть хорошо продуманного реакционного движения против негров как граждан. Старые мастера мудры для своего времени и поколения. Они знают, что если они смогут однажды лишить негра избирательного права и аннулировать его гражданство, то разделительной стены между ним и рабством больше не будет существовать, и никто не может сказать, когда прекратится реакция.

НАПАДЕНИЕ НЕ СТОЛЬКО На ПРЕСТУПНОСТЬ, СКОЛЬКО На ЦВЕТ КОЖИ.

Опять же, я в это не верю и отрицаю, потому что обвинение направлено не столько против самого преступления, сколько против цвета кожи людей, предположительно виновных в нем. Само рабство, как вы помните, было системой безудержного, узаконенного насилия над чернокожими женщинами Юга, и ни один белый мужчина никогда не был застрелен, сожжен или повешен за то, что воспользовался всей властью, которую давало ему рабство на тот момент.

Подводя итог моим аргументам по этому делу о линчевании, остается сказать, что я показал, что обвинители негра в этом деле нарушили свои клятвы и обманом лишили негра права голоса; что они грабили и надували негра систематически и настойчиво и хвастались этим. Я показал, что когда у негра были все возможности совершить преступление, в котором ему сейчас вменяют, его никогда не обвиняли в этом его злейшие враги. Я показал, что за все годы реконструкции, когда его убивали в Гамбурге, Язу, Новом Орлеане, Копии и других местах, в то время его ни разу не обвинили в преступлении, которое сейчас ему инкриминируют. Я показал, что по природе вещей никакое такое изменение в характере и составе целого народа, как это подразумевается, не могло произойти в течение отведенного для этого ограниченного периода. Я показал, что те, кто обвиняет его, не осмеливаются предстать перед ним в суде и подвергнуть своих свидетелей надлежащему юридическому допросу. Я показал на основании самого устройства толпы, незначительных причин, по которым она может быть создана, и чувств, которыми она движима, что на нее нельзя положиться ни в отношении истины, ни в отношении справедливости. Я показал, что его единственная цель - привести приговор в исполнение, а не вынести истинный вердикт. И, показывая все это и многое другое, я показал, что те, кто обвиняет негра в этом отвратительном преступлении, при таких обстоятельствах могут быть справедливо подвергнуты сомнению и сочтены недостойными веры.


IV.

ОТВЕТЫ На ВОЗРАЖЕНИЯ: ОСОБЕННОСТИ ЮЖНЫХ НАСТРОЕНИЙ. ОТСУТСТВИЕ УВАЖЕНИЯ К ЧЕЛОВЕЧЕСКОЙ ЖИЗНИ.

Но теперь я подхожу к серьезному возражению против моей теории этого жестокого преследования. Многие мои друзья-северяне скажут мне, что мой аргумент, хотя и правдоподобен, не является окончательным. Скажут, что обвинения против негра конкретны и положительны, и что для них должны быть какие-то основания, потому что, как они утверждают, люди в их нормальном состоянии не стреляют, не вешают и не сжигают своих собратьев, которые невиновны в преступлении. Что ж! Это предположение очень справедливо и очень милосердно. Я только желаю, чтобы нечто подобное справедливости и такому же милосердию было проявлено к неграм. Вся заслуга принадлежит нашим друзьям с Севера за их гуманное суждение о Юге. Сами по себе гуманные, они не спешат поверить, что мобократы менее гуманны, чем они сами. Их сердца правы, но головы не правы. Они применяют общее правило к частному случаю. Они забывают, что ни толпа, ни ее жертвы не находятся в нормальном состоянии. И то, и другое - исключения из общего правила. Сила аргумента против моей версии дела заключается в предположении, что линчеватели похожи на других людей и что негр имеет такое же право на защиту общества, как и другие мужчины. Ни одно из этих предположений не верно. Линчеватели и мобократы не похожи на других людей, и негры не защищены той же защитой, что другие члены общества.

Итак, я хочу сказать следующее. В данном случае я имею дело не с мужчинами в их естественном состоянии. Я имею дело с людьми, воспитанными на использовании безответственной власти. Я имею дело с людьми, чьи идеи, привычки и обычаи полностью отличаются от идей, привычек и практики обычных людей. Поэтому совершенно необоснованно предполагать, что принципы, которые применимы к другим людям, применимы и к линчевателям и убийцам негров. Правила, основанные на справедливости и доброжелательности человеческой природы, неприменимы к мобократам или к тем, кто был воспитан в привычках и обычаях рабовладельческого сообщества. Что это за привычки, я имею право знать, как в теории, так и на практике. Тот, кто читал законы последних рабовладельческих штатов, касающиеся негров, поймет, что я имею в виду.

Я повторяю, ошибка, совершаемая теми, кто на этом основании возражает против моей теории обвинения против негра, заключается в том, что они упускают из виду естественное влияние жизни, образования и привычек линчевателей. Мы должны помнить, что у этих людей нет сейчас и никогда не было такого уважения к человеческой жизни, которое свойственно другим людям. На протяжении веков среди них существовал особый институт, и этот особый институт запечатлел в них особый народ. Они не были до войны, они не были во время войны и не были после войны, по своему духу или по своей цивилизации, народом, схожим с народами Севера или цивилизованного мира. Я не буду здесь оскорблять ваши чувства, подробно описывая их обращение с пленными северянами во время войны. Их учреждения не научили их уважению к человеческой жизни, и особенно к жизни негров. Фактически, это научило их абсолютному презрению к его жизни. Святость жизни, которую ощущают обычные люди, их нигде не трогает. Мертвый негр теперь с ними, как и прежде, обычная шутка.

Их волнуют права негра на жизнь не больше, чем его права на свободу, или его право на избирательный бюллетень, или любое другое право. Главный судья Тейни сказал чистую правду об этих людях, когда сказал: “Они не считали, что у чернокожего человека есть какие-либо права, которые белые люди обязаны уважать”. Ни один мужчина с Юга никогда не ставил под сомнение это утверждение, и ни один мужчина никогда не поставит под сомнение. Они всегда могли застрелить, зарезать, повесить и сжечь негра без каких-либо угрызений совести или стыда, которые испытывали бы другие люди после совершения подобного преступления. Любой честный южанин, достаточно откровенный, чтобы говорить на эту тему, скажет вам, что у него нет такого представления, как у нас, о святости прав человека, и особенно, как я уже сказал, о жизни негров. Следовательно, абсурдно сопоставлять мои аргументы с фактами, вытекающими из нашей общей человеческой природы.

Я знаю, что меня обвинят в том, что я извинился за преступников. Экс-губернатор Чемберлен практически уже сделал то же самое. Но для такого обвинения нет оснований. Я утверждаю, что ни я, ни какой-либо другой цветной человек подобного положения никогда не поднимал палец и не произносил ни слова в защиту какого-либо человека, черного или белого, о котором известно, что он виновен в рассматриваемом ужасном преступлении.

Но за что я борюсь, и за что имеет право бороться каждый честный человек, черный или белый, так это за то, что, когда любого человека обвиняют в этом или любом другом преступлении, независимо от названия, характера, степени тяжести, он должен иметь преимущество в судебном расследовании; что он должен предстать перед своими обвинителями; и что ему через надлежащего адвоката будет разрешено допросить своих обвинителей в открытом суде и при свете дня, чтобы его вина или невиновность могли быть должным образом доказаны.

Если это должно привлечь меня к ответственности за извинение за преступление, я не стыжусь такого обвинения. Я осмеливаюсь отстаивать интересы цветного населения Соединенных Штатов, что они законопослушный народ, и я осмеливаюсь настаивать на том, что они или любые другие люди, черные или белые, обвиняемые в преступлении, должны предстать перед справедливым судом, прежде чем они понесут наказание.

ВСЕОБЩАЯ НЕСПРАВЕДЛИВОСТЬ — ЧИКАГСКАЯ ВЫСТАВКА И Т.Д.

Опять же, я не могу слишком зацикливаться на том факте, что цветные люди сильно пострадали от этого обвинения. Как пострадавший класс, мы имеем право обжаловать решение толпы, решение закона и правосудие американского народа.

Наши враги прекрасно знали, куда нанести удар и как нанести нам наиболее смертельный удар. Из-за распространенных предрассудков несчастьем цветных людей Юга, а также Севера стало то, что, как я уже сказал, грехи немногих ложатся на плечи многих.

Когда белый человек крадет, ворует или убивает, его преступление падает только на его собственную голову. Но не так с черным человеком. Когда он совершает преступление, ответственность возлагается на всю расу. Рассматриваемый нами случай является примером. Эта несправедливость сталкивается с нами не только здесь, но и повсюду.

Даже когда американское искусство пытается изобразить типы двух рас, оно неизменно сравнивает не лучшие черты обеих рас, как того требовала бы общая справедливость, но ставит рядом и в разительном контрасте низший тип негра с высшим типом белого человека, а затем призывает мир “взглянуть на эту картину, затем на ту”.

Когда цитируется язык чернокожего человека, чтобы принизить и унизить его, его идеи часто излагаются на самом гротескном и нечитаемом английском, в то время как высказывания негритянских ученых и авторов игнорируются. Сегодня Соджорнера Тру цитируют охотнее, чем Александра Кромвеля или доктора Джеймса Маккьюна Смита. Сотня белых мужчин придет на концерт фальшивых негритянских менестрелей с лицами, почерневшими от жженой пробки, к тому, кто посетит лекцию интеллигентного негра.

Даже Всемирная Колумбийская выставка была виновна в этой несправедливости. Хотя я присоединяюсь ко всем остальным мужчинам и называю саму Экспозицию одной из величайших демонстраций цивилизации, которые когда-либо видел мир, какой бы великой и славной она ни была, она была создана для того, чтобы показать именно такого рода несправедливость и дискриминацию в отношении негров.

Как нигде в мире, можно было надеяться, что здесь идея человеческого братства получила бы широкое признание и была бы наиболее ярко проиллюстрирована. Это должно было быть так, и было бы так, будь это то, за что она себя выдавала, - Всемирная выставка. Однако на данный момент это было не так по своему духу; это была всего лишь американская выставка. Дух американской касты, направленный против образованного негра, был очевиден от начала до конца, и в этой степени Экспозиция была сделана просто американской Экспозицией, а не Всемирной.

Со дня Пятидесятницы никогда не собиралось в каком-либо одном месте или по какому-либо одному случаю большее разнообразие народов всех форм, черт, цветов кожи и всех степеней цивилизации, чем было собрано на этой Всемирной выставке. Это был грандиозный этнологический предметный урок, прекрасная возможность изучить все сходства и все различия человечества. Здесь были японцы, суданцы, китайцы, сингальцы, сирийцы, персы, тунисцы, алжирцы, египтяне, ост-индусы, лапландцы, эскимосы, и, словно для того, чтобы пристыдить образованных негров Америки, дагомейцы были там, чтобы продемонстрировать свое варварство и усилить презрение американцев к негритянскому интеллекту. Там были все классы и условия, кроме образованного американского негра. Он должен был быть там, хотя бы для того, чтобы показать, что сделали для него американское рабство и американская свобода. Тот факт, что все другие нации были там в лучшем виде, делал исключение негров еще более выраженным и значительным. Люди из-за рубежа обратили внимание на тот факт, что, хотя у нас в Соединенных Штатах проживает восемь миллионов цветных людей, многие из которых джентльмены и ученые, ни один из них не был признан достойным быть назначенным комиссаром, или членом важного комитета, или гидом, или охранником на территории Выставки, и это, очевидно, было намеренным пренебрежением к расе. Какой это комментарий к щедрости нашей хваленой американской свободы и американского равенства! Это, конечно, безмолвный пример, но он говорит громче всяких слов. Это говорит всему миру, что американцы не считают цветное население Америки находящимся в рамках американского законодательства, прогресса и цивилизации. Это говорит линчевателям и мобократам Юга: продолжайте свою адскую работу по преследованию негров. Вы убиваете их тела, мы убиваем их души.


V.

ИЗБИРАТЕЛЬНОЕ ПРАВО НЕГРОВ: ПОПЫТКА ОГРАНИЧИТЬ ЭТО ПРАВО. НИЗШИЕ НУЖДАЮТСЯ В ЕГО ЗАЩИТЕ.

Но теперь несколько слов по вопросу избирательного права негров. В последнее время стало модным приписывать большую часть проблем на юге избирательному праву невежественных негров. Эта великая мера, рекомендованная генералом Грантом и принятая лояльной нацией, теперь осуждается как грубая ошибка и провал. Таким образом, предложение сейчас состоит в том, чтобы найти какой-то способ ограничить это право, наложив на него образовательный или какой-либо другой ценз. Среди тех, кто придерживается такого взгляда на вопрос, мистер Джон Дж. Ингаллс и мистер Джон М. Лэнгстон, один белый, а другой цветной. Они оба выдающиеся лидеры; один - лидер белых, а другой - лидер черных. Они оба красноречивы, оба способны, и оба неправы. Хотя они оба Иоанны, ни один из них, на мой взгляд, не является “Святым Иоанном“ и даже не "Иоанном Крестителем”. Они подхватили идею, которую, по-видимому, считают совершенно новой, но которая на самом деле так же стара, как деспотизм, и примерно так же узка и эгоистична, как деспотизм. Этот вопрос слышали и на него давали ответы тысячу раз. Это аргумент коронованных особ и привилегированных классов мира. Он так же хорош против нашей республиканской формы правления, как и против негров. Удивительно, что его приверженцы не видят его последствий. Это сводит на нет благородную и справедливую идею Авраама Линкольна о том, что наше правительство должно быть правительством народа, созданным народом, для народа и для всех людей.

Эти джентльмены очень образованны, очень красноречивы и очень способны, но я не могу следовать за ними в их стремлении ограничить право голоса образованными классами. Большая ученость свела их с ума. Образование велико, но мужественность больше. Одно - принцип, другое - случайность. Человек был создан не как атрибут образования, а образование как атрибут человека. Я говорю этим джентльменам: сначала защитите человека, и тем самым вы защитите образование. Не делайте неграмотность препятствием для голосования, но сделайте голосование препятствием для неграмотности. Отнимите избирательный бюллетень у негра, и вы отнимете у него средства и мотивы, необходимые для образования. Те, кто уже образован и наделен политической властью, таким образом, имеют преимущество, которое они вряд ли разделят с неграми, особенно когда у них есть твердая цель сделать это правительство полностью правительством белого человека. Поэтому я не могу следовать за этими джентльменами по пути, столь опасному для негров. Я бы сделал избирательное право не более исключительным, но более всеобъемлющим. Я бы не хотел, чтобы она охватывала только элиту, но я бы хотел, чтобы она включала в себя низших. Я бы включил в него не только мужчин, но и с радостью включил бы женщин и сделал бы наше правительство на самом деле, как и на словах, правительством народа, от народа и для всего народа.

Но, очевидно, что все это нонсенс - делать избирательное право цветного населения причиной провала хорошего правительства в южных штатах. Напротив, проблема заключается в беззаконном ограничении избирательного права.

Много бездумных речей слышится о невежестве негров на Юге. Но достаточно ясно, что истинной причиной беспорядков на Юге является не невежество негра, а недоброжелательность его обвинителей. Легко показать, что неграмотность негров не имеет никакого отношения к тамошним беспорядкам. Те, кто борется за лишение избирательных прав на этом основании, знают, и знают очень хорошо, что в их утверждении нет ни капли правды. Чтобы доказать свою правоту, они должны показать, что негритянские избиратели ввели в отношении страны какие-то репрессивные и вредные меры. Но они не могут показать ничего подобного, и они это знают.

Негр никогда не создавал отдельную партию, никогда не принимал негритянскую платформу, никогда не провозглашал и не принимал отдельную политику для себя или для страны. Его противники знают это и знают, что он никогда не действовал отдельно от всего американского народа. Они знают, что он никогда не стремился руководить, но всегда был доволен тем, что подчинялся. Они знают, что он не сделал свое невежество правилом своего политического поведения, но он руководствовался правилом белых людей. Они знают, что он просто шел в ногу со средним уровнем интеллекта своего возраста и страны. Они знают, что он неуклонно продвигался в своей политике вместе с самыми просвещенными гражданами страны и что он никогда не продвигался быстрее или дальше. Они знают, что он всегда голосовал за ту или иную из двух великих политических партий. Они знают, что если голоса этих партий были продиктованы разумом и патриотизмом, то то же самое следует сказать и о голосовании негров. Зная все это, они должны также знать, что считать его или его избирательное право ответственным за любые беспорядки, которые могут воцариться в Южных Штатах, позором и оскорблением здравого смысла и честности ведения дел. И все же, хотя любая ложь может быть смело сказана против негра и будет приписана народным предрассудкам, эта ложь найдет красноречивые языки, достаточно смелые и бесстыдные, чтобы рассказать ее.

Это правда, что негр когда-то твердо голосовал за кандидатов республиканской партии; но что, если бы он это сделал? Тогда он голосовал только с Джоном Мерсером Лэнгстоном, Джоном Дж. Ингаллсом, Джоном Шерманом, генералом Харрисоном, сенатором Хоаром, Генри Кэботом Лоджем и губернатором Маккинли, а также со многими из самых умных государственных деятелей и благороднейших патриотов, которыми может похвастаться эта страна. Таким образом, выдвинутые против него на данный момент обвинения совершенно беспочвенны и используются для мошенничества, насилия и преследования.

Поэтому я осуждаю предложение лишить избирательных прав цветного избирателя Юга, чтобы решить расовую проблему, как ложное и трусливое предложение, совершенно недостойное честной и благодарной нации. Это предложение пожертвовать друзьями, чтобы примирить врагов; отказаться от конституции из-за недостатка морального мужества для выполнения ее положений. Это заявление о беспомощности Нации в защите своих граждан. Оно обращается к цветному гражданину: “Мы не можем защитить вас, поэтому мы предлагаем присоединиться к вашим угнетателям. Ваше избирательное право было нарушено в результате насилия, и теперь мы предлагаем сделать это нарушением закона ”.

Более бесчестной, неблагодарной и трусливой капитуляции, чем эта, еще не было. Любой государственный деятель, черный или белый, который осмеливается поддержать такую схему любой уступкой, заслуживает не худшего наказания, чем остаться дома, лишенный всех законодательных полномочий до тех пор, пока он не раскается. Но даже в этом случае он должен быть принят только с испытательным сроком.

УПАДОК ДУХА СВОБОДЫ.

Не спрашивайте меня, каков будет конечный результат решения так называемой негритянской проблемы. Я не могу вам сказать. Иногда я думал, что американский народ слишком велик, чтобы быть маленьким, слишком справедлив и великодушен, чтобы угнетать слабых, слишком храбр, чтобы уступить право сильному, и слишком благодарен за общественные заслуги, чтобы когда-либо забывать о них или вознаграждать их. Я искренне надеялся, что этой оценке американского характера скоро перестанут противоречить или ставить под сомнение. Но события заставили меня усомниться. Благосклонность, с которой это предложение о лишении избирательных прав было воспринято общественными деятелями, белыми и черными, как республиканцами, так и демократами, поколебала мою веру в благородство нации. Я надеюсь и доверяю, что в конце концов все будет хорошо, но ближайшее будущее выглядит мрачным и беспокойным. Я не могу закрывать глаза на уродливые факты, стоящие передо мной.

Странные вещи происходили в последнее время и происходят до сих пор. Некоторые из них имеют тенденцию затуманивать блеск американского имени и охлаждать надежды, когда-то возлагавшиеся на дело американской свободы. Он более мудрый человек, чем я, и может сказать, как низко еще могут пасть моральные чувства Республики. Когда моральное чувство нации начинает приходить в упадок, а колеса прогресса катятся назад, никто не знает, как низко упадет одно и где остановится другое. Тенденция к снижению, которая уже проявилась, перечеркнула некоторые из наиболее важных гарантий правосудия и свободы. Верховный суд в какой-то мере сдался. Государственный суверенитет, по сути, восстановлен. Нарушен закон о гражданских правах. Республиканская партия превращается в партию денег, а не в партию гуманности и справедливости. Мы вполне можем спросить, что дальше?

Говорят, что адская яма бездонна. Принципы, которые, как мы все думали, были твердо и надолго установлены в ходе последней войны, были смело атакованы и ниспровергнуты побежденной стороной. Правление повстанцев сейчас почти завершено во многих штатах, и они постепенно захватывают национальный конгресс. Дело, проигранное на войне, - это дело, вновь обретенное в мирное время, а дело, приобретенное на войне, - это дело, утраченное в мирное время.

Давным-давно один американский государственный деятель пригрозил, что весь свод законов, принятых для защиты американской свободы и закрепления результатов войны за Союзом, должен быть вычеркнут из национального свода законов. Эта угроза в настоящее время неукоснительно преследуется и, возможно, все же будет полностью реализована. Отмена законов, призванных защитить избирательное право, усилила подозрение, что правление Южан все же может стать полным, хотя, я надеюсь, и не постоянным. Нельзя отрицать, что в настоящее время тенденция развивается в неправильном направлении. Однако последние выборы дают нам надежду на то, что лояльная Республиканская партия все же может вернуться к своей первой любви.


VI.

ОБМАНЧИВЫЕ СХЕМЫ КОЛОНИЗАЦИИ.

Но теперь я перехожу к другому предложению, выдвинутому как решение расовой проблемы, и это я считаю столь же недостойным, как и то, от которого только что отказались. Эти двое принадлежат к одному и тому же семейству идей низкого происхождения.

Речь идет о предложении колонизировать цветное население Америки в Африке или где-нибудь еще. К счастью, этот план потерпит крах как из-за своей неполитичности, так и из-за неосуществимости. Бессмысленно говорить о переселении восьми миллионов американцев из их домов в Америке в Африку. Расходы и трудности, не говоря уже о жестокости, сопровождающей такую меру, сделали бы успех невозможным. Американский народ порочен, но он не дурак; вряд ли он будет расположен нести такие расходы, не говоря уже о несправедливости, которой требует эта мера. Тем не менее, этот план колонизации, каким бы недостойным он ни был американской государственной мудрости и американской чести, и хотя он полон вреда цветному населению, похоже, сильно влияет на общественное сознание и временами демонстрирует большую жизненность и энергию.

Плохо в этом то, что в последнее время из-за преследований за это начали выступать цветные люди с признанными способностями и образованностью, и время от времени какой-нибудь белый государственный деятель становится его защитником. У этих джентльменов, несомненно, будет свое мнение обо мне; у меня, безусловно, есть свое мнение о них. Мое мнение таково, что если они разумны, то они неискренни; а если они искренни, то они неразумны. Они знают, или они должны знать, что потребовалось бы больше денег, чем затраты на недавнюю войну, чтобы перевезти даже половину цветного населения Соединенных Штатов в Африку. Намеренно или нет, они, как я думаю, просто шутят со страждущими людьми. Они призывают их искать облегчения там, где они должны знать, что облегчение невозможно. Единственное оправдание, которое они могут привести в связи с этой мерой, заключается в том, что для негров здесь нет надежды и что цветные люди в Америке чем-то обязаны Африке.

Эта последняя сентиментальная идея делает колонизацию очень увлекательной для мечтателей обоих цветов кожи. Но на самом деле для этого нет никаких оснований.

Нам говорят, что мы чем-то обязаны нашей родной земле. Звучит заманчиво. Но когда привлекается внимание к факту, который никогда не следует забывать, что у человека может быть только одна родина, и это та земля, в которой он родился, у этого сентиментального аргумента полностью исчезает суть.

Африка, по словам ее сторонников колонизации, отнюдь не скромна в своих требованиях к нам. Она призывает нас посылать ей только наших лучших людей. Ей нужен не наш сброд, а наши лучшие мужчины. Но это как раз те мужчины, которые ценны и которые нужны дома. Это правда, что у нас есть несколько проповедников и мирян с миссионерским складом ума, которых мы могли бы легко пощадить. Некоторые из них, возможно, принесли бы столько же пользы, отправившись туда, сколько оставшись здесь. Это не идея колонизации. Ее сторонники хотят не только лучших, но и миллионы лучших. Что еще лучше, они хотят, чтобы правительство Соединенных Штатов проголосовало за выделение денег для их отправки туда. Похоже, они не понимают, что если правительство выделит деньги на отправку негров в Африку, то правительство может использовать средства, чтобы завершить эту договоренность и заставить нас уехать.

Теперь я считаю, что американский негр должен неграм в Африке не больше, чем он должен неграм в Америке. Там миллионы нуждающихся людей, но и здесь также есть миллионы нуждающихся людей, и миллионы людей в Америке нуждаются в умных людях из их числа, чтобы помочь им, так же как умные люди нужны в Африке, чтобы помочь ее народу. Кроме того, прямо здесь у нас на руках борьба, борьба за спасение всей расы, и удар, успешно нанесенный по неграм в Америке, является ударом, нанесенным по неграм в Африке. Ибо, пока негра уважают в Америке, ему не нужно ожидать уважения где-либо еще. Однако все эти разговоры о родной земле - чепуха. Родина американского негра - Америка. Его кости, мускулы, сухожилия - все американское. Его предки в течение двухсот семидесяти лет жили, трудились и умирали на американской земле, и миллионы его потомков унаследовали кавказскую кровь.

Поэтому уместно спросить, принимая во внимание это смешение, а также принимая во внимание другие факты, куда должны отправиться люди этой смешанной расы, поскольку их предки - белые и черные, и им будет трудно найти свою родину где-либо за пределами Соединенных Штатов.

Но, пожалуй, самое худшее в этой бессмыслице о колонизации то, что она имеет тенденцию набрасывать на негров покров отчаяния. Это заставляет его сомневаться в возможности своего продвижения в качестве американского гражданина. Это также поощряет народные предрассудки в надежде, что путем преследования или убеждения негр может, наконец, быть вытеснен из своего естественного дома, в то время как по сути дела он должен остаться здесь и останется здесь, хотя бы по той простой причине, что он не может уйти.

Я возражаю против схемы колонизации, потому что она имеет тенденцию ослаблять влияние негра в одной стране, в то время как она не может дать ему никакой рациональной надежды в другой. Его тенденция состоит в том, чтобы повергнуть его в уныние и сомнения там, где он должен чувствовать себя уверенным в себе. Это внушает ему мысль о том, что он навсегда обречен быть чужаком и странником на земле своего рождения и что у него нет здесь постоянного места жительства.

Все это вредно; с такими идеями, постоянно выставляемыми напоказ, он не может легко заставить себя работать над улучшением своего состояния теми способами, которые открыты для него здесь. Это заставляет его постоянно стремиться к невозможному.

Каждый человек, который хоть сколько-нибудь мыслит, должен знать, что дом - это источник, вдохновение, основа и главная опора не только всех социальных добродетелей, но и всех мотивов человеческого прогресса, и что ни один народ не может процветать или многого достичь, если у него нет дома или надежды на дом. Человек, у которого нет такого объекта ни во владении, ни в перспективе, является никем и никогда не будет никем иным. Чтобы иметь дом, негр должен иметь страну, а тот, кто призывает его покинуть свой дом в этой стране ради ненадежного дома в Африке, является врагом морального прогресса негра, знает он об этом или нет.

Но волнения на эту тему имеют и более темную сторону. Уже было сказано, что если мы не уйдем по собственной воле, нас могут вынудить уйти под острием штыка. Я не могу сказать, что нам не придется столкнуться с этими трудностями, но, как бы плохо я ни относился к тенденциям нашего времени, я не думаю, что американские настроения когда-либо достигнут состояния, которое сделает возможным изгнание негров из Соединенных Штатов любыми подобными средствами.

Однако единственный способ сделать это возможным - это предсказать это. В мире есть люди, которые знают, как осуществить свои собственные пророчества. Лучший способ собрать толпу - это сказать, что она будет, и именно это и делается. Колонизация - это не решение, а уклонение. Это не покаяние, а удаление обиженных от нашего присутствия. Это не искупление, а изгнание. Это не любовь, а ненависть. Его повторение и агитация служат лишь для того, чтобы раздуть пламя народных предрассудков и нанести еще больше оскорблений.

Праведный суд человечества скажет, что если американский народ мог терпеть присутствие негра, будучи рабом, то он, безусловно, может и должен терпеть его присутствие как свободного человека.

Если они могли терпеть его, когда он был язычником, они могли бы терпеть его и сейчас, когда он христианин. Если они могли терпеть его, когда он был невежественным и деградировавшим, они должны терпеть его и сейчас, когда он джентльмен и ученый.

Но даже белые южане проявляют интерес к этому вопросу. Горе Югу, когда у него больше не будет сильной руки негра для обработки своей земли, “и горе нации, когда она пустит в ход меч, чтобы изгнать негра с его родной земли”.

Такое преступление против справедливости, такое преступление против благодарности, если бы оно когда-либо было предпринято, несомненно, повлекло бы за собой национальное наказание, которое заставило бы содрогнуться землю. Это бросило бы пятно на честь нации, как кровь на руке Леди Макбет. Вод всех океанов не хватило бы, чтобы смыть позор. Но нация не совершит подобного преступления. Но в отношении этого момента нашего будущего я спокоен. Мы здесь и останемся здесь навсегда. Хорошо бы нам и американскому народу считать это окончательным.

ЭМАНСИПАЦИЯ ПОДОРВАНА. ДОМОВЛАДЕЛЕЦ И АРЕНДАТОР.

Другой способ подвергнуть сомнению мудрость эмансипации, который, кажется, доставляет особое удовольствие нашим врагам, заключается, как они говорят, в том, что эмансипация ухудшила положение цветного населения Юга.

Сторонники этой идеи - единственные люди, которые гордятся старыми добрыми временами, когда рабов били плетьми и покупали и продавали на рынке вместе с лошадьми, овцами и свиньями. Это другой способ сказать, что рабство лучше свободы; что тьма лучше света, и что зло лучше добра; что ад лучше рая! Это американский метод рассуждений во всех вопросах, касающихся негров. Он переворачивает все; переворачивает истину с ног на голову и каждый раз ставит дело несчастного негра наизнанку и ставит неправильный конец превыше всего. Однако почти всегда доля правды в их заблуждении есть, и в данном случае это так.

Когда эти лживые рассуждатели утверждают, что положение освобожденного раба жалкое, они отчасти говорят правду, и я согласен с ними. Я даже согласен с ними в утверждении, что физически негр в некоторых местностях сегодня находится в худшем состоянии, чем во времена рабства, но я разделяю мнение этих джентльменов, когда они приписывают это состояние эмансипации.

На мой взгляд, вина лежит не на эмансипации, а на поражении эмансипации. Это работа не духа свободы, а духа рабства. Это происходит от решимости рабства увековечить себя, если не в одной форме, то в другой. Это происходит из-за глупости попыток налить новое вино свободы в старые бутылки рабства. Я признаю зло, но отрицаю предполагаемую причину.

Землевладельцы Юга хотят использовать труд негров на как можно более тяжелых условиях. Когда-то они получали его даром. Теперь они хотят его почти даром. Для достижения этой цели они придумали три способа. Первый - сдавать свою землю в аренду неграм по непомерно высокой цене в год и заставлять их заранее закладывать свой урожай, чтобы выплачивать эту арендную плату. Законы, по которым это делается, полностью отвечают интересам арендодателя. Он имеет преимущественное право на все, произведенное на земле. Негр ничего не может иметь, ничего не может хранить, ничего не может продавать без согласия домовладельца. Поскольку негр поначалу беден и у него пустые руки, ему приходится просить у землевладельца мяса и хлеба, чтобы прокормить себя и семью, пока растет его урожай. Землевладелец ведет бухгалтерские книги, негр - нет; следовательно, как бы усердно он ни работал и как бы усердно ни экономил, в большинстве случаев в конце года он влезает в долги, а попав в долги, он привязан к земле, как стальными крюками. Если он попытается уехать, он может быть арестован в соответствии с законом.

Другой способ, который еще более эффективен, - это практика оплаты труда заказами в магазине вместо законных денег. Таким образом, деньги не попадают в руки негра, а негр полностью находится в руках арендодателя. Он не может откладывать деньги, потому что у него нет денег для сбережений. Он не может искать лучшего рынка сбыта своей рабочей силы, потому что у него нет денег, чтобы оплатить проезд, и потому что из-за этой порочной системы заказов он уже по уши в долгах и, следовательно, уже в рабстве. Таким образом, он прикован к одному месту и в некотором смысле является рабом; ибо человек, которому можно сказать: “Ты будешь работать на меня за столько, сколько я решу тебе заплатить, и как я решу тебе заплатить”, на самом деле является рабом, хотя его можно назвать свободным человеком.

Мы осуждаем систему землевладельцев и арендаторов в Англии, но об Англии можно сказать то, чего нельзя сказать о нашей свободной стране, что по закону ни один рабочий не может быть оплачен за труд ничем иным, кроме законных денег. Англия считает любую другую выплату уголовным преступлением, наказуемым штрафом и тюремным заключением. То же самое должно быть в каждом штате Американского Союза.

При ипотечной системе, каким бы трудолюбивым или экономным ни был негр, в конце года он оказывается в долгу перед домовладельцем, и из года в год он продолжает трудиться, испытывая искушение пробовать снова и снова, но редко с лучшим результатом.

Имея такую власть над неграми, обладая их трудом, вы можете легко понять, почему Юг иногда демонстрирует свою щедрость и хвастается, что не хочет возвращения рабства. Раньше у него была рабочая сила негров за бесценок, а теперь он получает ее практически даром и в то же время освобожден от обязанности заботиться о молодых и престарелых, больных и дряхлых. Во всем этом не так уж много добродетели, но это почва для громкого хвастовства.

ОТНОШЕНИЕ БЕЛОЙ РАСЫ К НЕГРАМ. НАЦИОНАЛЬНАЯ ПРОБЛЕМА.

Теперь я перехожу к так называемой, но неправильно называемой “негритянской проблеме” как характеристике отношений, существующих в Южных Штатах.

Сразу скажу, я не признаю справедливости или уместности этой формулы применительно к рассматриваемому нами вопросу. Слова - это вещи. В данном случае они, безусловно, таковы, поскольку дают нам неправильное название, вводящее в заблуждение и, следовательно, вредное. Это формула южного происхождения, имеющая сильное предубеждение против негров. Это мешает его делу со всеми известными предрассудками, к которым он относится, и всему, в чем он участвует. Это было принято добрыми людьми Севера, как я думаю, без должного обдумывания и расследования. Это хитроумное изобретение, и оно во всех отношениях достойно своих изобретателей.

Это проистекает из желания сбросить с себя справедливую ответственность и уклониться от выполнения неприятного, но очевидного долга. Его естественный эффект и цель - отвлечь внимание от истинной проблемы, стоящей сейчас перед американским народом. Он делает это, поднимая и занимая общественное сознание проблемой, совершенно отличной от реальной, о которой идет речь. То, что действительно является великой национальной проблемой и к чему должен относиться весь американский народ, превращается в “Проблему негров”. Прием не нов. Это старый трюк. Это часто повторялось с аналогичной целью и эффектом. Вместо правды это дает нам ложь. За невиновность это дает нам вину. Это снимает бремя доказательства со старого мастер-класса и возлагает его на негра. Это возлагает на расу работу, которая принадлежит нации. Это относится к той хитрости, которую часто демонстрируют спорщики, стремящиеся представить худшее как лучшую причину. Это дает плохие названия хорошим вещам и хорошие названия плохим вещам.

Негр часто становился жертвой такого рода низкой хитрости. Возможно, вы помните, что во время последней войны, когда Юг боролся за сохранение рабства навсегда, он обычно называл рабов “домашней прислугой”, а рабство - “домашним институтом”. Действительно, безобидные названия, но то, что они обозначали, было далеко не безобидно.

На Юге всегда знали, как повесить собаку, дав ей дурную кличку. Когда она добавляла слово “негр” к национальной проблеме, она знала, что этот прием сразу же пробудит и усилит глубоко укоренившиеся предубеждения и что это будет препятствовать справедливому и откровенному расследованию. В нынешнем виде это подразумевает, что негр является причиной любых проблем на Юге. В старые рабовладельческие времена, когда маленький белый ребенок выходил из себя, ему давали маленький хлыст и приказывали пойти и выпороть ”Джима“ или ”Сэла", и таким образом он вновь обретал самообладание. То же самое верно и сегодня в больших масштабах.

Я повторяю, и мое утверждение таково, что эта формула проблемы негров возлагает вину на негра и отводит ее от белого человека, выгораживает виновных и обвиняет невиновных, возлагает ответственность на негра, тогда как следовало бы возлагать ее на нацию.

Теперь мы все должны знать, в чем настоящая проблема. Это не проблема негров, но во всех смыслах великая национальная проблема. Это включает в себя вопрос, обладаем ли мы как народ, после всей нашей хваленой цивилизации, нашей Декларации независимости, нашей несравненной Конституции, нашего возвышенного христианства, нашей мудрой государственной мудрости, достаточными добродетелями, чтобы решить эту проблему в соответствии с мудростью и справедливостью и в интересах обеих рас.

Удивительно, что этот старый трюк с неправильными названиями вещей, столь часто применяемый политиками Юга, так хорошо сработал для того дурного дела, в котором он сейчас используется; ибо американский народ проникся дурной идеей, что это проблема негров, вопрос характера негров, а не вопрос нации. Еще более удивительно, что цветная пресса страны и некоторые из наших цветных ораторов допустили ту же ошибку и все еще настаивают на том, чтобы называть это “негритянской проблемой” или расовой проблемой, поскольку под расой они подразумевают негритянскую расу. Так вот, с негром все в порядке, что бы там ни было; с ним все в порядке. Образованный он или невежественный, с ним все в порядке. Он не линчеватель, не мобократ и не анархист. Теперь он такой, каким был всегда, - верный, законопослушный, трудолюбивый и миролюбивый человек; настолько, что люди считали его трусливым и бездуховным. Если бы он был буйным анархистом, он действительно мог бы стать серьезной проблемой, но это не так. В ответ на его упрек иногда говорят, что любой другой народ в мире изобрел бы какой-нибудь жестокий способ возмездия за причиненные ему обиды. Если бы эта проблема зависела от характера и поведения негра, не было бы проблемы, которую нужно было бы решать; не было бы угрозы миру и благому порядку Южного общества. Он не ведет незаконной борьбы между трудом и капиталом. Эта проблема, которая часто заставляет американский народ задуматься, не его рук дело, хотя однажды ему, возможно, придется говорить об этой огромной проблеме вместе с другими рабочими.

Он имеет так же мало общего с причиной беды на Юге, как и с ее лечением. Следовательно, в мире нет причин, по которым этой проблеме следовало бы присвоить его имя. Это ложь, вводящая в заблуждение и наносящая ущерб, и, как и всякая другая ложь, в конечном итоге должна сойти на нет.

Я хорошо помню, как, возможно, помнят и другие, что та же самая старая ложь использовалась против негров во время последней войны. Затем его обвинили и заклеймили позором в том, что он стал причиной войны, исходя из принципа, что не было бы грабителей с большой дороги, если бы на дороге не было никого, кого можно было бы ограбить. Но каким бы абсурдным ни было это утверждение, предубеждение против цвета кожи в стране было подогрето им и присоединилось к обвинению, и негру пришлось принять на себя основную тяжесть этого.

Даже на Севере его ненавидели и за ним охотились из-за этого. В великом городе Нью-Йорке его дома были сожжены, на его детей охотились, как на диких зверей, а его людей убивали на улицах, и все потому, что “они были причиной войны”. Даже добрый и благородный мистер Линкольн, один из лучших и наиболее дальновидных людей, когда-либо живших на свете, однажды сказал комитету негров, которые прислуживали ему в Вашингтоне, что “они были причиной войны”.

Многие были людьми, которые в своем гневе и ненависти принимали эту теорию и желали, чтобы негры жили в Африке или в более жарком климате, как некоторые делают сейчас.

Нет ничего, с чем предрассудки не могли бы сравниться в том, что касается искажения истины и разжигания человеческих страстей.

Но называйте эту проблему как хотите, но самый важный вопрос заключается в следующем: как ее можно решить? Как можно обеспечить и установить мир и успокоение на Юге и во всей стране?

В ответе на этот вопрос нет ничего оккультного или таинственного. При работе с этим предметом следует помнить о некоторых вещах, о которых никогда не следует забывать. Следует помнить, что в порядке Божественного Провидения “человек, который накинет один конец цепи на лодыжку своего ближнего, найдет другой конец на своей собственной шее”. И то же самое происходит с нацией. Подтверждение этой истины так же сильно, как доказательства священного писания. Что посеешь, то и пожнешь - вот урок, который будет усвоен здесь, как и везде. Мы терпели рабство, и оно стоило нам миллиона могил, и, возможно, что беззаконные убийства, бушующие сейчас, если им будет позволено продолжаться, все же навлекут кровавую руку возмездия не только на почтенную старость и головы беспомощных женщин, но даже на невинных младенцев в колыбели.


VII.

КАК РЕШАЕТСЯ ПРОБЛЕМА.

Но как можно решить эту проблему? Я расскажу вам, как ее нельзя решить. Ее нельзя решить, сохраняя негров бедными, деградировавшими, невежественными и полуголодными, как я показал, что сейчас делается в Южных Штатах.

Ее нельзя решить, удерживая заработную плату рабочего путем мошенничества, как это сейчас делают землевладельцы Юга. Этого нельзя добиться путем вброса бюллетеней в урны, фальсификации результатов выборов или введения в заблуждение негритянского избирателя хитрыми приемами. Этого нельзя добиться путем отмены всех федеральных законов, принятых для обеспечения честных выборов. Однако это можно сделать, и сделать очень легко, ибо там, где есть воля, есть и способ.

Пусть белые люди Севера и Юга победят свои предрассудки.

Пусть пресса и кафедры Севера провозглашают Евангелие истины и справедливости против войны, которая сейчас ведется против негров.

Пусть американский народ культивирует доброту и человечность.

Пусть Юг откажется от системы ипотечного труда и перестанет превращать негра в нищего, выплачивая ему нечестные суммы за его честный труд.

Пусть они откажутся от идеи, что они могут быть свободными, превращая негра в раба. Пусть они откажутся от идеи, что унизить цветного - значит возвысить белого человека. Пусть они перестанут наливать молодое вино в старые бутылки и чинить старую одежду из новой ткани.

От них не требуется многого. От них требуется только устранить зло, которое они совершили, чтобы решить эту проблему.

В старые времена, когда спрашивали: “Как мы можем отменить рабство?” ответом было “Перестаньте воровать”.

Таким же образом решается сегодняшняя проблема гонок. Всего этого можно добиться, просто больше не нарушая поправку к Конституции Соединенных Штатов и больше не уклоняясь от требований правосудия. Если бы это было сделано, не было бы негритянской проблемы или национальной проблемы, которая раздражала бы Юг или нацию.

Пусть органический закон страны будет честно соблюден. Пусть политические партии перестанут блуждать в двойном смысле и будут соответствовать благородным заявлениям, которые мы находим в их платформах. Пусть государственные деятели нашей страны будут соответствовать своим убеждениям. Выражаясь языком экс-сенатора Ингаллса: “Пусть нация обратится к правосудию, и проблема будет решена”.

Двести двадцать лет назад негры стали религиозной проблемой, которая вызывала у наших белых предков примерно столько же недоумения и досады, сколько мы сейчас заявляем. В то время проблема заключалась в том, какое отношение негр имеет к христианской церкви, действительно ли он пригоден для крещения, и доктор Годвин, знаменитый богослов своего времени, намного опередивший своих собратьев, приложил все усилия для написания книги объемом в двести или более страниц, содержащей сложную аргументацию, доказывающую, что в глазах Бога крестить негра не является грехом.

Его аргументация была очень умелой, очень заученной, очень длинной. Какой бы очевидной ни казалась истина, в то время существовали очень веские аргументы против позиции ученого богослова.

Как обычно, проблема заключалась не только в крещении негра, но и в том, что могло последовать за таким крещением. Обрызгивание его водой было очень простой вещью, с которой легко справлялись, но рабовладельцы того времени видели в этом нововведении нечто более опасное, чем холодная вода. Они сказали, что крестить негра и сделать его членом Церкви Христа — значит сделать его важной персоной - фактически, сделать его наследником Иисуса Христа. Это было сделано для того, чтобы дать ему место на вечере Господней. Это должно было вывести его из категории язычества и сделать непоследовательным держать его в рабстве, поскольку Библия считает только язычников подходящим объектом для рабства.

Это, конечно, были ужасные последствия, и неудивительно, что христианские рабовладельцы того времени смотрели на эти последствия с неизмеримым ужасом. Это было нечто более ужасное и опасное, чем Билль о гражданских правах и Четырнадцатая и Пятнадцатая поправки к нашей Конституции. Поэтому в тот день затащить Негра в воду было непросто.

Тем не менее, наш ученый доктор богословия, как и многие представители того же класса в наши дни, был готов к чрезвычайным ситуациям. Он смог удовлетворить все важные стороны проблемы, кроме негра, а его это не казалось необходимым удовлетворять.

Доктор был опытным диалектиком. Он мог не только умело разделить слово, но и разделить негра на две части. Он утверждал, что у негра есть не только тело, но и душа, и настаивал на том, что, хотя его тело по праву принадлежит его хозяину на земле, его душа принадлежит его Хозяину на небесах. Таким удобным способом, несколько метафизичным, конечно, но полностью евангельским и логичным, была решена проблема крещения негров.

Но в случае с негром, как я уже сказал, аргумент был не совсем удовлетворительным. Операция была во многом похожа на ту, с помощью которой белый человек добыл индейку, а индеец - ворону. Когда Негр искал свое тело, которое принадлежало его земному хозяину; когда он искал вокруг свою душу, которая была присвоена его небесным Хозяином; и когда он искал что-то, что действительно принадлежало ему, он не находил ничего, кроме своей тени, и она растворялась в воздухе, когда он больше всего этого хотел.

Однако следует с удовлетворением отметить одну вещь: этот аргумент кое-что принес делу справедливости. Это был вклад в дело свободы. Это было в значительной степени в пользу негра. Это было прямое признание его мужественности и было рассчитано на то, чтобы заставить людей думать, что у негра могут быть какие-то другие важные права, не меньшие, чем религиозное право на крещение.

Таким образом, при всех его недостатках, мы вынуждены отдать должное кафедре за то, что она привела первый важный аргумент в пользу религиозного характера и прав негров на мужественность.

Доктор Годвин, несомненно, был хорошим человеком. Он писал во времена полной моральной темноты, когда собственность на человека почти повсеместно признавалась законным институтом. Он видел только часть правды. Он видел, что негр имеет право креститься, но не мог сразу понять, что у него есть первичное и первостепенное право на самого себя.

Но это была не единственная проблема, с которой рабство столкнулось с неграми. Время и события привели к другому, и это был очень важный вопрос: может ли негр поддерживать юридические отношения мужа с женой? Может ли он заключить действительный брачный контракт в этой христианской стране?

Эта проблема была решена теми же рабовладельческими властями, но исключительно против негров. Утверждалось, что такой контракт мог быть обязательным только для мужчин, провидчески пользующихся правом на жизнь, свободу и стремление к счастью, а поскольку негр - раб, а рабство - божественный институт, законный брак был полностью несовместим с институтом рабства.

Когда некоторые из нас на Севере усомнились в этичности этого вывода, нам сказали не лезть не в свое дело, и наши южные братья утверждали, как они утверждают сейчас, что только они компетентны решать этот и все другие вопросы, касающиеся негров. На самом деле, тем или иным проблемам, ставящим негров в затруднительное положение, не было конца.

Может ли негр быть гражданином? таков был вопрос решения Дреда Скотта. Можно ли негру получить образование? Можно ли заставить негра работать на себя без хозяина? Может ли негр быть солдатом? Время и события ответили на эти и все другие подобные вопросы. Среди нас есть негры, получившие первые награды как ученые; те, кто отличился мужеством и мастерством на поле боя; те, кто получил звание юристов, докторов и служителей Евангелия; те, кто блистает среди людей в любом полезном призвании; и все же нас называют проблемой — огромной проблемой; горой трудностей; постоянным источником опасений; тревожной социальной силой, угрожающей разрушением самым святым и наилучшим интересам общества. Я объявляю это заявление о неграх, сделанное доброй мисс Уиллард, епископом Хейгудом, епископом Фитцджеральдом, бывшим губернатором Чемберленом или кем-либо другим, ложным и глубоко оскорбляющим цветных граждан Соединенных Штатов.


Но, друзья мои, я должен остановиться. Время и силы не равны стоящей передо мной задаче. Но если бы я был услышан этой великой нацией, я бы вспомнил возвышенные и славные истины, которыми при своем рождении она приветствовала и поразила слушающий мир. Его голос, таким образом, был подобен трубе архангела, призывающей к суду древние формы угнетения и освященную веками тиранию. Коронованные особы услышали его и закричали. Миллионы трудящихся услышали его и захлопали в ладоши от радости. Он возвестил о появлении нации, основанной на братстве людей и самоочевидных истинах свободы и равенства. Его миссией было избавление мира от векового рабства. Примените эти возвышенные и славные истины к ситуации, которая сейчас перед вами. Отбросьте свои расовые предрассудки. Отбросьте идею о том, что один класс должен править другим. Признайте тот факт, что права самых скромных граждан так же достойны защиты, как и права самых высоких, и ваша проблема будет решена, и — что бы ни ожидало вас в будущем, будь то процветание или невзгоды, есть ли у вас враги снаружи или враги внутри, будет ли мир или война — основанная на вечных принципах правды, справедливости и человечности, без какого-либо класса, имеющего повод для жалоб, ваша Республика будет стоять и процветать вечно.

Фредерик Дуглас.

Биографии


Дуглас, ок. 1879

Фредерик Дуглас: Оратор Джеймса Монро Грегори (1893)


СОДЕРЖИТ ОТЧЕТ О ЕГО ЖИЗНИ; ЕГО ВЫДАЮЩИХСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЗАСЛУГАХ; ЕГО БЛЕСТЯЩЕЙ КАРЬЕРЕ ОРАТОРА; ВЫДЕРЖКИ Из ЕГО РЕЧЕЙ И СОЧИНЕНИЙ

Содержание

Введение.

ПРЕДИСЛОВИЕ.

ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ И РАННЯЯ ЖИЗНЬ. — ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.

ГЛАВА II. КАРЬЕРА АГИТАТОРА ПРОТИВ РАБСТВА. - ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В Великобританию.

ГЛАВА III. РЕДАКТОР “ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ”. — СВЯЗЬ С ДЖОНОМ БРАУНОМ.

ГЛАВА IV. ВТОРОЙ ВИЗИТ В АНГЛИЮ. — ВОЙНА ЗА ВОССТАНИЕ.

ГЛАВА V. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. — БАНК ФРИДМЕНОВ. — ОФИЦИАЛЬНАЯ КАРЬЕРА В ВАШИНГТОНЕ. — ВИЗИТ В ЕГО СТАРЫЙ ДОМ В МЭРИЛЕНДЕ.

ГЛАВА VI. БАНКЕТ В ЗНАК ПРИЗНАНИЯ ЕГО ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗАСЛУГ. ДУГЛАСЫ В ЕГО ЗАЛЕ.

ГЛАВА VII. ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ. — ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ И ПРИЕМ. — МИНИСТР-РЕЗИДЕНТ И ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОНСУЛ В ХАЙТИ.

ГЛАВА VIII. КАК ОРАТОР И ПИСАТЕЛЬ.

ГЛАВА IX. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО РЕЧЕЙ И ЛЕКЦИЙ.

ГЛАВА X. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЙ И ЛЕКЦИЙ — ПРОДОЛЖЕНИЕ.

ГЛАВА XI. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЙ И ЛЕКЦИЙ — В ЗАКЛЮЧЕНИИ.

ГЛАВА XII. ЧЛЕНЫ СЕМЬИ ДУГЛАС.

ГЛАВА XIII. ЕГО ДОМ. — ЛИЧНЫЕ ЧЕРТЫ И ХАРАКТЕРИСТИКИ.

ГЛАВА XIV. СМЕРТЬ ФРЕДЕРИКА ДУГЛАСА. — ЗАУПОКОЙНЫЕ СЛУЖБЫ В ВАШИНГТОНЕ, округ КОЛУМБИЯ

ГЛАВА XV. ПОХОРОНЫ В РОЧЕСТЕРЕ, Нью-Йорк

ГЛАВА XVI.


Оригинальный фронтиспис

ФРЕДЕРИК ДУГЛАС - ОРАТОР. СОДЕРЖАЩИЙ ОТЧЕТ О ЕГО ЖИЗНИ; О ЕГО ВЫДАЮЩИХСЯ ГОСУДАРСТВЕННЫХ ЗАСЛУГАХ; О ЕГО БЛЕСТЯЩЕЙ КАРЬЕРЕ ОРАТОРА; ОТРЫВКИ Из ЕГО РЕЧЕЙ И СОЧИНЕНИЙ.

Автор:

ДЖЕЙМС М. ГРЕГОРИ, доктор МЕДИЦИНСКИХ НАУК, ПРОФЕССОР ЛАТИНСКОГО ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ ГОВАРДСКОГО УНИВЕРСИТЕТА, ВАШИНГТОН, Округ КОЛУМБИЯ

СО ВСТУПИТЕЛЬНЫМ СЛОВОМ

У. С. СКАРБОРО, доктора МЕДИЦИНСКИХ НАУК,

ПРОФЕССОРА НОВОГО ЗАВЕТА, ГРЕЧЕСКОГО ЯЗЫКА И ЛИТЕРАТУРЫ,

ТЕОЛОГИЧЕСКОЙ СЕМИНАРИИ ПЕЙНА,

УИЛБЕРФОРС, ОГАЙО.

ИЛЛЮСТРИРОВАННЫЙ.

СПРИНГФИЛД, МАССАЧУСЕТС: WILLEY & CO.

1893.


Введение.


Вткурицы оно было объявлено, что профессора Джеймса М. Грегори из университета Говард хотел изменить объем подшипник на каком-то этапе примечателен жизненный путь одного из самых замечательных людей нашего времени, Достопочтенный Фредерик Дуглас, все стали выжидать и почувствовали, что более достойного летописца о более достойном отце будет трудно найти.

И автор этой книги, и его герой также являются выдающимися гражданами в своих соответствующих сферах и, несомненно, получат то уважительное внимание, которого они заслуживают: первый как представитель молодого поколения и, следовательно, продукт нового устроения; второй — представитель старшего поколения, но продукт двух устроений, старого и нового.

Профессор Джеймс М. Грегори по образованию и профессиональной подготовке в высокой степени подходит для задачи, которую он взял на себя. Окончив школы города Кливленд (О.), он стал студентом Оберлинского колледжа, а затем окончил Говардский университет в Вашингтоне, округ Колумбия, где получил высшие награды.

Сразу после окончания университета он был назначен преподавателем математики на подготовительном отделении своей альма-матер. Проработав здесь четыре года преподавателем, он стал профессором латыни на факультете колледжа и два года подряд был деканом этого факультета. Он также преподавал политическую экономию и всеобщую историю.

Профессор Грегори - яркий писатель, беглый оратор и достойный оратор. Помимо этого, он человек здравого смысла и больших управленческих способностей. Как педагог он занимает одно из первых мест и легко стоит на своем. Он был первым исполнительным директором Американской ассоциации педагогов цветной молодежи, организованной под эгидой выпускников Говардского университета, и с тех пор ежегодно переизбирается на этот важный пост. Это само по себе является убедительным доказательством его исключительной пригодности для занимаемой должности.

Он также в течение шести лет был членом попечительского совета государственных школ города Вашингтон и в течение этого времени был председателем комитета по делам учителей. Здесь, как и на других должностях, он отличился своей эффективной службой и строгой добросовестностью.

Герой этой книги слишком хорошо известен, чтобы даже ссылаться на него с моей стороны, но несколько замечаний не будут противоречить плану и размаху этой работы. Все без исключения самые знаменитые негры из ныне живущих - достопочтенный. Фредерик Дуглас. Рожденный в лоне рабства и воспитанный у очага рабства, по крайней мере, до тех пор, пока ему не удалось сбежать из рабства, мистер Дуглас продемонстрировал неоспоримые возможности своей расы даже несмотря на самые ужасные обстоятельства. В Америке есть и другие выдающиеся цветные люди — врачи, юристы, теологи, ораторы, государственные деятели и ученые, — но ни один из них с национальной точки зрения не достиг известности или престижа "Мудреца Анакостии”. Благочестивая миссис Олд, когда она “учила Фреда читать”, мало кто подозревал, что на самом деле она формировала его будущее (хотя тогда он был рабом и принадлежал к одной из презираемых рас), которому со временем было суждено стать одним из самых выдающихся людей своего поколения. Так оно и было.

Сам мистер Дуглас рассказывает нам в своей автобиографии, что он добился такого быстрого прогресса в освоении алфавита и написании слов из трех и четырех слогов, что его старый хозяин запретил своей жене учить его, заявив, что ученость испортит лучшего “негра” в мире, поскольку это навсегда приучит его быть рабом. Он добавил, что не должен знать ничего, кроме воли своего учителя, и должен научиться повиноваться ей. Что касается Фреда, то учеба не принесет ему никакой пользы, но причинит большой вред, сделав его безутешным и несчастным. Если вы научите его читать, он захочет научиться писать, и, достигнув этого, он будет убегать от самого себя. Таково, по существу, было мнение его старого учителя, и что это было верное предсказание, жизнь и карьера мистера Дугласа, которые были полностью описаны в другом месте, являются достаточным доказательством.

Выдающиеся способности мистера Дугласа как оратора и писателя рано были признаны друзьями расы, и с того дня и по сей день его услуги на благо своего народа всегда были востребованы. С другой стороны, он был готов пожертвовать собственными интересами ради своей расы, и он не преминул принести эту жертву. Он блестящий оратор, беглый собеседник и интересный собеседник. У него отличная память, и он может с легкостью вспоминать даты и факты истории. День в его обществе - редкое удовольствие, привилегия, которой вполне могли бы желать величайшие граждане Америки. Величие этого человека и вдохновение, исходящее от каждого произносимого им слова, заставляют задуматься, как могло случиться, что такой замечательный персонаж когда-либо был рабом; и, более того, как даже сейчас возможно, чтобы к нему относились невежливо из-за его цвета кожи. Однако, тем не менее, верно, что этот выдающийся американский гражданин должен страдать вместе со своими собратьями и разделять подобные унижения — и все из-за своей расы.

Сократ говорил, что все люди достаточно красноречивы в том, что они понимают. Цицерон говорит, что, хотя это правдоподобно, это не совсем так. Он добавляет, что ни один человек не может быть красноречивым, даже если он очень хорошо разбирается в предмете, но не знает, как сформировать и отшлифовать свою речь. Мы принимаем эти взгляды такими, какие они есть, но осмеливаемся добавить, что красноречие - это спонтанный порыв человеческой души.

Дело угнетенных не могло бы найти более красноречивого защитника, чем мистер Дуглас. Сам угнетенный и лишенный прав и привилегий свободного человека, он чувствовал то, что говорил, и говорил то, что чувствовал. Дело негра было его делом, а его дело было делом негра. Защищая свой народ, он защищал самого себя. Именно здесь блеск его ораторских способностей проявился наиболее ярко. Именно здесь он был наиболее глубоко красноречив.

Можно сказать, что Фемистокл, Перикл и Демосфен представляют три эпохи греческого красноречия. Фемистокл, несомненно, был величайшим оратором Афин до времен Перикла. “Его красноречие отличалось, - говорит Цицерон, - точностью и простотой, проницательной остротой, быстротой и плодовитостью мысли”.

Перикл был законченным оратором, наиболее совершенным представителем своей школы, и Цицерон считал его лучшим образцом ораторского искусства Афин - eloquentissimus Athenis Pericles. Но третьим представителем был тот, чьему ораторскому величию, казалось, суждено было навсегда остаться незамеченным. При Демосфене политическое красноречие в Греции достигло кульминации. Он, без сомнения, был величайшим из всех афинских ораторов, и, говоря языком Лонгина, “его красноречие было подобно ужасному удару огромного отряда кавалерии”. Он косил все, что было перед ним.

Несомненно, благородное честолюбие, если, как мы узнаем из другого места, единственной целью, ради которой он трудился, было воодушевить народ, известный справедливостью, человечностью и доблестью; предупредить его об опасностях роскоши, предательства и взяточничества, о честолюбии и вероломстве могущественного внешнего врага; напомнить о славе их предков, вселить в них решимость, энергию и единодушие, исправить злоупотребления, восстановить дисциплину, возродить благородные чувства патриотизма и общественного духа. Каким бы похвальным ни было это честолюбие, оно было не более похвальным, чем то, что двигало Фредериком Дугласом на протяжении всех лет его активной жизни.

Язвительные выпады и пламенное красноречие мистера Дугласа были неизбежным результатом стремления души к свободе во всем, что подразумевает этот термин, не только для него самого, но и для угнетенной расы. Его единственной целью было пробудить сердца американского народа против системы рабства и цветных предрассудков; затронуть филантропические струны нации, чтобы побудить ее признать братство людей и отцовство Бога. Перед ним стояла огромная задача, но он никогда не прекращал борьбы. День и ночь он взывал к свободе, гражданству, равенству прав, справедливости, человечности. Может ли более высокое чувство филантропии и патриотизма проникнуть в человеческую душу, чем это?

Линкольн, Грант, Самнер, Мортон, Филлипс, Гаррисон, Гарфилд, Блейн, Уилсон, Конклинг, Уэйд, Таддеус Стивенс, Чейз и другие защитники свободы - все ушли из жизни, но они оставили после себя влияние, которое сохраняется. Эхо их слов в палатах сената и общественных залах будет звучать во все века; их героические жизни и филантропические подвиги будут жить, когда время перейдет в вечность. Они, однако, были англосаксонского происхождения. На другой стороне стоит человек африканского происхождения, в какой-то степени их коллега по работе, герой этого тома. По способностям и всем добродетелям, составляющим полноценную гражданскую позицию, мистер Дуглас вполне сравним со всеми ними — с той лишь разницей, что они представляют белого американца, а он - черную Америку.

Этот великий старый патриот всегда будет жить в сердцах своих соотечественников как один из величайших дворян Америки. Его упорные сражения и одержанные победы станут стимулом для будущих поколений. Его добродетельная жизнь и благородные поступки всегда будут напоминать нам о необходимости действовать в интересах прав мужчин, в интересах справедливости по отношению ко всем мужчинам, независимо от цвета кожи или национальности.

У. С. СКАРБОРО.

УИЛБЕРФОРС, О., 18 апреля 1893г.

ПРЕДИСЛОВИЕ.


Ят и , казалось автору, что объем, который должен дать важные происшествия в жизни Фредерика Дугласа, и которые должны относиться к ним как оратор и мыслитель, нашел бы пользу с общественной. Его речи и лекции были тщательно изучены, и лучшие выдержки из них включены в биографию.

Мы не претендуем на открытие новых фактов. Там, где это практически возможно, мистеру Дугласу разрешается говорить на его родном языке. Большинство процитированных отрывков взяты из этой неподражаемой автобиографии “Жизнь и времена Фредерика Дугласа" и приводятся здесь с разрешения мистера Дугласа и издателей, господ Дугласа. De Wolf, Fiske & Co. Были проведены консультации с другими публикациями, которые были сочтены необходимыми.

Главная цель этой книги - принести пользу. Если она поможет нашей молодежи изучить характер этого замечательного человека и извлечь из него уроки, которые побудят их к высоким и благородным усилиям, время и труд, затраченные на ее подготовку, не будут напрасными.

Дж . М. Г.

ГОВАРДСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, 24 марта 1893г.


ГЛАВА I. РОЖДЕНИЕ И РАННЯЯ ЖИЗНЬ. — ПОБЕГ ИЗ РАБСТВА.


ВМонг - то великих людей Америки выпустил достижения которого будет передано потомству и вспомнил, Фредерик Дуглас. Его имя настолько ассоциируется с движением против рабства, что ни один отчет об этом богатом событиями периоде существования нашей страны не будет полным, если историк не расскажет о замечательной карьере этого выдающегося человека и не отведет ему того места, которого заслуживают услуги, оказанные им своей расе и человечеству.

Часто утверждается, что великие кризисы порождают великих людей, и, наоборот, великие люди вызывают великие кризисы, но будет трудно установить истинность любого из этих утверждений, исключая другое, поскольку силы, действующие и взаимодействующие в каждом из них, являются факторами общего продукта. Наблюдения показывают, что, когда требования времени требовали лидеров, были выбраны те, чья подготовка и опыт подходили для конкретной чрезвычайной ситуации. Древний автор рассказывает, что когда житель бесплодного острова Сериф в Эгейском море, на который римляне ссылали своих преступников, заявил, что Фемистокл прославился не своей собственной славой, а славой своей родной Греции, Фемистокл ответил: “Клянусь Геркулесом, если бы я был жителем Серифа, я никогда не был бы выдающимся, равно как и ты, если бы был афинянином, никогда бы не прославился”.

Иногда случается так, что одно обстоятельство или цепочка обстоятельств выделяют человека из числа его собратьев и помещают его в число тех, чья слава со временем сохранится и станет ярче. Отец своей Страны - это титул, который по праву принадлежит Вашингтону, потому что под его руководством успех увенчал наше оружие в войне за независимость. Слава Джона Брауна была закреплена его рейдом на Харперс-Ферри и последующей мученической смертью. Если другие деяния президента Линкольна будут забыты, то один акт подписания Прокламации об освобождении обеспечит ему память потомков. Герой Аппоматтокса - это прозвище, под которым Грант будет известен на протяжении веков. Имя Фредерика Дугласа сохранится как беглого раба, который стал одним из самых красноречивых ораторов и глубоких мыслителей своего времени. Фредерик Дуглас родился в Такахо, в округе Талбот, штат Мэриленд, в феврале 1817 года. Это место не отличалось ни плодородием почвы, ни красотой окрестностей, ни бережливостью и умом его обитателей. Его матерью была Харриет Бейли. О своем отце он ничего не знает. Он жил со своей бабушкой, пока ему не исполнилось пять лет, и за это время видел свою мать всего несколько раз. Теперь его отвезли на домашнюю плантацию полковника Ллойда, примерно в двух милях от места его рождения. Здесь, вместе с другими детьми, он был отдан на попечение тети Кэти, которую мистер Дуглас описывает как жестокого и злобного человека.

В возрасте десяти лет его отправили в Балтимор жить к мистеру Хью Олду, жена которого, миссис София Олд была его первой учительницей, и она продолжала давать свои указания до тех пор, пока ее муж не возразил против этого. Фредерик, однако, нашел другие способы осуществить свое желание. Раздобыв учебник правописания, он научился читать с помощью своих белых товарищей по играм, которых встречал на улицах. Когда ему было около тринадцати лет, он купил книгу под названием “Колумбийский оратор” на деньги, заработанные чернением ботинок. Речи Шеридана, лорда Чатема, Уильяма Питта и Фокса, которые он прочитал в этой книге, пополнили его информацию и запас слов, позволив ему выразить мысли, которые теперь начали формироваться в его голове. Благодаря чтению и наблюдениям в этом раннем возрасте он кое-что понял о порочной системе рабства.

Примерно в это же время он познакомился с набожным человеком по имени Лоусон, которого навестил у себя дома. Отец Лоусон вдохновил его на поиски знаний, заверив: “У Господа есть для тебя великая работа, и ты должен подготовиться к ней”. Вскоре после знакомства с этим хорошим человеком он научился писать, копируя буквы мелом на заборах и тротуарах. Оставшись на попечении дома, он писал на свободных местах тетрадей, которыми его молодой хозяин пользовался в школе. Далее он продолжил свои занятия, сидя на кухонном чердаке поздно ночью, когда другие обитатели дома спали, и переписывая тексты из Библии, методистского сборника гимнов и других книг, а бочкообразная головка служила ему столом.

После смерти своих бывших владельцев Фредерик перешел в собственность мистера Томаса Олда, который тогда проживал в Сент-Майклз. Здесь с ним жестоко обращались, давали самую грубую пищу, и ее было недостаточно, чтобы утолить его ненасытный аппетит. Между мистером Олдом и Фредериком возникли некоторые разногласия, вследствие чего мистер Олд отправил его к Кови, печально известному в округе “нарушителю правил неграми”, для привлечения к дисциплинарной ответственности. Он недолго пробыл с Кови, прежде чем подвергся величайшей жестокости. Подробности одного из разногласий между ними мы приводим собственным языком мистера Дугласа, поскольку это служит для показа методов, используемых при “ломке” рабов, и в то же время дает пример его таланта повествования, которым он особенно отличается.

“Мистер Кови отправил меня очень рано утром в один из наших самых холодных дней в январе в лес за охапкой дров. Он дал мне упряжку необъезженных быков, сказав, какой из них был внутренним, а какой - необъезженным. Затем он обвязал конец большой веревки вокруг рогов быка, которого держал в руке, и дал мне другой ее конец, сказав, что, если быки начнут убегать, я должен держаться за веревку. Я никогда раньше не управлял волами и, конечно, был очень неуклюж. Мне, однако, удалось без особого труда добраться до опушки леса, но я успел натащить в лес всего несколько удочек, когда волы испугались и понеслись во весь опор, самым ужасным образом наталкивая повозку на деревья и пни. Я каждое мгновение ожидал, что мои мозги разлетятся о деревья. Пробежав таким образом значительное расстояние, они, наконец, опрокинули повозку, с большой силой ударив ее о дерево, и бросились в густую чащу. Как я избежал смерти, я не знаю. И вот я был совершенно один в густом лесу, в незнакомом мне месте. Моя повозка была опрокинута и разбита вдребезги, мои волы запутались в молодых деревьях, и некому было мне помочь. После долгих усилий мне удалось выровнять свою повозку, распрячь волов и снова впрячь их в повозку. Теперь я направился со своей упряжкой к тому месту, где накануне рубил дрова, и довольно тяжело нагрузил свою телегу, думая таким образом приручить своих волов. Затем я продолжил свой путь домой. К этому времени я потратил половину дня. Я благополучно выбрался из леса и теперь чувствовал себя вне опасности. Я остановил своих волов, чтобы открыть деревянные ворота; и как только я это сделал, прежде чем я успел ухватиться за свою воловью веревку, волы снова тронулись с места, ворвались в ворота, зажав их между колесом и кузовом повозки, разорвав ее на куски и едва не раздавив меня о столб ворот. Таким образом, дважды за один короткий день я по чистой случайности избежал смерти. Вернувшись, я рассказал мистеру Кови, что произошло и как это произошло. Он приказал мне немедленно возвращаться в лес. Я так и сделал, и он последовал за мной. Как только я въехал в лес, он подошел и сказал мне остановить мою повозку и что он научит меня тратить время впустую и ломать ворота. Затем он подошел к большому смолистому дереву, срубил своим топором три большие ветки и, аккуратно обрезав их своим перочинным ножом, приказал мне раздеться. Я ничего ему не ответил, но остался стоять в одежде. Он повторил свой приказ. Я по-прежнему ничего ему не ответил и не двинулся с места, чтобы раздеться. После этого он бросился на меня с яростью тигра, сорвал с меня одежду и хлестал меня до тех пор, пока не износили свои хлысты, нанося мне такие жестокие раны, что следы оставались видимыми еще долгое время. Эта порка была первой из ряда точно таких же и за аналогичные правонарушения”.

После только что рассказанного случая страдания Фредерика усилились, и обращение Кови довело его до такого отчаяния, что он решил защищаться. В следующей встрече, которая у них состоялась, молодой человек обошелся с Кови так грубо, что больше никогда не поднимал на него руку. Этот конфликт с Кови оказал на юношу самое вдохновляющее воздействие. Сопротивлением он утвердил свою мужественность, повысил самоуважение и уверенность в себе. С этого дня его никогда не били кнутом, пока он был в рабстве, хотя у него было несколько драк.

Покинув Кови в январе 1834 года, Фредерик переехал жить к мистеру Уильяму Фриленду, которого он нашел очень хорошим человеком. После этого он более года руководил субботней школой, где учил своих товарищей-рабов читать. Он также посвящал три вечера в неделю аналогичной цели. Находясь у мистера Фриленда в следующем году, он решил предпринять попытку обеспечить себе свободу. Он проконсультировался с теми рабами, которые, по его мнению, были бы готовы сотрудничать с ним в этом движении. Но у них не было на примете определенного места, куда они могли бы сбежать и наслаждаться своей свободой. Мистер Дугласс прекрасно и наглядно описал мысли, которые проносились в их головах в то время, когда они планировали сбежать. Вот что он говорит: “У каждых ворот, через которые нам приходилось проезжать, мы видели сторожа; у каждого парома - стражника; на каждом мосту - часового, а в каждом лесу - патруль или охотников за рабами. Мы были окружены со всех сторон. Добро, которого следовало искать, и зло, которого следовало избегать, были брошены на чашу весов и сопоставлены друг с другом. С одной стороны, стояло рабство, суровая реальность, устрашающе взиравшая на нас, с кровью миллионов на ее оскверненных подолах, ужасная для созерцания, жадно пожирающая наши кровные заработки и питающаяся нашей плотью. Это было зло, от которого нужно было спастись. С другой стороны, далеко, в туманной дали, где все формы казались всего лишь тенями в мерцающем свете полярной звезды, за каким-нибудь скалистым холмом или заснеженной горой, стояла сомнительная свобода, наполовину замороженная, манящая нас в свои ледяные владения. Это было то благо, к которому следовало стремиться. Неравенство было таким же большим, как между определенностью и неопределенностью. Этого самого по себе было достаточно, чтобы ошеломить нас; но когда мы увидели нехоженую дорогу и предположили множество возможных трудностей, мы пришли в ужас, а временами, как я уже говорил, были готовы вообще отказаться от борьбы. Читатель может иметь слабое представление о призраках, которые при таких обстоятельствах проносились бы перед необразованным умом раба. С обеих сторон мы видели мрачную смерть, принимающую различные ужасные обличья. Теперь это был голод, заставивший нас в чужой и лишенной друзей стране есть собственное мясо. Теперь мы боролись с волнами и утонули. Теперь за нами охотились собаки, они настигли нас и разорвали на куски своими безжалостными клыками. Нас жалили скорпионы, преследовали дикие звери, кусали змеи и, что хуже всего, после того, как нам удалось переплыть реки, встретиться с дикими зверями, переночевать в лесу, испытать голод, холод, жару и наготу, нас настигли наемные похитители, которые именем закона и за трижды проклятую награду, возможно, открыли бы по нам огонь, убили одних, ранили других и захватили всех. Эта мрачная картина, нарисованная невежеством и страхом, временами сильно поколебывала нашу решимость и нередко заставляла нас

“Лучше терпеть те беды, которые у нас были,

Чем бежать к другим, о которых мы не знали”.

Но как раз в тот момент, когда они собирались начать, они обнаружили, что их предали, и их планы раскрылись. В результате этого открытия все они были связаны веревками и отправлены в Истонскую тюрьму. Теперь рабовладельцы потребовали, чтобы Фредерик был удален из этого района. Поэтому капитан Олд отправил его обратно в Балтимор жить к его брату Хью, где он мог бы научиться какому-нибудь ремеслу. Вскоре после поступления туда он был нанят к мистеру Уильяму Гарднеру, судостроителю, с целью обучения обходу судов. Он не добился никакого прогресса в бизнесе в этом месте. Белые подмастерья считали унизительным работать с рабом и однажды напали на него. В завязавшейся борьбе Фридрих, хотя и весь в синяках и жестоко избитый, сопротивлялся, как мог; но в конце концов вынужден был уступить из-за большого численного превосходства противника. Впоследствии его наняли к мистеру Уолтеру Прайсу, где он научился калькулированию и вскоре получил самую высокую зарплату.

В часы досуга он много размышлял о своем положении; и чем больше он размышлял, тем больше ненавидел рабство и тем более недовольным становился. Поэтому он решил предпринять еще одну попытку добиться своей свободы и с этой целью заручился у друга "защитой моряка”, которая в данном случае служила для получения бесплатных документов. Переодевшись моряком, он покинул Балтимор 3 сентября 1838 года, когда ему был уже двадцать один год, и направился в Нью-Йорк, где его представили мистеру Рагглсу, секретарю Нью-Йоркского комитета бдительности. Как только за ней смогли послать, приехала его нареченная жена Анна, и их обвенчал преподобный Дж. У. К. Пеннингтон из пресвитерианской церкви. Действуя по совету мистера Рагглса, он отправился в Нью-Бедфорд и был любезно принят мистером Натаном Джонсоном. В рабстве Фредерика звали Фредерик Огастес Бейли. По предложению мистера Джонсона его имя было изменено на Фредерик Дуглас, под этим титулом он с тех пор известен. В Нью-Бедфорде он нашел работу по заготовке угля, пилке дров, перевозке мусора, работал на пристанях и в медеплавильном цехе; и таким образом заработал средства для содержания своей семьи. Именно здесь он стал подписчиком газеты мистера Гаррисона "Освободитель". Мистер Дуглас говорит, что эта газета заняла в его сердце место, “второе после Библии”. Вскоре после подписки на "Освободителя" он имел удовольствие слушать самого мистера Гаррисона и с этого времени испытывал к выдающемуся агитатору величайшее восхищение. Прочитав "Освободителя", он овладел принципами движения за отмену рабства. Дух, который воодушевлял его друзей в их усилиях покончить с человеческим рабством, уже пробудился в нем.

ГЛАВА II. КАРЬЕРА АГИТАТОРА ПРОТИВ РАБСТВА. - ПЕРВЫЙ ВИЗИТ В Великобританию.


Он по 11- е августа 1841, анти-рабство конвенции состоялась в Нантакет. Присутствовало много выдающихся аболиционистов, среди которых был мистер Гаррисон. Мистер Дуглас приехал на съезд, чтобы узнать еще что-нибудь о принципах и мерах этих известных фанатиков. Когда его пригласили выступить, он сначала отказался что-либо говорить. По настоянию друга он, наконец, вышел вперед с большой неохотой и смущением и обратился к собранию. Его красноречивые слова произвели на аудиторию столь сильное впечатление, что это стало средством открыть ему ту область, на которой он снискал так много лавров как оратор с трибуны. Вскоре после этого он был назначен лектором Общества борьбы с рабством.

В том же году он выступил с речами в Род-Айленде, где была предпринята попытка отменить старую колониальную хартию конституцией, в которой содержалось положение о лишении цветных мужчин избирательного права. В то время в этом штате существовало очень сильное предубеждение против негров. Говоря о своей работе в Род-Айленде, мистер Дуглас говорит: “В Графтоне я был один, и не было ни дома, ни зала, ни церкви, ни рыночной площади, где я мог бы обратиться к людям, но, решив выступить, я пошел в отель и одолжил обеденный колокольчик, с которым в руке прошел по главным улицам, звоня в колокольчик и выкрикивая: ‘Внимание! Фредерик Дуглас, недавно ставший рабом, прочтет лекцию об американском рабстве на Графтон-Коммон сегодня вечером в семь часов. Те, кто хотел бы услышать от одного из рабов о великих деяниях рабства, почтительно приглашаются присутствовать.’ Это объявление собрало большую аудиторию, после чего для меня была открыта самая большая церковь в городе”.

В так называемых “ста конвенциях”, которые в 1843 году проводились в Нью-Гэмпшире, Нью-Йорке, Вермонте, Огайо, Индиане и Пенсильвании, мистер Дуглас принимал активное и руководящее участие. Он испытывал те же трудности с поиском мест для выступлений, и часто был вынужден проводить свои собрания на открытом воздухе. Памятная встреча состоялась в Пендлтоне, штат Индиана. Не удалось найти никакого здания, в котором можно было бы провести собрание, и поэтому они собрались в близлежащем лесу, где разъяренная толпа набросилась на них и напала. Мистер Дуглас, пытаясь пробиться сквозь толпу, получил перелом руки, был сбит с ног и оставлен без сознания своими трусливыми противниками. В Буффало, где проходило одно из таких собраний, он принял участие в съезде цветных мужчин, собравшихся примерно в то же время для обсуждения важных для расы вопросов.

Мистер Дуглас через некоторое время после своей речи на съезде в Нантакете написал отчет о своей жизни и опубликовал его в форме брошюры. Эти брошюры были широко распространены и зачитаны, и они, вместе с речами, с которыми он выступил в качестве представителя Общества борьбы с рабством, привлекли к нему внимание всей страны. По этой причине ему теперь грозила опасность быть схваченным и уведенным обратно в рабство. Чтобы избежать возможности такого несчастья, его вынудили искать убежища за границей.

Визит, который мистер Дуглас в то время совершил в Великобританию, принес ему большую пользу, поскольку дал возможность увидеть великие города метрополии, изучить характер ее жителей и их институты, послушать великих ораторов того времени и встретиться со многими выдающимися литераторами и образованными людьми. Он заслушивал в парламентских дебатах Кобдена, Брайта, Пила, Дизраэли, О'Коннелла, лорда Джона Рассела, лорда Броэма и других известных государственных деятелей. Из всех этих выдающихся людей он считал лорда Броэма лучшим оратором. Его любезно принимали и гостеприимно угощали выдающиеся люди Англии, Шотландии и Ирландии. 7 августа 1846 года в лондонском театре "Ковент-Гарден" состоялся Всемирный съезд трезвости. Мистеру Дугласу было передано приглашение выступить, которое он принял, особо отметив положение цветных людей в Соединенных Штатах.

В Шотландии, куда он сейчас направлялся, обсуждался важный вопрос. Свободная церковь там получала пожертвования от рабовладельцев и тем самым санкционировала рабство. Эта система была осуждена многими ведущими людьми Глазго. Некоторые взялись защищать именем Библии не только эту систему, но и общение с рабовладельцами. Шотландия была взволнована этим вопросом. Последовавшая за этим агитация принесла много пользы. Подробно обсуждалось рабство и разоблачались его пагубные обычаи. Мистеру Дугласу больше, чем кому-либо другому в то время, была поставлена заслуга в пробуждении моральных и религиозных чувств людей против порабощения. Перед его возвращением в Америку, которое вскоре последовало, несколько друзей собрали деньги и выкупили его свободу у его владельца, капитана Олда из Мэриленда, за сумму в сто пятьдесят фунтов стерлингов.

ГЛАВА III. РЕДАКТОР “ПОЛЯРНОЙ ЗВЕЗДЫ”. — СВЯЗЬ С ДЖОНОМ БРАУНОМ.


О СВОЕМ ВОЗВРАЩЕНИИ в Соединенные Штаты мистер Дуглас решил основать газету, его идея заключалась в том, что газета в руках цветного человека, при надлежащем ведении, в значительной степени помогла бы создать общественное мнение в поддержку свержения рабства. В то время в этой стране не было ни одной газеты, находившейся под контролем цветных мужчин, хотя время от времени предпринимались попытки создать таковую. Статья, которую он впоследствии опубликовал в Рочестере, штат Нью-Йорк, называлась "Полярная звезда", но впоследствии она стала называться "Статья Фредерика Дугласа". Публикация этого журнала разошлась большим тиражом и стала источником неисчислимой выгоды для его основателя. От него требовалось писать передовицы и другие материалы, и поэтому он должен был сам разбираться в предметах, о которых писал. Много времени он обязательно тратил на чтение и исследования, так что в сложившихся обстоятельствах его статья была для него самым лучшим воспитателем. В начале своей антирабовладельческой жизни он был учеником мистера Гаррисона и вместе с ним верил в рабовладельческий характер конституции Соединенных Штатов — в то, что рабство может быть эффективно уничтожено только путем роспуска союза. Теперь он придерживался противоположной точки зрения и умело отстаивал свои изменившиеся взгляды в колонках "Северной звезды".

В июне 1872 года он понес серьезную утрату. Его дом сгорел дотла, и среди других потерь, которые он понес, были потери двенадцати томов его газеты. Их он смог заменить лишь частично. Уничтожение этих томов - потеря не только для редактора; это также потеря для страны, поскольку в них содержались некоторые из его лучших мыслей по многим наиболее важным вопросам, которые стояли перед людьми с 1848 по 1860 год.

Мистер Дуглас в течение одной зимы каждую неделю по воскресеньям вечером читал курс лекций в Коринтиан-холле в Рочестере, и эти лекции способствовали формированию здоровых антирабовладельческих настроений в этом городе и западной части Нью-Йорка. В разгар всех этих обязанностей он также находил время побыть кондуктором Подземной железной дороги. Его обязанностью было принимать беглых рабов, изолировать их, изыскивать средства и отправлять в Канаду.

Вскоре после того, как он начал публиковать свою газету, он познакомился с Джоном Брауном, проживавшим в то время в Спрингфилде, штат Массачусетс. Мистер Дуглас по приглашению посетил этого персонажа, который впоследствии стал таким знаменитым, и так описывает его: “Лично он был худощавым, сильным и жилистым; из лучших образцов Новой Англии, создан для трудных времен, приспособлен к преодолению самых суровых трудностей. Одетый в простую американскую шерстяную одежду, обутый в ботинки из воловьей кожи и галстук из того же прочного материала; ростом под шесть футов, весом менее ста пятидесяти фунтов, в возрасте около пятидесяти лет, он представлял собой фигуру, прямую и симметричную, как горная сосна. Его осанка производила необычайное впечатление. Голова у него была не большая, но компактная и высокая. Волосы у него были жесткие, крепкие, слегка седые, коротко подстриженные и росли низко на лбу. Его лицо было гладко выбрито и открывало волевой квадратный рот, поддерживаемый широким и выступающим подбородком. Его глаза были голубовато-серыми, и при разговоре они были полны света и огня. На улице он двигался длинным, пружинистым шагом скаковой лошади, поглощенный собственными размышлениями, не ища и не избегая наблюдения. Таким был капитан Браун, чье имя теперь вошло в историю как одно из самых заметных личностей и величайших героев, известных американской славе”.

Мистер Браун рассказал о разработанном им плане освобождения рабов Юга. Таким образом, в его намерения не входило вызывать восстание рабов; но он предложил, чтобы определенные надежные люди, которых он выберет и разместит в разных точках гор Вирджинии и Мэриленда, спустились в низменности, когда представится возможность, и убедили рабов бежать. Затем они должны быть отправлены в Канаду с помощью средств, которые будут предоставлены. Мистер Дуглас был очень впечатлен своим визитом к Джону Брауну и начал сомневаться в том, что рабство когда-либо может быть уничтожено мирными средствами. С этого времени его выступления показали, что это впечатление превратилось в твердое убеждение.


Браун ничего не предпринимал в этом вопросе до тех пор, пока не были урегулированы трудности в Канзасе. Двое мужчин оставались друзьями с самого первого знакомства и часто обменивались визитами. Сразу после событий в Канзасе Браун приехал в Рочестер и пробыл у мистера Дугласа несколько недель. Находясь там, он подготовил конституцию, которая, по его замыслу, должна была управлять теми, кто связан с ним. У мистера Дугласа теперь есть копия этой конституции, написанная собственноручно Брауном. Браун намеревался начать работу в 1858 году, но из-за разоблачения его планов англичанином, с которым он познакомился в Канзасе, работы были отложены годом позже.

Этот год внес некоторые изменения в первоначальные планы. За три недели до своего налета на Харперс-Ферри он написал мистеру Дугласу с просьбой приехать в Чемберсбург, Пенсильвания, поскольку хотел посовещаться с ним. Местом, выбранным для встречи, был старый каменный карьер в пригороде города. Туда мистер Дуглас и отправился, взяв с собой Шилдса Грина, беглого раба из Южной Каролины, с которым Браун познакомился в доме мистера Дугласа в Рочестере. То, что произошло на той памятной конференции 19 августа, мы изложим точным языком мистера Дугласа, как он сам рассказал об этом: “Когда я прибыл в Чемберсбург, было выражено большое удивление (поскольку меня сразу узнали), что я приехал туда без предупреждения, и на меня настояли выступить перед ними с речью, на что я с готовностью согласился. Тем временем я обратился к мистеру Генри Уотсону, простодушному и сердечному человеку, которому капитан Браун посвятил в тайну моего визита, с просьбой показать мне дорогу к назначенному месту встречи. Уотсон был очень занят в своей парикмахерской, но он бросил все и навел меня на верный след. Я приближался к старой каменоломне очень осторожно, поскольку Джон Браун обычно был хорошо вооружен и относился к незнакомцам с подозрением. Он находился там под запретом правительства, и за его арест было предложено крупное вознаграждение за преступления, которые, как утверждается, были совершены в Канзасе. Он проезжал под именем Джон Смит. Когда я подошел ближе, он посмотрел на меня довольно подозрительно, но вскоре узнал и радушно принял. Когда я встретил его, в руке у него была рыболовная снасть, с помощью которой он, очевидно, ловил рыбу в ручье неподалеку; но я не увидел рыбы и не предположил, что он сильно заботился о своей ‘рыбацкой удаче’. Рыбалка была просто маскировкой, и, безусловно, хорошей. Он во всех отношениях выглядел как местный житель и чувствовал себя как дома, как любой из местных фермеров. Его шляпа была старой и побитой штормами, а одежда — примерно того же цвета, что и сам каменоломня - его тогдашнее убежище.

На его лице застыло озабоченное выражение, и он был сильно измотан раздумьями и разоблачением. Я чувствовал, что выполняю опасную миссию, и я так же мало стремился к открытиям, как и он, хотя никакой награды мне не предлагали.

Мы — мистер Каги, капитан Браун, Шилдс Грин и я — сели среди камней и обсудили предприятие, которое собирались предпринять. Захват Харперс-Ферри, о котором капитан Браун ранее лишь намекал, теперь был объявлен его неизменной целью, и он хотел знать, что я об этом думаю. Я сразу же выступил против этой меры, приведя все имеющиеся в моем распоряжении аргументы. По моему мнению, такая мера была бы фатальной для бегства рабов (как и предполагалось изначально) и фатальной для всех, кто этим занимается. Это было бы нападением на федеральное правительство и настроило бы против нас всю страну. Капитан Браун в основном говорил по другой стороне вопроса. Он вовсе не возражал против того, чтобы разбудить нацию; ему казалось, что что-то поразительное - это как раз то, что нужно нации. Он полностью отказался от своего старого плана и думал, что захват Харперс-Ферри послужит уведомлением рабам о том, что пришли их друзья, и трубным звуком, чтобы сплотить их под его знамена. Он описал это место с точки зрения его средств защиты и того, насколько невозможно было бы выбить его оттуда, если бы он оказался во владении. Конечно, я не мог сравниться с ним в таких вопросах, но я сказал ему, и это были мои слова, что все его аргументы и все его описания этого места убедили меня, что он попадает в идеальную стальную ловушку, и что, попав в нее, он никогда не выберется оттуда живым; что он сразу же будет окружен и побег будет невозможен. Его не могло поколебать ничего из того, что я мог сказать, но он отнесся к моим взглядам уважительно, ответив, что даже в случае окружения он найдет способы прорубить себе путь к отступлению; но это не будет навязываться ему; у него с самого начала должно быть несколько лучших граждан района в качестве своих пленников, и что, удерживая их в качестве заложников, он сможет, если дело дойдет до худшего, диктовать условия выхода из города. Я посмотрел на него с некоторым удивлением, что он может опереться на такую слабую и сломанную трость, и сказал ему, что Вирджиния скорее взорвет его и его заложников до небес, чем он продержится Харперс-Ферри час. Наш разговор был долгим и серьезным; мы провели большую часть субботы и часть воскресенья в этих дебатах — Браун за Харперс-Ферри, а я против него; он за нанесение удара, который должен мгновенно поднять страну, а я за политику постепенного и необъяснимого отвода рабов в горы, как он сначала предлагал. Когда я обнаружил, что он полностью принял решение и его невозможно переубедить, я обратился к Шилдсу Грину и сказал ему, что он слышал, что сказал капитан Браун; его старый план изменился, и что я должен вернуться домой, и если он хочет пойти со мной, он может это сделать. Капитан Браун уговаривал нас обоих пойти с ним, но я не мог этого сделать и чувствовал только, что он собирается еще крепче, чем когда-либо, заковать оковы в конечности порабощенных. На прощание он обнял меня более чем дружески и сказал: ‘Пойдем со мной, Дуглас, я буду защищать тебя ценой своей жизни. Ты нужен мне для особой цели. Когда я нанесу удар, пчелы начнут роиться, и я хочу, чтобы ты помог им собрать улей. Но моя осторожность или моя трусость сделали меня стойким против красноречия милого старика - возможно, и то, и другое определило мой курс. Собираясь уходить, я спросил Грина, что он решил делать, и был удивлен, услышав, как он хладнокровно сказал в своей ломаной манере: ‘Я пойду со старым человеком’. Здесь мы разделились: они отправились в Харперс-Ферри, а я - в Рочестер.

18 августа по пути в Чемберсбург мистер Дуглас и Шилдс Грин остановились у миссис Э. А. Глостер в Бруклине, которая через мистера Дугласа отправила капитану Брауну письмо и небольшую сумму денег. Ниже приводится копия письма, подписанного цветными гражданами Филадельфии, которое было найдено среди бумаг на ферме Кеннеди, штаб—квартире Брауна перед переездом в Харперс-Ферри, и отправлено мистеру Дугласу в Рочестер в сентябре: “Ф.Д., эсквайр, дорогой сэр, нижеподписавшиеся считают крайне важным, чтобы наш класс был должным образом представлен на съезде, который состоится прямо здесь (недалеко) от Чемберсберга, в этом штате. Мы думаем, что вы единственный человек, который может представлять нас; и мы отдельно обязуемся, что в случае, если вы согласитесь, мы позаботимся о том, чтобы ваша семья была хорошо обеспечена на время вашего отсутствия или до вашего благополучного возвращения к ним. Немедленно ответьте нам и Джону Генри, эсквайру, Чемберсбург, Пенсильвания. Мы готовы перевести вам деньги, если вы поедете. Сейчас у нас собрано довольно много хороших, но не очень умных представителей. Некоторые из наших сотрудников готовы продолжить работу с вами. ” Никогда не было известно, почему это письмо было отправлено мистеру Дугласу. Однако он думает, что к отправке его подтолкнул Каги, который присутствовал на собеседовании в Чемберсберге и слышал, как он сказал, что не может поехать в Харперс-Ферри предложенным способом. Каги, вероятно, думал, что письмо, подписанное таким образом, побудит мистера Дугласа пересмотреть свое решение и, наконец, согласиться сопровождать Брауна.

Сообщение о захвате Харперс-Ферри было получено мистером Дугласом в Филадельфии. Вскоре последовала информация о том, что Браун был схвачен и что была найдена ковровая сумка с письмами от аболиционистов, среди которых были и письма от мистера Дугласа. Покинув город по совету друзей, мистер Дуглас отправился в Нью-Йорк. Там он узнал, что правительство намерено арестовать всех, кто был каким-либо образом связан с налетом на Харперс-Ферри. Встревоженный этим известием, он отправил домой сообщение своему сыну Льюису, чтобы тот забрал важные бумаги, которые находились в его “высоком письменном столе”. Прибыв в Рочестер, он узнал через вице-губернатора Селдена, своего соседа, что губернатор Нью-Йорка выдаст его по законному требованию губернатора Вирджинии. Мистер Селден посоветовал ему без промедления покинуть страну. Поскольку Канада была ближайшим убежищем, он отправился туда. Губернатор Уайз, услышав, что он уехал в Мичиган, потребовал от губернатора этого штата его задержания и передачи властям Вирджинии. Следующее письмо, отправленное мистеру Дугласу историком Б. Дж. Лоссингом после войны, показывает, что в то время он поступил мудро, последовав совету друзей и таким образом избавив себя от опасности быть задержанным:

(Конфиденциально.)

Его Превосходительству Джеймсу Бьюкенену, Президенту Соединенных Штатов, и Достопочтенному Генеральному почтмейстеру Соединенных Штатов:

ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, я располагаю информацией, которая побудила меня, на основании надлежащих письменных показаний, обратиться к исполнительной власти Мичигана с требованием выдать личность Фредерика Дугласа, негра, предположительно находящегося сейчас в Мичигане, обвиняемого в убийстве, ограблении и подстрекательстве к восстанию рабов в штате Вирджиния. Моими агентами по аресту и возвращению обвиняемого лица являются Бенджамин М. Моррис и Уильям Н. Келли. У последнего есть заявка, и он будет ждать вас до окончания получения номинальных полномочий в качестве агента почтового отделения. Им нужно быть очень скрытными в этом вопросе и иметь какой-нибудь предлог для проезда через опасный участок для исполнения закона в этом направлении, а также некоторую защиту от навязчивого, неуправляемого или беззаконного насилия. Если это будет уместно, будет ли генеральный почтмейстер рад предоставить мистеру Келли, каждому из этих людей, разрешение и полномочия действовать в качестве детективов почтового ведомства без оплаты, но пропускать и возвращать без вопросов, задержек или препятствий?

С уважением представлен

Вашим покорным слугой,

Генри А. УАЙЗ.

Было очевидно, что мистер Дуглас не мог надеяться на справедливый суд присяжных в Вирджинии. Он также, несомненно, чувствовал, что даже в Канаде он не был в безопасности, поскольку существовала опасность быть похищенным и привезенным обратно в Соединенные Штаты; поэтому 12 числа того же месяца он уехал в Англию. Он пробыл за границей шесть месяцев, выступая против рабства и на другие темы в Англии и Шотландии, по истечении которых был вызван домой смертью своей дочери Энни.

Некоторые были склонны критиковать мистера Дугласа за курс, которого он придерживался в деле Харперс-Ферри, и зашли так далеко, что утверждали, что в тот раз он бросил Брауна. Несомненно, эта критика возникла из сообщений, разосланных по стране после поимки Брауна, в которых Кука, одного из людей Брауна, заставили сказать, что мистер Дуглас обещал лично присутствовать в этой знаменитой экспедиции. Мистер Дуглас перед своим отъездом в Европу написал письмо, которое было опубликовано в "Рочестерском демократе и американце", в котором он решительно опроверг эти заявления, приписываемые таким образом Куку. Единственное предложение, которое я цитирую, характерно для всего письма: “Поэтому я заявляю, что нет ни живого, ни умершего человека, который, если он жив, мог бы правдиво сказать, что я когда-либо обещал ему или кому-либо другому, условно или иным образом, что я лично буду присутствовать при восстании в Харперс-Ферри”. Мистер Дуглас в этом письме, цитируемом из, также пообещал в надлежащее время, когда это можно будет сделать, не компрометируя друзей рабов, рассказать все, что он знал о попытке Джона Брауна освободить рабов Вирджинии и Мэриленда. Как известно стране, он добросовестно сдержал это обещание в опубликованном заявлении, в котором привел все известные ему факты. Последующая история также подтверждает то, что он написал рочестерскому демократу и американцу, находясь в Канаде. Недавняя публикация "Жизни и писем Джона Брауна" его друга Ф. Б. Сэнборна, в которой публике представлены все подробности нападения на Харперс-Ферри, совпадает с тем, что сказал мистер Дуглас. Я цитирую мистера Сэнборна, страница 418:

“Долго обдумываемый план действий Джона Брауна в Вирджинии был полностью его собственным, как он неоднократно заявлял, и только после того, как он долго формировал и созревал, он сообщил о нем немногочисленным друзьям за пределами его собственного дома, которые разделяли его уверенность в этом вопросе. Я не могу сказать, сколько их было, но, помимо его семьи и сопровождавших его вооруженных сторонников, я никогда не предполагал, что о его плане в Вирджинии знали пятьдесят человек. Даже тем немногим это не было доведено до конца, хотя они знали, что он намеревался укрепиться где-нибудь в горах Вирджинии или Теннесси и оттуда со своим отрядом солдат совершить вылазку и освободить рабов, захватить заложников и взимать контрибуции с рабовладельцев. Более того, с того момента, как он впервые осознал это, произошло несколько изменений, которые в конечном итоге привели к полной модификации схемы. Как он заявил мне в 1858 году в доме Геррита Смита в Питерборо, это сильно отличалось от плана, который он изложил Томасу и другому вольноотпущеннику из Мэриленда, Фредерику Дугласу, в собственном доме Брауна в Спрингфилде в 1847 году ”.

Я полагаю, что нет никого, кто в свете происходящих событий сказал бы, что мистер Дуглас недобросовестно поступил с Джоном Брауном. Интервью в Чемберсберге показывает, что Браун никогда не терял доверия к своему другу. Мистер Дуглас никогда не видел Кука и вообще не общался с ним. Даже если Кук действительно сказал то, что ему вменялось, сам Браун может доказать, что он не всегда был правдив. Браун по пути на эшафот сказал Куку, который сделал признание: “Вы дали ложные показания — что я отправил вас в Харперс-Ферри; вы знаете, что я протестовал против вашего приезда”.

Следующее заявление, недавно появившееся в ведущем журнале, прольет дополнительный свет на факты, связанные с поспешным отъездом мистера Дугласа в Канаду сразу после того, как Джона Брауна похитили на Харперс-Ферри. “Да, сэр; я тот человек, который спас Фреда. Жизнь Дугласа, когда “Старый Джон Браун” был схвачен на Харперс-Ферри. Я скрыл депешу, адресованную шерифу Филадельфии, с инструкцией арестовать Дугласа, который в то время находился в этом городе, поскольку доказательства его причастности к памятному рейду были обнаружены, когда Джон Браун был взят под стражу".

“На пороге своего уютного коттеджа в нескольких милях от Вайнленда, штат Нью-Джерси, сидел Джон В. Херн, приятный седобородый мужчина лет шестидесяти, который, когда его спросили, ответил, как указано выше, о помощи, оказанной им известному аболиционисту.

“В то время я был телеграфистом в филадельфии, - продолжал мистер Херн, - и когда я получил депешу, то перепугался чуть не до смерти. Поскольку я был горячим поклонником великого бывшего раба, я решил предупредить Дугласа о его неминуемой участи, каким бы ни был результат для меня. Только что по стране разнеслась новость о смелом поступке Джона Брауна, захватившего Харперс-Ферри. Все были взволнованы, и общественное мнение накалилось. До того, как поступили сведения о поимке Брауна, упомянутая мною депеша была отправлена шерифом округа Франклин, штат Пенсильвания, шерифу Филадельфии, в которой сообщалось, что Дуглас был одним из ведущих заговорщиков, и содержалась просьба немедленно задержать его.

“Хотя я знал, что это незаконно, я спокойно положил депешу в карман и, попросив другого оператора занять мое место, отправился на поиски Фреда. Дуглас. Я отправился прямо к Миллеру Маккиму, секретарю управления контрабандной, подпольной, скрывающейся от правосудия железной дороги в Филадельфии, и спросил о моем человеке. Мистер Макким не решался сказать мне, после чего я показал ему депешу и пообещал, что она не будет доставлена в течение трех часов. Я сказал ему, что не сделаю этого, пока он не согласится вывезти мистера Дугласа из Штатов. На это он с готовностью согласился, поскольку это была его работа - ловить беглых рабов вне досягаемости властей. Я вернулся на телеграф и внимательно следил за подобными депешами. Однако ничего не пришло, и когда отведенное время истекло, я отправил запоздалое сообщение по назначению.

“Тем временем те, кому была доверена моя тайна, увидели мистера Дугласа и убедили его как можно скорее покинуть город. Сначала ему не хотелось этого делать, но увещевания друзей пересилили его возражения, и через час он уехал на железнодорожном поезде. Он благополучно добрался до своего дома в Рочестере, штат Нью-Йорк, уничтожив компрометирующие документы, а затем собрал свой рюкзак и отправился в Канаду. Ему повезло, что он уехал так скоро, потому что сразу после его отъезда из Рочестера его дом был окружен офицерами”.

Мы берем на себя смелость процитировать в этой связи для сведения читателя инцидент, произошедший в начале знакомства мистера Дугласа с Брауном, рассказанный писателем, называющим себя “Бродягой”, в статье, опубликованной в газете Новой Англии.

Весной 57-го, сразу после решения Верховного суда по делу Дреда Скотта, Рамблер (в то время проживавший в Вустере, штат Массачусетс, который горожане нежно называли `Сердцем Содружества’) готовил лекцию для Фредерика Дугласа. Он добился, чтобы председательствовал тогдашний мэр города, и это был первый случай, когда мэр американского города председательствовал на выступлении мистера Дугласа. The Rambler зашел в дом достопочтенного. Эли Тайер, в то время член Конгресса от девятого округа, попросил его сесть на трибуну. Здесь он встретил незнакомца, мужчину высокого, худощавого телосложения, с гладко выбритым лицом, лишенным окладистой бороды, которая позже вошла в историю. Дети забирались к нему на колени; он сказал: "Дети всегда приходят ко мне’. Бродягу представили Джону Брауну из Оссаватоми. Как мало кто представлял тогда, что менее чем через три года имя этого простого домотканого человека заполонит Америку и Европу.

Мистер Браун любезно согласился занять место на трибуне и по настоятельной просьбе аудитории выступил с краткой речью. Это один из любопытных фактов, что многие люди, которые могут это сделать, совершенно неспособны рассказать об этом. Джон Браун, пламя огня в действии, был скучен в речи. Сколько людей - живое пламя на платформе, которые нигде не участвуют в действии. Джон Браун преподал миру один урок среди других. Если человек полностью, стопроцентно верит в то, что он говорит, и если он отбросил всякий страх, так что смерть не страшит его, то этот человек - сила, этого человека следует бояться”.

ГЛАВА IV. ВТОРОЙ ВИЗИТ В АНГЛИЮ. — ВОЙНА ЗА ВОССТАНИЕ.


М.Р. ДУГЛАС ВЕРНУЛСЯ из Англии как раз вовремя, чтобы принять участие в великой президентской кампании 1860 года. Он вступил в это соревнование со всей серьезностью и энтузиазмом, поскольку верил, что это борьба, которая решит судьбу рабства в Соединенных Штатах. Позже, когда война продолжалась три года и правительство решило принимать цветных добровольцев, он стал заметен благодаря поддержке, которую он оказывал при наборе цветных войск. Когда президент Линкольн дал полномочия губернатору Массачусетса Эндрю ввести в бой два цветных полка, 54-й и 55-й, мистер Дуглас в своей газете самым красноречивым образом призвал цветное население Севера записываться в армию. Поскольку в Массачусетсе было мало цветных мужчин, было сочтено необходимым выехать за пределы этого штата для вербовки. Мистер Дуглас не только убеждал других отправиться туда, но и отдал на это дело двух своих сыновей, Льюиса и Чарльза; последний из которых был первым цветным, завербовавшимся в штат Нью-Йорк. Некоторое время спустя его третий и последний сын, Фредерик-младший, также поступил на службу.


В Пенсильвании было предложено сформировать десять полков, и к мистеру Дугласу снова обратились с просьбой оказать помощь в работе по набору персонала. Он поступил на эту службу с пониманием того, что при зачислении в армию цветные мужчины должны получать то же обращение, которое было предоставлено белым солдатам. Правительство, однако, сделало в этом отношении не то, чего от него ожидали; по этой причине мистер Дуглас, совершенно обескураженный, на некоторое время приостановил свою работу. Но в конце концов, по настоянию мистера Стернса, который сначала обратился к нему за помощью в вербовке людей, он отправился в Вашингтон и представил этот вопрос президенту и военному министру. Вот как он описывает свою первую встречу с президентом Линкольном: “Я никогда не забуду свою первую беседу с этим великим человеком. Сенатор Померой сопроводил меня в резиденцию президента Линкольна и представил президенту Линкольну. Комната, в которой он принимал посетителей, была той самой, которой сейчас пользовались секретари президента. Я вошел в него, умеренно оценивая собственную значимость, и все же мне предстояло поговорить с главой великой нации и даже дать ему совет. К счастью для меня, вокруг него не было напрасной помпы и церемоний. Никогда еще я не чувствовал себя так быстро и так полностью непринужденно в присутствии великого человека, как в присутствии Авраама Линкольна. Когда я вошел, он сидел в низком кресле, спустив ноги на пол, в окружении большого количества документов и нескольких деловитых секретарей. Комната носила деловой характер, и находившиеся в ней люди, включая президента, выглядели сильно переутомленными и усталыми. На лбу мистера Линкольна уже пролегли глубокие морщины беспокойства, и его волевое лицо, полное серьезности, просияло, как только было упомянуто мое имя. Когда я подошел и был представлен ему, он встал, протянул руку и поприветствовал меня. Я сразу почувствовал, что нахожусь в присутствии честного человека — того, кого я мог любить, уважать и доверять без всяких оговорок или сомнений. Продолжая рассказывать ему, кто я такой и что делаю, он быстро, но любезно остановил меня, сказав: ‘Я знаю, кто вы, мистер Дуглас. Мистер Сьюард все рассказал мне о вас. Садитесь, я рад вас видеть’. Затем я рассказал ему о цели моего визита; что я помогал набирать цветные войска; что несколько месяцев назад я добился большого успеха в призыве людей на военную службу, но что теперь нелегко убедить цветных мужчин поступить на службу, потому что среди них было ощущение, что правительство несправедливо обошлось с ними в нескольких отношениях. Мистер Линкольн попросил меня сообщить подробности. Я ответил, что есть три особенности, на которые я хотел бы обратить его внимание. Во-первых, что цветные солдаты должны получать такое же жалованье, как и белые солдаты. Во-вторых, что цветные солдаты должны получать такую же защиту при взятии в плен и подлежать обмену с такой же готовностью и на тех же условиях, что и другие пленные, и если Джефферсон Дэвис хладнокровно застрелит или повесит цветных солдат, правительство Соединенных Штатов должно незамедлительно принять ответные меры в отношении находящихся в его руках военнопленных Конфедерации. В-третьих, когда цветные солдаты, стремящиеся к ”безделушке репутации у жерла пушки", оказали великую и незаурядную услугу на поле боя, они должны быть вознаграждены отличием и повышением в должности точно так же, как белые солдаты вознаграждаются за аналогичные услуги ".

На мистера Линкольна произвели впечатление аргументы мистера Дугласа, и в своем ответе он обнадеживающе отозвался о намерениях администрации. После этой беседы с президентом и последующей с госсекретарем Стэнтоном мистер Дуглас почувствовал себя ободренным и уехал, уверенный, что правительство так быстро, как того потребуют условия, справедливо поступит с цветным солдатом.

Он был одним из тех, кто слушал вторую инаугурационную речь президента Линкольна. Вечером того же дня он присутствовал на приеме у президента. Ни один цветной человек до сих пор не представлялся по такому случаю. Когда его проводили в кабинет президента, мистер Линкольн принял его со знаками большого уважения и внимания.

ГЛАВА V. ПРОДОЛЖЕНИЕ ЛИТЕРАТУРНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ. — БАНК ФРИДМЕНОВ. — ОФИЦИАЛЬНАЯ КАРЬЕРА В ВАШИНГТОНЕ. — ВИЗИТ В ЕГО СТАРЫЙ ДОМ В МЭРИЛЕНДЕ.


AFTER THE ВОЙНЫ и возвращения страны к мирным устремлениям мистер Дуглас начал задумываться о том, какому призванию ему следует следовать. Великое дело его жизни, отмена рабства, было завершено, и казалось, что теперь ему мало что оставалось делать. Он уже почти решил провести остаток своих дней на ферме, когда ему посыпались приглашения выступить с лекциями перед колледжами и литературными обществами. Таким образом, перед ним открылось новое призвание, с помощью которого он мог улучшить свои знания и улучшить свое материальное положение. Когда он работал в Обществе борьбы с рабством, ему платили зарплату в 450 долларов в год, теперь же ему предлагали 100, а часто и 200 долларов за одну лекцию.

Мистер Дуглас рано понял, что величайшей защитой цветного человека после эмансипации будет голосование — фактически, это доказало бы его единственную безопасность; поэтому он был одним из самых первых, кто начал агитацию по вопросу об избирательном праве для негров. Этот вопрос обсуждался на Национальном съезде лоялистов, который проходил в Филадельфии в 1866 г. Мистер Дуглас, как делегат от Рочестера, присутствовал на этом собрании и произнес серьезную речь, призывая к свободному и беспрепятственному голосованию для всех граждан страны. Конвент, хотя поначалу и разделился во мнениях, перед закрытием заседания принял резолюции в пользу предоставления избирательных прав вольноотпущеннику. Вопрос быстро набирал популярность в обществе. Президент Грант рекомендовал эту меру Конгрессу, и вскоре голосование за негров было обеспечено принятием 15-й поправки к конституции.


В 1869 году по настоянию нескольких друзей мистер Дуглас приехал в Вашингтон и основал газету New National Era. В конце концов этот документ был передан его сыновьям, Льюису и Фредерику.

Примерно в это же время он был избран президентом Банка вольноотпущенников, учреждения, предназначенного в качестве надежного хранилища сбережений цветного населения. Намерения основателей этой организации, без сомнения, были благими, но из-за плохого управления банк был доведен до разорения. Мистер Дуглас ранее был избран попечителем этой корпорации, когда проживал в Рочестере, и присутствовал на нескольких ее собраниях, но лично ничего не знал о ее истинном состоянии. Он сам говорит: “Примерно за четыре месяца до того, как это великолепное учреждение было вынуждено закрыть свои двери перед изголодавшимися и обманутыми лицами своих вкладчиков, и хотя его президент и секретарь заверили меня в его хорошем состоянии, некоторые из его попечителей обратились ко мне с просьбой разрешить им использовать мое имя в совете директоров в качестве кандидата на пост президента. Итак, однажды утром я проснулся и обнаружил, что сижу в удобном кресле, на носу у меня золотые очки, и ко мне обращаются как к президенту Банка вольноотпущенников. Я не мог не задуматься о контрасте между Фредериком, мальчиком-рабом, бегающим у полковника Ллойда в одной льняной рубашке, прикрывающей его, и Фредериком, президентом банка, исчисляющим его активы миллионами. Я слышал о золотых снах, но такие сны не шли ни в какое сравнение с этой реальностью. И все же эта кажущаяся реальность была едва ли более существенной, чем сон. Срок моей службы на этой золотой высоте составлял всего три месяца ”. Мистер Дуглас, когда путем тщательного расследования он выяснил факты, касающиеся состояния банка, по его собственным словам, когда он обнаружил, что “женат на трупе”, он немедленно обратился в Финансовый комитет Сената, членом которого был достопочтенный Дж. Джон Шерман был председателем правления и высказал свое мнение о том, что банк неплатежеспособен и не может оправиться от своих убытков. Комитет придерживался той же точки зрения, и Конгресс немедленно назначил трех уполномоченных для управления делами компании.

Мистер Дуглас был отправлен президентом Грант гг. Уэйд, Хоу, и белый, уполномоченных на Гаити. Он занял позицию генерала Гранта в пользу присоединения этой страны к Соединенным Штатам. мистер Самнер отстаивал противоположную точку зрения в Сенате и считал, что аннексия означает вымирание хайтянского народа как такового. Мистер Дугласс считал, что союз обеспечит защиту более слабому государству и процветание, превышающее то, которым оно могло бы когда-либо наслаждаться как отдельное правительство. По этому вопросу мнения страны разделились. Были приведены веские аргументы как за, так и против этой схемы.

В 1872 году генерал Грант был вторично выдвинут на пост президента. Независимые республиканцы, недовольные его администрацией, выдвинули Хораса Грили. На национальном съезде цветных мужчин, проходившем в том же году в Новом Орлеане, на котором председательствовал мистер Дуглас, была предпринята попытка заставить этот орган поддержать независимого кандидата. Мистер Дуглас использовал свое влияние, чтобы предотвратить подобные действия, и если бы он не присутствовал, вполне вероятно, что съезд принял бы резолюции, одобряющие кандидатуру мистера Грили на пост президента. Будучи выбран выборщиком от штата Нью-Йорк по списку республиканцев, коллегия выборщиков штата поручила ему провести голосование в капитолии в Вашингтоне.

Мистер Дуглас был назначен президентом Грантом на свой первый срок членом совета округа Колумбия, но вскоре был вынужден уйти в отставку под давлением других обязанностей, и на эту должность был назначен его сын Льюис. Когда мистер Хейс стал президентом, он назначил мистера Дугласа маршалом округа. Немедленно был поднят громкий крик против этого поступка президента, и представители адвокатуры предстали перед сенатским комитетом с целью помешать его утверждению. Мистер Конклинг, в то время член Сената, на исполнительном заседании произнес убедительную речь в поддержку мистера Дугласа. Другие члены пришли ему на помощь, и Сенат незамедлительно утвердил назначение. Одно из возражений против того, чтобы мистер Дуглас занимал должность маршала, заключалось в том, что он будет обязан представлять гостей президенту на государственных мероприятиях. Но эта обязанность по закону не возлагалась на этого чиновника. Президент с таким же успехом мог бы назначить любое другое должностное лицо в столице для выполнения такой службы. Мистер Дуглас, однако, представил президенту Хейсу за время своего пребывания в должности многих выдающихся людей, и в таких случаях этот главный судья всегда обращался с ним с величайшей вежливостью. Следует отдать должное мистеру Хейсу за мужество, которое он проявил, назначив мистера Дугласа вопреки пожеланиям сторонников рабства в Округе, и за то, что его не удалось убедить отменить это назначение.


У мистера Дугласа давно было заветное желание посетить свой старый дом в Мэриленде. Во времена рабства он не считал безопасным удовлетворять свои желания в этом отношении. Возможность сделать это, однако, представилась, когда он занимал этот пост. Сначала он отправился в больницу Святого Михаила по приглашению мистера Чарльза Колдуэлла, цветного человека. Прибыв туда, он был приглашен своим старым хозяином, капитаном Олдом, которому сейчас восемьдесят лет, навестить его, поскольку в это время он находился на смертном одре. Когда мистер Дуглас вошел в комнату, в которой лежал больной, капитан назвал его маршалом Дугласом и отнесся к нему с большим уважением. Интервью было очень трогательным, но длилось всего несколько минут из-за слабого состояния пожилого ветерана. Мистер Дуглас, находясь по соседству, также посетил Восточную тюрьму, куда в юности его заключили вместе с другими рабами за попытку сбежать от их хозяев.

Некоторое время спустя он посетил плантацию Ллойда в округе Талбот, которую покинул, когда ему было всего восемь лет, в 1825 году. Там он встретил самый радушный прием со стороны Ллойдов, которые все еще жили в этом доме. Его приняли в старом фамильном особняке; провели по территории, осмотрели здания, многие из которых стояли точно так же, как он привык видеть их в прежние времена. Он беседовал со многими цветными людьми, которые были детьми, когда он был мальчиком, и которых он тогда знал; заглянул на кухню, где в последний раз видел свою мать, и его глаза затуманились от слез. Он посетил семейное кладбище, и там мистер Говард Ллойд любезно преподнес ему букет цветов, сорванный с могил тех, кого он знал в детстве.

Мистер Дуглас в день награждения, 30 мая 1881 года, был приглашен прочитать лекцию о Джоне Брауне в Сторер-колледже, учреждении, созданном в интересах цветной расы в Харперс-Ферри, Западная Вирджиния. На трибуне сидел Эндрю Дж. Хантер, который был прокурором, когда старый герой был осужден. Он от души аплодировал отдельным замечаниям лектора. Действительно, времена изменились, и вместе с ними изменились настроения этого сообщества.

Когда мистер Гарфилд в 1881 году стал президентом, мистер Дуглас был назначен регистратором дел округа Колумбия, и эту должность он занимал до назначения мистера Джеймса К. Мэтьюза весной 1886 года.


ГЛАВА VI. БАНКЕТ В ЗНАК ПРИЗНАНИЯ ЕГО ОБЩЕСТВЕННЫХ ЗАСЛУГ. ДУГЛАСЫ В ЕГО ЗАЛЕ.


Он в первый в январе 1883 года, в двадцатую годовщину провозглашения эмансипации, банкет был тендер Хон. Фредерик Дуглас, в знак признания его высоких личных достижений и выдающихся общественных заслуг на благо своей расы и человечества, устроил во Freund's, Вашингтон, округ Колумбия, мероприятие, которое было не только необычно интересным, но и достойным этого события. Никогда еще не собиралось более блестящее сборище талантов, чтобы воздать честь великому человеку нашей расы. Столы были красиво украшены и ломились от отборных яств. Они были устроены так, чтобы сгруппировать компанию вокруг высокого гостя, который сидел во главе центрального стола. Присутствовали доктора богословия, епископы, юристы, доктора медицины, члены Конгресса и законодательных собраний северных штатов, профессора колледжей, авторы и редакторы газет.

После молитвы епископа Джона М. Брауна компания провела два часа за приготовленным для них превосходным ужином. Было десять часов, когда экс-сенатор Брюс представил мистера Дугласа в соответствующей хвалебной речи, завершив ее следующими словами: “Теперь, джентльмены, я имею честь представить вам Фредерика Дугласа, выдающегося гостя этого счастливого события, чья слава как оратора и серьезного и эффективного работника в деле свободы человека не ограничивается одним континентом, но известна во всем цивилизованном мире, и чье имя стало нарицательным, его лелеют и любят миллионы людей, которые, перестав корчиться под жестокими цепями рабства, наконец вышли на яркий солнечный свет свободы". . Теперь он ответит на тост ”В этот день", в двадцатую годовщину того, который был установлен святым Линкольном, когда Прокламация об освобождении должна вступить в полную силу".

Отвечая на это чувство, мистер Дуглас сказал: —

“Господин Президент и джентльмены, с тех пор как вы посвятили меня в свои тайны, моя жизнь, как большинство из вас знает, началась под большой тенью. Прежде чем я стал частью этого дышащего мира, для моих конечностей были выкованы цепи, а для моей спины был сплетен кнут рабовладельца, и хотя я трудился и страдал во имя справедливости и свободы, у меня нет скорбных слов, чтобы произнести их здесь сегодня вечером. Об одном великом ирландском ораторе, говорившем об ирландской свободе, говорили, что он качал ее в колыбели и последовал за ней в могилу. Я могу сказать о свободе цветного человека, что я качал ее в колыбели и был свидетелем ее взросления, ибо сегодня вечером я стою в присутствии миллионов эмансипированных людей. Это был бы действительно мрачный человек, который мог бы дожить до того, чтобы увидеть исполнение желания своей души, и все же провести свою жизнь в горе. Я счастлив сказать сейчас и здесь, что, хотя в моей жизни было больше облаков, чем солнечного света, больше бурь, чем затишья, тем не менее, это была веселая жизнь со многими вознаграждениями со всех сторон, и не последним среди этих вознаграждений я считаю доброе слово и волю, которые прозвучали в мой адрес по нынешнему случаю. Этот наш высокий праздник связан с днем, который мы хорошо делаем, чтобы почтить священно и навеки, днем, памятным как в истории нации, так и в жизни эмансипированного народа. Сегодня двадцатая годовщина провозглашения Авраамом Линкольном эмансипации — провозглашения, которое сделало имя его автора бессмертным и прославленным во всем цивилизованном мире. Этот его великий поступок ознаменовал эпоху в жизни всей американской нации. Размышления об этом открывают нам бескрайнюю пустыню мыслей и чувств. Говорят, что человек - это животное, которое смотрит вперед и после. Только ему дано пророческое видение, позволяющее ему различить очертания своего будущего сквозь туманы и тени прошлого. День, который мы празднуем, дает нам возвышение, с которого мы можем в определенной степени обозревать как прошлое, так и будущее. Это один из тех дней, которые вполне могут исчисляться тысячью лет.

“До сего дня, двадцать лет назад, в груди американского народа таился огромный инкуб, который ставил в тупик всю мудрость американской государственной мудрости. Рабство, совокупность всех злодеяний, подобно стервятнику, терзало республику. До сего дня позади нас простиралась ужасная пропасть тьмы и отчаяния, длившаяся более двух столетий. До сего дня американский раб, закованный в цепи, высоко поднимал свои скованные руки и тщетно молил о даровании свободы. До сего дня цветной народ Соединенных Штатов жил в тени смерти, ада и могилы, и у него не было видимого будущего.

“Мучительные удары сердец сотрясали их во сне,

И ветер нашептывал смерть, проносясь над ними”.

“До этого дня мы не знали, когда и как закончится война за союз; до этого дня было сомнительно, восторжествуют ли свобода и союз или рабство и варварство. До сего дня победа в основном сопутствовала оружию армии Конфедерации. До сего дня мощный конфликт между Севером и Югом казался цивилизованному миру лишенным моральных качеств. До сего дня симпатии всего мира были в основном на стороне восстания южан. До сего дня у человека из сейбл-хью не было ни страны, ни славы. До этого дня ему не разрешалось поднимать меч, носить пистолет или носить форму Соединенных Штатов. До сего дня армии республики сражались с повстанцами в оковах, потому что они сражались как за рабство, так и за союз. До этого дня мы представляли собой зрелище той слабости, нерешительности и слепоты, которые накапливаются одной рукой, а другой разрушаются. До этого дня мы сражались с повстанцами только одной рукой, в то время как другую приковывали цепями за спиной. В этот день, двадцать лет назад, благодаря Аврааму Линкольну и великим государственным деятелям, которые его поддерживали, это заклятие разрушенных надежд и отчаяния, это заклятие непоследовательности и слабости было разрушено, и наше правительство стало последовательным, логичным и сильным, ибо с этого часа рабство было обречено, свобода стала несомненной, а союз установлен.

“Мы хорошо делаем, отмечая этот день. Это была первая серая полоса утра после долгой и беспокойной ночи, полной всевозможных ужасов.

“Будущее, так же как и прошлое, требует рассмотрения в этот день. Свобода принесла обязанности и породила ожидания, которые должны быть выполнены. Невозможно скрыть тот факт, что цена свободы - вечная бдительность, и, если мы сохраняем наше высокое положение в этой республике, мы должны быть чем-то большим, чем плавник в ручье. Мы должны идти в ногу с нацией во всем, что делается для того, чтобы сделать нацию великой, славной и свободной. Мы долго отстаивали естественное равенство, и справедливо, но теперь, когда оковы сняты, мы должны быть в состоянии отстаивать практическое равенство, равенство в трудолюбии, равенство нравственности, равенство в образовании, равенство в богатстве, равенство общих достижений. Вряд ли мне нужно говорить здесь, что на пути всего этого стоят огромные препятствия и обескураживающие факторы; то, что мы вступили в гонку цивилизации в крайне невыгодных условиях, очевидно для искреннего суждения всех людей. Ни один народ никогда не входил в ворота свободы при обстоятельствах более неблагоприятных, чем американские вольноотпущенники. Их выбросили за борт в неизвестном море в разгар шторма, без досок, веревок, весел или спасательных жилетов, и сказали, что они должны плыть или погибнуть. Они были без денег, без друзей, без крова и без хлеба. Земля, которую они орошали своими слезами, обогащали своей кровью, возделывали своими жестокими руками, принадлежала их врагам. Им было велено покинуть свои старые жилища и искать пищу и кров в другом месте. Учитывая такое положение вещей, чудо заключается не столько в том, что они добились незначительного прогресса, сколько в том, что их не истребили. С сожалением приходится констатировать, что даже цветные мужчины, как слышно, отрицают, что за последние двадцать лет в их положении произошло какое-либо улучшение. Как они могут это делать, я совершенно не понимаю. Двадцать лет назад в Южных штатах, возможно, не было ни одной школы для цветных детей. Сейчас в этих штатах школу регулярно посещают двести тысяч цветных детей.

Этого факта, который не стоит особняком, достаточно, чтобы опровергнуть все мрачные рассказы костоправов о прогрессе цветных вольноотпущенников Юга. Беда этих квакунов в том, что они не задумываются о том, куда отправятся вольноотпущенники. Они знают высоты, которых им еще предстоит достичь, но не измеряют глубины, из которых они пришли.

“Двадцать лет, хотя и большой срок в жизни отдельного человека, - это всего лишь момент в жизни нации, и никакое окончательное суждение не может быть вынесено по фактам, произошедшим в течение этого ограниченного периода.

“Во-первых, я могу сказать в заключение, что за эти двадцать лет не произошло ничего, что омрачило бы мои надежды или заставило меня усомниться в том, что эмансипированный народ этой страны воспользуется своими возможностями; и предприимчивостью, трудолюбием, изобретениями, открытиями и мужественным характером подтвердит доверие своих друзей и заставит замолчать и пристыдить мрачные предсказания всех своих врагов”.

По окончании выступления мистера Дугласа последовали восторженные аплодисменты, многие гости поднялись со своих мест и вышли вперед, чтобы поздравить маститого оратора. Через несколько минут выступление продолжилось. Следующие джентльмены в коротких речах ответили на чувства: Достопочтенный. Джон Р. Линч из Миссисипи, цветные мужчины Юга; Достопочтенный. Джон П. Грин из законодательного собрания штата Огайо, Цветной человек как законодатель; преподобный Б. Т. Таннер, доктор медицинских наук, The Negro Press; Достопочтенный. Джордж У. Уильямс, негритянский писатель; Т. Томас Форчун из "Нью-Йорк Глоуб", независимая журналистика; проф. Р. Т. Гринер, членство негров в Республиканской партии; достопочтенный Дж. Роберт Смоллс из Южной Каролины, "Исход с юга"; профессор Дж. М. Грегори, "Цветная линия"; Епископ Джон М. Браун, Церковь A. M. E.; Уильям Э. Мэтьюз, Оратор и ораторы; Доктор Джон Р. Фрэнсис, Профессия врача; Джесси Лоусон, наш председательствующий; Дж. Б. Дево, Дамы; Э. М. Хьюлетт, Страхование жизни, его необходимость; Г. В. Кук, Говардский университет; Судья Сэмюэл Ли из Южной Каролины, Сотрудничество; Дж. Х. Грин из Миссисипи, Фонд Слейтера; Р. Дж. Смит, Disunion, Последующая слабость; У. Х. Ричардс, "Профессия юриста"; Джозеф Брукс, Уильям Ллойд Гаррисон; доктор Э. В. Блайден, Республика Либерия.

В какой-то момент во время выступления мистер Дуглас был настолько впечатлен сказанным, что сам встал и произнес одну из своих старинных речей, полную пламенного красноречия, в которой он сравнил свою прошлую жизнь с жизнью молодых людей до него, и завершил свои импровизированные замечания искренним призывом к молодежи максимально использовать свои возможности, показать себя достойными великих привилегий, которыми они пользуются, и соответствовать требованиям времени. Как только мистер Дуглас занял свое место, профессор Р. Т. Гринер предложил троекратно поприветствовать “Красноречивого старика”, что было произнесено с искренней доброжелательностью.

Прежде чем компания разошлась, доктор Б. Т. Таннер из Christian Recorder подошел к мистеру Чарльзу Р. Дугласу, сыну гостя вечера, и в присутствии автора сделал следующее замечание, которое, как мы думаем, окажется пророческим: “Из того факта, что эта компания состоит в основном из молодых людей, мы можем заключить, что будущее вашего достопочтенного отца в безопасности. Тот, кто может заручиться верностью людей своего поколения, уверен в своей репутации только до тех пор, пока они живы; но тот, у кого есть сила или пригодность, чтобы заручиться верностью поколения, следующего сразу после него, может считать будущее безопасным ”.

Таким образом, прием был приятно продолжен разговорами, пока поздний час не привел к завершению мероприятия, и гости разошлись с чувством, что провели приятный и плодотворный вечер.

ГЛАВА VII. ПОЕЗДКА ЗА ГРАНИЦУ. — ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОМОЙ И ПРИЕМ. — МИНИСТР-РЕЗИДЕНТ И ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОНСУЛ В ХАЙТИ.


FFИлиЗА ВРЕМЯ до своего ухода с государственной должности мистер Дуглас обдумывал поездку в Великобританию и другие страны старого света. Он хотел побольше узнать об их народе, правительстве и институтах. Освободившись от забот и ответственности, налагаемых официальной жизнью, он с радостью воспользовался возможностью вновь посетить места своих первых двух поездок за границу и продолжить свои путешествия в классические Афины, исторический Рим, Париж, самый элегантный город мира, свободную Швейцарию, родину легендарного героя Вильгельма Телля, Германию, страну ученых, и Египет, страну пирамид и иероглифов. Сделав все приготовления к путешествию, он и миссис Дуглас в сентябре 1886 года отправились из Нью-Йорка в Ливерпуль на пароходе "Сити оф Рим".

Он вернулся в Соединенные Штаты после годичного отсутствия, и по прибытии в Вашингтон его сограждане устроили публичный прием в столичной африканской методистской епископальной церкви этого города, одном из самых больших и красивых зданий, принадлежащих цветным людям в стране. Церковь, красиво и со вкусом украшенная флагами и полотнищами, была освещена разноцветными фонарями. Председательствовал преподобный доктор Т. Г. Стюарт. После музыки церковного хора преподобный Уолтер Брукс продекламировал следующее оригинальное стихотворение:

ПРИВЕТСТВЕННАЯ ОДА.

Воздайте должное государственному деятелю, который сейчас возвращается

С берегов Франции и Испании,

С Британских островов и материка,

Снова в свой родной дом.

Почитайте человека , чьи могучие речи

В мире, как старом, так и новом,

Теперь за ним бессмертная слава

Сделал раба самым верным другом.

Почитайте старика во всей его славе,

прочтите историю его жизни,

Расскажите ее своим сыновьям и дочерям

Пока они не почувствуют ожесточенную борьбу.

Борьба за свободу, землю и мужественность,

Борьба за все права людей,

Считай его другом-литератором,

В свои шестьдесят десять лет.

Считайте его народным лидером,

В борьбе, которую мы ведем

‘Победите гнет темный и жестокий,

Почитайте его, принца и мудреца.

Почитайте его и приветствуйте,

Приветствуйте Фредерика Дугласа здесь,

Где он долго боролся за свободу,

всегда владея языком пламени.

Почтите его радостными криками,

Пожелайте нации тоже почтить его,

Ибо в нем дело справедливости

Находит чемпиона сильным и верным.

Защитник прав всех людей,

Какого они цвета кожи, какой у них климат,

Не имеет значения — он лоялен,

Почитайте его, Старого Возвышенного!

Честь ему и хвала Иегове,

Который вызвал его из рабства,

Чтобы избавить от их рабства

Собственный народ Христа, истинный, набожный.

Почитайте его, хотя и не видя никогда,

Ангелов, посланных разбить его цепи,

Приказывающих ему бежать из рабства

И завоевать живое имя.

Ангелы , посланные направлять его по стопам

И чтобы облечь его язык речью,

Коснись его сердца огнем с небес,

Пока он будет храбро проповедовать свободу.

Почитайте его, избранного Богом пророка,

Пославшего против своего народа мерзких людей,

Которые ради грязной бартерной выгоды

осквернили себя кровью.

Кровь их собственных братьев, истекающих кровью,

Истекающих кровью под цепями и плетьми,

Пока они трудились, молились и ждали,

Прихода Свободы, краха рабства.

Почитайте его, народного героя,

Молясь, чтобы Бог разъяснил это

Что удар, который он нанес во имя свободы,

Был Божьим гневом, который снова вырвался на свободу.

Гнев, который горел, как всепожирающий огонь,

Пока эта нация не раскололась надвое,

По вопросу осуждения рабства,

Своей кровью смыл пятно.

Мистер Брукс завершил свое стихотворение, которое на протяжении всего концерта радовало и развлекало аудиторию, профессор У. С. Монтгомери научным языком произнес вступительную речь, а затем преподобный К. У. Хэнди приветствовал высокого гостя следующими красноречивыми словами: —

“Мистер Дуглас, позвольте мне от имени ваших сограждан, не только округа Колумбия, но и всей нашей общей страны, самым сердечным образом поздравить вас с благополучным возвращением на родину, к местам ваших трудов, на старую арену ваших почти несравненных триумфов.

“Уважаемый сэр, мы пришли поприветствовать вас, мы пришли поговорить и хотим, чтобы вы поговорили с нами, мы пришли как старые друзья, как добрые соседи, пожать вашу честную руку и поздравить вас с вашим возвращением домой из Англии, Франции, Германии, со всей Европы, из Египта и черного континента. Еще раз, сэр, мы приветствуем вас в вашем доме, в вашей семье и среди ваших друзей. Пусть вы живете долго, пусть повсюду ощущается ваше влияние и полезность, пусть вы всегда будете под заботливой опекой великого Я Есмь, пока время вместе с вами не войдет в океан вечности. Теперь я с большим удовольствием представляю вам достопочтенного. Фредерик Дуглас”.

Аплодисменты после выступления мистера Хэнди были такими сердечными и продолжительными, что прошло несколько минут, прежде чем мистер Дуглас смог продолжить свое выступление. Наконец тишина восстановилась, он вышел вперед и сказал: —

“Друзья, это действительно честь, которой я не ожидал. Я, безусловно, очень гордый человек сегодня вечером. Кто бы не гордился такими грандиозными овациями, как эта? Я благодарю вас от всего сердца; вы хотите услышать что-нибудь о моей поездке в Европу, Египет и т.д. Что ж, я начну с отправной точки. Путешествие из Нью-Йорка в Ливерпуль на великолепном пароходе "Сити оф Рим", самом большом корабле на плаву, если не считать "Грейт Истерн", было чрезвычайно приятным. Ветры и волны были в самом дружелюбном настроении, и мы совершили переход от суши к суше за семь дней. Ни в чем не было такого прогресса и усовершенствований, как в военно-морской архитектуре и навигации. Сорок пять лет назад четырнадцать дней были короткой поездкой из Нью-Йорка в Ливерпуль — теперь ее можно совершить за шесть дней. Пятьдесят лет назад великий ученый Дионисий Ларднер, к собственному удовлетворению, доказал фактами и цифрами, что ни одно судно не может перевезти достаточно угля, чтобы пересечь Атлантику, но теории ничего не значат по сравнению с установленными фактами. Город Рим потребляет тонну угля каждые пять минут во время своих рейсов. У него шестьдесят печей и команда, включая весь персонал, из двухсот пятидесяти человек. Ходить по его палубам - все равно что гулять по многолюдной улице; это маленький городок не на колесах, а на волнах. Наше путешествие в Ливерпуль было отмечено двумя инцидентами, которые вас заинтересуют, поскольку они иллюстрируют постепенное исчезновение расовых предрассудков. На борту был преподобный Генри Уэйленд, сын великого доктора Уэйленда, покойного президента Университета Брауна. Мистер Уэйленд знал меня много лет назад и был моим другом в Рочестере. Он - один из свободных людей Бога. Через него я стал известен многим пассажирам, и это привело к настойчивому приглашению обратиться к пассажирам в салоне, на что я согласился. После этого меня вызвал капитан . Монро в краткой речи выразил благодарность лорду Порчестеру, который председательствовал на концерте, данном в большом салоне несколькими талантливыми музыкантами; таким образом, мое уединение подошло к концу, и мне предстояло много поговорить, чего я не мог избежать. Контраст между обращением, которому я подвергся во время этого путешествия, и обращением сорокалетней давности был столь же разительным, сколь и отрадным. Тогда я не смог получить билет первого класса — даже на британский пароход - и был вынужден разместиться в передней каюте. Теперь я обнаружил, что мне не только рады в первой каюте, но и все относятся ко мне с особым интересом и уважением. Это правда, что, хотя сорок лет назад я жил в носовой каюте, за время того путешествия у меня появилось много друзей, и тогда, как и в последнем путешествии, меня пригласили произнести речь на кают-компании "Камбрии", но я не подчинился, пока капитан не пригласил меня сделать это. На борту было несколько рабовладельцев и несколько тупиц с Севера. Не успел я проговорить и десяти минут, как произошла одна из самых диких, ожесточенных и дьявольских ссор, которые я когда-либо видел. Это было подавлено только капитаном, который приказал боцману принести кандалы и пригрозил заковать в кандалы любого, кто посмеет меня побеспокоить. Крайне несправедливый отчет об этой вспышке рабовладельческого насилия вошел в историю линии Кунард, в котором меня обвиняют как причину беспорядков по тому же принципу, по которому раньше рабов называли причиной войны. Дело в том, что рабовладельцы в то время были диктаторами на море и суше, и "Линия Кунарда", хотя и носила британский флаг, сочла в своих интересах подчиниться диктату рабовладельцев, но я полагаю, что я последний цветной человек, запрещенный на линии Кунарда. В то время я поднял такой шум в Англии по этому поводу, что сам Сэмюэл Кунард публично заявил, что на его кораблях больше не должно быть проскрипций по признаку расы и цвета кожи. Созерцание сил природы расширяется. Стоя на палубе "Сити оф Рим" и двигаясь среди пассажиров, столь непохожих друг на друга внешне и по характеру, а затем глядя на широкие, стремительные волны Атлантики, я пришел к выводу, что типы человечества различны. Они различаются, как волны, но едины, как море.

ВОПРОС О САМОУПРАВЛЕНИИ.

Особенности Англии слишком хорошо известны, чтобы оправдывать мои рассказы о моем пребывании в этой стране. В наши дни принято говорить об Англии как о приходящей в упадок державе по сравнению с остальным миром, и, возможно, в этом представлении есть доля правды, но американец, который путешествует туда, на первый взгляд не увидит ничего, что оправдывало бы такой вывод. Великобритания, хотя и мала по территории и ограничена по численности населения по сравнению с нашей республикой, все же остается Великобританией — великой по своей цивилизации, великой по физической и умственной силе, великой по своей государственной мудрости и великой по своим элементам могущества и стабильности. Когда мы там приземлились, как и когда мы оттуда уезжали, главным вопросом было самоуправление или принуждение Ирландии. Ни один вопрос современности не взволновал Англию так глубоко, как этот. Она расколола партии, свергла лидеров, разрушила дружеские отношения и разделила семьи; люди, которые почти полвека действовали вместе в политике, внезапно обнаружили, что они сильно разошлись по этому обширному и жизненно важному вопросу. Позиции каждой стороны очень сильны, как и в случае с нашим сохранением нашего союза. Я верю, что надлежащий порядок, свобода и цивилизация будут лучше поддерживаться в союзе Великобритании и Ирландии, чем за его пределами. Дух времени не благоприятствует малым национальностям. Расширение, организация, объединение в большей степени соответствуют мудрости времени. Проблема Ирландии, однако, заключается не в ее ограниченном населении, недостатке государственных деятелей или неспособности сохранить независимое правительство, а в том, что на самом деле есть две Ирландии: одна лояльна союзу, а другая стремится к полному разделению. Лояльная часть ирландского народа, как класс, - протестанты, а члены самоуправления в основном католики; так что именно здесь находится самый горький элемент в британском политическом котле. Партия тори заявляет, что видит в Самоуправлении входящий клин в полное отделение Ирландии от Англии и передачу всего лояльного протестантского населения во власть враждебных католиков — результат, на который они смотрят с неподдельным ужасом. Именно это заставило даже великодушного и благородно мыслящего Джона Брайта использовать свое мощное влияние против Гомруля. Республиканец по своим симпатиям и убеждениям, он все же в ужасе отшатывается от применения правила республиканского большинства к Ирландии. Его большой друг, мистер Гладстон, до сих пор гораздо более консервативный, чем мистер Брайт, не испытывает подобных угрызений совести. Он, кажется, вполне готов поверить в честность большинства. Его горько упрекают за смену имиджа. Говорят, что он не всегда придерживался своих нынешних либеральных взглядов по отношению к Ирландии, и что его обращение слишком внезапное, чтобы быть подлинным. Его ответ на это, однако, кажется честным, как у государственного деятеля, и убедительным. Он пытался применить принуждение к Ирландии, поскольку считал принуждение единственным средством от бед этой страны. Он относился к Айрленду так, как мудрый врач относился бы к своему пациенту; постоянно заботясь о своем здоровье, когда он обнаружил, что один курс лечения не смог восстановить здоровье, он попробовал другой. Его метод изменился, но его цель - никогда. Вряд ли мне нужно говорить, что я симпатизирую Самоуправлению Ирландии, которого придерживается мистер Гладстон; я поддерживаю его как ради Англии, так и ради Ирландии. Первый сбросит с себя огромный груз как в деньгах, так и в репутации, предоставив его. Слава Англии перестанет быть запятнанной стыдом за обиды Ирландии, и Ирландия будет обвинена в своем хорошем поведении перед миром и привлечена к ответственности за свое собственное хорошее или плохое состояние. Хотя мистера Гладстона часто обвиняют в стремлении к расчленению Британской империи, я верю, что он такой же твердый друг союза между Англией и Ирландией, как и любой другой человек в Соединенном Королевстве, но он за верховенство справедливости, а не штыка, за правление любви, а не ненависти, за правление доверия, а не сомнений и подозрений. Я хотел увидеть этого знаменитого государственного деятеля и оратора, находясь в Лондоне.


Мне посчастливилось услышать многих из лучших ораторов в этой стране и в Англии. Я слышал Вебстера, Эверетта, Самнера, Филлипса и других великих американских ораторов, живых и умерших. Я также слышал сэра Роберта Пила, Ричарда Кобдена, Джорджа Томпсона, Джона Брайта, лорда Броэма, О'Коннелла и других великих ораторов Англии, и я почувствовал, что было бы здорово услышать равного любому из величайших из них. Что ж, мне представилась такая возможность; я выслушал мистера Гладстона при самых благоприятных условиях. Это было в связи с его предложением в парламенте отклонить печально известный законопроект о принуждении. В течение нескольких недель обсуждался законопроект, и мистер Гладстон внес свою полную лепту в эти дебаты, и мне не терпелось узнать, что он может сказать дальше. Общественное мнение было настроено решительно против него, и принятие законопроекта уже было обеспечено. Пресса страны, по большей части, не прекращала обстреливать его и осыпала самыми горькими упреками. Зал был переполнен, и все взгляды были обращены на него, когда он поднялся, чтобы предпринять свое последнее великое усилие, чтобы отклонить этот закон о введении силы для Ирландии, который, как он знал, невозможно было отклонить; но у мистера Гладстона был долг, и он выполнил его превосходно. Первый взгляд на его лицо произвел на меня впечатление. В нем было странное сочетание качеств, в нем были агнец и лев; бесстрашный, как солдат-ветеран, и в то же время кроткий, как святой. Его речь была одной из самых грандиозных, которые я когда-либо слышал, и весь Зал слушал ее в глубочайшем молчании. Мои ожидания были высоки, очень высоки, но в некоторых отношениях они были намного превзойдены. В течение полутора часов, без паузы и ни разу не запнувшись ни на одно слово, он изливал поток красноречия, знаний и аргументов, перед которыми, казалось, невозможно было устоять. Когда он сел, правительственные скамьи, равно как и скамьи напротив, немедленно опустели, и бедный мистер Бальфур, министр по делам Ирландии, остался практически без зрителей, которые могли бы услышать его ответ.

Мой визит в Англию был в некотором смысле сентиментальным. Я хотел увидеть лица и пожать руки некоторым из дорогих друзей и знакомых, которых я встретил там более сорока лет назад. Среди них были две дамы, которые сыграли важную роль в том, что дали мне шанс посвятить свою жизнь делу свободы. Это были Эллен и Анна Ричардсон из Ньюкасла-на-Тайне. Они оба живы, одному семьдесят девять лет, а другому за восемьдесят; без какого-либо предложения с моей стороны они вступили в переписку с достопочтенным. Уолтер Фоуард из Питтсбурга и мистер Меридет из Филадельфии, и через них выкупил меня из рабства, получил купчую на мое тело, сделал подарок самому себе и, таким образом, позволил мне вернуться в Соединенные Штаты и возобновить мою работу по освобождению рабов. Для меня было большой честью увидеть этих двух добрых женщин и других людей, которые помогали им собрать деньги для выкупа за меня. Если бы у меня не было другой компенсации за мое путешествие через море, это была бы достаточная плата; конечно, многие из драгоценных друзей, которые встречались со мной в Англии, Ирландии и Шотландии сорок лет назад, ушли из жизни, но я видел некоторых из них через их детей и распознал в них их благородные качества.

Одним из самых интересных мест для американских туристов является город Эдинбург, и для меня он был особенно интересен не только из-за связанных с ним исторических ассоциаций и множества красивых особенностей, но и из-за запоминающегося спора, в котором я принял участие со Свободной церковью во время моего первого визита в Шотландию. Факты таковы: эта церковь направила депутацию в Соединенные Штаты сразу после отделения от созданной шотландской церкви, чтобы собрать деньги на строительство церквей и поддержку своего служения. Эта депутация отправилась на Юг и собрала для этой цели несколько тысяч фунтов стерлингов в рабовладельческих штатах и, предположительно, у рабовладельцев. Джордж Томпсон, Генри К. Райт и Джеймс Н. Баффом, недавно скончавшиеся, поссорились с церковью. Мы сочли, что было бы хорошим свидетельством против рабства, если бы мы смогли побудить Свободную Церковь последовать примеру Дэниела О'Коннелла в аналогичном случае и вернуть деньги. Дебаты были острыми и долгими — волнение было велико. Почти все в Шотландии, за пределами Свободной Церкви, были на стороне свободы и выступали за возврат денег. Это чувство было написано на тротуарах и стенах и распевалось на улицах менестрелями. Сам воздух был наполнен призывом "верни деньги". Забыв, что я нахожусь в монархии, а не в этой Республике, я навлек на себя неприятности, вырезав надпись “отправь деньги обратно” на месте Артура. Вскоре после этого меня арестовали за незаконное проникновение в леса Королевы, и я отделался только письменными извинениями.

Я посетил то же самое место, когда был там несколько недель назад, но дружелюбная сорокалетняя трава стерла все следы знаменитой формулы и моего унижения, поскольку она также, к счастью, стерла всякую дальнейшую потребность в этом чувстве как таковом. Деньги, однако, так и не были отправлены обратно, поскольку шотландцы не расстаются с деньгами, не зная, зачем — урок, который не мешало бы усвоить цветным людям, если они когда-нибудь благоприятно изменят свое отношение к людям и цивилизации нашего времени.

С тех пор как я уехал, я путешествовал не только по Англии, Ирландии и Шотландии, но и по Франции, Швейцарии, Италии, Афинам и Египту. Самой цивилизованной, лучше всего возделанной и, по-видимому, самой процветающей из этих стран является Англия. Здесь ничто не пропадает даром, каждый дюйм плодородной почвы возделывается и дает обильные урожаи. Средний урожай пшеницы составляет сорок шесть бушелей с акра, что превышает урожай наших лучших западных земель. Его поля представляют собой картины в рамах из богатых живых изгородей, украшенных листьями и цветами, его жители хорошо воспитаны, аккуратны и сильны, его скот крупный, гладкий и округлый, его общественные здания основательные и внушительные, его дома аккуратные, просторные и удобные; все здесь несет на себе отпечаток вдумчивой заботы. Управление его железными дорогами для удобства путешественников несколько неуклюжее; у них там отсутствует наша превосходная система проверок, но защита жизни более полная, и достигается более высокая скорость; железнодорожные переезды для команд перекинуты через мосты — команды не переходят по рельсам, и, следовательно, никого не сбивают, как в свободной Америке. “Я ненадолго остановился в Лондоне, величайшем городе с самым большим населением в мире, население которого всего в два раза больше, чем было сорок два года назад. Тогда это было два с половиной миллиона, сейчас - пять миллионов. Я пробыл там достаточно долго, чтобы посетить собор Святого Павла, Национальную галерею, Британский музей, Вестминстерское аббатство, Тауэр, музей мадам Тозо и выставку Буффало Билла, поскольку это последнее дополнение к лондонской жизни, и вы были бы поражены, увидев сотни тысяч людей, которые изо дня в день стекаются посмотреть на это чудо Дикого Запада.

“Если какой-либо американец хочет получить яркое впечатление о человеческом прогрессе и содрогнуться от жестокости и варварства Англии несколько веков назад, ему стоит только отправиться в Лондонский Тауэр и посмотреть на ужасные вещи, которые он там увидит — пытки и смерть начертаны на всей этой древней тюрьме. Но я не должен останавливаться здесь на Англии, иначе я вряд ли коснусь в своем повествовании ни одного из других великих графств, которые мне посчастливилось посетить во время моего пребывания за границей. Даже при нынешнем положении дел я должен отложить до другого раза замечания о других аспектах моего тура. Покинув Лондон, мы отправились прямо в Париж и провели там несколько недель. Мы почти не чувствовали себя в чужой стране и среди незнакомцев, пока не добрались до этого замечательного города, центра моды, вкуса, утонченности и искусства, где мы больше не слышали нашего родного языка и не видели наших английских и американских манер. Ситуация была странной, но не неприятной. Мы находились в городе великих исторических событий, чудесных переходов, потрясающих революций, где человеческие страсти проявлялись в бунтах и разрухе с большей силой, чем в любом другом городе современности. При упоминании его названия возникает мысль о целой дикой местности ужасов, и все же в нем обнаруживаются тихие, упорядоченные, величественные и прекрасные признаки жизни, он излучает жизнерадостность и полон, казалось бы, счастливых людей ”.

Продолжительные аплодисменты последовали за окончанием этого выступления, после чего аудитория потянулась мимо мистера Дугласа, каждый по очереди пожимая руку выдающемуся человеку.

Мистер Дуглас был назначен министром-резидентом и генеральным консулом в Хейти президентом Харрисоном в 1889 году и, проработав на этом посту два года, ушел в отставку. В течение нескольких лет до этого Соединенные Штаты безуспешно пытались обеспечить безопасность военно-морской базы в Хайти. Эти усилия, возобновленные вскоре после того, как мистер Дуглас приступил к исполнению своих обязанностей министра, снова оказались безуспешными, и утверждалось, что в ходе переговоров он не поддержал от всего сердца предложения своего правительства об аренде мола Святого Николая. Обвинение совершенно беспочвенно. Одним словом, настоящее возражение против удовлетворения просьбы нашего правительства исходило от самих жителей Хайтянь. Было общее мнение, что захват мола был только первым шагом в нашей цели присоединить весь остров к этой стране. Независимо от того, было ли это мнение обоснованным или нет, президент Ипполит, даже если бы он хотел оказать поддержку Соединенным Штатам в вопросе аренды мола, счел невежливым действовать вопреки желаниям своих соотечественников.

В знак своего уважения и доверия это правительство назначило мистера Дугласа представлять Республику Гаити на Всемирной Колумбийской выставке в Чикаго в 1893 году.

ГЛАВА VIII. КАК ОРАТОР И ПИСАТЕЛЬ.


BY КАКИМ БЫ СТАНДАРТАМ мистер Дуглас не оценивался, он займет высокое положение как оратор и писатель. О нем действительно можно сказать, что он был рожден оратором; и, хотя он человек выдающихся интеллектуальных способностей, он не полагался только на свои природные силы для достижения успеха в этом избранном им призвании. Его называют человеком, сделавшим себя сам, но мало кто из выпускников колледжа был более прилежным изучателем логики, риторики, политики, истории и общей литературы, чем он. Он принадлежит к тому классу ораторов, наиболее выдающимися представителями которого являются Фокс из Англии, Генри и Клей в нашей собственной стране. Однако его стиль присущ исключительно ему самому.

Цицерон говорит: “Лучший оратор - это тот, кто говорит так, чтобы наставлять, восхищать и волновать умы своих слушателей”. Мистер Дуглас - яркий пример этого определения. Мало кто может сравниться с ним в его власти над аудиторией. Он обладает остроумием и пафосом - двумя качествами, которые характеризовали Цицерона и которые, по мнению ритора Квинтилиана, давали римскому оратору большое преимущество перед Демосфеном. Судья Раффин из Бостона в своем предисловии к автобиографии мистера Дугласа говорит: “Дуглас полон юмора — временами самого сухого; он своеобразен; вы можете увидеть его издалека по своеобразному подергиванию его рта; он постепенно нарастает и расширяется, пока не станет неотразимым и проникающим всю аудиторию”. Юмор мистера Дугласа во многом похож на юмор мистера Джозефа Джефферсона, великого актера, который никогда не прилагает усилий к тому, чтобы быть смешным, но его юмор относится к тихому, подавленному типу. Подобно мистеру Джефферсону, теперь он возбуждает те эмоции, которые вызывают слезы, а теперь разжигает те, которые вызывают смех. Можно сказать, что горе и веселье обитают в соседних квартирах в одном здании, и переход из одной квартиры в другую не представляет труда.

Биограф Вебстера приводит следующий забавный анекдот, чтобы показать простоту выражения мыслей, которой отличается этот колосс американского интеллекта в своих выступлениях: “По прибытии этого исключительного гения, Дэвида Крокетта, в Вашингтон, у него была возможность послушать мистера Вебстера. Вскоре после этого он встретил его и резко обратился к нему со следующими словами: ‘Это мистер Вебстер?’ ‘Да, сэр’. ‘ Великий мистер Вебстер из Массачусетса? ’ продолжал он многозначительным тоном. ‘ Я мистер Вебстер из Массачусетса, ’ последовал спокойный ответ. ”Что ж, сэр, - продолжал эксцентричный Крокетт, - я слышал, что вы великий человек, но я так не думаю; я слышал вашу речь и понял каждое сказанное вами слово".

Президент Линкольн дал такой ответ на заданный вопрос, какому секрету он обязан своим успехом в публичных дебатах: “Я всегда предполагаю, что мои слушатели во многих вещах мудрее меня, и я говорю им самые разумные вещи, какие только могу. Я никогда не замечал, чтобы они меня не понимали”.

Сила простого изложения - одна из главных характеристик ораторского стиля мистера Дугласа, и в этом отношении он напоминает Фокса, великого британского государственного деятеля, который, как и все его соотечественники, отличался простотой и, как я могу это выразить, простодушием мысли, что давало ему огромную силу убеждать и волновать аудиторию.

Влияние мистера Дугласа на публичные выступления во многом объясняется тем фактом, что он трогает сердца своих слушателей — он производит на них впечатление своей искренностью и серьезностью. Его сердце сосредоточено на том, что он говорит. “Ясность, сила и серьезность, - говорит Вебстер, - это качества, которые порождают убежденность. Истинное красноречие, действительно, не заключается в речи; его нельзя привнести издалека; труд и ученость могут потрудиться ради него, но они будут трудиться ради него напрасно. Слова и фразы могут быть выстроены по-разному, но они не могут охватить это; это должно существовать в человеке, в предмете и в случае ”. Были люди блестящих умов, которые приобрели определенную репутацию ораторов; им удавалось радовать и забавлять тех, к кому они обращались, но на этом их успех заканчивался. Они не могли достичь глубин сердца, потому что их собственные сердца не были затронуты. Поэт Гораций превосходно подкрепляет эту мысль, когда говорит: “Если ты хочешь, чтобы я плакал, ты сам должен сначала глубоко опечалиться”.

Но чтобы быть полностью оцененным, мистера Дугласа нужно увидеть и услышать. То же самое было верно и в отношении Генри Клея. Читая его речи, можно было составить лишь слабое представление о его красноречии и величии, и все же, как сообщалось, они были логичными и аргументированными. Огонь и действия этого человека невозможно было перенести на бумагу. Мистер Дуглас, говоря, использует не так уж много жестов, но те, которые он использует, естественны и спонтанны. Его манеры просты и изящны, и в его стиле нет ничего искусственного или декламаторского. Успех оратора во многом зависит от его подачи. Младший Питт сказал, что он не мог понять, в чем заключается красноречие его отца, просто читая его речи. О Гаррике рассказывают, что священник спросил его, почему он может произвести больший эффект рассказом художественной литературы, чем духовенство изложением самых важных истин. Гаррик ответил: “Потому что вы говорите правду, как будто это вымысел; мы говорим о вымыслах, как если бы они были правдой”.

Мистер Дуглас, как импровизированный оратор, производил гораздо большее впечатление, чем когда-либо с тех пор, как начал записывать свои речи и произносить их по рукописи. Однажды он заметил писателю, что, по его мнению, допустил ошибку, написав таким образом свои лекции; он впитал идею, что его импровизированные речи будут ущербными и подвергнут его критике. Из-за этого он сильно утратил силу изложения. “Потому что, ” сказал он, “ я никогда не был хорошим читателем”. Первое обращение, которое он написал полностью, было в докладе перед Западным резервным колледжем в 1854 году. С момента своего возвращения из Англии в 1860 году он неуклонно следовал привычке записывать то, что он должен сказать, и читать по рукописи. Его прежний стиль - это то, что мы называем импровизацией, но мы не хотим передавать идею о том, что он говорил без подготовки. Напротив, он много думал над темами, которые намеревался обсудить, а затем подготовил заметки по различным разделам своей темы. Не ограничиваясь своей рукописью, он заразился вдохновением своей аудитории. Это вдохновение, столь необходимое для истинного красноречия оратора, никогда не может быть обеспечено эссеистом, каким бы законченным и совершенным он ни был.

Хотя мистер Дуглас, возможно, и утратил большую часть своего красноречия при использовании рукописи, все же эта практика принесла некоторые важные преимущества. Это побудило его более тщательно исследовать темы, по которым он писал, и уделять больше времени подготовке; и таким образом он сделал свои речи более полными. Раньше о многих из его лучших импровизированных попыток никогда не сообщалось полностью, и, следовательно, многое из того, что он сказал, было утеряно. Его более поздние лекции и выступления сохранились в рукописном виде, и когда они будут опубликованы вместе, как это будет однажды, они станут ценным вкладом в литературу.

Некоторые из его лучших лекций - "Миссия войны", "Источники опасности для республики", "Люди, сделавшие себя сами", "Воспоминания о конкурсе против рабства", "Уильям Молчаливый", "Санто-Доминго, столица страны", "Авраам Линкольн", "Джон Браун".

Выступления м-ра Дугласа, если их просмотреть, выдержат проверку критикой и будут признаны содержащими требования правильного и законченного стиля. Его язык чист, его слова отборны и соответствуют наилучшему употреблению. Его предложения построены на английской идиоме и имеют элементы силы, потому что при их формировании предпочтение отдается коротким англосаксонским словам, а не производным от латыни и греческого. Он так тщательно соблюдает правила приличия, что можно подумать, что он досконально овладел основами грамматики и риторики под руководством самых компетентных инструкторов. Судя по тому, с какой разборчивостью он подбирает слова для выражения идеи, которую хочет донести, мы заключаем, что он, должно быть, много лет прилежно изучал словарь. Его произведения удивительно свободны от неясности и наигранности, которые Маколей считает “двумя величайшими недостатками стиля”, и поэтому их можно рассматривать как образцы проницательности, столь необходимые для того, кто хочет стать выдающимся эссеистом. Это превосходство, на которое мы ссылаемся, несомненно, связано с тем фактом, что автор сначала формирует ясные и отчетливые концепции истины, которую он хочет проиллюстрировать, а затем, используя простой язык для выражения идей, расположенных в его уме в логическом порядке, пишет свободно, как будто под влиянием вдохновения. С тех пор как он перешел к практике написания своих речей, его стиль стал более аргументированным и массивным, похожим на стиль Вебстера и Берка. Во всем, что он говорит, подобно этим великим мастерам, которых никто не превзошел, столько красоты выражения, изящества дикции, достоинства мысли и возвышенности нравственных чувств, что это производит на читателя самое приятное и длительное впечатление.

При подготовке своих речей и обращений мистеру Дугласу порой требуется большее уединение, чем позволяет его библиотека, где ему могут помешать домочадцы и посетители. Чтобы полностью посвятить свое внимание литературной работе, которая у него в руках, он удаляется в свою “берлогу”, как он ее называет, небольшое однокомнатное здание, расположенное в задней части его жилища и использовавшееся прежними владельцами как склад, но теперь с некоторыми внутренними изменениями превращенное в уютный кабинет. Летом это приятное место для отдыха, так как деревья и виноградные лозы защищают его от солнечного жара, а зимой здесь царит уют благодаря пылающему огню в старомодном камине, расположенном внутри. Кабинет обставлен в строгом стиле: гостиная, высокий письменный стол и табурет. Мистер Дуглас обычно пишет стоя, находясь в этой комнате, где он может оставаться часами, отказывая в себе всем посетителям. Сочиняя, он мыслит точно и корректно, и по этой причине его сочинение требует лишь небольшой корректировки. Его рукопись всегда аккуратна, не испорчена подчистками и изменениями. Мы упоминаем этот факт, потому что он доказывает, что правильное написание является результатом тщательности, проявленной автором в начале, которая со временем становится устойчивой привычкой.


ГЛАВА IX. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО РЕЧЕЙ И ЛЕКЦИЙ.


Мы СЕЙЧАС NOW сделаем несколько дополнительных подборок из его выступлений и лекций, чтобы еще больше продемонстрировать его стиль оратора и писателя. Мы сожалеем, что у нас нет точного отчета о Нантакетской речи, о которой уже упоминалось на этих страницах. Это была его первая попытка и она стала поворотным моментом всей его жизни. Я цитирую слова мистера Гаррисона, который присутствовал на съезде и слышал выступления различных ораторов. Рассказав о счастливом стечении обстоятельств, побудивших мистера Дугласа выступить на собрании, он передает впечатление, произведенное на него оратором в его замечаниях по этому поводу. Вот что он говорит : —

“Счастливый, в высшей степени счастливый случай! — счастливый для миллионов его закованных в кандалы собратьев, все еще жаждущих освобождения из своего ужасного рабства! к счастью для дела освобождения негров и всеобщей свободы! к счастью для страны, на которой он родился, для спасения и благословения которой он уже так много сделал! к счастью для большого круга друзей и знакомых, чью симпатию и привязанность он прочно завоевал благодаря многочисленным перенесенным им страданиям, своим добродетельным чертам характера, своей неизменной памяти о тех, кто находится в узах, как о связанных с ними! к счастью для множества людей, даже в различных частях нашей республики, чьи умы он просветил на тему рабства, и которые были растроганы до слез его пафосом или вызваны к добродетельному негодованию его волнующим красноречием против поработителей людей! к счастью для него, поскольку это сразу привело его на поприще общественной полезности, "дало миру уверенность человека", пробудило дремлющую энергию его души и посвятило его великому делу - сломать жезл угнетателя и позволить угнетенным выйти на свободу!

“Я никогда не забуду его первую речь на съезде — необычайные эмоции, которые она вызвала в моем собственном сознании, — сильное впечатление, которое она произвела на переполненную аудиторию, застигнутую врасплох, — аплодисменты, которые последовали от начала и до конца его удачного выступления. Я думаю, что никогда еще я не ненавидел рабство так сильно, как в тот момент; конечно, мое представление об огромном оскорблении, которое оно наносит Богоподобной природе его жертв, стало гораздо более ясным, чем когда-либо. Там стоял некто, обладающий внушительными физическими пропорциями и точным телосложением, богато одаренный интеллектом, обладающий природным красноречием, вундеркинд, душой явно "созданный, но немного ниже ангелов", — и все же раб, да, беглый раб, дрожащий за свою безопасность, едва осмеливающийся поверить, что на американской земле можно найти хоть одного белого человека, который поддержал бы его во что бы то ни стало, из любви к Богу и человечеству! Как только он занял свое место, преисполненный надежды и восхищения, я встал и заявил, что Патрик Генри, прославленный революционер, никогда не произносил более красноречивой речи в защиту свободы, чем та, которую мы только что выслушали из уст этого преследуемого беглеца. Так я верил в то время, таково мое убеждение и сейчас”.

Впоследствии мистер Дуглас, ссылаясь на замечания, сделанные им по этому поводу, сказал, что он понятия не имел, что прилагает столько усилий. Преодолев свое смущение, он уловил дух встречи, и каким-то образом слова пришли к нему спонтанно.

Мистер Дуглас в декабре 1841 года произнес антирабовладельческую речь в Провиденсе, штат Род-Айленд. Эта речь, как и Нантакетская, никогда не была записана или полностью передана. Мы приводим ее в том виде, в каком она была представлена этим элегантным писателем Н. П. Роджерсом.

Вечер пятницы был в основном занят цветными ораторами. Беглец Дуглас был на ногах, когда мы вошли. Это необыкновенный человек. Он был создан для героя. В восстании за свободу он был бы Туссеном или Гамильтоном. У него есть ‘сердце, чтобы задумывать, голова, чтобы изобретать, и рука, чтобы исполнять!’ Властный человек — более шести футов, мы бы сказали, в высоту, и самых мужественных пропорций. Его голова поразила бы любого френолога среди их моря в Эксетер-Холле, а его голос зазвучал бы, как труба в поле. Пусть Юг поздравит себя с тем, что он беглец. Для нее было бы небезопасно, если бы он оставался на плантациях еще год или два. Дуглас - это его беглое имя. В рабстве он его не носил. Мы не знаем, почему он взял это на себя или кто даровал ему это, но в этом есть некоторое соответствие его командирской фигуре и героической роли. Как оратор ему мало равных. Это не декламация, а ораторское искусство, сила дебатов. Он следит за ходом дискуссии взглядом ветерана и сразу же врывается в нее со всем тактом форума или бара. У него есть остроумие, аргументация, сарказм, пафос — все, что первоклассные мужчины демонстрируют в своих мастерских попытках. Его голос очень мелодичен и богат, а речь довольно элегантна, и все же он всего два или три года назад вышел из дома рабства. Мы заметили, что он заметно улучшился с тех пор, как мы слушали его в Дувре в сентябре. Мы часто говорим о нем так, потому что наше большинство почитает его как представителя низшей расы. Мы хотели бы увидеть его перед любым законодательным собранием или коллегией адвокатов Новой Англии, дать ему почувствовать свободу на митинге против рабства и посмотреть, что станет с его неполноценностью. И все же, по американским оценкам, он вещь. Он - движимое имущество какого-нибудь бледнолицего тирана. Как бы съежился и задрожал его владелец, услышав, как он гремит в зале борьбы с рабством! Как бы он шарахался со своим адским кнутом от своего пылающего глаза, когда бы воспылал антирабовладельческими чувствами! И братству воров, отряду комитатус богословов, мы бы хотели, чтобы одна-две гекатомбы самых гордых и непреклонных из них были вынуждены услышать, как он громыхает во имя свободы человечества и ставит порабощение своего народа у их дверей. Они бы трепетали, как Валтасар”.

Из его ранних речей приведу красноречивый отрывок о

“ПРАВА ЧЕЛОВЕКА НА СВОБОДУ.

“Действительно, я должен заявить то, что должно быть очевидно для всех, что, собственно говоря, не существует такой вещи, как новая истина; ибо истина, подобно Богу, атрибутом которого она является, вечна. В этом смысле, действительно, нет ничего нового под солнцем. Ошибку можно правильно обозначить как старую или новую, поскольку это всего лишь неправильное представление; или неправильный взгляд на истину. Неверные представления о том, что такое истина, имеют свое начало и свой конец. Они проходят по мере продвижения расы вперед. Но истина ‘от вечности к вечности" и никогда не может исчезнуть. “Такова истина о праве человека на свободу. Она существовала в самой идее сотворения человека. Она принадлежала ему еще до того, как он осознал это. Он был создан в ней, наделен ею, и это никогда не может быть отнято у него. Никакие законы, никакие статуты, никакие соглашения, пакты, компромиссы, никакие конституции не могут отменить или уничтожить его. Она находится вне досягаемости самой сильной земной руки и улыбается бредням тиранов из своего укрытия на лоне Бога. Люди могут препятствовать его осуществлению, они могут действовать вопреки ему, им даже позволено воевать против него; но они сражаются против неба, и их карьера должна быть короткой, ибо Вечное Провидение быстро подтвердит их правоту.

Существование этой истины самоочевидно. Она начертана на всех силах и способностях человека. Стремление к этому - самая глубокая и сильная из всех сил человеческой души. Земля, море и воздух — великая Природа тысячью своих голосов провозглашает это. На языке Аддисона мы можем перевести это так: —

“О, Свобода! ты богиня, небесно яркая,

Изобильная блаженством и исполненная восторга!

Ты делаешь сияющий лик природы веселым,

Даруешь красоту солнцу и радость дню".

“Я сказал, что право на свободу самоочевидно. Для его подтверждения не нужны никакие аргументы, никакие исследования заплесневелых документов, никакие научные изыскания. Утверждать это - значит вызывать сочувственный отклик в каждом человеческом сердце и посылать трепет радости по всему миру. Тираны, угнетатели и рабовладельцы ошеломлены его словами, в то время как угнетенные и порабощенные всех стран приветствуют его как ангела освобождения. Его утверждение в России, в Австрии, в Египте, в пятнадцати штатах Американского Союза является преступлением. В гаремах Турции и на южных плантациях Каролины это одинаково запрещено, ибо виновные угнетатели любого климата понимают его истинность и ценят его электрическую силу ”.

Следующий отрывок, образец страстного красноречия, взят из речи, произнесенной четвертого июля 1852 года перед жителями Рочестера.

- ЧЕТВЕРТОЕ ИЮЛЯ БЕЛОГО ЧЕЛОВЕКА.

“Для меня американская работорговля - ужасная реальность. В детстве мою душу часто пронзало ощущение ее ужасов. Я жил на Филпот-стрит, Феллс-Пойнт, Балтимор, и наблюдал с причалов за невольничьими судами в бассейне, стоявшими на якоре у берега с грузом человеческого мяса в ожидании попутного ветра, чтобы отнести их вниз по Чесапикскому заливу. В то время в начале Пратт-стрит находился большой невольничий рынок, принадлежавший Остину Уолдфоллу. Его агенты были разосланы в каждый город и округ Мэриленда, объявляя о своем прибытии в газетах и в ярких ‘рекламных листовках", озаглавленных "Наличные для негров". Эти люди, как правило, были хорошо одеты и с очень подкупающими манерами, всегда готовые выпить, угощать и играть в азартные игры. Судьба многих рабов зависела от хода одной-единственной карты; и многие дети были вырваны из рук своих матерей в результате сделок, заключенных в состоянии жестокого опьянения.

“Торговцы мясом десятками собирают своих жертв и везут их, закованных в цепи, на склад общего назначения в Балтиморе. Когда здесь собирается достаточное количество людей, зафрахтовывается судно для доставки несчастной команды в Мобил или в Новый Орлеан. Из тюрьмы для рабов на корабль их обычно везут в ночной темноте, поскольку после антирабовладельческой агитации соблюдается определенная осторожность.

“В глубокой, тихой темноте полуночи меня часто будили глухие, тяжелые шаги и жалобные крики закованных в цепи бандитов, которые проходили мимо нашей двери. Боль моего мальчишеского сердца была сильна, и я часто утешался, разговаривая по утрам со своей хозяйкой, слыша, как она говорит, что этот обычай очень порочен; что ей неприятно слышать звон цепей и душераздирающие крики. Я был рад найти человека, который посочувствовал мне в моем ужасе.

“Сограждане, эта смертоносная торговля сегодня активно действует в этой хваленой республике. В уединении моего духа я вижу облака пыли, поднятые на дорогах Юга; я вижу окровавленные шаги; я слышу скорбный вопль скованного человечества по пути на невольничьи рынки, где жертвы должны быть проданы, как лошади, овцы и свиньи, тому, кто больше заплатит. Там я вижу, как самые нежные узы безжалостно разрываются для удовлетворения похоти, каприза и ненасытности покупателей и продавцов мужчин. Моя душа сжимается от этого зрелища.

* * * * * * * *

“Что для американского раба означает ваше Четвертое июля? Я отвечаю: день, который раскрывает ему больше, чем все другие дни в году, вопиющую несправедливость и жестокость, постоянной жертвой которых он является. Для него ваше празднование - притворство; ваша хваленая свобода — нечестивая распущенность; ваше национальное величие - раздутое тщеславие; ваши звуки ликования пусты и бессердечны; ваши обличения тиранов - наглая наглость; ваши крики о свободе и равенстве - пустая насмешка; ваши молитвы и гимны, ваши проповеди и благодарственные молитвы, со всем вашим религиозным парадом и торжественностью, для него просто напыщенность, мошенничество, лживость, нечестие и лицемерие - тонкая завеса, прикрывающая преступления, которые могли бы привести к гибели людей. опозорить нацию дикарей. На земле нет нации, виновной в действиях, более шокирующих и более кровавых, чем народ Соединенных Штатов в этот самый час”.

На вступительных упражнениях Западного резервного колледжа 12 июля 1854 года мистер Дуглас умело обсудил вопрос “Претензии негров с этнологической точки зрения”. Как говорилось в другом месте этого очерка, до этого времени он произносил свои речи импровизированно или по кратким заметкам. По этому случаю он полностью записал свое обращение и говорил по рукописи, представляя аудитории свою тему следующими словами: —

“Джентльмены из Филозетианского общества: Я предлагаю высказать вам несколько мыслей по поводу притязаний негров, выдвинутых этнологической наукой или естественной историей человека. Но прежде чем перейти к этой теме, я надеюсь, вы позволите мне сделать одно-два замечания несколько личного характера по отношению к самому себе. Отношение между мной и этим событием может оправдать то, что другим могло бы показаться нарушением хорошего тона.

“Это событие представляет для меня необычный интерес по многим причинам; и честь, которую вы мне оказали, выбрав меня своим оратором, столь же дорога моему сердцу, сколь и нова в истории американских колледжей и литературных заведений. Как ни удивлен я, публика не менее удивлена духом независимости и моральным мужеством, проявленным джентльменами, по зову которых я здесь нахожусь. Чувствуется, что в этом вопросе есть принцип, ставящий его намного выше эгоизма или личного тщеславия; принцип, который придает этому событию общий и, я чуть было не сказал, вселенский интерес. Сегодня я впервые участвую в упражнениях, посвященных поступлению в колледж. Это новая глава в моем скромном опыте. Я полагаю, что обычным ходом в такие моменты является призыв на трибуну мужчин в возрасте и с достоинством, выдающихся красноречием, умственными способностями и научными достижениями — людей, чья высокая культура, суровая подготовка, большой опыт, большая наблюдательность и особые способности к преподаванию позволяют им наставлять даже тех, кто и без того хорошо образован, и придавать блеск приобретениям тех, кто переходит из залов обучения в широкий театр активной жизни. Ни к какому столь высокому начинанию, как это, ваш скромный оратор не приспособлен; и он с большим недоверием и колебаниями принял приглашение, столь любезно и настойчиво данное, занять часть вашего внимания здесь сегодня.

В таком случае, джентльмены, я выражаю надежду, что это признание новизны моего положения и мое искреннее признание моей непригодности пробудят чувство великодушного снисхождения к разрозненным мыслям, которые я смог изложить вместе, с целью представить их как мой скромный вклад в эти вступительные упражнения.

“Каким бы интересным ни было лично для меня это событие, оно еще интереснее для вас; особенно для тех из вас, кто завершил свое образование и кто (не совсем в отличие от доблестного корабля, недавно спущенного на воду, полностью оснащенного и обильно снаряженного, готового покинуть спокойные воды гавани ради буйных волн моря) приступает к активным обязанностям и безмерной ответственности, присущей великому путешествию жизни. Перед такими простирается океан разума, более торжественный, чем море, усеянное трудностями и опасностями. Мысли, теории, идеи и системы, столь разнообразные и противоположные, приводящие к таким разнообразным результатам, предполагают мудрость максимальной предосторожности и самого тщательного обследования с самого начала. Ложный сигнал светофора, неправильная карта, несовершенный компас могут привести к тому, что человек будет дрейфовать в бесконечном замешательстве или в конце концов окажется среди острых разрушительных скал. С другой стороны, руководствуясь мудростью, руководствуясь правдой, верностью и трудолюбием, каждый может безопасно достичь гавани мира, к которой так стремится. Вознаграждение проповедника является полным, когда он уверен, что его слова спасли хотя бы одного человека от ошибки и от гибели. Моя радость будет полна, если в этом случае я смогу дать правильное направление какому-либо уму, касаясь вопроса, который сейчас предстоит рассмотреть. “Джентльмены, выбирая Притязания негра в качестве предмета моих сегодняшних замечаний, я руководствуюсь желанием представить вам вопрос чрезвычайной важности — вопрос, над которым требуются не только размышления, но и действия. Отношения, существующие между белым и черным населением этой страны, являются жизненно важным вопросом эпохи. В решении этого вопроса ученые Америки должны будут сыграть важную и контролирующую роль. Это моральное поле битвы, на которое их страна и их Бог теперь призывают их. В глазах обоих нейтральный ученый - неблагородный человек. Здесь мужчина должен быть горячим, или считаться холодным, или, возможно, чем-то похуже горячего или холодного. Вялые и трусливые будут отвергнуты серьезными людьми по обе стороны баррикад. Хитрый человек, который избегает этого, чтобы снискать расположение обеих сторон, будет вознагражден презрением; а робкий человек, который уклоняется от этого, боясь обидеть какую-либо из сторон, будет презираем. Для юриста, проповедника, политика и литератора нет нейтральной территории. Тот, кто не за нас, тот против нас. Джентльмены, с самого начала я предполагаю, что где бы еще от меня ни требовалось говорить, затаив дыхание, здесь, по крайней мере, я могу свободно высказывать мысли, близкие моему сердцу. Эта свобода подразумевается полученным мною призывом присутствовать здесь; и все же я надеюсь изложить тему так, чтобы ни один человек не мог обоснованно сказать, что было совершено преступление или что я злоупотребил привилегиями, которыми вы меня удостоили. Я постараюсь обсудить требования негров, общие и особые, в манере, хотя и не научной, но все же достаточно ясной и определенной, чтобы позволить моим слушателям составить разумное суждение относительно них ”.

* * * * * * * * * * * *

Он завершает следующим красноречивым заявлением в защиту своей расы: —

Но, джентльмены, у меня нет времени, и я должен завершить эти замечания. Мои аргументы превысили установленную меру. То, что я намеревался сделать особенным, по мере своего развития стало несколько общим. Я хотел говорить здесь сегодня от имени одиноких и презираемых, с которыми я был убаюкан и с которыми я страдал; а теперь, джентльмены, в заключение, что, если все эти рассуждения несостоятельны? Что, если негр не сможет доказать свое родство с нубийцами, абиссинцами и египтянами? Что, если изобретательные люди способны найти правдоподобные возражения против всех аргументов, поддерживающих единство человеческой расы? Что, в конце концов, если они способны привести очень веские основания полагать, что негр был создан именно таким, каким мы находим его на Золотом берегу - вдоль Сенегала и Нигера, — спрашиваю я, что из всего этого? ‘Мужчина есть мужчина для"этого". Я искренне верю, что весомость аргумента в пользу единства происхождения человеческой расы или биологического вида - что аргументы другой стороны пристрастны, поверхностны, полностью подрывают счастье человека и оскорбляют мудрость Божью. И все же, что, если мы допустим, что это не так? Что, если мы допустим, что дело с нашей стороны не оформлено? Следует ли из этого, что негра следует обвинить в неуважении к суду? Следует ли из этого, что поработить и извратить его справедливо или мудро? Я думаю, что нет. Права человека зиждутся на общей основе; и по той причине, что они поддерживаются и защищаются для одной разновидности человеческой семьи, они поддерживаются, поддерживаются и защищаются для всей человеческой семьи; потому что все человечество имеет одинаковые потребности, вытекающие из общей природы. Различное происхождение не опровергает общности природы, равно как и единой судьбы. Основные характеристики человечества везде одинаковы. Выражаясь языком красноречивого Каррана, ‘Независимо от того, какой цвет лица, индийское или африканское солнце выжгло его’, его право собственности на свободу, его притязания на жизнь и вольности, на знания и цивилизацию, на общество и на христианство справедливы и совершенны. Это зарегистрировано в небесных судах и подкрепляется красноречием Бога всей земли.

“Я уже говорил, что негр и белый человек, вероятно, всегда останутся основными жителями этой страны. Сейчас я повторяю это заявление, чтобы привести доводы в его поддержку. Чернокожие могут исчезнуть с лица страны тремя способами. Они могут быть колонизированы, они могут быть истреблены, или они могут вымереть. О колонизации не может быть и речи, поскольку я не знаю, какие трудности могут налагать законы страны, которые могут заставить цветного гражданина покинуть свою родную землю. Он был здесь в ее зачаточном состоянии; он здесь в ее возрасте. С тех пор прошло двести лет, его слезы и кровь смешались с землей, и его привязанность к месту своего рождения крепче железа. Маловероятно, что он будет уничтожен; два соображения должны предотвратить столь чудовищное преступление, как это, — влияние христианства, с одной стороны, и сила своекорыстия, с другой; а что касается их вымирания, статистика страны не дает оснований для такого предположения. История негритянской расы доказывает, что они чудесным образом приспособлены ко всем странам, любому климату и любым условиям. Их жизненное упорство, их выносливость, их податливая твердость почти подразумевали бы особое вмешательство от их имени. Десять тысяч ужасов рабства, сильно ударивших по чувствительной душе, ранили, истязали и жалили, но не убивали. Бедный раб поднимает улыбающееся лицо над поверхностью моря страданий, надеясь, надеясь всегда. Его смуглый брат, индеец, умирает под сверкающим взглядом англосакса. Негр не таков; цивилизация не может убить его. Он принимает это — становится ее частью. В церкви он дядя Том; в государстве он подвергается наибольшему насилию и наименее оскорбителен. Все факты его истории указывают на то, что он был связан судьбой с Америкой и американцев. Теперь, станет ли это население, благодаря СВОБОДЕ, ТРУДОЛЮБИЮ, ДОБРОДЕТЕЛИ и УМУ, благословением для страны и мира, или же их умножившиеся проступки вызовут месть оскорбленного Бога, будет зависеть не столько от поведения какого-либо класса людей, сколько от ученых страны. Будущее общественное мнение страны, будь то антирабовладельческое или выступающее за рабство, справедливое или несправедливое, великодушное или подлое, должно возвысить честь ученых страны или покрыть их позором. Есть только один безопасный путь для наций или для отдельных людей. Судьба нечестивого человека и нечестивой нации одинакова. Пылающий меч оскорбленного правосудия обрушивается на нацию так же верно, как и на человека. У Бога нет детей, права которых можно было бы без опаски попирать. Воробей не может упасть на землю незаметно для его ока, а люди больше, чем воробьи.

Итак, джентльмены, я закончил. Тема перед вами. Я не возьму на себя смелость подавать заявление. Я говорю как мудрый человек. Я стою в присутствии ученых. Мы собрались здесь сегодня из совершенно разных точек зрения на состояние мира. Я достиг этого — прошу прощения за эгоизм — почти чудом; во всяком случае, благодаря некоторому прилежанию и настойчивости. Рожденный, как и я, в безвестности, чужой в залах обучения, окруженный невежеством, деградацией и сопутствующими им факторами от рождения до зрелости, я не чувствую себя вправе с какой-либо степенью уверенности или догматизма указывать, в чем именно заключается призвание ученого. И все же вот что я могу сказать как житель этого мира и как гражданин страны, погрязшей в грехе и позоре рабства, самого вопиющего и скандального, которое когда-либо видело солнце: ”Что бы ни было истинным, что бы ни было честным, что бы ни было справедливым, что бы ни было чистым, что бы ни было прекрасным, что бы ни представляло интерес, если есть какая-то добродетель и если есть какая-то похвала, подумайте об этих вещах ".

Джентльмен, который присутствовал и слышал это обращение, в недавней статье для газеты пишет следующее: “Одно из обществ "Западного резервного колледжа" (ныне перенесенного в Кливленд, известного как Адельберт-колледж и финансируемого покойным мистером Стоуном) пригласило мистера Дугласа выступить с ежегодной речью перед этим органом. Это была очень достойная демонстрация широты и прогрессивности со стороны студентов. Западный заповедник всегда был впереди, шагая в ногу с округом Вустер, штат Массачусетс. Мистер Дуглас выбрал в качестве своей темы ‘Претензии негров, рассмотренные этнологически’. Уважаемый президент Рочестерского университета любезно и сердечно пообещал мистеру Дугласу воспользоваться его обширными знаниями в области этнологии, и "Рамблеру" выпала честь сопровождать мистера Дугласа в дом президента и представить (как перешеек, соединяющий два континента) радикального лектора несколько консервативному президенту. Позже он имел честь представить мистера Дугласа президенту Университета Брауна.

В ходе своего выступления мистер Дуглас процитировал одного автора, который осудил притязания негров на равенство с мужчинами на том основании, что "голос негра тонкий и писклявый, что свидетельствует о неполноценности’. Этот отрывок мистер Дуглас произнес громовым голосом, повергнув аудиторию в содрогание и сделав ненужным другой ответ”.

Мистер Джордж Томпсон, которого лорд Броэм назвал “самым красноречивым человеком во всей Англии”, доказывал перед жителями Глазго, Шотландия, что конституция Соединенных Штатов была инструментом, поддерживающим рабство, и исходил из того, что роспуск Союза, которого придерживались гаррисонианцы, был целью, к которой стремились американские аболиционисты в противовес тем, кто верил в антирабовладельческий характер конституции и обязанность работать внутри правительства за отмену рабства. Мистеру Дугласу, который в то время находился в Глазго, было предложено ответить мистеру Томпсону. , и сделал это в речи, которая продемонстрировала не только его способности готового участника дебатов, но и его глубокое понимание вопроса, который он обсуждал. Приведенный нами отрывок из этой речи даст некоторое представление о его силе простого высказывания и силе логических рассуждений: —

“Я с большим вниманием прочитал речь, произнесенную в мэрии Глазго 28 февраля, предположительно как ответ на речь, произнесенную мной в церкви доктора Андерсона несколькими неделями ранее. Я нашел подробное изложение этой речи в одной из ваших самых респектабельных ежедневных газет. Подробность и общий оттенок сообщения свидетельствовали о том, что оратор был собственным репортером. Речь не имела никаких признаков того, что ее испортили или искалечили при переходе из рукописи в типографию, и, без сомнения, может быть должным образом воспринята как точная копия высказываний оратора по этому поводу. По некоторым данным, я прочитал эту речь с большим сожалением, а по другим - с большим удовлетворением. Я, безусловно, был доволен полученными доказательствами того, что оратор в значительной степени восстановил свое давно утраченное здоровье и большую часть своего обычного красноречия и огня. Но главным основанием для моего удовлетворения является то, что его выступление — возможно, мне следовало бы сказать "его публикация", поскольку без этого я бы не обратил внимания на речь, — дает возможность представить друзьям моего порабощенного народа один этап великой борьбы, происходящей в Америке между рабством и свободой, который я считаю интересным и важным.

* * * * * * * * * * * *

“Я придерживаюсь всего, что я сказал, и даже больше, чем всего, что я сказал, в речи в церкви доктора Андерсона. Но хватит об этом; я приступаю к обсуждению. Многое будет достигнуто с самого начала, если мы полностью и ясно поймем реальный обсуждаемый вопрос. Действительно, ничего не понятно и не может быть понято, пока это не понято. Вещи часто смешивают и рассматривают как одно и то же только потому, что они похожи друг на друга, даже если они по своей природе и характеру совершенно различны и даже прямо противоположны друг другу. Перемешивание вещей - это своего рода метание пыли, которому часто предаются ничтожества, которые спорят скорее о победе, чем об истине. Так, например, об американском правительстве и американской конституции говорится в манере, которая, естественно, наводит слушателя на мысль, что одно тождественно другому; по правде говоря, они так же различны по характеру, как корабль и компас. Один может указывать правильно, а другой вести неправильно. Карта - это одно, курс судна - другое. Конституция может быть правильной, а правительство - неправильным. Если правительством управляли низкие, подлые и порочные страсти, из этого не следует, что конституция подлая, грязная или порочная. В чем же тогда вопрос? Я сформулирую это. Но сначала позвольте мне сформулировать то, что не является вопросом. Дело не в том, существовало ли рабство в Соединенных Штатах на момент принятия конституции; дело не в том, принимали ли рабовладельцы участие в разработке конституции; дело не в том, намеревались ли эти рабовладельцы в глубине души обеспечить себе определенные преимущества в этом инструменте рабства; дело не в том, использовалось ли американское правительство в течение семидесяти двух лет в пользу распространения и сохранения рабства; дело не в том, давалось ли конституции американскими судами толкование в пользу рабства - все эти пункты могут быть верными, или они могут быть ложными, они могут быть приняты, или они могут быть опровергнуты. отклонено, никоим образом не затрагивая реальный обсуждаемый вопрос. Реальный и точный вопрос между мной и классом лиц, представленных речью в мэрии, может быть справедливо сформулирован следующим образом: во-первых, гарантирует ли конституция Соединенных Штатов какому-либо классу или категории людей в этой стране право порабощать или владеть в качестве собственности любым другим классом или категорией людей в этой стране? Во-вторых, требуется ли расторжение союза между рабовладельческим и свободным государствами из верности рабам или по справедливым требованиям совести? Или, другими словами, является ли отказ от избирательного права и от занятия должности в Америке самым надежным, мудрым и наилучшего способа отменить рабство в Америке? На эти вопросы гаррисонцы отвечают "да". Они считают конституцию инструментом рабовладения, и не будут голосовать или занимать должности, и осуждают всех, кто голосует или занимает должности, независимо от того, насколько добросовестно такие люди трудятся, способствуя отмене рабства. Я, с другой стороны, отрицаю, что конституция гарантирует право человека владеть собственностью, и считаю, что способ отменить рабство в Америке - это привести к власти таких людей, которые будут использовать свои полномочия для отмены рабства. Этот вопрос четко сформулирован, и судить вам между нами. Прежде чем мы рассмотрим расположение, тенденцию и характер конституции, я думаю, нам лучше выяснить, что представляет собой сама конституция. Прежде чем искать, что это значит, давайте посмотрим, что это такое. Здесь тоже много пыли, которую нужно убрать. Что же тогда представляет собой конституция? Я расскажу вам. Это не расплывчатое, неопределенное, плавающее, несущественное, идеальное нечто, раскрашенное в соответствии с фантазией любого человека, то в ласку, то в кита, а теперь в ничто. Напротив, это просто написанный документ, не на иврите или греческом, а на английском языке, начинающийся с преамбулы, заполненный статьями, разделами, положениями и клаузулами, определяющими права, полномочия и обязанности, которые должны быть обеспечены, востребованы и реализованы в соответствии с его полномочиями. Она даже не похожа на британскую конституцию, которая состоит из законодательных актов парламента, решений судов и установленных порядков работы правительства. Американская конституция сама по себе является полноценным письменным документом. Ни один суд в Америке, ни Конгресс, ни президент не могут добавить к этому ни единого слова или изъять из него ни единого слова. Это великое национальное постановление, принятое народом, и оно может быть изменено, дополнено или дополнено только народом.

* * * * * * * * * * * *

“Я повторяю, сама газета, и только сама газета, с ее собственными четко изложенными целями, является конституцией. Она должна стоять или падать, расцветать или увядать на своем собственном индивидуальном и самопровозглашенном характере и объектах. Опять же, в чем было бы преимущество писаной конституции, если бы вместо того, чтобы искать ее смысл в ее словах, нам пришлось искать его в тайных намерениях людей, которые, возможно, имели какое-то отношение к написанию статьи? Какое дело народу Америки через сто лет до намерений писцов, которые писали конституцию? Эти люди уже ушли от нас, и по воле природы должны были уйти от нас. Они действовали в течение целого поколения, но конституция действует на века. Чем бы мы ни были обязаны им, мы, безусловно, в долгу перед самими собой, перед человечеством и перед Богом поддерживать истинность нашего собственного языка и не позволять ни одному злодейству, даже такому злодейству, как обращение людей в рабство, — которое, по словам Уэсли, является суммой всех злодейств, — прикрываться справедливым и добродетельным языком. Мы обязаны ради самих себя заставить дьявола надеть его собственные одежды и заставить нечестивые законы выражать их нечестивые намерения. Здравый смысл, общая справедливость и разумные правила толкования - все это побуждает нас обращаться к словам закона для понимания смысла закона ”.

ГЛАВА X. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЙ И ЛЕКЦИЙ — ПРОДОЛЖЕНИЕ.


ВДЕНЬ DAY 1871 года мистер Дуглас выступил с речью перед большим скоплением людей, включая генерала Гранта и его кабинет, в которой он отчетливо указывает на мотивы, которые двигали теми, кто сражался на противоположных сторонах в последнем гражданском конфликте. Это, пожалуй, лучшая из его коротких речей, и мы думаем, что нельзя найти более справедливой и красноречивой дани уважения нашим прославленным усопшим. Вот что он сказал: —

“Друзья и сограждане, Задержитесь здесь на мгновение. Мои слова будут краткими и простыми. Торжественные обряды этого часа и места не требуют пространных речей. В самом воздухе этого места упокоения неизвестных мертвецов витает безмолвное, тонкое и всепроникающее красноречие, гораздо более трогательное, впечатляющее и волнующее, чем когда-либо произносили живые уста. В неизмеримые глубины каждой преданной души он сейчас нашептывает уроки всего, что является драгоценным, бесценнейшим, святейшим и долговечнейшим в человеческом существовании.

“Темным и печальным будет час для этой нации, когда она забудет отдать дань благодарности своим величайшим благодетелям. Подношение, которое мы приносим сегодня, в равной степени посвящено погибшим солдатам-патриотам и их благородным товарищам, которые все еще живы; ибо, живые или мертвые, во времени или вечности, верные солдаты, которые подвергали всех опасности ради страны и свободы, едины и неразделимы.

“Те неизвестные герои, чьи побелевшие кости были благочестиво собраны здесь и чьи зеленые могилы мы теперь усыпаем сладкими и прекрасными цветами, отборными символами чистых сердец и отважного духа, достигли в своей славной карьере той последней высшей точки благородства, дальше которой не может пойти человеческая сила. Они погибли за свою страну.

“Нельзя отдать большей дани уважения самому прославленному из всех благодетелей человечества, чем мы отдаем этим непризнанным солдатам, когда пишем над их могилами эту сияющую эпитафию.

“Когда темный и мстительный дух рабства, всегда амбициозный, предпочитающий править в аду, чем служить на небесах, воспламенил сердце Юга и возбудил все пагубные элементы раздора, когда наша великая республика, надежда на свободу и самоуправление во всем мире, достигла высшей точки опасности, когда союз этих штатов был разорван в центре и армии гигантского восстания выступили с широкими клинками и окровавленными руками, чтобы разрушить саму основу американского общества, неизвестные герои, бросившиеся в зияющую пропасть, были убиты". среди грохота пушек и свиста пуль они с возвышенной преданностью сражались и умирали за свою страну.

“Иногда нас просят во имя патриотизма забыть заслуги этой страшной борьбы и с равным восхищением вспомнить тех, кто покушался на жизнь нации, и тех, кто наносил удары, чтобы спасти ее, тех, кто боролся за рабство, и тех, кто боролся за свободу и справедливость.

“Я не служитель зла. Я бы не стал бить поверженного. Я не стал бы отталкивать раскаивающегося; но пусть "моя правая рука забудет о своей хитрости, а мой язык прильнет к небу", если я забуду разницу между сторонами в этом ужасном, затяжном и кровавом конфликте.

“Если мы должны забыть войну, которая наполнила нашу землю вдовами и сиротами; которая превратила в обрубки людей самого расцвета нашей юности; которая отправила их на жизненный путь безрукими, безногими, искалеченными и изувеченными; которая накопила долг тяжелее горы золота, свела бесчисленные тысячи людей в кровавые могилы и посеяла агонию в миллионах очагов, — я говорю, если эту войну нужно забыть, я спрашиваю, во имя всего святого, что должны помнить люди?

“Суть и значение наших богослужений здесь сегодня заключаются не в том факте, что люди, останки которых заполняют эти могилы, были храбры в бою. Если бы мы встретились просто для того, чтобы продемонстрировать нашу храбрость, мы нашли бы достаточно с обеих сторон, чтобы вызвать восхищение. В бушующей буре огня и крови, в яростном потоке пуль и снарядов, мечей и штыков, будь то пешие или конные, непоколебимая отвага отличала мятежника не меньше, чем верного солдата.

Но мы здесь не для того, чтобы аплодировать мужественности, за исключением тех случаев, когда она была проявлена в благородном деле. Мы никогда не должны забывать, что победа восстания означала смерть республики. Мы никогда не должны забывать, что верные солдаты, покоящиеся под этой землей, встали между нацией и ее разрушителями. Если сегодня у нас есть страна, не кипящая в кровавой агонии, как Франция, если теперь у нас есть объединенная страна, больше не проклятая адской системой человеческого рабства, если имя Америки больше не является нарицательным и шипением для насмешливой земли, если звездно-полосатое знамя реет только над свободными американскими гражданами во всех уголках страны, и перед нашей страной долгий и славный путь справедливости, свободы и цивилизации, мы в долгу перед бескорыстной преданностью благородной армии, которая покоится в этих почетных могилах повсюду вокруг нас. .”

14 апреля 1876 года, по случаю открытия памятника вольноотпущенникам в память Авраама Линкольна в Линкольн-парке, Вашингтон, округ Колумбия, мистер Дуглас был оратором дня и в своей виртуозной речи красноречиво рассказал о жизни и заслугах президента Линкольна. Мы приводим заключительную часть того, что он сказал: —

“Сограждане, что бы еще в этом мире ни было пристрастным, несправедливым и неопределенным, время, время! беспристрастно, справедливо и уверенно в своих действиях. В сфере разума, так же как и в сфере материи, это великий труженик, который часто творит чудеса. Честный и всесторонне развитый государственный деятель, ясно осознающий нужды своей страны и искренне стремящийся выполнить свой долг в полном объеме, хотя и покрытый упреками, может спокойно предоставить свой путь безмолвному суду времени. Немногие великие общественные деятели когда-либо становились жертвами более ожесточенного осуждения, чем Авраам Линкольн во время своего правления. Его часто ранили в доме его друзей. Упреки сыпались на него густо и быстро как изнутри, так и извне, с противоположных сторон. На него нападали аболиционисты; на него нападали рабовладельцы; на него нападали люди, выступавшие за мир любой ценой; на него нападали те, кто выступал за более энергичное ведение войны; на него нападали за то, что он не превращал войну в войну за отмену рабства; и он подвергался самым ожесточенным нападкам за то, что превращал войну в войну за отмену рабства.

Но теперь взгляните на перемену; суждение нынешнего часа таково, что, принимая его за все в целом, оценивая огромный масштаб предстоящей ему работы, рассматривая необходимые средства для достижения цели и рассматривая конечную цель с самого начала, бесконечная мудрость редко посылала в мир человека, более пригодного для своей миссии, чем Авраам Линкольн. Его рождение, его воспитание и его природные способности, как умственные, так и физические, были явно в его пользу. Рожденный и воспитанный среди низов, чуждый богатства и роскоши, вынужденный в одиночку справляться с самыми суровыми жизненными невзгодами от нежной юности до крепкой зрелости, он окреп в мужественных и героических качествах, требуемых великой миссией, к которой он был призван голосами своих соотечественников. Тяжелые условия его ранней жизни, которые могли бы подавить и сломить более слабых людей, только придали больше жизни, энергии и жизнерадостности героическому духу Авраама Линкольна. Он был готов к любой работе любого качества. То, чего другие молодые люди боялись в виде тяжелого труда, он брал на себя с предельной жизнерадостностью.

- Лопату, грабли, мотыгу,

кирку или клюв;

крюк, чтобы жать, косу, чтобы косить,

цеп или что вам угодно.

“Весь день напролет он мог колоть тяжелые рельсы в лесу и полночи напролет изучать английскую грамматику при неуверенном свете соснового сучка. Он чувствовал себя как дома на суше со своим топором, со своей кувалдой, с бичами и своими клиньями; и точно так же он чувствовал себя как дома на воде, со своими веслами, шестами, досками и баграми. И будь то в своей плоскодонке на реке Миссисипи или у камина в своей пограничной хижине, он был человеком дела. Сам сын труда, он был связан братской симпатией с сыновьями труда во всех лояльных частях республики. Сам этот факт дал ему огромную власть в глазах американского народа и существенно способствовал не только его избранию на пост президента, но и поддержанию его руководства правительством.

“После своей инаугурации в качестве президента Соединенных Штатов - должности, которая, даже будучи занятой при самых благоприятных условиях, позволяла облагать налогом и напрягать самые большие способности, - Авраам Линкольн столкнулся с огромным кризисом. Он был призван не просто управлять правительством, но и решать, несмотря на ужасные обстоятельства, судьбу республики. На его пути возникло грозное восстание; Союз уже практически был распущен; его страна была разорвана на части в центре. Против республики уже были организованы враждебные армии, вооруженные боевыми припасами, которые эта республика предоставила для собственной обороны. Огромный вопрос, который ему предстояло решить, заключался в том, должна ли его страна пережить кризис и процветать или быть расчлененной и погибнуть. Его предшественник на этом посту уже решил вопрос в пользу расчленения нации, отказав ей в праве на самооборону и самосохранение - праве, которое принадлежит самому подлому насекомому.

“К счастью для страны, к счастью для вас и для меня, суждение Джеймса Бьюкенена, патриция, не было суждением Авраама Линкольна, плебея. Он применил свой сильный здравый смысл, отточенный в школе невзгод, чтобы разобраться в этом вопросе. Он не колебался, он не дрогнул; но сразу же решил, что любой опасностью, любой ценой союз штатов должен быть сохранен. Сам патриот, он был силен и непоколебим в вере в патриотизм своих соотечественников. Робкие люди говорили перед инаугурацией мистера Линкольна, что мы видели последнего президента Соединенных Штатов. Голос во влиятельных кругах сказал: ‘Пусть союз рухнет’. Некоторые говорили, что союз, поддерживаемый мечом, ничего не стоит. Другие говорили, что восстание восьми миллионов не может быть подавлено; но посреди всей этой суматохи и робости, вопреки всему этому, Авраам Линкольн четко выполнял свой долг и давал клятву на небесах. Он спокойно и мужественно слышал голос сомнения и страха повсюду вокруг себя; но у него была клятва на небесах, и на земле не было достаточной силы, чтобы заставить этого честного лодочника, жителя лесной глуши и широкоплечего разрубщика рельсов уклониться или нарушить эту священную клятву. Он не был обучен этике рабства; его простая жизнь способствовала его любви к правде. Его не учили, что измена и лжесвидетельство являются доказательствами чести и порядочности. Его моральное воспитание было направлено против того, чтобы он говорил одно, когда имел в виду другое. Доверие, которое Авраам Линкольн питал к себе и к людям, было удивительным и великим, но оно также было просвещенным и вполне обоснованным. Он знал американский народ лучше, чем они знали самих себя, и его правда была основана на этом знании.

“Сограждане, четырнадцатое апреля 1865 года, одиннадцатая годовщина которого отмечается сегодня, является сегодня и навсегда останется памятным днем в летописях этой республики. Это было вечером того дня, когда жестокое и кровопролитное восстание находилось на последней стадии своего опустошающего могущества; в то время как его армии были разбиты и рассеяны перед непобедимыми армиями Гранта и Шермана; в то время как великая нация, раздираемая войной, уже начала возносить к небесам громкие гимны радости на заре мира, она была поражена и ошеломлена венцом преступления рабства — убийством Авраама Линкольна. Это было новое преступление, чистый акт злобы. Оно не должно было служить никакой цели восстания. Это было простое удовлетворение адски черного духа мести. Но, в конце концов, это принесло пользу. Это наполнило страну еще большим отвращением к рабству и еще большей любовью к великому освободителю.

“Если бы Авраам Линкольн умер от любого из многочисленных недугов, которым подвержена плоть; если бы он достиг той почтенной старости, которую обещали его крепкое телосложение и умеренные привычки; если бы ему было позволено увидеть завершение своего великого дела; если бы торжественный занавес смерти опускался, но постепенно — мы все равно были бы поражены тяжелым горем и с любовью хранили бы его имя. Но, умирая так, как он умер, от кровавой руки насилия, убитый, покушавшийся, уволенный без предупреждения, не из—за личной ненависти — ибо ни один человек, знавший Авраама Линкольна, не мог ненавидеть его, - а из-за его верности союзу и свободе, он вдвойне дорог нам, и память о нем будет драгоценна вечно.

“Сограждане, я заканчиваю тем же, с чего начал, поздравлениями. Сегодня мы проделали хорошую работу для нашей гонки. Отдавая дань памяти нашего друга и освободителя, мы оказывали высочайшие почести самим себе и тем, кто придет после нас; мы привязывали себя к имени и славе, нетленным и бессмертным; мы также защищали себя от губительного скандала. Когда сейчас скажут, что цветной человек бездушен, что он не ценит выгоды или благодетелей; когда в наш адрес будет брошен грязный упрек в неблагодарности и нас попытаются вывести за рамки человеческого братства, мы можем спокойно указать на памятник, который мы сегодня воздвигли в память Авраама Линкольна ”.

Выдающийся священнослужитель на открытии упомянутого здесь памятника, поздравив оратора дня с его мастерским изображением характера президента-мученика, повернулся к присутствовавшему генералу Гранту и сказал: “Есть только один Фредерик Дуглас”.

На праздновании годовщины освобождения рабов в округе Колумбия мистер Дуглас был оратором в 1883, 1885 и 1886 годах соответственно. Речи, произнесенные в упомянутое здесь время, представляют собой рассуждения об отношениях, существующих между белым и цветным населением Соединенных Штатов, в которых оратор ясно показывает, что, хотя негр обладает личной свободой и правом голоса, он все еще является жертвой предрассудков и несправедливости.

Вот выдержка из первого из этих обращений, произнесенного в Первой Конгрегационалистской церкви 16 апреля 1883 года.

“Пусть любой человек сейчас заявит права в пользу негра или, что еще хуже, пусть негр сам заявит о себе какие-либо права, привилегии или иммунитет, в которых до сих пор отказывал закон или обычай, и он сразу же откроет фонтан горечи и вызовет всепоглощающий гнев. “Это его печальная участь - жить в стране, где все презумпции направлены против него, если не считать презумпции неполноценности и никчемности. Если его курс направлен вниз, он встречает очень небольшое сопротивление, но если вверх, его путь оспаривается на каждом повороте дороги. Если он приходит в лохмотьях и в убожестве, он отвечает общественному требованию быть негром и не вызывает гнева, хотя и может вызвать насмешки, но если он считает себя джентльменом и ученым, тогда он совершенно не на своем месте. Он возбуждает негодование и вызывает суровое и ожесточенное противодействие. Если он предлагает себя строителю в качестве механика, клиенту в качестве юриста, пациенту в качестве врача, университету в качестве профессора или отделу в качестве клерка, какими бы ни были его способности или достижения, существует презумпция некомпетентности, основанная на его цвете кожи или его предыдущем состоянии, и если он вообще добивается успеха, он должен поступать вопреки этой самой обескураживающей презумпции.

“В этой стране для любого человека, виновного или невиновного, быть обвиненным в преступлении - настоящее бедствие, но для любого цветного человека быть обвиненным подобным образом - несравненно большее бедствие. Правосудие часто изображают с завязанными глазами. В книге "Судебное красноречие" она описана как совершенно слепая к богатству или бедности, высокому или низкому положению, белому или черному; но железная маска, какой бы толстой она ни была, никогда не сможет ослепить американское правосудие, когда чернокожий мужчина предстает перед судом. Здесь, даже в большей степени, чем где бы то ни было, он найдет все презумпции закона и доказательства против себя. Доказать его вину - дело не столько его врагов, сколько его самого, доказать его невиновность. Разумное сомнение, которое обычно применяется для спасения жизни и свободы белого человека, обвиняемого в преступлении, редко имеет какую-либо силу или эффект, когда в преступлении обвиняется цветной человек. Действительно, цвет кожи - гораздо лучшая защита для белого преступника, чем что-либо еще. В некоторых частях нашей страны, когда какой-либо белый человек желает совершить гнусное преступление, он благоразумно прибегает к жженой пробке, чернит лицо и выходит под видом негра. Когда дело сделано, немного мыла и воды разрушает его личность, и он остается безнаказанным. Какого-нибудь негра сразу подозревают и приводят к жертве для опознания, и здесь никогда не возникает особых проблем, поскольку в глазах многих белых людей все негры похожи друг на друга, а поскольку человек, который был арестован и сидит на скамье подсудимых в кандалах, чернокожий, он, несомненно, преступник.

“Еще большим несчастьем для негра является то, что пресса, этот двигатель всемогущей власти, обычно судит его раньше судов, и, когда его дело рассматривается в газетах, присяжным легко вынести свой вердикт "виновен по предъявленному обвинению’. “Во многих частях нашей общей страны деятельность судов и присяжных слишком медлительна для стремительности народного правосудия. Когда обвиняется черный человек, толпа берет закон в свои руки и избивает плетьми, стреляет, закалывает, вешает или сжигает обвиняемого просто на основании заявления или подозрения в совершении преступления. Подобными разбирательствами полны южные газеты. Преступление, почти неизвестное цветному человеку во времена рабства, кажется сейчас, судя по сообщениям, самым распространенным. Я не верю этим сообщениям. Существует слишком много причин для выдумывания подобных обвинений.

“Еще одна особенность ситуации заключается в том, что пресса и проповедники редко осуждают это массовое насилие в непосредственной близости от него, потому что общественное мнение, которое поддерживает и делает возможными такие безобразия, запугивает и прессу, и кафедру.

Кроме того, никто не ожидает, что те, кто участвует в подобном насилии толпы, когда-либо будут привлечены к ответственности перед законом и наказаны. Конечно, судьи не всегда несправедливы, а присяжные не всегда пристрастны в делах такого рода, но я утверждаю, что здесь я не нарисовал вам воображаемую картину, и я не выдвинул ни одной точки, которую нельзя было бы доказать, и не провел ни одной черты, более мрачной или плотной, чем ужасная реальность. Ситуация обескураживает, но, несмотря на все ее трудности и ужасы, я не впадаю в отчаяние и не теряю надежды на будущее ”. В следующем отрывке из своего второго обращения, произнесенного в Мемориальной церкви Линкольна 16 апреля 1885 года, он поздравляет президента Кливленда с его инаугурационной речью и выражает надежду, что он будет управлять делами правительства с должным учетом прав всех граждан, независимо от расы или цвета кожи.

Вот его слова: —

Со дня инаугурации Авраама Линкольна и генерала Гранта с восточного портика Капитолия не прозвучало лучших слов. Я верю, что они были сказаны искренне, но сможет ли президент управлять правительством в свете этих либеральных настроений - вопрос открытый. Власть одного человека в нашем правительстве очень велика, но власть партии может быть еще больше. Президент - это не автократ, а исполнительная власть нации. Но, к счастью, исполнительная власть все же является властью и, возможно, сможет заручиться поддержкой соответствующих ветвей власти в выполнении такой простой обязанности, как защита прав цветных граждан наряду с правами всех других граждан республики. Во-первых, хотя я республиканец, которым был и когда-либо собираюсь стать, хотя я сделал все, что мог, чтобы избрать Джеймса Г. Блейна президентом Соединенных Штатов, я склонен доверять президенту Кливленду. Своими словами, а также своей служебной присягой, торжественно подписанной перед бесчисленными тысячами американских граждан, он твердо обязан исполнять конституцию Соединенных Штатов во всей полноте ее духа и буквы, и до сих пор он не проявлял склонности уклоняться от выполнения этого долга.

“Южный вопрос, очевидно, является самым сложным вопросом, с которым придется иметь дело президенту Кливленду. Как бы ни было трудно управлять своей партией в вопросе государственной службы, где ему приходится иметь дело только с голодными и жаждущими получить должность, девятнадцать из каждых двадцати которых он обязательно должен обидеть, не сумев найти для них желаемые места, ему будет несравненно труднее удовлетворить пожелания этой партии в решении южного вопроса. У него есть несколько способов решить этот южный вопрос, и на пути у него стоят львы, какой бы метод он ни избрал.

“Во-первых, он может придерживаться политики полного безразличия. Он может закрывать глаза на тот факт, что во всех государствах Персидского залива политические права цветных граждан буквально попираются; что конституция, которую он торжественно поклялся поддерживать и обеспечивать, находится под ногами толпы; что в этих штатах нет такого понятия, как честные выборы и честный подсчет голосов. Он может наотрез отказаться вмешиваться словом или делом в обеспечение соблюдения конституции и в защиту результатов голосования и позволить южному вопросу дрейфовать куда ему заблагорассудится, в безопасную гавань или на скалу катастрофы. Вероятно, ему посоветуют следовать курсу президента Хейса, но я надеюсь, что он откажется следовать ему. Причин, которые поддерживали эту политику, не существует в случае президента-демократа. мистер Хейс сделал добродетель из необходимости. Его справедливо предупредили, что ни за один доллар или десятицентовик Демократический конгресс не проголосует, если армия останется на Юге. Вся страна выступала против того, что называлось правилом штыкового боя.

Во-вторых, президент может проводить политику выжидания; держать слово обетования при себе и разбивать его до глубины души, половинчатую, ни горячую, ни холодную, политику доброго Господа и доброго дьявола. Он может стремиться никого не обидеть и, таким образом, преуспеть в том, чтобы никому не понравиться; политика, которую ни один человек или партия не могут проводить, не вызвав и не заработав презрения всех честных людей и всех честных партий.

В-третьих, он может решить принять план Миссисипи по проведению выборов на Юге; поощрять насилие и преступность; назначать на должности людей, чьи руки наиболее обагрены невинной кровью; вытеснить негров из политики Юга с помощью дробовика и бульдозерного кнута; обманом лишить их избирательного права; подавить голосование республиканцев; убить их белых лидеров и сохранить целостность Юга; и сохранить свои сто пятьдесят три голоса выборщиков, полученные таким образом силой, мошенничеством и насилием с поличным, готовыми быть отданными за кандидата от Демократической партии в 1888 году. Это могло бы быть приемлемо для определенного класса демократов на Юге, но демократы на Севере возненавидели бы это и осудили как кровавую и дьявольски черную политику. Это оттолкнуло бы партию от власти, несмотря на сильный Юг, и удерживало бы ее вне власти еще двадцать четыре года.

В-четвертых, он может проводить политику абсолютной верности всем требованиям конституции такой, какая она есть, и, как сказал Джон Адамс о Декларации независимости, он может смело сказать Югу и нации: ‘Тонуть или плыть, выжить или погибнуть, я за конституцию во всех ее частях! Я буду верен своей клятве и буду, в меру своих возможностей и в полную меру своих сил, защищать и поддерживать права всех граждан, независимо от расы или цвета кожи".

“Не может быть никаких сомнений относительно того, какой из этих методов решения южного вопроса является наиболее честным и безопасным. Может быть много неправильных путей для отдельных людей или наций, но есть только один правильный путь, и еще предстоит выяснить, примет ли его нынешняя администрация. Предоставленный побуждениям собственного сердца и собственному взгляду на свои конституционные обязанности, а также собственному пониманию требований последовательности и даже целесообразности, я твердо верю, что президент Кливленд сделал бы все возможное для защиты конституционных прав всех классов граждан. Но он не предоставлен самому себе и может придерживаться другой политики.

“Одна вещь кажется очевидной, которую всем сторонам следует знать и учитывать. Она такова: в этой республике сейчас семь миллионов цветных граждан. Они стоят между двумя великими партиями — Республиканской партией и Демократической партией, — и та из этих двух партий, которая будет наиболее справедливой и верной этим семи миллионам, может смело рассчитывать на длительное пребывание у власти в этой республике. Об этом скажут не только их голоса. В глубине души жители этой страны любят справедливость и честную игру, и этот факт скажет сам за себя. Сейчас все так, как было во время войны, и так будет всегда. Партия, которая примет негров на свою сторону, восторжествует. Мир движется, и условия успеха и неудачи изменились”.

В другом месте того же обращения он смело и правдиво называет главной причиной поражения Республиканской партии в президентской кампании 1884 года подчинение принципа защиты правам граждан в вопросах, стоящих перед страной.

Слова, на которые мы ссылаемся, следующие: —

“Большой ошибкой, допущенной лидерами Республиканской партии во время последнего опроса, была неспособность признать изложенные сейчас факты и их отказ действовать в соответствии с ними. Они устали от старых проблем и хотели новых. Они обращались к карману нации, а не к сердцу народа. Они уделяли внимание мяте, анису и тмину в политике, но опускали более важные вопросы закона — суд, милосердие и веру. Они были громкими для защиты вещей, но тихими для защиты людей. Эти вещи они должны были сделать сами и не оставлять друг друга незавершенными.

“Идея о том, что праведность возвышает нацию и что грех является поношением для любого народа, на какое-то время была упущена из виду. Всепоглощающей идеей кампании был разумный, дискриминационный, защитный тариф. Великим делом была защита шерсти в Огайо, железа в Пенсильвании и американских производителей в целом. Мало что говорилось, думалось или чувствовалось о национальной целостности, важности поддержания добрых отношений с вольноотпущенниками или индейцами или о защите конституционных прав американских граждан, за исключением случаев, когда таким правам ничто не угрожало.

“Главное, что требовалось защитить, - это американскую промышленность от конкуренции с нищей рабочей силой Европы, а не защиту голодающих рабочих Юга. Тело нации было всем; душа нации была ничем. Из предвыборных речей не следовало, что важно защищать и сохранять и то, и другое, или что тело не больше зависит от хлеба насущного, чем душа зависит от правды, справедливости, доброжелательности и добросовестности в плане здоровья и жизни. В отсутствие всего этого душа нации голодает, заболевает и умирает. Возможно, это произойдет не сразу после их устранения, но постоянная несправедливость, в конце концов, совершит свою определенную работу по моральному разрушению. Ни одна нация, ни одна партия, ни один человек не могут долго жить и процветать на лжи, обмане, несправедливости и нарушенных обещаниях. Лояльность погибнет там, где защита и добросовестность отвергаются и в них отказывают, и ничего другого, кроме этого, ожидать не следует ни от партии, ни от человека, ни от правительства. С другой стороны, там, где сохраняется добрая вера, где поддерживается справедливость, где торжествуют истина и право, правительство будет подобно дому мудреца из Священного Писания — могут дуть ветры, лить дожди, наводнения могут прийти и обрушиться на него, но оно устоит, потому что основано на прочной скале принципов. Я говорю это не только от имени Республиканской партии, но и от имени всех партий. Хотя я партийный деятель, для меня партии ценны только тем, что они служат целям хорошего правительства. Когда они упорно нарушают основные права самых скромных и слабых в стране, я выслеживаю их, презираю и оставляю”.

Третье обращение было произнесено в методистской церкви Израиля 16 апреля 1886 года. Оратор говорит о быстром росте Вашингтона при свободе и в следующем отрывке живо рисует, во что бы он превратился, если бы рабство продолжалось:

“Сограждане, сегодня мы гордимся, и справедливо гордимся, процветанием и растущей либеральностью Вашингтона. Вместе со всеми нашими согражданами мы с гордостью и удовольствием наблюдаем, как он бесшумно поднимается и распространяется вокруг нас, почти как храм Соломона, без звука молотка. Новые лица встречают нас на перекрестках улиц и приветствуют на рыночных площадях. Удобства и усовершенствования множатся со всех сторон. Днем мы гуляем в тени его прекрасных деревьев, а ночью - в лучах мягкого электрического света. Мы делаем теплым то, что прохладно, и прохладным то, что тепло, и полезным то, что вредно. Наше великолепие наполняет незнакомца восхищением и удивлением. Контраст между старым временем рабства и новым установлением свободы нависает над нами со всех сторон. Мы чувствуем это в самом воздухе, которым дышим, и в дружелюбном облике всего, что нас окружает. Но время не смогло бы рассказать об огромном и замечательном прогрессе цивилизации, достигнутом в этом городе отменой рабства.

Возможно, можно было бы составить лучшее представление о том, что было сделано для Вашингтона и для нас, представив, что было бы при возвращении к старому положению вещей. Представьте, что колеса прогресса повернулись вспять; представьте, что по какой-то странной и загадочной прихоти судьбы рабство со всеми его ужасными сопутствующими явлениями было возрождено; представьте, что под куполом вон того Капитолия законодательство, как и прежде, осуществлялось мужчинами с пистолетами за поясом и пулями в карманах; представьте, что в праве слова отказано, право петиции подавлено, на прессу Округа надеты намордники, а слово против рабства на улицах - знак толпы; представьте, что одинокой женщине, такой как мисс Миртилла Майнер, приходится отстаивать свое право учить цветных девочек читать и писать. , с пистолетом в руке, здесь, в этом самом городе, теперь повсюду усеянном цветными школами, которые соперничают по великолепию с белыми школами любого другого города Союза; представьте это и многое другое и задайте себе вопрос: какого прогресса в области свободы и цивилизации было достигнуто в границах этой столицы? Далее давайте спросим: какая польза была бы от наших увенчанных облаками башен, наших великолепных дворцов и наших торжественных храмов, если бы здесь снова воцарилось рабство? Какая польза была бы от наших мраморных залов, если бы они снова оглашались щелканьем рабского кнута, звоном оков и бряцанием цепей; если бы аукционы рабов проводились перед зданиями правосудия, а закованные в цепи банды маршировали по Пенсильвания-авеню к Лонг-Бридж, на рынок Нового Орлеана? Какая польза была бы от наших государственных обедов, от наших великолепных приемов, если бы, подобно древнему Вавилону, наш народ производил товары по образу Божьему, торгуя человеческой кровью, душами и телами людей? Если бы этот Округ снова покрылся таким моральным упадком и плесенью, вы бы не услышали ни о каких планах, как сейчас, отмечать в его пределах столетнюю годовщину принятия конституции Соединенных Штатов.


Какими бы смелыми и дерзновенными ни были защитники рабства в старину, они постеснялись бы пригласить сюда представителей цивилизованного мира, чтобы проинспектировать работу своей рабовладельческой системы. Сделать это было бы все равно что пригласить чистого мужчину прикоснуться к смоле, гуманного мужчину стать свидетелем казни, нежную женщину стать свидетельницей бойни. В самые смелые дни рабство выпускало когти и протягивало бархатную лапу незнакомцам. Они знали, что это похоже на характер лорда Грэнби, который мог пройти без порицания, как и без наблюдения. Эмансипация освободила как господина, так и раба. Тот факт, что наши граждане сейчас громко провозглашают Вашингтон подходящим местом для празднования открытия континента Колумбом и принятия конституции Соединенных Штатов, является признанием и свидетельством высшей цивилизации, которая, по их мнению, пришла сюда с отменой рабства. Они больше не боятся взгляда цивилизованных людей. Они больше не боятся, что слово о свободе дойдет до ушей дрожащего пленника и пробудит в нем мужество. От них больше не требуется защищать устами то, что они, должно быть, осудили в своих сердцах. Когда с конечностей раба спала мучительная цепь, покров стыда спал с челов их хозяев. Освобождение одного было освобождением другого; так что этот день, по сути, принадлежит одному так же верно, как и другому, хотя только нам остается сохранить его в памяти ”.

Самый крупный и представительный съезд цветных мужчин, когда-либо проводившийся в Соединенных Штатах, состоялся в Лидеркранц-холле, Луисвилл, Кентукки, 25-27 сентября 1883 года. Фактически, это был их первый настоящий национальный съезд. На нем присутствовали почти триста делегатов из двадцати восьми штатов. Г-н Дуглас был избран постоянным президентом и выступил на съезде. Его речь по этому поводу по здравости рассуждений и красноречию выражения не превзойдена самыми выдающимися ораторами нашего времени.

Louisville Courier-Journal, одна из самых известных демократических газет в стране, в своем номере от 26 сентября, говоря о съезде и огромных усилиях мистера Дугласа, пишет: —

“К порядку на съезде призвал достопочтенный. Фредерик Дуглас, постоянный председатель, который призвал доктора Арнетта из Нэшвилла вознести молитву. В конце выступления певцы-юбиляры Нового Орлеана исполнили молитву Господню в самой изысканной и впечатляющей манере. Затем председатель представил доктора К. Фитцбатлера, который обратился с приветственным словом к делегатам. Его замечания были хорошо сформулированы и были встречены аплодисментами.

Затем мистер Дуглас начал свое выступление приглушенным тоном, но по мере того, как он разогревался, он становился все громче и вскоре наполнил зал своими высказываниями. Обнаружив в аудитории достопочтенного. Джеймса Спид, последнего генерального прокурора при президенте Линкольне, и генерала. Джеймса А. Экина, спикер пригласил их на сцену, где они сели слева от спикера. Зал быстро заполнялся, и к тому времени, когда Дуглас начал наполнять аудиторию вдохновением, которое он испытывал, в зале уже сидело большое количество белых граждан. С самого начала было очевидно, что съезд ожидал чего-то грандиозного, и будет только правдой сказать, что они не были разочарованы в мистере Дугласе. Выражаясь языком Р. А. Джонса из Кливленда, штат Огайо, ‘Это было величайшее усилие, когда-либо предпринятое цветным американцем’. Продолжая, он дошел до многих мест, где, казалось, останавливался в своем продвижении и в возвышенных полетах красноречия и логики поднимался на уровень, который никогда не посещали ораторы, занятые обсуждением поднятых им вопросов. Ему часто приходилось несколько минут ждать, пока утихнет энтузиазм”.

Вот несколько отрывков из речи в Луисвилле: —

“Почему мы собрались здесь, на этом национальном съезде? На это мы отвечаем, во-первых, потому, что сила в численности и единстве; потому, что многих больше, чем немногих; потому, что голос целого народа, угнетенного общей несправедливостью, с гораздо большей вероятностью привлечет внимание и окажет влияние на общественное сознание, чем голос отдельных лиц и изолированных организаций; потому, что, собираясь вместе со всех концов страны, члены национального собрания обладают средствами более всестороннего знания общей ситуации, и, следовательно, можно справедливо предположить, что они более ясно представляют и выражают более полно и мудро политику, которая может быть им необходима. преследовать в помещении. Потому что народные условности сами по себе безвредны, и когда они становятся средством выражения недовольства, реального или воображаемого, они становятся предохранительными клапанами республики, мудрой и безопасной заменой насилию, динамиту и всем видам революционных действий, направленных против мира и благого порядка в обществе. Если они будут задержаны без достаточных оснований, этот факт проявится в ходе их разбирательства, и люди только улыбнутся своей слабости и перейдут к своим обычным делам, не беспокоясь о пустом шуме, который они способны произвести. Но если придерживаться этого по уважительной причине и мудрыми, трезвыми и серьезными людьми, этот факт станет очевидным, и результат будет благотворным. Здесь применима старая добрая максима, дошедшая до нас с революционных времен, о том, что с ошибкой можно спокойно мириться, в то время как истина свободна бороться с ней. Плохой закон скорее отменяется приведением его в исполнение, а ошибка скорее рассеивается разоблачением, чем молчанием. Мы сочли уместным сказать так много о конвенциях в целом, потому что многие восприняли наше обращение к этой мере так, как будто в самой идее конвенции есть что-то радикально неправильное. К этому относились так, как будто это был какой-то ужасный, тайный конклав, заседающий в темноте, чтобы замышлять раздоры и зло. Дело в том, что единственная серьезная черта в аргументации против нас - это уважение к цвету. Нас спрашивают не только о том, зачем проводить съезд, но и, что особенно важно, о том, зачем проводить съезд цветных? Зачем поддерживать это одиозное различие между гражданами одной страны и таким образом поддерживать цветовую линию? Утверждается, что если цветные мужчины придерживаются условностей, основанных на цвете кожи, то белые люди могут придерживаться условностей белых, основанных на цвете кожи, и таким образом сохранять открытой пропасть между одним и другим классом граждан и поддерживать живым предрассудок, который, как мы заявляем, вызывает сожаление. Мы честно и убедительно излагаем доводы против нас и ответим на них откровенно и, надеемся, убедительно. Из этого ответа будет видно, что сила возражения, в конце концов, больше в звуке, чем в существе. Ни один разумный человек никогда не будет возражать против того, чтобы белые люди придерживались условностей в своих собственных интересах, когда они когда-то были в нашем положении, а мы в их, когда они были угнетенными, а мы угнетателями. На самом деле, однако, белые мужчины уже заключили соглашение против нас различными способами и во многих важных моментах. Практическое устройство американской жизни - это соглашение против нас. Человеческий закон может не знать различий между людьми в отношении прав, но человеческая практика может. Примеров до боли много.

“ГРАЖДАНСКИЕ ПРАВА.

“Право каждого американского гражданина выбирать свое собственное общество и приглашать кого он пожелает в свою собственную гостиную и за свой стол должно свято соблюдаться. Дом человека - это его крепость, и он имеет право впускать или не впускать его по своему усмотрению и защищать свой дом от всех незваных гостей, даже с применением силы, если потребуется. Это право принадлежит самым скромным не меньше, чем самым высоким, и его осуществление любым из наших граждан по отношению к любому лицу или классу, которые могут осмелиться вторгнуться, не должно вызывать нареканий, поскольку каждый может воспользоваться одним и тем же правом по отношению к кому пожелает.

“Когда он покидает свой дом и выходит на общественную улицу, садится в общественный автомобиль или публичное заведение, у него нет исключительного права на проживание. Он является лишь частью широкой публики, и хотя он имеет право ходить пешком, ездить верхом и получать еду и кров в общественном транспорте или гостинице, у него нет исключительного права заявлять, что другой гражданин, высокий или низкий, черный или белый, не должен иметь такого же гражданского отношения к себе. Аргумент против равных прав в отелях очень ненадлежащим образом основывается на том, что осуществление таких прав является социальным равенством. Но это основание необоснованно. Трудно сказать, что такое социальное равенство, но несомненно, что пребывание в одном трамвае, гостинице или каюте парохода не делает одного человека обществом для другого, так же как полет в одном воздухе не делает всех птиц одного оперения.

“Два человека могут сидеть за одним столом в отеле, один может быть Вебстером по интеллекту, а другой Гито по слабоумию и морали, и, конечно, социально и интеллектуально они так же далеки друг от друга, как полюса моральной вселенной, но их гражданские права одинаковы. Различие между двумя видами равенства широко и ясно для понимания самых ограниченных, и все же, ослепленные предрассудками, люди никогда не перестают путать одно с другим и позволяют себе ущемлять гражданские права своих сограждан, как будто эти права каким-то образом нарушают их социальные права.

“То, что нам отказывают в правах из-за нашего цвета кожи, только поскольку цвет является признаком положения, проявляется в том факте, что независимо от того, насколько прилично одет или хорошо ведет себя цветной человек, ему отказывают в гражданском обращении указанными выше способами, если только он не приходит в качестве слуги. Его цвет кожи, а не характер, определяет место, которое он будет занимать, и вид обращения, которому он будет подвергаться. То, что это вызвано предрассудком и не имеет под собой никаких рациональных принципов, видно из того факта, что присутствие цветных людей в гостиницах и железнодорожных вагонах оскорбительно только тогда, когда они находятся там в качестве гостей и пассажиров. Как слугам они желанны, но как равноправным гражданам - нет. Это также видно из дальнейшего факта, что нигде больше на земном шаре, за исключением Соединенных Штатов, цветные люди не подвергаются оскорблениям и возмущению из-за цвета кожи. Цветной путешественник в Европе не встречается с этим, и мы осуждаем это здесь как позор американской цивилизации и американской религии, а также как нарушение духа и буквы конституции Соединенных Штатов. От имени тех судов, которые торжественно поклялись поддерживать конституцию, и которые, тем не менее, относятся к этому ее положению с презрением, мы обращаемся к народу и призываем наших друзей помнить о наших гражданских правах при голосовании. С точки зрения двух равенств мы полны решимости быть понятыми.

“Мы оставляем социальное равенство там, где оно должно быть, с каждым отдельным мужчиной и женщиной. Никакой закон не может регулировать или контролировать это. Это вопрос, к которому правительства не имеют никакого отношения. Каждый может выбирать себе друзей и единомышленников без чьего-либо вмешательства или диктовки.

“ПОЛИТИЧЕСКОЕ РАВЕНСТВО.

“Какими бы вопиющими ни были безобразия, совершенные в отношении цветных граждан в отношении их гражданских прав, более вопиющими, шокирующими и скандальными все еще были безобразия, совершенные в отношении наших политических прав с помощью сноса бульдозерами и куклуксинга, планов Миссисипи, мошеннических подсчетов голосов, бумажных бюллетеней и тому подобных устройств. Три штата, в которых цветное население превышает численность белого, лишены представительства цветных, а их политический голос подавлен. Цветные граждане в этих штатах фактически лишены избирательных прав, конституция подвергается крайнему презрению, а ее положения аннулированы. Это было сделано вопреки республиканской партии и сменявшим друг друга республиканским администрациям.

“Однажды великий О'Коннелл сказал, что историю Ирландии можно проследить по крови, как раненого человека в толпе, и то же самое можно сказать об истории цветных избирателей Юга.

“Они прошли маршем к урнам для голосования перед лицом сверкающего оружия, ранений и смерти. Правительство бросило их на произвол природы. Что касается их, то в Соединенных Штатах нет ни правительства, ни конституции. Они находятся под контролем грязного, изможденного и убийственного заговора против разума, закона и конституции. Как вы можете быть безразличны, как какие-либо ведущие цветные мужчины могут позволить себе молчать при таком положении вещей, мы не можем понять.

“Должны ли языки замолкать, пока совершаются дела

Которые могли бы посрамить самый крайний ад?’

И все же они молчат и осуждают наше собрание здесь для того, чтобы мужественно выступить против продолжения этого адского правления террора.

“Это не вопрос партии. Это вопрос закона и правительства. Вопрос в том, должны ли люди быть защищены законом или их оставят на милость циклонов анархии и кровопролития. Важно, будет ли правительство или толпа править этой землей; будут ли обещания, торжественно данные нам в конституции, мужественно выполнены или подло и вопиюще нарушены. По этому жизненно важному вопросу мы просим весь народ Соединенных Штатов обратить внимание на то, что какая бы политическая власть у нас ни была, она не будет передана ни одному члену какой-либо партии, который перед выборами не пообещает использовать все полномочия, данные ему правительством штата или нации, чтобы сделать путь чернокожего человека к урне для голосования таким же прямым, гладким и безопасным, как у любого другого американского гражданина.

-ПОЛИТИЧЕСКИЕ АМБИЦИИ.

“Нас, как народ, часто упрекают в стремлении к политическим должностям и почестям. Мы не стыдимся этих предполагаемых амбиций. Наше лишение таких амбиций было бы нашим настоящим позором. Если шесть с половиной миллионов людей, которых мы представляем, не смогли воспитать в себе претендентов на политические посты и почести при этом правительстве, их умственное безразличие, бесплодие и флегматичность вполне можно было бы принять за доказательство их непригодности для получения американского гражданства.

“Добиваться должности или занимать ее - это не преступление. Если бы это было так, то для содержания белых преступников потребовалось бы больше места, чем в ноевом ковчеге.

“Одно из обвинений против этой конвенции заключается в том, что она добивается для цветных большей доли, чем они сейчас имеют, в офисах и вознаграждениях правительства. “Сейчас даже один из наших собственных членов многозначительно напоминает нам, что мы всего двадцать лет как вышли из рабства, и поэтому нам следует быть скромными в наших устремлениях. Таким лидерам следует помнить, что люди не будут религиозными, когда дьявол станет проповедником.

“Заядлый и настойчивый соискатель должности должен быть скромным, когда он проповедует другим ту добродетель, которую сам не практикует. Вулси не мог сказать Кромвелю, чтобы он должным образом отбросил амбиции, только тогда, когда он отбросил свои собственные.

“Мы далеки от утверждения, что среди цветных мужчин, возможно, не слишком много рвения в погоне за политическим преимуществом; но вина не только в них. Среди них есть благородные и верные себе молодые люди, образованные и интеллигентные, пригодные для участия в предприятиях ‘по существу и сиюминутно’, которые оказываются отрезанными почти от всех путей к богатству и респектабельности, и поэтому они обращают свое внимание на политику. Они делают это, потому что не могут найти ничего другого. Лучшее лекарство от зла - открыть для них другие пути и занятия.

“Мы никогда не перестанем быть презираемым и преследуемым классом, пока известно, что наш цвет кожи лишает нас всех важных постов в правительстве.

“Хотя мы не считаем должность чем-то важным или единственным условием нашего союза с какой-либо партией и считаем, что благополучие, процветание и счастье всей нашей страны является истинным критерием политических действий для нас самих и для всех людей, мы не можем скрыть от самих себя тот факт, что наше постоянное исключение из должности как класса является большим злом, чреватым травмами, и должно вызывать возмущение и противодействие всеми разумными и эффективными средствами, которые есть в наших силах.

“Мы считаем самоочевидным, что ни один класс или цвет кожи не должен быть исключительным правителем этой страны. Если есть такой правящий класс, то, конечно, должен быть и подчиненный класс, и когда это условие однажды будет установлено, это правительство народа, самим народом и для народа исчезнет с лица земли”.

В городе Вашингтон, округ Колумбия, 22 октября 1883 года огромное количество граждан собралось в Линкольн-холле, чтобы высказать свое мнение относительно недавнего решения Верховного суда Соединенных Штатов, в котором говорится, что Закон о гражданских правах является неконституционным. С речами выступили достопочтенный. Фредерик Дуглас, полковник. Роберт Г. Ингерсолл, судья Сэмюэл Шеллабарджер и преподобный Дж. Э. Рэнкин, д.т.н.

The National Republican на следующее утро в своем комментарии по поводу встречи сказала: “За всю свою историю Линкольн-холл никогда не был так переполнен, как прошлой ночью. Не было места для стояния - едва ли было место даже для дыхания. Сцена и зал были одинаково переполнены. За дверями находилось более двух тысяч человек, и вдвое большее число неохотно отвернулось, обнаружив, что попасть внутрь невозможно. С точки зрения численности это было самое крупное собрание, когда-либо проводившееся в вашингтонском зале. Это событие было столь же примечательным, как и то, что на нем собрались все самые выдающиеся цветные жители округа, а также многие выдающиеся белые. Присутствовали все известные лидеры гонки — Фредерик Дуглас, Бланш Брюс, Ричард Т. Гринер, Джон Ф. Кук, преподобный Фрэнсис Гримке и другие. С ними присутствовали такие белые представители, как полковник Р. Г. Ингерсолл, преподобный Дж. Э. Рэнкин, судья Шеллабарджер, президент Университета Говарда Паттон и другие, не менее известные своими усилиями в религиозном и политическом мире во имя равных прав и справедливости. Сотни белых дам сидели на сцене и в зале.

“На сцене были судья Лоуренс, А. М. Клэпп, судья Шеллабарджер, М. М. Холланд, преподобный Г. В. Мур, Перри Карсон, коллекционер Кук, преподобный Фрэнсис Гримке, проф. Грегори, Фредерик Дуглас-младший, Л. Х. Дуглас, преподобный А. В. Апшоу, преподобный Уильям Уоринг, доктор О. М. Этвуд, доктор Фрэнсис, Кэлвин Чейз, миссис Белва Локвуд, президент У. У. Паттон из Говардского университета, проф. Уайли Лейн”. Председательствовал профессор Дж. М. Грегори и, представляя достопочтенного. Фредерик Дуглас сказал: —

“Нам повезло иметь рядом с нами человека, который не нуждается в продолжительном представлении американской аудитории; человека, чья слава, не ограниченная границами его собственной страны, распространилась по всему цивилизованному миру, и чьи высказывания на последнем съезде в Луисвилле, свежи в памяти у всех, были сравнены прессой страны с великими речами государственных деятелей Англии Джона Брайта и Уильяма Гладстона. Этот выдающийся человек, которого я имею честь представить, является признанным лидером негритянской расы в Америке, и люди обращаются к нему больше, чем к кому-либо другому, за советом и наставлением в этот конкретный кризис в их истории. Сейчас к вам обратится достопочтенный Фредерик Дуглас.

Мистер Дуглас вышел вперед под оглушительные аплодисменты и произнес одну из самых блестящих речей в своей жизни. Мы процитируем несколько отрывков, чтобы показать его стиль неистового красноречия и инвектив и дать некоторое представление о его исчерпывающей аргументации.

“Причина, собравшая нас здесь сегодня вечером, не является ни обычной, ни тривиальной. Немногие события в нашей национальной истории превзошли ее по масштабу, важности и значению. Она пронеслась по стране подобно моральному циклону, оставляя за собой моральное опустошение.

“Мы чувствуем это так же, как много лет назад мы чувствовали яростную попытку навязать проклятую систему рабства на земле Канзаса, принятие Закона о беглых рабах, отмену Компромисса в Миссури, решение Дреда Скотта. Я рассматриваю это как еще одно шокирующее проявление той моральной слабости в высших кругах, которая с самого начала сопровождала конфликт между духом свободы и духом рабства, и я осмеливаюсь предсказать, что так будут расценивать это последующие поколения.

“Через века, когда люди захотят узнать о реальном состоянии свободы, закона, религии и цивилизации в Соединенных Штатах на данном этапе нашей истории, они пересмотрят дела Верховного суда и прочтут решение, объявляющее Билль о гражданских правах неконституционным и недействительным.

Из этого они узнают больше, чем из многих томов, как далеко мы продвинулись в этот благодатный год от варварства к цивилизации.

“Сограждане, среди великого зла, которое сейчас бродит по нашей стране, я думаю, то, которое больше всего угрожает подорвать и разрушить основы наших свободных институтов, - это огромное и явно растущее отсутствие уважения к тем, на кого возложена ответственность по управлению нашим правительством. По этому поводу, я думаю, все добрые люди должны согласиться, и я верю, что вы и все мы испытываем глубочайшее отвращение к этому злу, и что мы не проявим к нему ни малейшего сочувствия или поощрения ни здесь, ни где-либо еще. Мы никогда не должны забывать, что какими бы ни были случайные ошибки или неправомерные действия правителей, правительство лучше анархии, а терпеливая реформа лучше насильственной революции.

“Но хотя я бы усилил это чувство и придал ему значение голоса с небес, нельзя допустить, чтобы оно мешало свободе слова, честному самовыражению и справедливой критике. Отказаться от этого означало бы отказаться от свободы, отказаться от прогресса и обречь нацию на моральный застой, гниение и смерть.

Однако в вопросе уважения к высокопоставленным лицам никогда не следует забывать, что обязанности взаимны, и хотя люди должны неодобрительно относиться к любому проявлению легкомыслия и презрения к тем, кто у власти, долг тех, кто обладает властью, использовать ее таким образом, чтобы заслужить и обеспечить уважение и почтение.

“ Чтобы подойти немного ближе к делу, которое сейчас перед нами. Верховный суд Соединенных Штатов, осуществляя свои высокие и обширные конституционные полномочия, внезапно и неожиданно постановил, что закон, призванный обеспечить цветным людям гражданские права, гарантированные им следующим положением конституции Соединенных Штатов, является неконституционным и недействительным. Вот оно: ”Ни один штат, — гласит четырнадцатая поправка, - не должен издавать или приводить в исполнение какой-либо закон, который ограничивает привилегии или иммунитеты граждан Соединенных Штатов; ни один штат не должен лишать кого-либо жизни, свободы или собственности без надлежащей правовой процедуры; ни один штат не должен отказывать любому лицу, находящемуся под его юрисдикцией, в равной защите законов".

“Теперь, когда законопроект обсуждался в течение нескольких недель и месяцев, и даже лет, в прессе и на платформе, в Конгрессе и вне Конгресса; когда оно было спокойно обсудить ярких глав, и самые умелые и узнали адвокаты в земле; когда каждый аргумент против него было снова и снова внимательно рассмотрела и честно ответила; когда его конституционность была особенно обсудили, за и против; когда оно прошло Соединенных Штатов Палаты представителей и был торжественно принят Сенатом США, пожалуй, самая внушительная законодательный орган в мире; когда подобный законопроект был внесен на рассмотрение Кабинета нации, состоящей из самых талантливых людей на земле; когда оно прошло под пристальными глазами генерального прокурора Соединенных Штатов; когда исполнительный нации дал ему свое имя и официальное утверждение; когда он занял свое место по закону, и оставался там почти десять лет, и страна в основном поддакивал он, вы согласитесь со мной, что Харлан юстиции не согласились с коллегами в гражданских правах решением законопроект, подтвердив его конституционности. причины для объявления такого закона неконституционным и недействительным должны быть вескими, непреодолимыми и абсолютно убедительными.


“Поскольку рассматриваемый закон является законом в пользу свободы и справедливости, он должен был учитывать любые сомнения, которые могли возникнуть относительно его строгой конституционности. Я полагаю, именно такого мнения придерживаются по этому поводу не только непрофессионалы вроде меня, но и выдающиеся юристы ”.

* * * * * * * * * * * *

“Предрассудки о цвете кожи - не единственное предубеждение, от которого должна защищаться такая республика, как наша. Дух касты опасен повсюду. Существует предубеждение богатых против бедных, гордость и предубеждение праздного денди против трудолюбивого рабочего человека. Существует, что хуже всего, религиозный предрассудок; предрассудок, запятнавший кровью целый континент. Фактически, это адский дух, с которым каждый просвещенный человек должен вести вечную войну. Возможно, ни один класс наших сограждан не довел это предубеждение против цвета кожи до более крайней и опасной степени, чем наши ирландские сограждане-католики, и все же ни один народ на земле не подвергался более безжалостным преследованиям и угнетению по признаку расы и религии, чем ирландский народ.

Но в Ирландии преследование, наконец, достигло точки, когда оно ужасно отражается на ее преследователях. Англия сегодня пожинает горькие последствия своей несправедливости и угнетения. Спросите любого разумного человека сегодня: ‘В чем главный источник слабости Англии?’ ‘Что низвело ее до ранга второсортной державы?’ - и ответом будет ‘Ирландия!’ Бедная, оборванная, голодная и угнетенная, какой бы она ни была, она достаточно сильна, чтобы представлять постоянную угрозу могуществу и славе Англии.

“Сограждане! мы не хотим черной Ирландии в Америке. Мы не хотим, чтобы в Америке был обиженный класс. Какими бы сильными мы ни были без негра, с ним мы сильнее, чем без него. Силу и дружбу семи миллионов людей, разбросанных по всей стране, какими бы скромными они ни были, нельзя презирать.

“Сегодня наша республика восседает как королева среди народов земли. В ее стенах царит мир, а в ее дворцах - изобилие, но он более смелый и полный гораздо больших надежд человек, чем я, который подтвердит, что этот мир и процветание будут длиться всегда. История повторяется. То, что случилось однажды, может случиться снова.

“Негры во время Революции сражались за нас и с нами. Во время войны 1812 года генерал Джексон в Новом Орлеане счел необходимым призвать цветное население помочь в его защите от Англии. Авраам Линкольн счел необходимым призвать негров защитить Союз от восстания, и негр доблестно откликался во всех случаях.

“Наши законодатели, наши президенты и наши судьи должны быть осторожны, чтобы, ставя этих людей вне закона, они не разрушили ту любовь к родине, которая необходима для защиты нации в трудный день. Я здесь, в этом присутствии, не для того, чтобы обсуждать конституционность или неконституционность этого решения Верховного суда. Решение может быть конституционным, а может и не быть. Это вопрос к юристам, а не к непрофессионалам, и на этой платформе есть юристы столь же образованные, способные и красноречивые, как и все, кто выступал по этому делу в Верховном суде, или как любой другой в стране. На них я оставляю изложение конституции; но я требую права отметить странное и вопиющее несоответствие прежним решениям в действиях суда по этому Законопроекту о гражданских правах. Это новый отход, полностью выходящий за рамки прецедентов и решений Верховного суда в другие времена и в других направлениях, когда речь шла о правах цветных мужчин. Он полностью проигнорировал и отверг силу и применение объекта и намерения как правила толкования. Он истолковал конституцию с вызывающим игнорированием того, что было целью и намерением принятия четырнадцатой поправки. В нем совершенно не учтены намерения и цель Конгресса и президента при внесении Законопроекта о гражданских правах в свод законов страны. В данном случае, затрагивающем слабых и сильно преследуемых людей, оно сочло уместным руководствоваться самыми узкими правилами юридического толкования. Оно рассматривало как конституцию, так и закон со строгим соблюдением их буквы, но без какого-либо щедрого признания их широкого и либерального духа. Исходя из этих узких принципов, решение, конечно, логично и законно. Но на что я жалуюсь, и на что имеет право жаловаться каждый любитель свободы в Соединенных Штатах, так это на внезапное и беспричинное изменение всех великих правил юридического толкования, которыми этот суд руководствовался в другие дни при разработке конституции и законов, уважающих цветных людей.

“В мрачные дни рабства этот суд во всех случаях придавал наибольшее значение намерению как руководству к толкованию. Было заявлено, что цель и намерение закона должны превалировать. Все в пользу рабства и против негров было урегулировано этой целью и намерением. Конституция была истолкована в соответствии с ее намерением. Нас снова и снова ссылались на то, что имели в виду разработчики, и простой язык был принесен в жертву, чтобы можно было положительно утверждать так утвержденное намерение этих разработчиков. Когда мы говорили от имени негров, что конституция Соединенных Штатов предназначена для установления справедливости и обеспечения благ свободы для нас самих и наших потомков, нам сказали, что так сказано в словах, но это, очевидно, не входило в ее намерения; что она предназначалась для применения только к белым людям и что намерение должно быть главным.

“Когда мы дошли до того пункта конституции, который гласит, что иммиграция или ввоз таких лиц, которых любой из штатов сочтет нужным принять, не запрещен, и "друзья свободы" заявили, что это положение конституции не описывает работорговлю, им сказали, что, хотя его формулировка применима не к рабам, а к отдельным лицам, тем не менее, целью и намерением этого пункта конституции была явная защита работорговли, и что это намерение было законом. Когда мы дошли до того пункта конституции, который гласит, что "Ни одно лицо, привлекаемое к службе или труду в одном штате по его законам, убегающее в другой, не может быть освобождено от такой службы или труда в силу какого-либо закона или постановления в нем, но должно быть выдано по требованию стороны, которой такая служба или труд могут быть причитающимися", мы настаивали на том, что он не описывает и не применяется к рабам; что он применяется только к лицам, обязанным службой или трудом, что рабы не были и не могли быть обязаны службой и трудом; что в этом пункте конституции ничего не говорится о рабах или хозяевах рабов; что в нем ничего не говорится о рабах или хозяевах рабов; что в нем ничего не говорится о рабах или хозяевах рабов. что касается рабовладельческих штатов или свободных штатов; что это было просто положение для обеспечения исполнения контракта; для выполнения обязательства между двумя лицами, способными заключить контракт, а не для принуждения кого-либо к рабству, поскольку раб не мог оказывать услуги или заключать контракт.

“Мы утверждали, что это не давало никаких оснований для принятия так называемого "Закона о беглых рабах", и мы утверждали, что этот законопроект, следовательно, был неконституционным; но суд с презрением рассмеялся над нашими доводами. Нам сказали, что целью конституции было дать возможность хозяевам возвращать своих рабов и что закон девяносто третьего года и Закон о беглых рабах 1850 года были конституционными.

“Сограждане! пока рабство было базовой линией американского общества, пока оно управляло церковью и государством, пока оно было толкователем нашего закона и выразителем нашей религии, оно не допускало никаких придирок, никаких узких правил юридического или библейского толкования Библии или конституции. Оно сурово требовало свой фунт плоти, независимо от того, сколько крови было пролито при ее получении. Этого было достаточно, чтобы он смог продемонстрировать намерение получить все, что просил, в суде или вне его. Но теперь рабство отменено. Его правление было долгим, мрачным и кровавым. Свобода сейчас является базовой линией республики. Свобода вытеснила рабство, но, боюсь, она не вытеснила дух или силу рабства. Там, где рабство было сильным, свобода теперь слаба.

“О, за Верховный суд Соединенных Штатов, который будет так же верен требованиям человечности, как прежде Верховный суд был верен требованиям рабства! Когда этот день наступит, а он наступит, законопроект о гражданских правах не будет объявлен неконституционным и недействительным, что является полным и вопиющим игнорированием целей и намерений национального законодательного органа, которым он был принят, и прав, явно гарантированных конституцией ”.

В Вашингтоне, округ Колумбия, в августе 1885 года большая аудитория собралась в баптистской церкви на Девятнадцатой улице, чтобы почтить память покойного генерала У. С. Гранта. Достопочтенный. Председательствовал Джон М. Лэнгстон. Мистер Дуглас был одним из выступавших и воздал должное характеру генерала Гранта. Свое прекрасное выступление он завершает замечанием, которое, несомненно, имело бы пророческое значение, если бы не внезапная смерть мистера Конклинга в 1888 году. Вот несколько выдержек: —

“Еще слишком рано давать полный анализ характера этого великого человека или полностью выражать ему нашу признательность за его работу в мире. Но это можно сказать и о нем, ибо это не встретит противоречия ни с чьей стороны. Он был человеком слишком великим, чтобы завидовать чужой славе; слишком справедливым, чтобы умалять заслуги самых блестящих своих товарищей по оружию; слишком просвещенным, чтобы поддаваться влиянию народных предрассудков; слишком гуманным, чтобы презирать самых скромных. В нем негр находил защитника, индеец - друга, побежденный враг - брата, подвергшаяся опасности нация - спасителя.

“Он был доступен всем людям, как высокого, так и низкого положения. Он не прятался за своим достоинством. Чернокожему солдату были рады в его палатке, вольноотпущеннику - в его доме. Тем, кто запрещал им, он просто говорил: ‘Там, где я, они могут прийти!"

“Среди всего американского народа ни один класс не будет переживать потерю в связи с его смертью так глубоко, как мы. Ни один народ не будет свято чтить его имя и память о нем, как мы. Для других он был патриотом; для нас он был освободителем. Другим он дал мир; нам он дал свободу. Другим он спас страну; нам он дал страну. Он нашел нас рабами и оставил свободными. Он счел нас инопланетянами и оставил гражданами США. Он нашел нас вне закона и цивилизации и сделал частью американского политического тела.

“Государственный деятель и оратор, который мог бы лучше всего описать, будь он здесь, характер и заслуги У. С. Гранта, сейчас ушел из общественной жизни, путешествуя по далекой стране. О боги! как он любил его! Как величественно и храбро он поддерживал павшего героя в каждый час испытаний, и как твердо они верили и доверяли друг другу. Кто был свидетелем этого, тот никогда не забудет сцену на национальном съезде, когда великий сенатор от Нью-Йорка с несравненным красноречием представил имя героя Аппоматтокса. Один был на трибуне дебатов, другой - на поле битвы, и огромная аудитория раскачивалась взад и вперед от его красноречия, как высокий лес раскачивается во время бури. Последняя надгробная речь в честь генерала Гранта, та, которая должна отдать должное его памяти, та, которая должна взволновать сердца нации и которая должна быть прочитана грядущими поколениями американского народа в течение веков, должна быть произнесена из палаты американского Сената Роско Конклингом ”.

Следующий отрывок встречается в его знаменитой лекции “Миссия войны”, и мы считаем его одной из жемчужин английского языка:

“Ах! в нашей национальной истории было время, когда цветной человек не был тем презираемым человеком, которым он с тех пор стал в глазах американского народа! Когда армии мятежников были на поле боя, угрожая республике разрушением, когда восстание было уверенным, смелым, дерзким и окрыленным победой; когда страна была расколота в центре и перед ней зияла кровавая пропасть; когда коронованные особы старого света говорили между собой: "Ага!" ага! большой Республиканской пузырь вот-вот лопнет и бесплатная правительство исчезают; когда преданные армии Союза были тают как снега зимой под летним солнцем; когда каждое утро видел мертвых солдат, на каждом Северной железной дороги, и пни мужчин, искалеченных, изуродованных, безрукие, и безногие, перед нами на каждом углу; когда в церквях, залах, и дома были задрапированы сорняки траура; когда сам воздух был пропитан горем и выдерживается в глазах плавал в молодые слезы по убитому; когда сердца сильные мужчины умирают от страха грядущих бедствий; при набором сержантов, с барабана и дудки, с знамя и значок, ноги болят и устали, шли на наших улицах с утра до вечера, призывая мужчин, много мужчин идти на фронт, и заполнить пробелы, сделанные повстанцев порошок и мор; когда судьба республики дрожали в равновесии и звездно-полосатый флаг упал на ее сотрудники тяжелой кровью — Авраам Линкольн называл, да, страна в его конечности называется, на темнокожего мужчину, чтобы дотянуться своей железной рукой и муфты со стальными пальцами, что сбои флаг, и он пришел, он пришел! полных двести тысяч человек, и с этого часа сила восстания была сломлена, и ход битвы переломился в пользу верности, свободы и союза”.

ГЛАВА XI. ВЫДЕРЖКИ ИЗ ЕГО ВЫСТУПЛЕНИЙ И ЛЕКЦИЙ — В ЗАКЛЮЧЕНИИ.


О OF THE Ранних лекциях, подготовленных мистером Дугласом после его лекций против рабства, была “Люди, сделавшие себя сами”. Она была прочитана во многих частях страны и привлекла широкое внимание. Следующий отрывок взят из этой лекции: —

“Под людьми, сделавшими себя сами, я подразумеваю именно то, что эта фраза привносит в массовое сознание. Это люди, которые без обычной помощи и благоприятных обстоятельств, которые обычно отличают успех и способствуют ему, так или иначе поднялись и достигли знаний, власти, положения и славы в мире. Это люди, которые очень немногим обязаны рождению, отношениям или дружескому окружению. У них не было ни преимуществ унаследованного богатства, ни раннего обучения, ни одобренных средств образования. Подобно египетским рабам-евреям с непосильными налогами, от них требовали делать кирпичи без соломы. Это люди, которые добились успеха не только без добровольной помощи общества, но часто открыто, прямо и насмешливо бросая вызов всем силам и усилиям общества препятствовать им, подавлять и подавлять их. В мире школ, колледжей и других учебных заведений они были вынуждены получать образование на земле, в воздухе и с небес. В определенном смысле они в долгу перед самими собой и являются архитекторами своей собственной судьбы. Если они прошли долгий путь, они проложили дорогу, по которой шли. Если они поднялись высоко, то построили свою собственную лестницу. Это люди, пришедшие из бездонных социальных глубин и разрушившие социальные слои, которые их связывали. Они пришли с кукурузного поля, с плуга и верстака, с бессердечных тротуаров больших и перенаселенных городов, босые, голодные и без друзей, из глубин, безвестности, тьмы и нищеты. Выброшенные за борт в полночный шторм, в опасном океане, без весел, веревок или спасательных жилетов, они храбро боролись с нахмурившимися волнами своими собственными жилистыми руками и благополучно поднялись на поверхность, где другие люди, снабженные лучшим снаряжением, теряли сознание, впадали в отчаяние и тонули. Такие люди, как эти, независимо от того, находим ли мы их на той или иной должности, в колледже или на фабрике, будь то профессора или пахари, англосаксонского или англоафриканского происхождения, являются людьми, сделавшими себя сами, и справедливо заслужили это звание и все почести, которые подразумевает это звание. “Хотя человеку такого класса нельзя поклоняться как герою, в борьбе, которую он вел, есть подлинный героизм, а в триумфе - величие и слава. Каждый такой пример успеха является подспорьем для расы. Это утверждение скрытых сил простой мужественности без посторонней помощи, и оно ободряет наименее привилегированных среди людей. Это избавляет труд от боли. Это рассеивает мрак с чела нищеты, и самые грубые и суровые трудности в суровой жизненной битве кажутся пустяками, легкими, как воздух ”.

Показав, каким образом люди, добившиеся успеха самостоятельно, достигают успеха, он поднимает некоторые критические замечания, которым подвергаются люди этого класса. Приведенный здесь отрывок из той же лекции, хотя и показывает высокую ценность, которую мистер Дуглас придает образованию и учебным заведениям, служит иллюстрацией широких и либеральных взглядов, которых он придерживался по всем важным вопросам.

Вот отрывок, на который мы ссылаемся: —

Однако этими замечаниями я не хочу принижать образованных людей или образовательные учреждения. При всем моем восхищении мужчинами, сделавшими себя сами, я далек от того, чтобы считать их лучше всех.

“Округлость, полнота и симметрия, которые мы находим в ученом человеке, часто отсутствуют у человека, сделавшего себя сам. Он силен, но склонен быть односторонним. Горячие лучи солнца загорели на нем, а неровная дорога, по которой он прошел, изуродовала его ноги. В мире ценят мастерство и силу, а также лоск и красоту. Не только упорный труд и здравый смысл Горация Грили и Авраама Линкольна сделали их успешными, но и всесторонне образованные люди, которых у них хватило мудрости привлекать к своим советам.

“Я далек от того, чтобы принижать важность образовательных учреждений, но должен сказать, что в мире никогда не было самообразованного человека, который при тех же усилиях не получил бы лучшего образования с помощью школ.

“Я признаю, что люди, сделавшие все своими руками, склонны недооценивать ценность школ и колледжей. Это естественный результат средств, с помощью которых они получают знания. Добившись успеха без такой помощи, они, естественно, думают, что другие могут сделать то же самое. Они забывают, что их собственный успех мог бы быть намного больше с помощью этих учреждений, чем без них. Они также забывают, что большинству молодых людей нужен стимул к самосовершенствованию, который способны дать эти учреждения.

Еще одна критика в адрес людей, сделавших себя сами, заключается в том, что они не слишком скромны. Как и многие другие, они склонны думать о себе более высоко, чем следовало бы. Приняв достойное участие в битве и одержав победу, они считают себя полноценными, и даже немного больше. Они знают, как использовать первое личное местоимение, и действительно используют его в изобилии. О них нельзя сказать, что они не в состоянии заявить о себе или заявить о своих собственных достижениях. Из такого рода людей, сделавших себя сами, Эндрю Джонсон был, возможно, преувеличенным примером.

В качестве извинения за эту слабость можно сказать, что человек, который в долгу перед самим собой, не может не быть довольно высокого мнения о себе. Затраченная энергия, преодоленные препятствия, высота, которой он достиг, контраст, который он представляет по сравнению с другими людьми, усиливают чувство собственной значимости и делают его эгоистичным”.

По степени отшлифовки и завершенности лекция, известная как “Уильям Молчаливый”, по мнению многих, займет первое место среди сочинений мистера Дугласа. Это взволновало и захватило слушавшую его аудиторию. Здесь приводится прекрасный отрывок, в котором лектор проводит параллель между Вильгельмом Нассауским и Авраамом Линкольном: —

“Вильгельм Молчаливый в некоторых отношениях одинок в истории. Ему пришлось иметь дело с положением вещей, характерным для его эпохи и страны.

“Чем был Джордж Вашингтон в самые мрачные часы независимости Америки, чем был Туссен Лувертюр для черной республики Хайти, когда армии Наполеона расположились вокруг нее лагерем и попытались вновь ее поработить; чем был Авраам Линкольн для этой страны, когда Джеймс Бьюкенен сдал ее повстанцам; чем был генерал Грант в Глуши, "Сражающийся на этой линии, даже если на это потребуется все лето", - этим и многим другим был Вильгельм Молчаливый для своей страны и для дела гражданской и религиозной свободы в Нидерландах.

Но из упомянутых таким образом выдающихся людей, как вы легко увидите, наиболее похожим на нашего героя был Авраам Линкольн. Говоря это, я во многом отдаю должное Аврааму Линкольну и американскому народу, поскольку он воплотил в себе больше лучших черт американского характера и государственной мудрости, чем любой из его длинного ряда предшественников.

“По своему социальному положению и образованию Уильям разительно отличается от Авраама Линкольна. Уильям был высокородным, принцем крови, с колыбели окруженным лучшими условиями, которые только можно было приобрести за большое богатство и высокое положение. Линкольн, напротив, поднялся с низшей ступени социальной лестницы, и ничто, кроме его простой мужественности, не поддерживало его. Существовала также заметная разница в соответствующих ментальных характеристиках двух мужчин. Уильям был выдающимся лидером мысли, так же как и людей. В этом отношении он всегда был в первых рядах, и никогда - в тылу своего народа. Он был для них, в буквальном смысле, огненным столпом ночью и облачным столпом днем, защищая их одинаково как от темноты, так и от жары. Авраам Линкольн, каким бы великим и добрым он ни был, не руководил мыслями и чувствами своей страны. Он не создавал возможностей или событий, но он был достаточно мудр, чтобы использовать преимущества того и другого. Он не вызывал общественных настроений и не подавлял их, но приспосабливал свои меры к их требованиям. И все же эти два человека, столь разительно непохожие в некоторых важных деталях, порождения разных эпох и цивилизаций, порождения разных социальных условий, один принц, другой плебей, один дитя богатства, а другой дитя бедности; один обучался всем знаниям в школах, а другой был самоучкой и сам себя создал, были отмечены природой одинаковыми чертами общего дворянства и назначены для общей миссии в мире.

“Оба человека были, как мы видели, во главе страшно разделенных народов, и оба обладали в значительной степени высокими качествами, необходимыми для смягчения резкости и устранения разногласий между ними.

У обоих мужчин были враги в их собственных семьях, и у обоих в их лагерях были замаскированные предатели.

“И Уильям, и Линкольн посвятили себя, сердцем и умом, служению своим странам, когда они были еще в расцвете лет, когда и тело, и разум находятся в наилучшем состоянии. И все же, прежде чем возраст погасил огонь в их сердцах или притупил свет в их глазах, тяжелые государственные заботы прорезали глубокие борозды на их челах. Схожие качества породили для каждого из них одно и то же название. Соотечественники Уильяма вскоре научились называть его "отец Уильям", а соотечественники Линкольна - ‘Отец Авраам’. Люди верили в каждого и доверяли каждому, как дети верят своим отцам. Пока Авраам Линкольн был жив и его видели в столице страны, верные люди никогда не теряли надежды. Хотя мы сражались в сотнях битв и проиграли, Линкольн никогда не сомневался в успехе, и люди разделяли его уверенность. В Уильяме также чувствовалось такое же непоколебимое доверие. В другом отношении эти люди были похожи друг на друга. Оба отличались чрезвычайно жизнерадостным нравом и, кроме того, способностью с самой серьезной преданностью относиться к любому делу, которым они занимались. Обоих также часто ругали за явное легкомыслие. Но в характере, как и везде, встречаются крайности, и в этом нет противоречия. Человек, который смеется от всего сердца, - это человек, который печалится глубже всех, и одна крайность позволяет ему поддерживать другую. “Перемещаясь между осажденными городами, голодающими гарнизонами и кострами инквизиции, неся на своей груди ответственность более тяжелую, чем у любого другого человека в своей стране, Уильям все же находил моменты для большой бодрости и даже веселья.

Люди, неспособные на это чувство при таких обстоятельствах, упрекали его в легкомыслии. Они не знали, что чем дальше маятник человеческого разума качается в одном направлении, тем дальше он должен качаться и в другом направлении.

“В груди обоих мужчин были большие, любящие сердца. Их дружелюбные качества, естественно, вызывали и укрепляли соответствующие качества во всех, кто с ними общался. Будучи так близко похожи друг на друга по своему темпераменту, характерам и отношению к своему времени, примечательно, что эти два человека должны были быть похожи друг на друга и по способу своей смерти. Оба были убиты, один - папством, другой - рабством, и оба проявили один и тот же дух милосердия.

“Когда Уильям умер, а он действительно умер, от руки одного из самых хладнокровных, настойчивых и вероломных убийц, когда-либо известных в истории, неблагодарного негодяя, который всего за день до этого получил от доброго человека милостыню, — он умер, взывая о милосердии и прощении для своего виновного убийцы.

“Если бы наш собственный Линкольн заговорил после того, как пуля убийцы пробила ему мозг, это было бы совершенно в его духе - умолять о пощаде своего безжалостного убийцу. “Злоба ни к кому, милосердие ко всем” - таков был его девиз в жизни и в смерти.

“Стоит также отметить, что Уильяму Молчаливому и Аврааму Линкольну одинаково повезло в том, что касается времени, когда их отозвали подальше от бурных сцен жизни. Оба видели, что великие дела их великих жизней были почти завершены, и умерли среди славных триумфов своих соответствующих целей.

Вильгельм, хотя долгое время находился под запретом папы и короля и был объявлен ими вне закона, хотя его долго преследовали наемные убийцы, хотя за любого, кто его убьет, предлагались большие награды, хотя на его жизнь было совершено пять различных покушений, дожил до того, чтобы увидеть свою страну свободной, своих испанских врагов измотанными и сломленными, межконфессиональные разногласия в своей стране излеченными, армии Испании разбиты и изгнаны из его страны, ее гордый флот смыт с моря, а столпы Голландской республики, главным строителем которых он был, прочно утвердились.

“Люди сейчас совершают паломничества к месту, где пал Уильям, и, хотя у свободы есть дом где угодно на американской земле, благодарные паломники найдут свой путь к могиле Авраама Линкольна. “ Оба великодушные люди! Хотя три столетия простираются, как океан, между вашим жизненным пространством и работой, вы были отлиты по одному и тому же благородному образцу, вы были соработниками в одном и том же великом деле и заплатили одинаковую суровую кару за свою преданность, и память о вас вместе будет храниться вечно ”.

В Балтиморе в 1876 году мистер Дуглас впервые прочитал свою знаменитую лекцию о столице страны. Такие предложения, которые вызвали бы критику, если их прочитать отдельно от лекции и вне связи с ней, были отправлены по телеграфу в Вашингтон предвзятыми людьми, и он немедленно стал объектом оскорблений для всей прессы Округа. Когда лекция была прочитана и понята, она стала предметом скорее похвалы, чем оскорблений. Читатель по достоинству оценит юмор, сквозящий в описании занятий по удержанию должности и поиску работы, которое дает мистер Дуглас.

Отрывок выглядит следующим образом: —

Но я был бы несправедлив к населению Вашингтона, если бы не сказал ни слова о другом элементе социального состава столицы, ничуть не более приятном и похвальном, чем те, о которых уже говорилось.

“Они - баловни всех сортов и описаний. Это должностные лица, соискатели должностей, контрактные покупатели, пенсионные агенты, лоббисты, уполномоченные и посредники в целом. Здесь люди со всевозможными схемами и предприятиями, у некоторых есть обоснованные и справедливые претензии, а у некоторых - необоснованные и несправедливые. Некоторые должны добиться продления срока действия патента, который должен быть продлен, а некоторые здесь для того, чтобы предотвратить такое продление. Кто-то здесь для того, чтобы оспорить место действующего члена, а кто-то для того, чтобы помочь ему.

“Некоторые здесь для того, чтобы использовать свое влияние на друзей на расстоянии, которые слишком скромны или слишком робки, чтобы прийти самим, некоторые здесь с головами, полными мозгов, карманами, полными денег, и лицами, полными наглости, чтобы пролоббировать через Конгресс великую патриотическую акцию, в которой участвуют миллионы, и все здесь для того, чтобы получить что-то даром, если это возможно.

“Лица и движения этих людей требуют изучения, и впечатление, которое они производят, далеко не приятное. Кое-где в толпе встречаются лица, выражающие неподдельную мужественность и радость, но большинство из них покрыто морщинами, затемнены и искажены линиями, которые говорят о хитрости, подлости и раболепии. Они беспокойны, нетерпеливы и встревожены.

“Нигде вы не найдете большей демонстрации неискренней вежливости. Сам воздух раздражен неуклюжими комплиментами и подобострастным приподниманием шляпы.

“Все хотят благосклонности, все ожидают благосклонности, все ищут благосклонности, все боятся потерять благосклонность, поэтому все улыбаются, кланяются и заискивают перед всеми остальными, и все знают всю ценность и качество этого всеобщего самоуничижения. Вы редко услышите честное, прямолинейное и категоричное "нет" во всей этой нетерпеливой и голодной толпе. Все смотрят "да" и улыбаются "да", даже если они означают что угодно, кроме "да". В своих больших и потрепанных бумажниках многие из них повсюду носят аккуратно сложенные, но изрядно испачканные бумаги, написанные торжественным официальным почерком и искренне рекомендующие предъявителя для любой должности или занятия, которые он может пожелать или которые сможет получить, ибо, когда первое невозможно, второе всегда приемлемо.

При поверхностном рассмотрении легко заметить, что некоторые из этих документов очень старые и много раз служили и подтверждали репутацию, которая, возможно, терялась дюжину раз с тех пор, как они были написаны, и, таким образом, у самых больших мошенников иногда могут быть лучшие документы.

“Национальная столица никогда не бывает лишена справедливого представительства этих алчных захватчиков, но приход новой администрации является сигналом к объединению сил этого безжалостного класса. Проспекты города, коридоры капитолия и других общественных зданий - это буквально водовороты социального мусора со всех уголков республики.

“Его членов встречают со всех сторон. Они толпятся, толкаются локтями и цепляются за пуговицы повсюду.

“Наименее оскорбительными из этого множества являются те, кто приходит сюда, чтобы получить должности клерков и другие должности в нескольких правительственных ведомствах. В этой службе нет ничего такого, что могло бы унизить или деморализовать, и все же я не могу рекомендовать какому-либо молодому человеку искать такой способ существования. Процесс получения и удержания этих должностей часто унизителен и деморализует. Это наносит ущерб мужской независимости и истинному самоуважению.

“Они обычно получаются путем вмешательства членов Конгресса и других влиятельных лиц за оказанную или подлежащую оказанию политическую услугу, и часто возникает сильное искушение прибегнуть к неподобающим средствам, чтобы произвести впечатление на тех, чье влияние испрашивается для этой цели.

“Вся нечестность и двуличие в стремлении занять должность и в предъявлении претензий не на стороне этой голодной толпы. Люди, которые служат им или делают вид, что служат им, не всегда здоровы или не такие, какими кажутся.

Известно, что член Конгресса дал доверенному лицу убедительное рекомендательное письмо на должность в одном из правительственных ведомств, а затем по другой улице обогнал претендента и направился в указанный департамент, чтобы сказать, что на это не следует обращать внимания и что его имя было подписано только под письмом для банкомба. Извинением за это двуличие и предательство является политическая необходимость. Он не может позволить себе наживать политического врага. Он, несомненно, с радостью предоставил бы каждому избирателю в своем округе офис, но избирателей слишком много, а офисов слишком мало. У него в комнате две кошки и только одна мышь в шкафу. Следовательно, свободно подписывая ваши документы, он говорит руководителям отделов: "Не обращайте внимания на мои рекомендации, если я лично не сопровожду заявителя".

“В этой в высшей степени лживой и вероломной атмосфере обещания даже на бумаге ничего не значат. Все питаются большими ожиданиями и золотыми обещаниями, и поскольку рацион более чем собачий, никто не испытывает недостатка в полноценном питании.

“Если вы хотите получить какой-либо пост и нуждаетесь в помощи, чтобы получить его, все радостно пообещают вам помочь. Ваш член Конгресса сделает для вас все, что сможет. Ваш сенатор сделает для вас все, что в его силах. Вся ваша делегация сделает для вас все, что в ее силах. Главы различных департаментов сделают для вас все, что в их силах, и даже президент Соединенных Штатов, который обычно не позволяет себе вмешиваться в вопросы назначения на должности в департаменте, сделает для вас все, что в его силах. “Удивительно, однако, то, что при всем этом потоке и обильных обещаниях помощи вашего имени нет в платежной ведомости, вы по-прежнему остаетесь в тени, и ваши шансы попасть туда значительно уменьшаются с каждым ужином, который ваши друзья разрешат вам посетить у Уилларда, Уормли или Уэлкера.

“Обычно считается, что быть членом Конгресса приятно, но я думаю, что мужчине было бы трудно найти более неприятную должность. Человек, добившийся избрания в Конгресс, редко может сделать это без того, чтобы не привлечь за собой в Вашингтон оживленный рой политических кредиторов, которые хотят получить зарплату в виде должности где-нибудь на государственной службе. Они осаждают его дом в любое время дня и ночи, обрывают провода его звонка перед завтраком, толпятся в дверях, если он дома, он не может выйти, не увидев их, а если его нет, он не может войти, не увидев их. Они подстерегают его, когда он идет к своему дому, преследуют до самых дверей и вызывают в гардеробную или вестибюль после того, как ему, возможно, посчастливилось занять свое место в Палате представителей. Во всех этих неприятностях он должен быть слишком вежливым или слишком благоразумным, чтобы выразить малейшее чувство раздражения. Если он хочет стать успешным политиком, он должен смотреть на все это с мягкостью, терпением и учтивостью настоящего мученика ”. Мистер Дуглас присутствовал на всех национальных съездах республиканцев с момента выдвижения Линкольна, и лидеры партии всегда относились к нему со знаками большого уважения и почета. На съезде, состоявшемся в Миннеаполисе в 1892 году, он занимал видное место на трибуне позади президента, достопочтенного. Уильям Маккинли-младший из Огайо. В 1888 году на съезде, проходившем в Чикаго, к которому его громко и неоднократно призывали, он произнес короткую речь, вызвавшую бурные аплодисменты всей аудитории. Мистер Дуглас в то время выступал за выдвижение достопочтенного. Джона Шермана, которого он считал ведущим американским государственным деятелем и настоящим другом цветной расы.

Стоя перед этой огромной аудиторией, он сказал: —

“Господин Президент, Вчера вечером, выступая перед огромной аудиторией в Оружейной палате, я имел несчастье сорвать голос, так что чувствую себя совершенно неспособным обратиться к вам, кроме как выразить вам свою благодарность за сердечный прием, искренний призыв, который Вы оказали мне на этой трибуне. У меня есть только одно слово, и оно заключается в том, что я надеюсь, что этот съезд внесет такой вклад в свою работу, что лидеры Демократической партии и лидеры партии Магвампа будут полностью вне власти (смех) заявлять, что они не видят разницы между Республиканской партией и Демократической партией в отношении класса, который я представляю. (Аплодисменты.) Я испытываю большое уважение к определенному качеству, которое, как я видел, выделяется в Демократической партии. Это его верность своим друзьям (смех); его верность тем, кого он признавал своими хозяевами на протяжении последних сорока лет. (Смех и аплодисменты.) Они были верны — я имею в виду, демократы были верны — классу рабовладельцев во время существования рабства. Они были верны до войны; они были верны во время войны. Они подбадривали их, как могли, не надевая на их шеи уздечку. (Смех и аплодисменты.) Они были верны в период реконструкции. Они были верны до сих пор. По сей день они верны "твердому Югу".’ Я верю, что Республиканская партия докажет, что она в равной степени верна своим друзьям (крики ‘Хорошо, хорошо’), а этими друзьями во время войны были люди с черными лицами. (Крики ‘Правильно!’) Они были глазами для ваших слепых, они были убежищем для ваших беззащитных сыновей, когда они бежали из рядов повстанцев. Они верны и сегодня, и когда эта великая республика находилась в крайней нужде, когда ее судьба, казалось, висела на волоске, а коронованные особы и враги республиканских институтов говорили в Европе: "Ага, ага, этот огромный республиканский пузырь вот-вот лопнет"; когда ваши армии таяли перед огнем и мором восстания, вы призвали своих друзей, ваших черных друзей; когда ваше звездно—полосатое знамя, ныне великолепное, волочилось в пыли, отягощенное кровью патриотов, вы призвали негров - да, Авраам Линкольн призвал чернокожих. негр (бурные аплодисменты) протянул свою железную руку и сжал своими стальными пальцами ваше колеблющееся знамя; и они пришли, они пришли силой в 200 000 человек. (Громкие возгласы.) Давайте вспомним тех чернокожих людей с платформы, которую вы собираетесь обнародовать, и давайте вспомним, что эти чернокожие люди лишены своего конституционного права голоса. (Аплодисменты.) Не позволяйте этим людям больше пробираться к урне для голосования по крови, но прострите над ними руку этой республики и сделайте их путь к урне для голосования таким же прямым, гладким и безопасным, как у любого другого гражданина. (Аплодисменты.) Пусть крик "окровавленная рубашка" не отвлекает вас от исполнения долга. (Аплодисменты.) Пусть этой рубашкой размахивают до тех пор, пока на ней будет кровь. (Аплодисменты.) Правительство, которое может дать свободу в своей конституции, должно обладать полномочиями защищать свободу в своей администрации. (Аплодисменты.) Я не буду отнимать у вас время. Я высказал свои мысли раньше вас. Я говорю от имени миллионов людей, которые сегодня лишены избирательных прав. (Радостные возгласы: ”Вперед!", "Дуглас, Дуглас!")"

В Чикаго 1 января 1893 года, на открытии павильона, посвященного экспонатам Республики Хайти, достопочтенный Дж. Фредерик Дуглас, один из уполномоченных правительства Хайтиана, выступил с речью, которая покажется читателю интересной и поучительной. Он пользуется предоставленной здесь возможностью, чтобы восхвалить мужество и отвагу гаитян в их борьбе за независимость и в ярких выражениях отдать дань уважения великому Туссену, противопоставив его Наполеону Бонапарту.

“Принимая во владение этот павильон и посвящая его важным целям, для которых он был возведен, Чарльз А. Престон и я, уполномоченные, назначенные правительством Хайти представлять это правительство во всем, что относится к такой миссии, хотим выразить наше удовлетворение проделанной на данный момент работой. Его превосходительство генерал Ипполит был высшей движущей силой и главной пружиной, благодаря которой этот павильон занял свое место на этих великолепных землях. В тот момент, когда его внимание было привлечено к важности того, чтобы его страна была хорошо представлена на этой Выставке, он осознал значение этой меры и добросовестно и со всем усердием приложил усилия для направления таких ресурсов, которые были необходимы для достижения этого грандиозного результата. Что касается нас самих, как членов комиссии, под чьим наблюдением и руководством был построен этот павильон, я могу сказать, что мы уверены, что Хайти искренне одобрит нашу работу и что ни один гражданин этой страны, который посетит Всемирную Колумбийскую выставку, не будет стыдиться ее внешнего вида или не сможет созерцать ее с удовлетворенным самодовольством.


Его внутреннее назначение соответствует его внешнему виду. Они свидетельствуют о должном и вдумчивом отношении к вкусу, комфорту и уют посетителей, а также к соответствующей экспозиции произведений богатой тропической страны, которые будут здесь представлены. Счастливый в этом отношении, он в равной степени счастлив и в другой важной особенности. Его местоположение и обстановка желательны. Это не свеча, поставленная под спуд, а город, расположенный на холме. За это мы не можем слишком хвалить или быть слишком благодарными за щедрость достопочтенных комиссаров и управляющих этими территориями. Они предоставили нам достаточно места и удачное расположение.

“Hayti будет рада встретить здесь своих друзей. В то время как ворота Всемирной Колумбийской выставки будут открыты и будут приветствовать весь мир на этой территории, двери этого павильона также будут открыты и окажут теплый прием всем, кто сочтет нужным почтить нас своим присутствием. Нашими символами гостеприимства не будут ни бренди, ни вино. Здесь не будут подаваться никакие опьяняющие вещества, но мы дадим всем желающим щедро отведать наш кофе "Хайтянь", приготовленный лучшим образом руками "Хайтянь". Они найдут этот кофе приятным на вкус и восхитительным по аромату. Здесь, как и в солнечном климате Хайти, мы постараемся воздать должное гостеприимству этой страны.

“Мы встречаемся сегодня в годовщину независимости Хайти, и было бы непростительным упущением не вспомнить этот факт со всей честью в это время и в этом месте. Принимая во внимание, какими были условия Хайти девяносто лет назад; принимая во внимание своеобразное прошлое его народа, как дома, так и в Африке; принимая во внимание их долгое вынужденное невежество, их бедность и слабость, а также отсутствие у них военной подготовки; принимая во внимание их нехватку военного снаряжения и оценивая огромные моральные и материальные силы, которые противостояли им, достижение ими независимости является одним из самых замечательных событий в истории этой богатой событиями страны и, я могу почти сказать, в истории человечества. Я не буду подробно сравнивать хайти с нами. Независимость Америки была задачей огромных масштабов. При созерцании ее самые смелые затаили дыхание, и многие храбрецы в ужасе отпрянули от нее. Но какой бы титанической ни была эта задача и какими бы ужасными ни были трудности и страдание, которые она налагала, по своей ужасности она была ничем по сравнению с ужасающей природой войны, которую Хайти осмелилась вести за свою свободу и независимость. Ее успех был неожиданностью для всего мира. За нашей революционной войной стояла тысячелетняя цивилизация. Люди, возглавлявшие его, были потомками ученых, государственных деятелей и героев. Их предками были люди, которые бросили вызов королевской власти и вырвали у вооруженного и сопротивляющегося короля самую грандиозную декларацию прав человека, когда-либо данную миру. Они обладали знаниями и характером, естественно унаследованными за долгие годы личной и политической свободы. Они принадлежали к правящей расе мира, и симпатии всего мира были на их стороне. Но совсем по-другому обстояло дело с мужчинами Хайти. Весь мир был против них. Они были рабами, привыкшими стоять и дрожать в присутствии надменных хозяев. Их воспитанием было послушание воле других, а их религией - терпение и покорность власти гордыни и жестокости. Как раса они предстали перед миром как самые жалкие, беспомощные и деградировавшие представители человечества. И все же от этих людей негритянской расы произошли храбрецы; люди, которые любили свободу больше жизни, мудрецы, государственные деятели, воины, патриоты и герои; люди, чьи поступки ставят их в один ряд с величайшими и благороднейшими представителями человечества; люди, которые завоевали свою свободу и независимость вопреки столь грозным препятствиям, с какими когда-либо сталкивались правое дело или его защитники. Да, и они не только обрели свободу и независимость, но и сохранили их. Они никогда не отдавали то, что приобрели таким образом, какой-либо силе на земле. Это драгоценное наследие хранится у них и по сей день, и я осмеливаюсь сказать здесь на ухо всему миру, не в духе неповиновения, а в уверенности в честности народа Хайти, что они никогда не откажутся от своего наследия.

“Много говорилось о дикой свирепости и кровопролитном характере войны, которую вели хайтийцы против своих хозяев и против захватчиков, посланных из Франции Бонапартом с целью их повторного порабощения, но беспристрастная история фиксирует тот факт, что каждый акт крови и пыток, совершенный хайтийцами во время той войны, был более чем повторен французами. Революционеры делали только то, что было необходимо для успеха в обретении ими свободы и независимости, и то, что сделал бы любой другой народ, подвергшийся нападению такого врага с такой целью.

“Они встретили обман обманом, засаду засадой, оружие оружием, изматывающую войну изматывающей войной, огонь огнем, кровь кровью, и они никогда не добились бы своей свободы и независимости, если бы таким образом не соответствовали французам во всех крайностях, целях и противоположностях.

“История будет тщетно искать воина, более гуманного, более свободного от духа мести, более склонного защищать своих врагов и менее склонного к возмездию за акты жестокости, чем был Туссен Лувертюр. Его девизом с начала войны и до конца его участия в ней было защищать белых колонистов и не мстить за ранения. Ни один человек на острове не был более предан Франции, французской республике и Бонапарту; но когда неопровержимые доказательства заставили его поверить, что Бонапарт снаряжает большой флот и собирается послать большую и мощную армию в Хайти, чтобы завоевать и обратить его народ в рабство, он, как истинный патриот и настоящий мужчина, решил пресечь это адское намерение, подготовившись к эффективной обороне.

“Мир никогда не перестанет удивляться поражению французов и успеху черных. Никогда еще не было более неравного соревнования. Величайший военачальник эпохи, поддерживаемый самой воинственной нацией в мире, всем сердцем стремился к порабощению презираемых сынов Хайти, не жалел сил и не колеблясь применял любые средства, какими бы отвратительными они ни были, для достижения своей цели. Хотя он пользовался ищейками с Кубы, чтобы выслеживать и пожирать женщин и детей; хотя он практиковал мошенничество, двуличие и убийства; хотя он пренебрегал соблюдением правил цивилизованного ведения войны; хотя он послал против бедного Хайти свою хорошо оснащенную и умело управляемую армию численностью в 50 000 человек; хотя люди, против которых выступила эта армия, не были искушены в военном искусстве; хотя путем предательства самым бесчестным и отвратительным захватчикам удалось захватить Туссена в цепях и отправить его во Францию умирать в ледяной тюрьме; хотя его мечи были встречены стволами обручи; хотя изнурительная война опустошила страну на дюжину лет, Хайти все еще была свободна, ее дух не был сломлен, и ее храбрые сыновья все еще были на свободе в горах, готовые продолжать войну, если понадобится, в течение столетия.

“Когда Бонапарт совершил самое худшее, и кости его несчастных солдат белели на земле, обогащенной патриотической кровью, и разбитые остатки его армии были рады спастись живыми, героические вожди Хайти в 1803 году провозгласили свою независимость, и она выполняла эту декларацию вплоть до 1893 года. Присутствие Хейти сегодня здесь, на территории Всемирной Колумбийской выставки в конце 400-летия открытия Американского континента, является повторным подтверждением ее существования и независимости как нации и ее места в сообществе наций”.

ГЛАВА XII. ЧЛЕНЫ СЕМЬИ ДУГЛАС.


Вы уже было указано в другом месте в этой книге, мистер Дуглас женился вскоре после побега из рабства. Его жена, Анна Мюррей, родом с восточного побережья Мэриленда и семь или восемь лет прожила в Балтиморе, где мистер Дуглас впервые встретил ее. Хотя в девичестве у нее не было преимуществ образования, она была женщиной с сильным характером и большим природным умом. Как экономка, она была образцом для подражания, и практичная сторона ее натуры сделала ее подходящей помощницей своему мужу в его ранних трудностях и превратностях судьбы. В манерах она была сдержанна, в то время как он, как хорошо известно, шутливого нрава.

Она была финансистом семьи. У мистера и миссис Дугласс было непреложным принципом никогда не влезать в долги. Если к их дому должна была быть пристройка или если они рассматривали какой-либо вопрос, требующий денежных затрат, они сначала подсчитывали стоимость, а затем убеждались, что средства под рукой, прежде чем приступать к осуществлению своих планов.

После ее смерти, которая произошла в Вашингтоне в 1881 году, муж и дети понесли большую утрату и суровое испытание, потому что она была хорошей матерью и верной женой.

Энни, младший ребенок, умерла в Рочестере в возрасте одиннадцати лет. Джон Браун, посещая дом мистера Дугласа, привязался к ней, и она очень полюбила его. Считается, что ее смерть была вызвана потрясением, которое она испытала, услышав о его казни в Чарльзтауне, штат Вирджиния. Энни, должно быть, была милым ребенком, потому что мистер Дуглас говорит о ней как о “свете и жизни моего дома”.

Фредерик Дуглас-младший, второй сын, родился в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, 3 марта 1842 года. Он вместе с другими детьми получил образование в государственных школах Рочестера, штат Нью-Йорк. В раннем возрасте Фредерик со своими братьями Льюисом и Чарльзом помогали перевозить беглых рабов в Канаду по подземной железной дороге. Во время войны он работал агентом по подбору персонала в штате Массачусетс и занимался бизнесом аналогичного характера в Миссисипи и прилегающих штатах. Он служил судебным приставом в округе Колумбия под началом двух маршалов.

В 1871 году он женился на мисс Вирджинии Л. Хьюлетт, дочери мистера Хьюлетта из Кембриджа, штат Массачусетс, сын которого, Э. М. Хьюлетт, эсквайр, является успешным юристом в Вашингтоне. Мистер Дуглас внешне походил на своего отца. Он был способным человеком, вежливым в поведении и завел много друзей. Он умер в Вашингтоне в июле 1892 года, смерть его жены наступила за два года до этого.


Миссис Розетта Дуглас Спрэгью, образованная дама с привлекательными манерами, родилась в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, 24 июня 1839 года и является старшим ребенком и единственной из ныне живущих дочерей мистера Дугласа. В шесть лет она уехала в Олбани, штат Нью-Йорк, к мисс Мотт, подруге семьи, где прожила три года. По возвращении домой к своим родителям, которые теперь переехали жить в Рочестер, она и другие дети были переданы под воспитание мисс Фиби Тейер, леди-квакерши, которая работала гувернанткой в семье, поскольку цветным детям в то время не разрешалось посещать государственные школы. Именно тогда мистер Дуглас начал борьбу за поступление своих детей в городские школы, и в 1850 году школьные власти уступили его требованиям. Прием этих детей стал не только отправной точкой для приема других цветных детей, но и навсегда отменил систему раздельного обучения в Рочестере.

В возрасте одиннадцати лет она работала у своего отца в его офисе по складыванию бумаг и изготовлению оберток для писем. Повзрослев и приобретя навыки и опыт, она стала его помощницей, написав передовицы и лекции под его диктовку. Некоторое время она училась в Оберлине, штат Огайо, а затем преподавала в школе в Салеме, штат Нью-Джерси.

Мисс Розетта вышла замуж за мистера Натана Спрэга в Рочестере 24 декабря 1863 года. Мистер Спрэг занимается недвижимостью и проживает со своей семьей в красивом доме в парке Такома в пригороде Вашингтона.

Льюис Х. Дуглас, старший сын, родился в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, 9 октября 1840 года. Ему было восемь лет, когда семья переехала в Рочестер. Его образование было получено в школах этого города. Он оказал ценную помощь в издании газеты, которой руководил его отец. Поступив на службу в 54-й Массачусетский добровольческий пехотный полк весной 1863 года, он продолжал служить в этом полку до 1864 года, когда был уволен по инвалидности, полученной при исполнении служебных обязанностей. Он занимал важную должность старшины своего полка, получив это звание сразу после зачисления в армию. Он принимал участие в сражении на острове Джеймс 10 июля 1863 года; участвовал в штурме форта Вагнер 18 июля 1863 года и в шестинедельной осаде, последовавшей за знаменитым штурмом этого форта, во время которого его здоровье пошатнулось, что сделало его увольнение необходимым.


Прекрасные слова, использованные поэтом при описании действий Черного полка в Порт-Гудзоне, Луизиана, в июне 1863 года, также описывают действия того отряда храбрецов, которые напали на Вагнера.

“Свобода!" — их боевой клич -

‘Свобода! или оставить умирать!"

Ах! и они имели в виду это слово,

Не так, как у нас "это слышно",

Не просто партийный выкрик;

Они испустили дух;

Доверили конец Богу

И на окровавленной земле

Залитый торжествующей кровью”.

В Сиракузах, штат Нью-Йорк, 7 октября 1869 года мистер Льюис Х. Дугласс женился на мисс Хелен Амелии Логуэн, дочери епископа Дж. У. Логуэна из Церкви А. М. Э. Сион.

В течение двух лет по назначению президента Гранта мистер Дуглас был членом совета законодательного собрания округа Колумбия, и в течение двух лет он был специальным агентом почтового департамента. Во время правления президента Хейса он занимал должность помощника маршала округа Колумбия Соединенных Штатов. В течение нескольких лет он руководил офисом недвижимости по адресу 934 F street, Вашингтон, и считается одним из самых успешных бизнесменов в столице страны.

Чарльз Ремонд Дуглас родился в Линне, штат Массачусетс, 21 октября 1844 года и в пятилетнем возрасте поступил в государственную школу Рочестера. Пять лет спустя он начал складывать и разносить отцовские газеты городским подписчикам, оставляя для этого школу на один день в неделю. Начало Гражданской войны заставило его заняться сельским хозяйством. Когда ему было всего девятнадцать лет, 9 февраля 1863 года, он записался в 54-й Массачусетский пехотный полк, став первым негром в штате Нью-Йорк, поступившим на службу. Прослужив тринадцать месяцев в роте F этого полка, он был переведен и повышен в звании до первого сержанта роты I 5-й Массачусетской кавалерийской и оставался в этой должности почти до конца войны.

Он женился в Рочестере 21 сентября 1866 года, а в апреле следующего года был назначен на должность клерка в военном министерстве. До этого времени было только одно назначение негра на должность клерка при правительстве Соединенных Штатов. Назначенный на службу к генералу О. О. Ховарду, комиссару Бюро вольноотпущенников, он служил доверенным лицом комиссара и клерком в отделе образования бюро. В 1869 году он был назначен на должность клерка в министерстве финансов. Незадолго до этого он получил из рук миссис Линкольн трость, которой обычно пользовался президент Линкольн во время своих ежедневных прогулок, с инструкциями передать то же самое вместе с ее поздравлениями его отцу, Фредерику Дугласу, проживавшему в то время в Рочестере. В 1871 году, получив задание сопровождать в качестве секретаря комиссаров по аннексии в Санто-Доминго, он совершил с ними экскурсию по острову Хайти и Санто-Доминго. Через четыре года после этого президент Грант назначил его консулом Соединенных Штатов в Пурето, Санто-Доминго, подав в отставку в 1878 году по причине последней болезни и смерти своей жены. Вернувшись в Америку, он поселился в Короне, штат Нью-Йорк, где некоторое время занимался делами Вест-Индской комиссии. 30 декабря 1880 года он женился на мисс Лауре А. Хейли из Канандайгуа, штат Нью-Йорк, и два года спустя был назначен экзаменатором в Пенсионное бюро, где работает в настоящее время.


С момента проживания в Вашингтоне мистер Дуглас занимал несколько важных должностей в Национальной гвардии округа, был членом штаба трех главнокомандующих Великой армией Республики и в настоящее время является майором, командующим Корпусом Столичной городской стражи, независимой военной организацией Вашингтона. До объединения городских и уездных школ, с 1871 по 1874 год, он был секретарем и казначеем уездных школ, занимая в тот же период должность школьного попечителя. На этой последней должности он сыграл важную роль в обеспечении первого назначения цветных учителей в школы графства, и во многом благодаря его усилиям было достигнуто выравнивание оплаты труда цветных учителей и белых.

Фредерик Дуглас с любовью и заботой следил за карьерой своих детей и делал все, что было в его силах, чтобы продвигать их интересы и способствовать их счастью. Теперь, в своем преклонном возрасте, у него есть основания быть довольным успехом, который сопутствовал им.

Зимой 1884 года мистер Дуглас женился на англосаксонской леди, мисс Хелен Питтс из западного Нью-Йорка. Она утонченная и образованная леди с приятными манерами. Супружеская жизнь мистера Дугласа полна наслаждений и счастья. Они с миссис Дуглас часто принимают у себя друзей из города, и в этих случаях она ведет себя изящно и с достоинством.


ГЛАВА XIII. ЕГО ДОМ. — ЛИЧНЫЕ ЧЕРТЫ И ХАРАКТЕРИСТИКИ.


THE ДОМ мистера Дугласа находится в Анакостии, примерно в трех милях к северо-востоку от города Вашингтон. Его расположение чрезвычайно красиво. Его дом стоит на возвышенности под названием Сидар-Хилл, с которой открывается вид на Потомак, откуда открывается прекрасный вид на город и окрестности. Дом со скромными претензиями, к тому же просторный, выполнен в южном архитектурном стиле и, как и все подобные дома, был построен с прицелом на комфорт. Вы входите в парадный холл с веранды, протянувшейся по всей длине дома напротив. С этой веранды открывается вид на закаты, которые в этих широтах не имеют себе равных по величию и красоте. По обе стороны холла расположены гостиные, а в задней части восточной гостиной находится библиотека с хорошо подобранными книгами. Это мастерская мистера Дугласа, где он готовит лекции, которые вызывают восторг и трепет у стольких слушателей. К парадному холлу и западной гостиной примыкает его столовая, где время от времени он принимает многих выдающихся гостей. В прихожей висят портреты Чарльза Самнера и экс-сенатора Бланш К. Брюс. Также есть два портрета мистера Дугласа, по одному в каждой гостиной. На первом изображен он в первые дни своей карьеры борца с рабством, на другом - в более зрелом возрасте. В западной гостиной над камином висит прекрасная картина акварелью, изображающая Отелло, ухаживающего за Дездемоной. Эту картину мистер Дуглас ценит очень высоко. На стенах библиотеки висят портреты африканского Чинкве, Туссена Лувертюра, Джона Брауна, Авраама Линкольна, Ипполита и других выдающихся людей. Та же простота, которая характерна для мистера Дугласа в его манерах, в его одежде, в его разговоре, в его речах, прослеживается и в убранстве его дома. Все номера обставлены со вкусом, но не экстравагантно.

Та часть земли, которая не отведена под фруктовый сад, прекрасно используется для прогулок и поездок на автомобиле. За домом находится обширный ровный участок, который он превратил в прекрасную площадку для игры в крокет. Здесь его можно увидеть в любой вечер, когда позволяет погода, играющим в крокет со своей женой и друзьями из города. Он чрезвычайно любит игру и обычно выходит победителем, каким бы искусным в игре ни был его противник.

Мистер Дуглас - превосходный собеседник. Он выражает свои мысли корректно, непринужденно и элегантно. Он соперничает с мистером Линкольном в рассказывании анекдотов.


Его запас юмора - неиссякаемый источник развлечений. Когда он отбрасывает ограничения, связанные служебным положением и общественными обязанностями, он свободно отдается домашним удовольствиям. Писатель вспоминает один вечер, когда он и другие друзья провели несколько часов в светской беседе с мистером и миссис Дуглас. Мистер Дуглас, казалось, пребывал в одном из своих самых счастливых настроений. Присутствие его гостей вызвало множество воспоминаний о его прошлой жизни и веселых высказываний практической мудрости. Говоря о разочарованиях, с которыми сталкиваются молодые люди, он сказал, что обычно мужчина не может рассчитывать подняться на высшую ступень успеха одним прыжком, не сделав промежуточных шагов. Во время калифорнийской лихорадки он заметил, что те, кто брал с собой деньги, ничего не приносили обратно; но те, кто уходил с пустыми руками, в зависимости от усердия и бережливости, возвращались с богатством. Ссылаясь на свой собственный ранний опыт, он сказал, что в первые несколько лет своей общественной жизни, имея тогда жену и четверых детей, он получал зарплату всего в триста пятьдесят долларов в год, но сумел отложить часть этой суммы на будущее.

Говоря о журнале A. M. E. Church Review, опубликованном доктором Таннером из Филадельфии, который он недавно прочитал, он высоко оценил его и сказал, что, хотя он и не претендует на совершенство художественного мастерства, он, тем не менее, содержит ценную информацию, изложенную в хорошо написанных статьях. Как первый литературный журнал цветной расы, он заслуживает наибольшей похвалы, и у нас есть основания гордиться им. Двадцать лет назад подобное издание было бы невозможно. Он сказал, что был занят чтением трудов и речей древних римских сенаторов и государственных деятелей, имея в виду свой заваленный книгами стол. В своем чтении он обратил особое внимание на одну вещь — глубину и четкость их стиля. Такую лаконичность едва ли можно встретить в высказываниях современных государственных деятелей. Римский сенатор раскалывает орех и отдает вам ядрышко. С тех пор мы не добились большого прогресса в этих вопросах. В ответ на предположение о желательности подлинной публикации его лекций и выступлений он сказал, что надеется когда-нибудь подготовить их к публикации вместе со сборником своих писем. Он хотел, чтобы что-нибудь осталось в память о его работе, какой бы скромной она ни была. Это могло бы, в некотором роде, помочь ослабить силу критики, высказанной кем-то, что “Если бы негр утонул в морской пучине, все, что негр сделал, и сам негр были бы забыты в течение двадцати лет”.

Во время их визита компании был подан чай под председательством миссис Дуглас. Члены группы были глубоко впечатлены щедрым гостеприимством хозяина и поняли, что находятся в присутствии человека с разнообразным опытом, обладающего умом, набитым полезными знаниями; и успех в жизни которого иллюстрирует разницу между простым знанием и практической мудростью. После ухода компании мистер и миссис Дуглас проводили их до двери, и все были восхищены чарующей красотой Вашингтона и Потомака, озаренных великолепием заходящего солнца.

Он увлекается музыкой и часто играет на скрипке в сопровождении миссис Дугласс на фортепиано. Рассказывают, что в прежние дни, будучи изгнанником в Шотландии, проходя по улице в подавленном настроении, он увидел скрипку, висевшую у дверей магазина, и, войдя, купил ее. Затем он пошел домой, заперся, играл три дня, пока сам не настроился, и снова вышел в мир — жизнерадостным человеком.

Мистер Дуглас обладает ярким и жизнерадостным характером как дома, так и на людях. Свидетельством его живости является тот факт, что, находясь в заключении в Истонской тюрьме под угрозой продажи в Новый Орлеан, он распутал свои носки и сделал мяч, которым играл.

Он человек умеренных привычек и строг в своих деловых обязательствах: в Вашингтоне, как и везде, его слово - залог успеха. Он накопил компетентность, результат работы в промышленности и экономике. Он сделал принципом своей жизни откладывать что-то из своего заработка, каким бы небольшим этот заработок ни был. При всех своих привычках к экономии он был щедрым человеком, щедро жертвовавшим на любое достойное дело. Можно привести множество примеров, которые показали бы, что кошелек мистера Дугласа всегда был открыт для облегчения страданий. К нему часто обращаются люди, одни ищут денежной помощи, а другие - работы. Кажется, он всегда должным образом учитывает чувства и права других, даже в самых незначительных вопросах. Для него естественно быть вежливым; это не та искусственная вежливость, которая проистекает из изучения книг по этикету, но она исходит из его души.

Он откровенен и бесстрашен в выражении своих взглядов, даже несмотря на то, что они приводят его в резкий антагонизм с теми, кто придерживается иного мнения. Об этом свидетельствовало то, что он настроил своих друзей на всю жизнь, гаррисонианцев, против толкования конституции: они считали, что конституция по своему характеру была прорабовладельческой, а он - что она была антирабовладельческой. Чаши гнева, так сказать, были вылиты на его голову гаррисонскими аболиционистами, когда он провозгласил свои взгляды перед страной, но мистера Дугласа это не заставило изменить его позицию по этому вопросу. Человек с обычным мужеством был бы совершенно подавлен огромной силой противника. За всю его долгую и насыщенную событиями жизнь никто не был известен тем, что он отказывался от своих принципов из-за страха, робости или ради временной выгоды. Никто никогда долго не сомневается, на чьей стороне он стоит в любом важном вопросе. Убедившись, какая сторона правильная, его курс не является ни шатким, ни неопределенным.

Он человек огромной силы воли и в этом отношении очень похож на мистера Гаррисона, который, как следует помнить, поставил во главу “Освободителя", когда впервые начал его публиковать, следующие слова: "Я говорю серьезно, я не буду увиливать, я не буду оправдываться, я не отступлю ни на дюйм — я буду услышан”. Успех борьбы с рабством требовал, чтобы ее поборниками были люди с такой силой характера и решимостью. Без них успеха не было бы.

Мистер Дуглас - один из лучших примеров того, каким может стать человек с характером и способностями в стране, работая в сфере энергетики и промышленности. Франклин, Генри Клей, Вебстер, Линкольн, Уилсон, Гарфилд и Грант приведены в качестве иллюстраций развивающегося влияния нашей страны. Все эти люди поднялись из бедности и безвестности на высокие посты в правительстве, но мистер Дуглас поднялся с таких высот, о которых эти люди никогда не подозревали по своему опыту. С ними можно было добиться высочайших почестей в дар народу, и трое из названных людей действительно достигли этого высокого положения. Насколько иначе все было с мистером Дугласом, рабом, беглецом, изгнанником. Дважды он был вынужден покидать свою родину и искать убежища под флагом иностранной державы. Только после окончания войны его свобода была фактически обеспечена. Даже в наши последние дни цвет кожи является препятствием для социального признания и политических предпочтений в этой стране. Если бы мистер Дуглас пользовался теми же преимуществами, что и его белые современники, и если бы перед ним были открыты те же возможности для продвижения по службе, какую государственную должность в этой стране он не смог бы занять, даже не считая президентского поста? Если бы он, подобно Клэю и Вебстеру, был воспитан в профессии юриста, а затем переведен в Сенат Соединенных Штатов, он стал бы равным любому члену этого органа; ибо он обладает силой ума, которая в высшей степени подходит ему для решения важных вопросов, привлекающих внимание государственных деятелей.

Его влияние на цветную расу было больше, чем влияние любого другого человека. Они привязаны к нему из-за его ранней борьбы. Они с гордостью отмечают его достижения и успех; они почитают его за его безупречные качества и безупречный характер. Они признают его своим самым выдающимся лидером, чье мнение они всегда уважали и чьим советам в большинстве случаев следовали. Но его влияние не ограничивается цветной расой. Он всегда будет вдохновлять борющуюся молодежь, стремящуюся к отличию, и его всегда будут считать образцом истинного красноречия. История, благодаря его совершенству и достижениям, предоставит ему место в плеяде достойных людей, чья слава не ограничивается какой-либо конкретной расой или страной. Он

“Одно из немногих бессмертных имен,

Которые родились не для того, чтобы умереть”.

ГЛАВА XIV. СМЕРТЬ ФРЕДЕРИКА ДУГЛАСА. — ЗАУПОКОЙНЫЕ СЛУЖБЫ В ВАШИНГТОНЕ, округ КОЛУМБИЯ


FРЕДЕРИК ДУГЛАС УМЕР внезапно от сердечной недостаточности в своем доме, Сидар Хилл, анакостия, округ Колумбия, 20 февраля 1895 года, в семь часов вечера, на семьдесят восьмом году жизни. До удара он, по всем внешним признакам, был в своем обычном добром здравии и настроении. Смерть пришла неожиданно, не предупредив о своем приближении.

Утром 20-го числа мистер Дуглас приехал со своей женой в сити, она отправилась в Библиотеку Конгресса, а он - на заседание Женского совета, который в то время заседал в Метзеротт-холле. Мистер Дуглас, как член Национальной ассоциации избирательных прав женщин, естественно, интересовался ходом всех собраний представительных женщин; отсюда его присутствие в Метзеротт-холле. По этому случаю он был удостоен особой чести, получив приглашение присутствовать на секретном деловом заседании Совета, с которого были исключены все лица, кроме членов. Когда он вошел в зал, президент, миссис Мэри Райт Сьюэлл, приостановила работу и поручила преподобной Анне Х. Шоу и мисс Сьюзан Б. Энтони сопроводить его к помосту. Затем зрители устроили ему овацию, каждая участница поднялась на ноги и помахала своим носовым платком. Он был настолько заинтересован ходом собрания, что остался на утреннем заседании и в четыре часа вернулся на дневное заседание, после которого вернулся к себе домой, куда прибыл около шести часов.

За обеденным столом семья разговорилась на темы, которые привлекли внимание Совета. После ужина та же тема была продолжена в восточной гостиной. В разгар разговора мистер Дуглас вышел в центральный холл, как вдруг упал на пол, не произнеся ни слова. Миссис Дуглас, быстро придя ему на помощь, сразу увидела, что он серьезно болен. Будучи одна в доме, она подбежала к входной двери и позвала на помощь. Несколько мужчин, привлеченных ее криками, поспешили ей на помощь. Немедленно был вызван врач. Через несколько минут прибыл доктор Стюарт Харрисон и использовал все средства, которые были в его силах, чтобы привести умирающего в чувство, но безрезультатно. Сердце прекратило свое слабое биение через двадцать минут после начала приступа, и, по-видимому, без борьбы и боли великая душа Дугласа перешла к своей окончательной награде.

Весть о его смерти быстро распространилась по Анакостии и Вашингтону и вызвала сильное волнение. Каждый, выражая слова сожаления и скорби, был готов засвидетельствовать высокий характер и ценность прославленных погибших.

Миссис Дуглас, выступая перед репортером в ночь смерти своего мужа, сказала:

В последнее время его здоровье было на высоте, и большая активность, с которой он сохранял интерес к событиям дня, никогда не позволяла ей предположить, что его энергия хоть в малейшей степени упала. Его никогда не беспокоили сердечные заболевания, и такой конец был далек ни от его мыслей, ни от мыслей кого-либо из его окружения. Она полностью оценила его общественную деятельность, и только вчера он говорил с ней о своей общественной жизни. Она выразила ему свою веру в то, что он все еще призван вести общественную жизнь, и он выразил свое огромное желание сделать это и почувствовал себя вполне способным и энергичным.

В качестве еще одного доказательства его очевидной бодрости здоровья он договорился выступить в тот же вечер в церкви А. М. Э. Кэмпбелла в Хиллсдейле. Мистер Дуглас испустил дух как раз в тот момент, когда прибыла карета, посланная отвезти его в эту церковь.

РИТУАЛЬНЫЕ УСЛУГИ.

Публичные заупокойные службы по Фредерику Дугласу прошли в Метрополитен-центре A. M. E.

Церковь в два часа дня в понедельник, 25 февраля. Частные службы ранее проводились в доме Дугласов преподобным. Хью Т. Стивенсон, пастор баптистской церкви Анакостии. В десять часов утра останки были перенесены в церковь Метрополитен, чтобы их могла увидеть публика. Тело было встречено у дверей церкви попечителями церкви Дж.У . Кромвелем, А. П. Гойнсом, Джоном А. Симмсом, Уильямом Беккетом, Иеремией Джонсоном, Джеймсом Риксом и Уильямом Терли; почетный караул выставил генерал Рассел А. Лагерь "Алжир", № 25, "Сыновья ветеранов", Мэрилендская дивизия, в парадной форме кавалерии Соединенных Штатов, отряд под командованием капитана Джадда Малвина, бывшего капитана Джона П. Тернера, лейтенанта Джорджа А. Скотта, капеллана Дэвида М. Тернера, подполковника Гамильтона С. Смита, сержанта Уиллиса Мэддена и сержанта Г. Х. Вудсона из десятого кавалерийского полка Соединенных Штатов. Членам почетного караула было приказано стоять в изголовье и изножье гроба, когда он покоился на возвышении в церкви. Красивые и многочисленные букеты цветов, присланные друзьями, обществами, школами и правительством Хайтьена, были собраны перед кафедрой.

День выдался необычайно ярким и приятным для этого времени года. На небе не было ни облачка. Солнце сияло во всю свою яркость, словно отдавая дань уважения погибшему вождю. Закрытие государственных школ для цветных, Говардского университета, предприятий, которыми руководили цветные мужчины, и общее прекращение повседневных занятий дали людям возможность в массовом порядке проявить уважение к великому простолюдину.

Задолго до того, как наступил час осмотра тела, вокруг церкви и на ведущих к ней улицах собралась бесчисленная толпа. В десять часов двери церкви открылись, и публика приступила к осмотру останков. Процессия, которая продолжалась с этого времени до закрытия дверей в 1.30 пополудни, вошла в восточную дверь, обогнула носилки и снова вышла через западную дверь. Невозможно было бы точно сказать, сколько человек вошло в церковь. Казалось, процессии не будет конца, и когда двери закрылись, не было допущено и половины ожидавших трона. Следующее цитируется из “Вашингтон Стар": "Когда в десять часов двери открылись, возникла толпа, чтобы посмотреть, не смогут ли пройти те, кто ждал вне длинной очереди, тянувшейся по Пятнадцатой улице, но полиция настаивала на идеальном порядке, и процессия людей с печальными лицами неуклонно вливалась в церковь через одну дверь и выходила через другую. Стражники постоянно предупреждали тех, кто задерживался дольше того момента, когда бросал мимолетный взгляд на лицо мертвеца. Некоторые встали бы и пролили слезы над гробом, но процессия продолжала двигаться, и на демонстрацию скорби не было времени, это была удивительно впечатляющая толпа людей. Там были седовласые старики, которые знали мистера Дугласа с тех времен, когда в этой стране началась борьба за расовую свободу. Отцы и матери поднимали маленьких детей, чтобы увидеть лицо своего чемпиона. Мужчины и женщины плакали, и у всех на лицах было выражение искренней скорби о смерти благодетеля. То тут, то там в длинном, настойчивом потоке людей появлялся кто-нибудь с цветком, листом папоротника или букетом, который молча клали на гроб. Так тысячи и тысячи людей в последний раз взглянули в лицо Фредерику Дугласу, величайшему из их расы в эту эпоху”.

В два часа пастор, преподобный Дж. Т. Дженифер, доктор медицинских наук, прочитав ритуал, вошел в церковь во главе похоронной процессии. Затем появилась миссис Дуглас под руку с Льюисом Х. Дугласом, старшим сыном покойного, другие дети со своими семьями и ближайшими друзьями; почетные носильщики покрова достопочтенный Б. К. Брюс, У. Х. А. Уормли, достопочтенный Дж. Джон Р. Линч, достопочтенный. Джон Ф. Кук, Э. К. Мессер, достопочтенный П. Б. С. Пинчбек, д-р К. Б. Первис, Л. К. Бейли, Джон Х. Брукс, Дж. Х.

Мериветер, доктор Джон Р. Фрэнсис, Ф. Г. Барбадос, Д. Л. Питчер, Б. Э. Мессер, достопочтенный. Джордж У. Мюррей и доктор Роберт Рейберн; Попечители и профессорско-преподавательский состав Говардского университета; делегация Женского совета. Среди выдающихся лиц в процессии были сенаторы Джон Шерман, Джордж Ф. Хоар, судья Верховного суда Соединенных Штатов Джон М. Харлан и профессор У. С. Скарборо из Университета Уилберфорса.

За кафедрой сидели ораторы и ряд специально приглашенныхлиц.

В первом ряду сидений сидели двенадцать носильщиков, взятых из рядов цветных почтальонов Вашингтона, в полной униформе: Джон Х. Джордж, Ричард Б. Питерс, Джон У. Карри, У. Х. Маршалл, У. Х. Коуэн, Х. У. Хьюлетт, Мерсер С. Александер, Джон Д. Батлер, Рэймонд Рассел и Дорси Севилла.

В алтаре сидело много пасторов городских церквей.

На мероприятии присутствовали делегации из Нью-Йорка, Филадельфии, Балтимора, Норфолка, Аннаполиса и других городов.

После того, как зарезервированные места в церкви в количестве пятисот человек были заполнены, двери были открыты для публики. В течение всего нескольких минут все места в огромном зале были заняты, и очень небольшая часть огромной толпы снаружи получила доступ.

Затем двери были закрыты, и богослужения начались при соблюдении следующего порядка: —

Гимн “Ближе, Боже мой, к Тебе”, читает доктор Дж. У. Беккет.

Молитва, преподобный Александр Краммелл, доктор медицинских наук

Спой гимн: “В своей расщелине, о Скала веков, Спрячь Ты меня”.

Чтение псалма xc. преподобным Дж. У. Худом, доктором философии, старшим епископом Церкви А. М. Э. Сион.

Пение хором: “Иисус, Спаситель мой, пришел в Вифлеем, Ища меня” и т.д.

Проповедь пастора, преподобного Дж. Т. Дженифера, д.т.н.

Дань уважения преподобному Х. Т. Стивенсону, пастору Баптистской церкви Анакостии.

Трибьют преподобного Ф. Дж. Гримке, доктора философии, читает профессор. Джордж У. Кук.

Дань уважения от доктора Дж. Э. Рэнкина, президента Говардского университета.

Слова и песня мистера Джона Хатчинсона.

Выступление г-на Хентьенса, секретаря Представительства в Хайтене.

Выступление епископа А. У. Уэймана, доктора медицинских наук, старшего епископа Церкви A. Μ. E.

Соло, мистер М. Х. Ходжес из Бостона.

Посвящение от миссис Элизабет Кэди Стэнтон, читает мисс Сьюзен Б. Энтони.

Выступление миссис Мэри Райт Сьюэлл.

Замечания преподобного У. Б. Деррика, д.т.н.

Чтение сообщений, профессор Дж. У. Кромвель.

Благословение епископа Р. С. Уильямса из Американской церкви C. Μ. E.

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ ПАСТОРА ЖИЗНИ ФРЕДЕРИКА ДУГЛАСА.

Умелую и красноречивую надгробную проповедь произнес его пастор, преподобный Дж. Т. Дженифер, доктор медицинских наук, он сказал: —

“Разве вы не знаете, что в этот день в Израиле пал князь и великий муж?” — II Сам., iii. 38.

“И услышал Я голос с неба, говорящий: напиши: отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе; да, речет Дух, чтобы они отдохнули от трудов своих; ибо дела их сопутствуют им”. — Откр. xiv. 13.

В прошлый четверг народы пяти континентов и островов с сожалением прочитали печальное сообщение: “Фредерик Дуглас мертв”.

Сегодня весь мир объединяется в сочувствии к нам, скорбящим о нашей великой потере в связи с этой смертью. Мы скорбим об уходе того, кто был нашим выдающимся и любимым лидером и самым ярким примером возможностей нашего народа, Фредерика Дугласа, представителя, всегда верного своему народу, его защитника, мудрого советника и бесстрашного защитника. Такая жизнь, как у него, сама по себе является речью, и это находит отклик.

Ни один человек не может произнести перед народом надгробную речь Фредерика Дугласа; он сам произнес ее своей жизнью и трудами. Он переживает пятьдесят лет богатой событиями истории своей страны. Семьдесят восемь лет он переживал самые волнующие эпохи в жизни своего народа на их земле конфликтов и страданий.

В нашем тексте говорится о “великом человеке“, павшем в национальной борьбе в Израиле. Все части истории являются притоками огромного целого, подобно тому как реки, впадающие в океан, помогают создавать единое целое.

Именно ведущие духи египетских, ассирийских, греческих, еврейских и римских народов сделали их столь мощными факторами мирового прогресса цивилизации. Каждый из этих народов в назначенное время занял свое место как часть этого огромного исторического процесса.

Евреи были крупными притоками мирового прогресса. Моисей, Давид, Абнер и им подобные продемонстрировали возможности своего народа в качестве лидера.

Когда эта Республика стала притоком этого течения событий, ими руководил Джордж Вашингтон, выдающийся среди своих последователей.

Но давайте не будем забывать, что русла всех без исключения притоков, впадающих в обширный поток человеческой истории и составляющих его, направляются Всемогущим Богом, чья скрытая рука направляет основное течение вперед, к улучшению и широчайшему счастью человечества.

В нашем тексте говорится, что Абнер был “великим человеком”. Мужчины показывают себя великими, поскольку демонстрируют свои способности в преодолении трудностей, в достижениях, которые приносят пользу человечеству. Где в истории мы находим более выдающийся пример этого, чем Фредерик Дуглас?

Какой вдохновляющий пример возможностей открыла перед молодыми людьми жизнь Фредерика Дугласа! Голодный мальчик—раб в брюках, дерущийся с собакой “Тип” за корку хлеба, - вывески сделаны его алфавитом. От этого он становится пожирателем содержания книг; носителем великих мыслей, оратором, писателем, лектором, редактором, писательницей, иностранным путешественником; спутником и советчиком великих мужчин и великих женщин. Он маршал Соединенных Штатов округа Колумбия, Регистратор деяний, иностранный дипломат, а затем комиссар Всемирной колумбийской выставки.

Ему нет равных по храбрости и способностям среди Гаррисона, Самнера, Филлипса, Уорда, Пейна, Рока и других храбрых и чистых мужчин и женщин в конфликте против рабства. Какой полной была его жизнь! Какой всесторонне развитой! Как она была вплетена в основу американской истории!

Когда говорилось или писалось о каком-либо важном вопросе, затрагивающем интересы его страны или благосостояние его народа, тогда с нетерпением ждали того, что мог сказать Дуглас. Потому что он всегда говорил что-нибудь, что придавало старой теме новую окраску и бросало на банальный вопрос новый свет.

Его всесторонний анализ и логичные выражения на кратком и лучшем английском языке заставили проницательный ум, хотя и предвзятый, сказать: “Мы никогда раньше не видели это в таком свете”. Следовательно, в письменной форме, или в ораторском искусстве с трибуны, или в общении Фредерик Дуглас никогда не был случайным человеком, но всегда осторожным, всегда способным и готовым; никогда не разочаровывал тех, кто его слушал. Когда вы оказываетесь в его присутствии, его простые, непритязательные манеры вскоре поражают вас величием его характера.

Его нежность сердца, любовь к маленьким детям и молодежи, его высокое уважение к женственности, с этим смелым сочувствием к человеческим страданиям повсюду, отмечали тенденцию его великой души. “Он считал человека человеком, а всех людей братьями”.

Поэтому, насколько приличествовало такому человеку умереть по такому случаю, с восторгом обсуждая такую тему!

Тот, чья жизнь была посвящена, как у мистера Дугласа, борьбе за мужскую свободу, по какому поводу и из какого места более подходящего для такой души совершить побег от труда к награде, чем из собрания женщин мира, которые стремятся к большей свободе и более высокому развитию своего пола в интересах жены, матери, дочери, сестры и дома!

РЕЛИГИОЗНЫЕ УБЕЖДЕНИЯ ФРЕДЕРИКА ДУГЛАСА.

Много было сказано и написано о религиозных убеждениях мистера Дугласа и о Фредерике Дугласе как о церковнике. То, что я вкратце скажу по этому поводу, будет соответствовать тому, что мне сказал сам мистер Дуглас.

Впервые я встретился с мистером Дугласом в доме моего отца в Нью-Бедфорде, штат Массачусетс, в 1862 году; с тех пор я хорошо его знаю. Газета Washington Post, в четверг, 21 февраля, сообщила: “Свобода для мистера Дугласа означала не только свободу личности. Он верил в безграничную свободу души и был блестящим борцом за нее”. Но пусть ни один молодой человек, склонный к скептицизму и любви ко греху, не будет обманут этим фактом и уведен в сторону от света и истины, следуя примеру мистера Дугласа.

Подумайте о том, что свобода души, к которой стремился мистер Дуглас, была не вседозволенностью, а духовной свободой в более широком смысле, чем он представлял ее в Американской церкви. Фредерик Дуглас был обращенным человеком.

Я слышал, как прошлым летом он говорил на методистской конференции в Джорджтауне, на которую его пригласил епископ Херст: “Я помню то время, когда я поклонился у алтаря в маленькой методистской церкви, которой я теперь владею, на Феллс—Пойнт, Балтимор; тогда и там я уловил поток света и с тех пор следую за этим светом!”

Мистер Дуглас порвал с Американской Церковью и с американской христианской догмой, когда увидел, что это сделано для того, чтобы санкционировать и защищать порабощение брата с его ужасными последствиями. Именно тогда он вышел за пределы своей страны и ее церкви, туда, где Христос для него был больше, чем символ веры, и его христианство превзошло его церковность. И с этого момента мистер Дуглас никогда не отступал назад; но он никогда не переставал почитать Бога человечества таким, каким он видел Бога.

В этом ужасном душевном конфликте мистер Дуглас сказал мне, что на какое-то время он впал в замешательство, но Бог послал ему избавление. Прошлой осенью в офисе своего сына Льюиса он объяснил мне этот конфликт в беседе о религии. Кризис был достигнут, когда закон о беглых рабах стал законом. Национальные владения превратились в охотничьи угодья поработителей, и любой гражданин мог быть превращен в ловца рабов. В то время он был редактором " North Star в Рочестере, штат Нью-Йорк.

Преподобный Генри Уорд Бичер, приехав в сити, зашел к мистеру Дугласу и спросил: “Мистер Дуглас, как ты?”

“Я полностью разбит. Покончил с вашей церковью, вашим христианством и вашим лицемерием. Вы отдали свою страну в рабство ловцам рабов, и ваша церковь санкционирует это так, как это разрешено Библией”. Мистер Дуглас сказал: “Мистер Бичер сел на крышку бочонка, взяв за основу текст: ‘Аллилуйя, ибо царствует Господь Бог всемогущий’ (Откр. xix. 6). После этого мистер Бичер в течение получаса углублялся в историю, в науку, разум и истины Священного Писания, а также в другие факты, как это мог только мистер Бичер. Когда я восстал, я восстал изменившимся и освобожденным человеком. Теперь, - сказал мистер Дуглас, - я нахожусь под попутным ветром Всемогущего”.

Мистер Дуглас несколько раз в течение нескольких месяцев выражал мне радость, которую он испытывал в Боге и духовной жизни. Он постоянно молился здесь, когда позволяли погода и здоровье. Он всегда называл это своей церковью и проявлял глубокий интерес к ее благополучию и к делам общины. Он несколько раз, прослушав утреннюю проповедь, хватал служителя за руку и говорил: “Сегодня утром я получил много наставлений, назиданий и вдохновения”. Несколько раз он рассказывал мне, как взволновал его душу доктор Дж. У. Беккет, когда пел:

Иисус, Спаситель мой, в Вифлеем пришел,

Рожден в яслях для горя и стыда.

О, это было чудесно! Как такое может быть?

Ищет меня, ищет меня.

Смерть положила конец долгой, полезной жизни этого великого, доброго и уникального человека. Мы не можем сказать о нем, как об Абнере, что он пал, но что он воскрес, и в этой большей степени его смерть подражает его истинным достоинствам и характеру. Сердца людей будут скреплены более тесными узами сочувствия к этому и к тем, для кого он так умело трудился.


Дуглас, успешный студент, рабочий, филантроп, патриот и лидер, был дан нам Богом, и Господь забрал его.

“Отныне блаженны мертвые, умирающие в Господе; да, речет Дух, да отдохнут они от трудов своих; ибо дела их сопровождают их”.

По возвращении мистера Дугласа из Национального совета женщин в прошлую среду, 20 февраля, колесница Божья встретила мистера Дугласа в коридоре его дома, когда без борьбы, в присутствии и в беседе со своей любимой женой, наедине с ними, дух перешел в лучшую страну на семьдесят восьмом году его жизни.

Он оставляет жену, двух сыновей, дочь и внуков оплакивать свою потерю. Он оставляет расу в горе, мир человечества в уважении и сожалении, но небо и земля объединятся, говоря: “Хорошо сделано, добрый и верный слуга; войди в радость твоего Господа”.

Отец, брат, лидер, прощайте! Дорогая семья, жена, сыновья, дочь, внуки и родственники, мы вверяем вас Богу всякой милости в этом вашем глубоком горе. Будьте уверены, что вы никогда не перестанете испытывать глубочайшее сочувствие и глубокое уважение благодарного человечества, за которое ваш великий руководитель отдал свою жизнь и все усилия.

Преподобный Хью Т. Стивенсон, пастор Баптистской церкви Анакостии, отдавая дань памяти мистеру Дугласу, говорил о высоком характере и выдающихся способностях покойного. Он был твердо убежден, что, когда предрассудки исчезнут, будущий историк напишет о нем как о величайшем человеке своего времени.

Преподобный Фрэнсис Дж. Гримке, который не смог присутствовать из-за смерти своей матери, в письме, которое зачитал профессор Джордж У. Кук, с любовью отдал дань памяти своего ушедшего друга.

Преподобный Дж. Э. Рэнкин, доктор философии, президент Говардского университета, отдавая дань уважения памяти почетных погибших, красноречиво сказал: —

“Он послал человека пред ними; он был продан в рабство; ноги его были закованы в кандалы; он был закован в железные цепи; доколе не исполнилось слово Его, слово Господне испытывало его”. — Псалмы cv. 17-19.

Есть только одна параллель жизни Фредерика Дугласа, и она содержится в Библии; Библии, которая превосходит всю остальную литературу. Ни одно повествование по естественному пафосу и красноречию так не напоминает мне историю любимого сына Джейкоба, как история Фредерика Дугласа. И я нахожу Бога как в одном, так и в другом. И, * подумайте, из всех людей его поколения, столь знаменательного великими событиями, оказавшего такое влияние на будущее человечества, ни одного человека нельзя поздравить больше — могли ли человеческие поздравления дойти до него, - чем этого человека, который сейчас спит в мраморе смерти перед нами. Бог сделал его великим; да, но Бог также дал ему великую возможность, и эта возможность появилась, когда он родился рабом.

Я чувствую пафос этого всеми фибрами своего существа, когда этот мальчик, без отца, без матери — если не считать того, что раз или два на его памяти она прошла двадцать четыре мили пешком, между заходом и восходом солнца, чтобы тайком поцеловать своего сына, — да, без начала дней, ибо мистер Дуглас никогда не знал дня своего рождения, находился в этой тюрьме рабства, медленно приходя в сознание себя и своего окружения. Но это было его обучением на долгие годы вперед. Это был единственный способ, которым он мог быстро стать свидетелем против великого зла, которое сокрушало тела и души миллионов. Это были секреты этой тюрьмы отчаяния, которые мир должен был узнать. И Бог дал ему красноречивый язык, чтобы рассказать о них. Каким бы завораживающим ни был шедевр Харриет Бичер-Стоу, красивыми и трогательными ни были изображенные сцены, драматичными ни были движения, мощными ни были очертания, мы все знаем, что это вымысел. Оно основано на факте. Но это повествование и есть факт.

И я говорю, что точно так же, как Бог послал Джозефа в Египет, готовясь к великим событиям, которые должны были последовать; чтобы спасти много людей живыми; точно так же, как Его слово испытывало его в доме Потифара и в египетских темницах, так было и с мальчиком, молодым человеком Дугласом. Когда он молился там с дядей Лоусоном, Бог препоясывал его для того дня, когда ему предстояло отправиться из города в город, из штата в штат пламенным вестником праведности; пересечь океаны, получить доступ во дворцы, возвысив великий громовой голос, который никто, когда-либо слышавший, никогда не сможет забыть или позабыть о его бремени. Так что я говорю, что Фредерику Дугласу повезло в несчастье, связанном с его рождением. Если бы он не был рожден матерью-рабыней, не хватало бы одного мощного фактора в великой работе, возложенной на мужчин и женщин его поколения. Бог хотел свидетеля. После того, как Данте написал свой “Ад”, жители Флоренции говорили, когда он шел по их улицам: “Вот идет человек, побывавший в аду!” Дело свободы хотело человека, побывавшего в аду; в аду человеческого рабства, свидетеля мрачных возможностей и переживаний системы, в которой он родился; который почувствовал, как железо входит в его собственную душу; который знал, что значит быть вынужденным тщетно тосковать по материнской любви; пробивать себе путь, дюйм за дюймом, к простейшим зачаткам человеческой речи, человеческого знания, к любой из прерогатив мужественности,

НАЧАЛО КОНЦА.

Я нисколько не недооцениваю работу, проделанную теми великолепными поборниками свободы, которые ввели этого двадцатипятилетнего молодого человека в очарованный круг своего бесстрашного красноречия; которые окрестили его своим одобрением, которые возложили руки на его голову, - Уильямом Ллойдом Гаррисоном, Уэнделлом Филлипсом и их единомышленниками. Но они нуждались в нем так же сильно, как и он в них. После их холодной и красноречивой логики, после их продуманной иронии и оскорблений, которых, какими бы могущественными они ни были, не хватало в тремоло голоса того, кто пострадал, того, чьи самые модуляции значили больше, чем их слова; когда этот человек восстал, как восстают из мертвых, как призрак того, у кого украли корону и скипетр мужественности, в то время как он путешествует из страны в страну, провозглашая неправоту и требуя справедливости, тогда был достигнут апогей. Этот человек сделал возможной работу таких людей, как Гаррисон, Филлипс, Самнер и даже Линкольн. Я не хочу использовать язык преувеличений. Это не соответствует случаю. Это не соответствует достойным манерам и методам человека, которого мы чтим, или провиденциальному движению, частью которого он так долго был. Но я верю, что рождение Фредерика Дугласа в рабстве было началом конца. И что это было так же необходимо его соратникам по борьбе с рабством, как и ему самому. Бог посадил там зародыш, который должен был разорвать жестокую систему на части. Это было так, как если бы он сказал: “Идите, вы, мудрецы Великой Республики; вы, Вебстеры и Клэи, жалкие вы все врачи. Я поставлю этого Самсона Свободы в вашем храме Дагона, и его смуглые руки еще будут обвивать его колонны до ушей верующих. Я вложу ковчег моего завета в душу этого человека, и придет время, когда ваш идол-бог будет лежать опрокинутым на нос перед ним”.

Я думаю, что Фредерика Дугласа следует поздравить с тем видом обучения, которое он получил — нет, с тем, что Бог предоставил ему через этих единомышленников по борьбе с рабством. Они считались выходцами с окраины земли, и все же многие из них получили образование в лучших школах Новой Англии и происходили из самых благородных семей Новой Англии. И когда он ездил за границу, для него было привилегией слушать таких людей, как Кобден, Брайт, Дизраэли, О'Коннелл, лорд Джон Рассел и лорд Броэм. Этих людей мистер Дуглас изучал, восхищался, анализировал. В его более продуманных выступлениях также прослеживается влияние первого и величайшего оратора Новой Англии Дэниела Вебстера. Но даже помимо великого американского оратора, чьи образцовые речи есть во всех наших школьных учебниках, мистер Дуглас отличался пылкостью и огнем. Ах, это был день, когда беглый раб слушал этого великого государственного деятеля на Банкер-Хилл. И однажды он сказал мне, что он в большом долгу перед стихами Уиттиера. Беседуя с мистером Дугласом, слушая его на публике, человек, знающий о его скромном происхождении и ограниченных возможностях, вполне мог бы спросить: “Откуда этот человек знает грамоту?” Но в искусстве, которым он сам владел в таком совершенстве, у него были лучшие учителя и примеры, которые могли позволить себе англосаксонские школы, в то время как ни у одного из упомянутых великих людей не было такой темы, как у него. Стоит только прочитать его жизнь, чтобы понять, насколько тщательно он совершенствовал свое общение с такими людьми, свои наблюдения за ними. Говардский университет, я полагаю, присвоил этому человеку степень доктора юридических наук, и были некоторые законы, с которыми никто не разбирался лучше, чем он. Но не было ни одного университетского чиновника, который мог бы подняться достаточно высоко, чтобы возложить венок себе на лоб. Это должно было быть сделано сверху, крылатым гением университета.

КОНТРАСТЫ ЕГО ЖИЗНИ.

Затем, в-третьих, мистера Дугласа следует поздравить с замечательными контрастами и противоположностями в его жизни. Если мы продолжим в Псалме, который я процитировал, мы прочтем: “Царь послал и освободил его, даже правителя народов, и отпустил его на свободу. Он сделал его господином своего дома и правителем всего своего состояния: связывать своих князей по своему усмотрению и учить своих сенаторов мудрости”. Царь, освободивший этого человека, был Царем царей, а не фараоном, как в древности, до тех пор, пока ангел войны не поразил первенца страны. Если не считать этого премьер-министра фараона, то, возможно, ни у кого из когда-либо живших людей не было таких крайностей и превратностей опыта, как у мистера Дугласа. Вероятно, нет ни одной цивилизованной нации на земле, которая не была бы ознакомлена с его замечательной историей.

Возможно, он никогда не испытывал большей гордости, чем в тот день, когда в качестве маршала Соединенных Штатов — должностного лица, некогда столь оскорблявшего чувства свободного народа из—за его участия в аресте и возвращении беглых рабов, - он сопровождал избранного президента Гарфилда из зала заседаний Сената на платформу портика, где тот принес присягу и произнес инаугурационную речь. Это был человек, который сбежал из соседнего штата Мэриленд, территория которого когда—то была местом, на котором стоит Капитолий; который дважды покидал свою родину, чтобы избежать ареста, сначала как беглый раб, а затем как соучастник заговора Джона Брауна; чьи друзья фактически заплатили сумму в 150 фунтов стерлингов — я сегодня утром еще раз прочитал купчую - чтобы выкупить его свободу от рабства, и который теперь действовал как представитель Соединенных Штатов в момент перехода от срока полномочий одного президента к сроку полномочий другого.

И если мы перейдем от его общественной деятельности к его частной, то какая более поразительная и необычная сцена, за исключением, возможно, прощения Джозефом своих братьев, когда-либо выпадала на долю человека, чем его визит к своему старому и умирающему хозяину спустя столько лет после его побега из рабства? Был ли когда-нибудь опыт более трогательный? Было ли когда-нибудь прощение более щедрое? Мы молимся: “Прости нам долги наши, как и мы прощаем нашим должникам”. Этому научил нас наш великий Учитель. Дух прощения - это основа, на которой мы стоим перед Богом, который так много может простить в нас; это дух, который подходит нам для царства небесного.

КРАСНОРЕЧИЕ МИСТЕРА ДУГЛАСА.

Теперь я перехожу к последнему пункту, с которым, как мне кажется, следует поздравить мистера Дугласа. Многие подумали бы об этом в первую очередь. Мистеру Дугласу повезло в его дарованиях оратора.

Красноречие - это добродетель. Этому нас научили немцы. То есть за любой красноречивой речью должны стоять добродетельный характер, подлинная правда и мужественность. Хитрый, лживый, бесчестный, непорядочный человек не может быть красноречивым. Он может обмануть только простых людей. Все его красноречие - притворство и насмешка.

У мистера Дугласа была властная фигура, властное присутствие, властный голос. Во всем этом есть лидерство. Там было нечто большее. Когда он поднялся на ноги, когда зрители увидели это достойное и серьезное, но доброе лицо, этот почтенный и провидческий облик, когда они услышали этот голос, это привлекло внимание и заставило всех замолчать в ожидании. Разговор с ним был внимательным и рассудительным сбором великих сил; подобно собиранию бури в небе; время от времени слышалось отдаленное бормотание, затем усиление ветра и гон облаков по горизонту; затем раздавались раскаты грома и вспышка молнии; затем облака откатывались, как занавес, возвращался солнечный свет, пение птиц и смех детей. Голос мистера Дугласа был несравненной глубины, громкости и силы. И за всем этим стояла великодушная, великодушно настроенная душа, которая не боялась человеческого лица и верила в живого Бога.

Мистер Дуглас никогда не терял чувства меры; никогда не испытывал чрезмерного восторга от своих успехов и свершений. Он был бескомпромиссен в своих суждениях и в то же время терпеливым официантом. Он обладал проницательностью и долгим ожиданием результата. Когда уходит великий человек, мы впервые начинаем видеть пространство, которое он заполнял, как будто горная вершина была удалена с нашего морального горизонта. Потребуется много времени, чтобы измерить консервативное и в то же время прогрессивное влияние этого великого человека, ибо он был велик, и велик в эпоху великих людей. Он был больше, чем его красноречивая речь; он был больше, чем его жизнь. Если вы пишете историю движения против рабства, он был велик там, оно было сосредоточено в нем и вокруг него; во время гражданской войны и периода реконструкции он был человеком, к которому обращались за советом президенты и сенаторы, к которому обращались миллионы людей, получивших избирательные права. Он учил сенаторов мудрости. Шекспир заставляет Марка Антония сказать над образом мертвого цезаря: “Мое сердце там, в гробу, с Цезарем”. Я знаю, что это значит сегодня. Мистер Дуглас обладал качествами, которые покоряли сердца. Ни один молодой человек не мог знать его, не испытывая к нему сыновнего почтения. И мудро будет для молодых людей, к которым он нежно обращался как к отцу, если они прислушаются к его советам, прочтут его жизнь, изучат его пример, будут жить так, как жил он.

ДУГЛАС, ЛИНКОЛЬН И ГРАНТ.

Мистер Дуглас был последовательным человеком. У него не было неустойчивых настроений или капризов. Были великие люди, которые отдалились от Авраама Линкольна, потому что, неся на своих плечах, как Атлас, этот великий американский мир, он, казалось, двигался так медленно. Они были легче нагружены и могли танцевать и нарезать каперсы на такой неровной дороге. Но не Фредерик Дуглас. Он видел, где Бог ходил по этому полю, и верил, что мистер Линкольн ходил с Богом. Были люди, великие люди, которые порвали с президентом Грантом. Но не Фредерик Дуглас. Он верил в человека, который до конца вел национальные сражения. А о Санто-Доминго он сказал: “Поскольку свобода и равенство стали законом страны, я выступаю за расширение наших владений всякий раз, когда и где такое расширение может быть осуществлено мирно и с честью”. Сегодня это более мудрое высказывание, чем тогда, когда оно было произнесено.

Если кто-то и имел право критиковать и ломать, если бы мог, государственную политику наших великих лидеров и руководителей в области свободы человека, то это был мистер Дуглас. Но он не так хорошо усвоил ни долг гражданина, ни искусство управления государством. В его обязанности входило предлагать и советовать, а затем терпеливо ждать. Лорд Биконсфилд сказал: “Все приходит, если человек только будет ждать”, а Филипп II: “Время и я против любых двоих”, и мистер Дуглас процитировал, если не сам был автором, эту великую пословицу: “Один с Богом - всегда большинство”. В этом большинстве он был доволен. Ибо он знал, что в Свое время Бог явит себя, совершая Свои великие дела. Именно это делало все его методы благородными. В этом человеке не было подлости. Он не участвовал в заговорах, интригах, злословии и подрывной деятельности. Он не был таким уж кротом. Он всегда был над землей, всегда действовал под открытым небом. Он не отравлял свое оружие и не наносил уколов убийце. Но, стоя в Божьем свете, он сражался с тем, что, по его мнению, было Божьими битвами против княжеств и держав, оружием человека. Он наносил сильные удары, но никогда не бил ниже пояса.

ЕГО СМЕРТЬ.

В своей автобиографии мистер Дуглас описывает тревогу, с которой миллионы людей наблюдали за наступлением дня, когда президент Линкольн пообещал обрушить молнии войны против рабства и дать лозунг “Свобода для всех” нашим доблестным солдатам в синем, чтобы посмотреть, будет ли это выполнено. Верный, как движение звезд, наказ пришел. Такого наблюдения у него не было, когда прошло несколько дней с тех пор, как он был освобожден от пут и немощей этой смертной тюрьмы, стены которой несколько пошатнулись за семьдесят семь лет пребывания в ней, где мы все ожидаем акта освобождения от нашего великого Вождя, Того, Кто прорвался сквозь прутья смерти и пролил свет на жизнь и бессмертие в Евангелии. Призыв прозвучал, когда всадники и колесницы Израиля прибыли к Илии прямо из великолепной славы, и прежде чем мы успели сказать “Отец мой”, великолепная небесная свита вернулась со своим освобожденным гостем, оставив после себя только прах.

Для мистера Дугласа было естественно вернуться сюда, в лоно методистской церкви. Здесь он сидел на этой задрапированной скамье, как сказал профессор Шедд, покинув свой стул, “Готовясь умереть”, говоря своей старой матери-церкви, что все прошлое прощено, повторяя в своем сердце слова Руфи, обращенные к ее матери Ноемини: “Твой народ будет моим народом, а твой Бог - моим Богом”, заново прячась, как он обычно пел в своем доме в Анакостии, в “Расселине Скалы”, которая была разбита на Голгофе. Она давным-давно сделала из него проповедника, прежде чем он стал оратором. Это было ожиданием и молитвой дяди Лоусона, когда он был еще рабом. Так что и здесь, подобно судну, совершившему множество трудных плаваний, но теперь возвращающемуся на последнюю якорную стоянку, мистер Дуглас каждый Божий день проводил со своим нежно любимым товарищем в этом святилище Божьем.

Назвать этого человека нерелигиозным, неверующим? Этот человек, чьи основы истины и праведности были установлены в Боге! Этот человек, с которым некто в облике Сына человеческого так часто ходил в более жаркой, чем печь Навуходоносора, печи. Этот человек с духом царства Божьего, как пели ангелы, глубоко внутри него! Нет, называйте его отцом, братом, мужем, другом! Разве мы забыли слова нашего Великого Освободителя в синагоге Назарета: “Дух Господа Бога на мне, потому что Он послал меня проповедовать пленным освобождение”? Разве мы забыли эпитеты, которые витали в воздухе в адрес нашего Учителя: “Вельзевул! Он изгоняет бесов через князя бесов”? Нежный с женской мягкостью, мудрый мудростью, превосходящей мудрость университетов, терпеливый, долготерпеливый и добрый, всегда готовый простить, всегда готовый подбодрить - вот человек, которого мы оплакиваем! Губы, с которых слетало такое золотое красноречие, глаза, из которых исходило такое сияние, сердце, в котором так сильно билось сочувствие ко всем Божьим угнетенным, руки, которые всегда были открыты и протянуты к несчастным; все это было его, все это принадлежало тому человеку, которого мы называли Фредериком Дугласом. Переживая перемены в величайший и наиболее насыщенный событиями период американской истории, он ни разу не потерял опоры под ногами; ни разу он не лишился общения с нашими величайшими; да, ни разу он не утратил своей власти над Богом.

Вот твой величайший сын, мой Мэриленд. Встань, чтобы поприветствовать его, когда он проходит мимо. Семьдесят семь лет назад ты дал ему рождение раба, но ты потерял его. Нация потребовала его — широкий мир. Ты, великий плантатор из Вирджинии, спящий на берегу Потомака, позволь реке принести тебе эту весть: “То, что ты сделал со своими рабами, мы сделали со своими”. Солдатская поступь больше не слышна вокруг твоего сна. И ты, душа-мученик, находящаяся под Божьим престолом, которой было дано возвестить о свободе миллионам мужчин, женщин и детей, чья участь была подобна участи этого человека, которые были таким образом “заперты в кабине, в клетке и заточены”, хотя в них был образ Божий, прими этот дух-мученика в свое небесное общество. И ты, великое Имперское государство, подарившее этому человеку дом, где он мог зарабатывать себе на хлеб и растить своих детей, в то время, когда ему негде было приклонить голову, и в широком течении великой реки которого спит прах величайшего капитана свободы, прими к своему сердцу и носи на груди, по мере того как века все больше и больше освещают человека Христа Иисуса, покрытую боевыми шрамами фигуру Фредерика Дугласа. Спи, вестник свободы в стране свободнорожденных.


Твое изгнание окончено. Тебе дарована свобода града Божьего. Приветствую тебя и прощай!

Проф. Джон Хатчинсон пришел присутствовать на похоронах, как единственный оставшийся в живых представитель знаменитой семьи Хатчинсонов и единственный живой представитель "старой гвардии” сторонников отмены смертной казни. Несмотря на то, что он нес бремя почти восьмидесяти лет, его длинные волосы и борода поседели от старости, походка была твердой, а голос сильным и чистым. Именно его семья так много сделала в прежние дни своими сладкими песнями, чтобы добиться освобождения раба. Он присутствовал, чтобы отдать дань уважения своему другу и коллеге по борьбе за отмену смертной казни. Рассказав о своей работе с мистером Дугласом, он упомянул сцены беспорядков в Нью-Йорке, когда Дуглас и Уорд, два освобожденных раба, вместе с белыми аболиционистами столкнулись лицом к лицу с разъяренной толпой. Он рассказал о других эпизодах из жизни мистера Дугласа — его борьбе против рабства и за права мужчин, — а затем тихим и нежным голосом пропел заупокойную оду мертвым, завершив припевом:

“Опусти его на дно, опусти на дно

Под травой или под снегом;

Какое ему дело? Он не может знать.

Уложите его на дно, уложите на дно”.

В отсутствие министра внутренних дел, который не смог присутствовать на похоронах, г-н

Хентьенс, секретарь посольства, представлял правительство Хайтьена. Он выразил на французском языке личное сожаление членов миссии в связи со смертью человека, которого все они знали и любили, а также сожаление республики Хайтянь по поводу потери того, кто был величайшим благодетелем своей расы.

Достопочтенный . Джон С. Дарем, бывший министр Соединенных Штатов в Хейти, который сидел за кафедрой, вышел вперед по просьбе и перевел на английский язык замечания г-на Хентдженса.

Епископ Балтимора А. У. Уэйман, чье знакомство с мистером Дугласом охватывало длительный период, сделал несколько уместных замечаний.

Затем с кратким обращением выступил преподобный У. Б. Деррик из Нью-Йорка, подробно остановившись на услугах, которые покойный оказал своей расе и человечеству.

Мисс Сьюзен Б. Энтони, выразив скорбь, которую она испытывала в связи со смертью мистера Дугласа, с которым ее общение было особенно сердечным и дружеским из—за схожих взглядов, которых они придерживались на избирательное право женщин и другие вопросы, представляющие национальный интерес, зачитала следующее письмо миссис Элизабет Кэди Стэнтон, которая не смогла присутствовать из-за болезни:

“Взяв в руки утреннюю "Трибюн", первые слова, которые попались мне на глаза, взволновали саму мою душу. ‘Фредерик Дуглас Мертв!’ Какие яркие воспоминания, густые и быстрые, пронеслись в моей голове и заворожили меня размышлениями о долгих годах, прошедших с нашей первой встречи.

“Прошедший суровую школу рабства, я впервые увидел его перед бостонской аудиторией, только что покинувшей страну рабства. Он стоял там, как африканский принц, сознавающий свое достоинство и власть, величественный в своих физических пропорциях, величественный в своем гневе, поскольку с острым умом, сатирой и негодованием он изображал горечь рабства, унижение подчинения тем, кто по всем человеческим добродетелям и способностям уступал ему. Его обличение нашего национального преступления, дикой и преступной фантазии о том, что люди могут владеть собственностью на человека, лилось потоком, который заставлял его слушателей трепетать.

Таким я впервые увидел его и, слушая, удивлялся, что какой-либо смертный человек когда-либо пытался подчинить себе существо, обладающее такими удивительными способностями, таким самоуважением, такой сильной любовью к свободе.

“Вокруг него сидели великие ораторы того времени, выступавшие против рабства, наблюдая за его воздействием на огромную аудиторию, полностью очарованную его красноречием, смеющуюся и плачущую по очереди от его быстрых переходов от пафоса к юмору. После Дугласа все остальные ораторы казались ручными. Сидя рядом, я слышал, как Филлипс сказал Лидии Марии Чайлд: “Поистине, этот мальчик, который только что окончил ”южный институт" (так называлось рабство), отбрасывает на нас всех тень".

"Ах, — ответила она, - железо вошло в его душу, и он знает о несправедливости рабства субъективно; остальные из вас говорят только с объективной точки зрения". - .

“Он обычно произносил проповедь в подражание методистскому духовенству из текста ‘Слуги, повинуйтесь своим хозяевам’, который люди никогда не уставали слышать. Часто после того, как он говорил час, со всех концов дома раздавались крики: ‘А теперь, Дуглас, прочти нам проповедь’. Некоторые из наших литературных критиков назвали это лучшим произведением сатиры на английском языке.

“В последний раз, когда я был в его доме в Анакостии, я спросил его, печатал ли он когда-нибудь эту проповедь. Он сказал: "Нет".

‘ Не могли бы вы воспроизвести это? ’ спросил я. Он сказал: ‘Нет, я не смог бы вернуть прежнее чувство, даже если бы попытался, и не стал бы, даже если бы мог. Благословения свободы, которыми я так долго наслаждался, и множество нежных дружеских отношений, которые у меня сложились с саксонской расой по обе стороны океана, преподали мне такие сладостные уроки прощения, что болезненные воспоминания о моих ранних днях почти стерлись, и я не хотел бы их вспоминать".

“Как оратор, писатель и редактор Дуглас занимает почетное место среди одаренных людей своего времени. Как деловой человек и государственный служащий он добился исключительного успеха; честный и прямолинейный во всех своих делах, он пользуется завидной репутацией.

“Как муж, отец, сосед и друг во всех социальных отношениях он был верен и непоколебим до конца. Он был единственным мужчиной, которого я когда-либо знала, который понимал всю унизительность лишения женщин избирательных прав. На протяжении всех долгих лет нашей борьбы он был знакомой фигурой на нашей платформе, у которой всегда найдется вдохновляющее слово. На самом первом съезде он помог мне провести резолюцию, которую я написала, требуя избирательного права женщин.

“Фредерик Дугласс не умер! Его великий характер надолго станет наглядным уроком в нашей национальной истории; его возвышенные чувства свободы, справедливости и равенства, звучащие на всех площадках нашей обширной страны, должны влиять и вдохновлять многие грядущие поколения!”

(Подпись)

ЭЛИЗАБЕТ КЭДИ СТЭНТОН,

Западная 61-я улица, 26, Нью-Йорк, 21 февраля 1895 года.

Миссис Мэри Райт Сьюэлл, президент Женского совета, выступила с короткой, но впечатляющей речью, в ходе которой она произнесла следующие слова: “Если наш маленький мирок стал меньше из—за его ухода, мы можем быть уверены, что за его пределами есть более широкий мир, который стал еще больше с его приходом”.

Профессор Дж. У. Кромвель зачитал ряд писем от выдающихся личностей, выражающих свою скорбь, вызванную смертью великого человека, и сожалеющих о том, что они не смогли присутствовать на похоронах.

Затем преподобная Анна Шоу вознесла горячую молитву.

Богослужения завершились благословением епископа Американской церкви C. Μ. E. Р. С. Уильямса.

В 5.30 носильщики вынесли гроб с останками из церкви к катафалку. Военный эскорт, состоящий из столичной стражи и отряда из ста пятидесяти человек из цветных лагерей Великой армии Республики, быстро построился в шеренгу, и процессия медленно двинулась к складу. По прибытии туда тело было помещено под военную охрану до 7.20, когда его перевезли по Пенсильванской железной дороге в Рочестер, штат Нью-Йорк, для погребения.

ГЛАВА XV. ПОХОРОНЫ В РОЧЕСТЕРЕ, Нью-Йорк


ВТОРНИК, 26 февраля, день, когда тело Фредерика Дугласа было предано земле на кладбище Маунт-Хоуп, навсегда останется незабываемым в истории Рочестера. В этот день город был в трауре и выражал свое уважение человеку, который столько лет был его выдающимся жителем. На общественных зданиях и многих деловых кварталах приспущены национальные цвета.

На вокзале в ожидании прибытия похоронного поезда из Вашингтона собрались городские власти: мэр Льюис, олдермены Эштон, Кук, Грин, Макмиллан, Дьюи, Харрис, Келли, Трейси, Калихан, Раубер, Фокс, Уорд, Пакнер, Адкенхед, Симмелинк и Декер; почетные и активные носители гроба; Лига Дугласа и бесчисленное множество людей, включая многих людей, которые знали мистера Дугласа во время его пребывания в Рочестере.

Поезд с телом прибыл на центральную станцию Северной Центральной железной дороги в 9.25 утра. Среди сопровождавших останки из Вашингтона были ближайшие члены семьи и несколько друзей. В это число были включены следующие лица: вдова, миссис Фредерик Дуглас; сыновья Льюис и Чарльз; дочь, миссис Р. Д. Спрэгью; две внучки, Эстель и Хэтти Спрэгью; внук Джозеф Дуглас; генерал Джон Итон, бывший комиссар по вопросам образования, представляющий попечительский совет Говардского университета, членом которого был мистер Дуглас; профессор Дж. Джордж У. Кук, представляющий профессорско-преподавательский состав того же учебного заведения, и мистер Джулиус Дж. Чилкоут, присланный в качестве представителя церкви Эсбери.

По прибытии поезда носильщики, благоговейно подняв гроб, отнесли его к катафалку, люди стояли молча с непокрытыми головами. Оркестр пятьдесят четвертого полка возглавлял процессию, и она немедленно двинулась маршем к ратуше. Это здание было красиво и изысканно украшено. Портик был задрапирован флагами и тяжелыми черными полотнищами. С потолка и стен главного коридора, где должно было покоиться тело, были подвешены национальные цвета и эмблемы траура.

Когда процессия достигла ратуши, гроб был водружен на катафалк, Лига Дугласа встала справа, а почетные носильщики - слева. Здесь тело пролежало в таком состоянии с 10 утра до 2 часов дня, и на него смотрели тысячи людей, включая многих видных граждан. Учащимся государственных школ в сопровождении своих учителей была предоставлена возможность осмотреть останки, для них были сделаны специальные приготовления.

Почетный караул в холле состоял из капрала Рэя Крейна и рядовых Джона Брикера, А. Бердселла, Дж. У. Шермана и Б. Р. Ордуэя из Восьмой отдельной роты Национальной гвардии; лейтенанта Шварца и патрульных Крона, Мура, Магуайра, Джонсона, Морана, Макалестера, Маллейна, Шепарда, Шолла, Клейна, Шиэна и Салливана из Полицейского управления.

Похоронный кортеж, покинувший мэрию в два часа, медленно направился к Центральной церкви. Оркестр пятьдесят четвертого полка, игравший похоронный марш, возглавлял процессию. Затем прибыла Восьмая отдельная рота под командованием капитана Х. Б. Хендерсона, за которой следовал взвод из сорока восьми полицейских под командованием капитана Макдермотта. Следующими на очереди были действующие и почетные носильщики гроба в экипажах, мэр, члены Общественного совета и экс-мэры. За ними следовал катафалк, запряженный четверкой белых лошадей в богатой попоне. Члены Лиги Дугласа сопровождали катафалк.

Когда кортеж прибыл в церковь, носильщики с телом вынесли гроб к алтарю, а органист заиграл похоронный марш. Затем по порядку следовали почетные носильщики, члены семьи и лица, сопровождавшие останки в город.

В центре церкви было зарезервировано пятьсот мест для семьи, несущих гроб, друзей, городских властей и организаций. После того, как они были заняты, оставшиеся места в большом зале для аудиенций церкви были быстро заполнены. За рассадку отвечал мистер Генри Х. Прайор.

Активными носителями гроба были К. П. Ли, Уильям Аллен, А. Х. Харрис, Р. Дж. Джеффри, Р. Л. Кент, Генри А. Спенсер, Ф. С. Каннингем и К. Б. Ли; почетными носильщиками были достопочтенный Х. С. Гринлиф, Дж. К. Пост, достопочтенный Дж. Джон Ван Вурхис, бывший мэр Генри Л. Фиш, Уильям Кэрролл, Ричард Карран, Чарльз У. Бриггс, Джордж К. Кларксон и Н. К. Брэдстрит.

За кафедрой сидели преподобный доктор Х. Х. Стеббинс из Центральной церкви, преподобный У. К. Ганнетт из Первой унитарной церкви, преподобный доктор У. Р. Тейлор из Пресвитерианской церкви Брика, преподобный доктор У. А. Эли из Африканской церкви Сиона, преподобный Дж. Э. Мейсон из Церкви Сиона А. М. Э., мисс Мэри С. Энтони, суперинтендант полиции Клири, мэр Льюис, олдермены Эштон, Кук, Грин, Макмиллан, Дьюи, Харрис, Келли, Трейси, Калихан, Раубер , Фокс, Уорд, Пакнер, Эйкенхед, Зиммелинк и Декер.

На гроб и вокруг алтаря было возложено множество цветов от друзей из Рочестера и из других городов. Пальмы и растения в горшках украшали переднюю часть кафедры, над которой были развешаны большие флаги и траурные эмблемы.

Заупокойная служба открылась гимном “Помяни ныне Создателя Твоего” в исполнении квартета, состоящего из господ Дж. Боумен, Хейс, Миллхэм и Лэрнед, после чего преподобный доктор Уильям Р. Тейлор из Кирпичной церкви вознес такую молитву:

“К Тебе, о Господь, мы возносим наши души.

“Мы находимся в присутствии ужасающей реальности и торжественной тайны — реальности и таинства смерти.

Но мы также стоим лицом к лицу с большей реальностью и большей тайной — реальностью и таинством человеческой жизни, которая была полна божественной доброты, божественных чувств и божественной силы.

“Только Ты, кто все еще продолжает создавать мужчин и женщин по Своему образу и подобию и делиться с ними Своей божественной природой; только Ты, кто по Своему Провидению управляет их делами, принося свободу и мир из их кровавых конфликтов и высшую праведность из самих их грехов; только Ты, кто зажег божественный огонь в душе этого человека, чье смертное тело мы сегодня должны похоронить в земле, кто дал ему его великое сердце и красноречивый язык и сделал его силой в тот волнующий и насыщенный событиями период, в который Ты бросил его судьбу". только Ты мог преподать нам урок своей жизни и через это сделать нас лучше способными служить Тебе и нашим ближним.

Поэтому мы умоляем Тебя о влиянии Твоего Святого Духа на наш дух, чтобы мы могли увидеть Тебя и осознать торжественные реальности, благородные возможности и неизбежную ответственность нашей жизни. Прости и очисти нас. Освободи нас от любой формы рабства; научи нас, веди нас, помогай нам, вдохновляй нас и спаси нас через Того, Кто научил нас молиться, говоря: "Отче наш, Сущий на Небесах”.

Затем преподобный доктор У. А. Эли, пастор церкви Сион А. М. Э., прочитал соответствующие случаю отрывки из Священных Писаний.

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ мистеру РИЧАРДСОНУ. Затем мистер Шерман Д. Ричардсон прочитал следующее оригинальное стихотворение: —

ДУГЛАС.

Я видел мэрилендского раба

Стойте на земле свободы.

Волны , которые когда - то нес " Мэйфлауэр "

Мы мчались к берегам Новой Англии.

Звездно - полосатый флаг продемонстрировал волю северян

На ветру со старого Банкер-Хилл;

И когда он упивался свободой

Я видел человека из крепостного права свободным.

Я видел его стоящим как монарх

С эдиктом Линкольна в руке,

С губами, настоянными на небесном огне,

С мыслями, которые всегда будут вдохновлять

Преображен на дерне Колумбии;

Живой образ Бога Свободы;

Воплощенная душа Свободы

Он выстоял — раса и земля были свободны.

Я снова увидел Божьего первопроходца

В великом покое на своих носилках.

Линии, которые показывали путь жнеца

Были смягчены последствиями смертей.

Но все же это лицо более величественно учило

О воле и силе, о проведенных битвах,

О победах, одержанных во имя Свободы.

Наконец-то корона, душа свободна.

ДАНЬ УВАЖЕНИЯ МИСС МЭРИ С. ЭНТОНИ.

Мисс Мэри С. Энтони начала свое выступление со слов, что, по ее мнению, женщины Рочестера должны сказать несколько слов в панегирике Фредерику Дугласу. Продолжая, она заговорила следующим образом: —

“Так редко случается, чтобы какой-либо человек, мужчина или женщина, родившиеся в самом неблагоприятном окружении, занимающиеся делом жизни в самых непопулярных областях, жили так, как жил этот муж и отец, чтобы увидеть, как мир приходит к признанию прекрасных принципов человеческого братства, что самое обнадеживающее и лучшее слово, которое можно произнести, - это поблагодарить Бога и набраться мужества.

Когда мы думаем о первых годах его жизни среди нас и сравниваем их с последним визитом, который он совершил сюда с президентской партией Харрисона, чтобы принять участие в открытии памятника солдатам, когда он был одним из почетных гостей на банкете в коттедже на пляже Онтарио, мы вполне можем воскликнуть: “Мир действительно движется".

“Борьба и испытания, а их было множество, которым Фредерик Дуглас подвергался в течение семидесяти восьми лет, сегодня воплотились в великое пророчество, этот час - начало исполнения.

“Признательность и любовь, которые мы, женщины Рочестера, испытываем к нашему другу и коллеге, невозможно выразить лучше, чем прочитав резолюции, принятые на заседании Национального совета женщин в Вашингтоне”.

Затем мисс Энтони зачитала мемориал, принятый Национальной конференцией женщин в Вашингтоне в связи со смертью мистера Дугласа.

ДОКТОР ГАННЕТ ПРОИЗНОСИТ НАДГРОБНУЮ РЕЧЬ.

Преподобный У. К. Ганнетт, пастор Унитарной церкви, был главным оратором на этом мероприятии. Отчасти это то, что сказал красноречивый священнослужитель: —

“Это повод для скорби, но, возможно, больше для гордости. Это впечатляющий момент в истории нашего города. Был человек, который, когда стал здешним соотечественником, жил в одном из самых скромных домов города; человек, цвет кожи которого подвергал его оскорблениям и порицанию, и человек, чья раса не позволяла ему посещать более богатые дома города.

“Этот человек сегодня вернулся домой. Он приехал не в окружении президентской свиты, как это было, когда он в последний раз приезжал в Рочестер, но он приехал в небольшом кругу своих самых любимых людей, и наш город вышел встретить его у своих ворот. На этот раз его приветствовали самым впечатляющим образом. Мэр города и другие официальные представители правительства оказали ему честь. Его несли по улицам, и люди стояли, приподняв шляпы, когда он проходил мимо.

“В нашей ратуше он похоронен с почестями, и даже ученики наших школ были распущены, чтобы они могли там увидеть его останки и рассказать своим детям, что для них было привилегией взглянуть в лицо Фредерику Дугласу.

И сейчас, в этот час, в этом самом городе собрались тысячи людей, чтобы оказать ему честь хотя бы своим присутствием. Эта демонстрация означает по крайней мере две вещи. Это личная дань уважения и безличная дань уважения. Это дань уважения не просто этому великому оратору, но и человеку, который явил перед глазами всей Америки вдохновляющий пример человека, который сделал себя сам. Не все американские граждане могут воспользоваться возможностями, которые предлагает им страна, но здесь был человек, который, когда его страна протянула ему руку помощи, хотя это была скудная рука, он воспользовался ею и создал еще больше возможностей для использования.

Могло ли быть более бесперспективное будущее до Фредерика Дугласа? Природа дала ему жизнь, но отказала ему в отце и почти лишила его матери. Он родился рабом в 1817 году, за сорок лет до того, как слово "Борьба с рабством" прозвучало в устах каждого гражданина Севера. Вы знаете, каким был Юг в то время, каким адом был для раба, пытавшегося добиться свободы для себя. Все Южные штаты были связаны между собой законами, направленными на то, чтобы прижать чернокожего человека к земле, а закон Севера требовал, чтобы беглые рабы были отправлены обратно в рабство. Вы знаете, что общественное мнение на Севере было настроено против рабства. В то время на Юге попытка раба научиться читать считалась преступлением, а поднять руку на белого человека - преступлением, караемым смертью.

Север поклялся отправлять беглых рабов обратно в этот Южный ад. Именно в это время родился Фредерик Дуглас. Чему он учился? Добрая хозяйка и суровый хозяин. У него не было никаких школьных преимуществ.

Ему было отказано даже в колледже вуд-пайл, месте обучения стольких людей, сделавших все своими руками. Добрая хозяйка, в своей невинности, действительно проинструктировала его по всем пунктам "А", "Б" и "В", но суровый хозяин всегда был готов отхлестать его по спине. Трудно сказать, что из этого принесло молодому рабу больше пользы, но и то, и другое сделало его тем Фредериком Дугласом, которого мы знаем. Если вы хотите узнать больше об этом, прочтите главу в его книге под названием ‘Моя последняя порка’. Прочитайте историю двухчасового боя семнадцатилетнего юноши со своим белым хозяином. Прочтите историю его окончательной победы. По его словам, эти два часа стали поворотным моментом в его жизни. По прошествии того времени он все еще был рабом, но в душе был свободным человеком.

Теперь в его груди загорелась надежда на свободу. Затем последовал его побег, а вскоре после него - речь в Нантакете. Говорят, лорд Байрон написал книгу, лег спать и проснулся знаменитым. Фредерик Дуглас отправился на маленький остров у побережья Новой Англии, произнес речь и сел знаменитым. С этого времени его карьера прославилась еще больше. Вы помните его как оратора, ибо многие из вас слышали о чуде его царственного красноречия, облеченного в поэтические тона того, кто когда-то был рабом. Именно тогда он жил среди вас спокойной жизнью, время от времени отлучаясь, чтобы прочитать лекцию, а затем возвращаясь, чтобы отредактировать свою статью, которую многие из вас прочитали.

Тем временем творилась история. Все ручьи непосредственно к востоку от Скалистых гор впадают в реку Миссисипи. Итак, в то время все потоки национальной жизни стекались в одну долину, и эта долина была долиной рабства. Последовала война. Война закончилась, и история была сотворена. Фредерик Дуглас стал свободным американским гражданином; он стал главным выборщиком штата Нью-Йорк; он стал маршалом округа Колумбия; он стал министром правительства Соединенных Штатов при Хейти; он стал лидером в ораторском искусстве и частью истории страны.

“Сегодня он здесь, в нашем присутствии, и мы отдаем ему дань уважения. Не только мы отдаем ему дань уважения, потому что он был человеком, сделавшим себя сам. Он был человеком с большим сердцем. У кого когда-либо было больше возможностей проявить великодушие? И кому когда-либо было нужно больше, чтобы проявить великодушие? Когда плеть сняли с его спины, черта все еще была подведена. У него всегда была возможность проявить чувствительность, но под этой хронической расовой чувствительностью, жертвой хронических оскорблений, билось сердце хронического прощения, сердце милосердия, постоянно растущего милосердия.

- Фредерик Дуглас был джентльменом по рождению.

Хотя он вырос в условиях оскорблений, он стал настоящим джентльменом. Это был Фредерик Дуглас. Если мы с вами никогда долго и громко не бросали вызов общественным настроениям наших дней, то никогда нас не ждет такая дань уважения, как эта. Именно потому, что он жил в темноте и холодном упреке, мы сейчас приносим ему тепло этой дани. Это не просто дань уважения этому человеку. Личная дань уважения теряется при мысли, что она преображается в безличное. Мы здесь чтим расу Фредерика Дугласа. Белые люди собрались здесь, чтобы воздать почести чернокожим. Вот пример царственного ума, царственного сердца, царственных манер; пример почитания его и его расы.

“Мне нравится думать не только о том, что из 150 000 жителей Рочестера всего трое или четверо будут выбраны двадцать лет спустя в качестве первых граждан, но и о том, что из этих двоих будут те, кто были рабами-мужчинами и рабынями-женщинами. И один из этих двух сегодня лежит здесь, перед нами. Мало кто в Рочестере когда-либо становился знаменитым на весь штат; очень немногие люди в Рочестере когда-либо становились знаменитыми на всю Америку, но вот человек, о котором газеты двух континентов напечатали передовицы за последнюю неделю. Он один из трех или четырех, кого можно назвать первыми гражданами Рочестера.

“У нас пока есть только один бронзовый памятник на площадях Рочестера. Будет ли следующий памятник Фредерику Дугласу, замечательному оратору и бывшему рабу? Я надеюсь на это. Если это желание осуществится, Фредерик Дуглас будет представлять не только личность, но и нечто более грандиозное. Этот бронзовый памятник, уже установленный в нашем городе, не только олицетворяет Авраама Линкольна, но и окружает бронзовую статую со всеми элементами, которые способствовали успеху Севера. Таким образом, жизнь этого человека зависит от представителя его расы. Оно олицетворяет весь тот грех рабства, через который оно пробило себе дорогу, заставляя это оскорбление истории нации изгибаться и ломаться.

“Я надеюсь, что этот памятник будет стоять на улицах Рочестера до того, как наши мальчики вырастут мужчинами. Частью истории нации является освобождение этого человека от рабства и освобождение его расы от оскорблений и предрассудков. Его жизнь охватывает весь путь от пробуждения национального сознания у немногих фанатиков борьбы с рабством до великого "аллилуйя конца", в котором не было и тени рабства. Мы не можем оказать честь этому человеку, не оказав уважения нации.

“Позвольте мне добавить одну замечательную фразу, величайшую из когда-либо произнесенных устами американца, и этими устами были уста Фредерика Дугласа. Это предложение состоит всего из шести слов, но они достойны Библии: —

“Един с Богом - это большинство".

“Это приговор для всех реформаторов. Нет необходимости бояться или колебаться, если вы едины с Богом и ваше дело правое. Фредерик Дуглас произнес эти слова. Те глаза, в которые вы часто смотрели, теперь невидящие, и тот голос, который пробуждал в вас самые глубокие и лучшие чувства, теперь молчит. Он вернулся домой”.

По просьбе мистера Джорджа У. Уолтона он исполнил адаптацию песни “Спрячь меня”. Это был любимый гимн мистера Дугласа. Другими выбранными композициями были "Lead, Kindly Light” и “Gathering Home”. Музыка была написана под руководством Джорджа У. Уолтона и Фрэнка Н. Мандевилля.

ОБРАЩЕНИЕ К ПРЕПОДОБНОМУ ДОКТОРУ СТЕББИНСУ.

Заключительную молитву и благословение произнес преподобный доктор Х. Х. Стеббинс из Центральной церкви. Он сказал: —

“Всемогущий Боже, который был нашим пристанищем во всех поколениях, в чьих руках наши жизни, кто определил границы нашего обитания, мы здесь благоговейно и смиренно, чтобы поклоняться Тебе, признавать пользу, которой наполнен каждый день, признавать наше многочисленное недостоинство, молить Тебя о дальнейшей милости и особенно смиренно склоняться перед этим божественным указом, который лишил нашу нацию одного из ее самых выдающихся граждан.

“Мы благословляем Тебя за этого человека. Мы благословляем Тебя, превыше цвета его лица и неволи его ранних лет, за то, что при таких скудных возможностях, несмотря на суровые лишения, крайнюю опасность, жестокие предрассудки и жестокие преследования, которым он подвергался, он был и оставался мужчиной.

“Мы благословляем Тебя за божественно заложенный инстинкт свободы, который, по сути, никогда не смог бы сделать его рабом какого-либо человека. Мы благословляем Тебя за характер, который он развил, за его непоколебимую преданность своей расе, за великие идеи, которые волновали его, за честное сердце, о котором он говорил в изобилии; за его верность убеждениям, за его непоколебимость и за его готовое и активное сочувствие; и мы благословляем Тебя за умелое перо и красноречивый язык, которые придали такое смелое выражение тому, что было в нем. Больше всего мы благословляем Тебя за его веру в Бога, веру, которая была вызвана любовью, которая очищала сердце и побуждала к разнообразным усилиям. Мы благословляем Тебя за то, что между рождением человека и его смертью пролегло так много плодотворных лет. Мы благословляем Тебя за храбрый бой, который он вел, за путь, который он так благородно завершил, и за веру, которую он сохранил. Несомненно, его ожидал венец жизни, и теперь он носит его. Несомненно, его приветствовали в высшей жизни словами: ‘Молодец, хороший и верный слуга’. Мы хотели бы добавить нашу дань уважения, благодарности, восхищения и привязанности. Мы благословляем Тебя за то, что так много добра, сотворенного людьми, живет после них, и за то, что тот, чьи бренные останки лежат перед нами, будучи мертвым, все еще говорит. Помоги нам услышать и усвоить урок, преподанный его выдающейся жизнью. Пусть наше восхищение вдохновляет на подражание, делает нас лучшими людьми, людьми Божьими, людьми веры, людьми действия, более верными убеждениям, более готовыми делать и отваживаться ради Бога и человека, ради страны и мира.

“Пролей бальзам утешения на жену и семью Твоего усопшего слуги. Утешь всех, кто скорбит об этом событии. Мы благодарим Тебя за сохранность этих драгоценных останков. Доставь их к месту упокоения, где мы будем с благодарностью и свято беречь их. Благослови наш город. Пусть в нашу муниципальную жизнь войдут такие законы и такое управление, которые сделают нас честным, счастливым, довольным и сплоченным сообществом. Благослови нашу любимую землю. Благослови нашего Президента и его ближайших советников, наш Конгресс, губернаторов наших штатов, судей наших судов и всех, кто обладает какой-либо властью. Помоги нам, вдохновленным жизнями достойных граждан, которые получили свою награду, культивировать праведность, возвышающую нацию. Благослови все земли и все народы, которые на земле живут. Пусть правительство станет более либеральным. Пусть Бог будет повсеместно признан Отцом, и пусть все люди будут жить вместе как братья.

“Благодать Господа нашего Иисуса Христа, и любовь Божья, и общение Святого Духа да пребудут со всеми нами. Аминь”.

В МАУНТ-ХОУП.

По окончании службы в церкви процессия перестроилась и медленно направилась к кладбищу Маунт-Хоуп. Улицы, по которым проезжал кортеж, были запружены огромными толпами людей. На каждом лице была написана скорбь, и много было добрых выражений, услышанных, когда великого поборника свободы и равных прав человека несли к месту его последнего упокоения.

Когда процессия достигла кладбища, преподобный доктор У. Р. Тейлор из Кирпичной пресвитерианской церкви провел в присутствии семьи и нескольких друзей заупокойную службу, простую, но впечатляющую. Затем тело было временно помещено в склеп. Позже оно будет предано земле на семейном кладбище, которое является одним из самых красивых мест кладбища Маунт-Хоуп.

ГЛАВА XVI.


ОПUNDAY, марка 10, 1895, большой собравшиеся в пятнадцатой улице Пресвитерианской Церкви, Вашингтон, округ Колумбия, чтобы услышать некролог дань, которую платят пастор, преподобный Дж Grimke, Д. Д., памяти г-на Дугласа. Доктор Grimke, в своей речи, дал полное и великолепный философский анализ жизни и характер покойного. Изучение этой проповеди будет поучительным и вдохновляющим.

ПРОПОВЕДЬ ФРЭНСИСА Дж. ГРИМКЕ, доктора философии

“И сказал царь своим слугам: разве вы не знаете, что в этот день пал князь и великий муж?” — II. Сэм iii. 38.

Вечером 20 февраля сошел со сцены величайший негр, которого когда-либо производила эта страна; один из самых прославленных граждан Республики и один из самых замечательных людей приближающегося к концу столетия. Шок, который вызвало сообщение о его смерти, был тем более поразительным, что оно было совершенно неожиданным. Ничто не указывало на то, что конец близок. Внезапно, неожиданно раздался призыв, и в одно мгновение благородная фигура, которую знали все люди и на которую им нравилось смотреть, была повержена.

Сказать, что мы скучаем по нему, что мы глубоко, безмерно опечалены мыслью о том, что мы больше не услышим его голоса и не увидим его лица на наших общественных собраниях, — что у нас больше не будет его большой, сильной руки, на которую мы могли бы опереться, и его мудрого совета, который вел бы нас в час тьмы и сомнений, в наших усилиях решить запутанные проблемы, которые все еще стоят перед нами как расой в этой стране, перед лицом жестоких расовых предрассудков, — значит лишь слабо выразить то чувство, которое мы все испытываем сегодня утром. Как Давид переживал из-за смерти Ионафана, так и мы переживаем. II. Царств i: 17-27. “И оплакивал Давид таким плачем Саула и Ионафана, сына его: * * * * Слава Твоя, о Израиль, померкла на высотах твоих! Как пали сильные! Не рассказывай этого в Гефе, не оглашай это на улицах Ашкелона, чтобы дочери Филистимлян не возрадовались, чтобы дочери необрезанных не восторжествовали. Вы, горы Гелвуйские, да не будет на вас ни росы, ни дождя, ни полей жертвоприношений; ибо там был низменно отброшен щит сильного, щит Саула, не помазанный елеем. От крови убитых, от тука сильных лук Ионафана не отворачивался, и меч Саула возвращался не пустым. Саул и Ионафан были прекрасны и приятны в своей жизни, и в своей смерти они не были разделены; они были быстрее орлов, они были сильнее львов.

“Как пали сильные в разгар битвы! Ионафан убит на твоих высотах. Я скорблю о тебе, брат мой Ионафан: ты был мне очень приятен; твоя любовь ко мне была чудесна, превосходя любовь женщин. Как пали могущественные и погибло боевое оружие!” Скорбь, глубокую, почти невыразимую скорбь, которую этот человек испытывал по своему умершему другу, мы испытываем по этому великому человеку, который теперь ушел за пределы нашего понимания, “в безмолвную страну, в страну великих усопших”.

Однако наша цель сегодня утром состоит не в том, чтобы воспользоваться случаем и излить наши жалобы, а скорее в том, чтобы оглянуться назад на эту замечательную карьеру, охватывающую период почти в восемь десятилетий, с целью составить некоторое представление об этом человеке, о нашем долгу перед ним и почерпнуть из его жизни мужество и вдохновение на будущее.

Я. ЧТО КАСАЕТСЯ МУЖЧИНЫ.

От природы он был отлит в великолепной форме, —

физически, интеллектуально и морально. Физическикаким великолепным образцом мужчины он был — высокий, прямой, массивный, и в то же время двигавшийся с грацией и проворством аполлона. С каким удовольствием Фидий или Микеланджело вырезали бы из мрамора или отлили из бронзы эту благородную форму и фигуру. Мне всегда было приятно просто смотреть на него. Его присутствие подействовало на меня, как некоторые отрывки из "сурового величия" Мильтона или как вид Монблана, поднимающегося из долины Шамуни, подействовал на Кольриджа, когда он впервые увидел это великолепное зрелище. Я думаю, все, кто соприкасался с ним, ощущали очарование его великолепного присутствия. Чем старше он становился, тем белее становились его локоны, тем поразительнее становилась его внешность, и все больше и больше он привлекал к себе внимания, где бы ни появлялся, будь то на наших улицах или на наших общественных собраниях. Никогда этот факт не производил на меня такого впечатления, как на великой Колумбийской выставке в Чикаго. Однажды утром я имел удовольствие пойти с ним в художественную галерею. По его словам, он хотел показать мне несколько вещей. Первое, перед чем мы остановились, была скульптура ”Умирающий Линкольн”. Мы стояли всего несколько мгновений, прежде чем вокруг нас собралась огромная толпа. Я был поглощен тем, что он говорил, и сначала не заметил этого, но он сразу оценил ситуацию — для него это была старая история — и сказал: “Ну что ж, они пришли, давайте пройдем дальше”. И куда бы он ни заходил в здание, повторялось одно и то же. Мне казалось, что его знали почти все; но даже люди, которым он был совершенно неизвестен, быстро привлекались его примечательной внешностью.

Интеллектуально, каким великолепным образцом человека он был! Его интеллект был очень высокого уровня. Он обладал умом поразительной остроты и проницательности, а также большой философской хваткой. Было удивительно, с какой готовностью он разлагал следствия на их причины и с какой легкостью добирался до основополагающих фактов и принципов любого предмета, который он пытался рассматривать. Следовательно, он всегда был грозным противником, с которым можно было столкнуться. Ни один человек никогда не скрещивал с ним шпаги, кого не заставляли признать, даже когда он не соглашался с ним, его трансцендентные способности. Он обладал способностью с первого взгляда видеть слабые места в позиции противника и с мастерством опытного диалектика знал, как использовать все имеющиеся в его распоряжении силы в форме фактов и принципов для опровержения того же самого. Для меня было постоянным наслаждением наблюдать за игрой его замечательных способностей ума, проявляющихся в его замечательных речах и опубликованных статьях. У него был сильный, могучий интеллект. Они называли его Мудрецом Анакостии: и таким он был — все, что подразумевает этот термин, — мудрым, вдумчивым, здравомыслящим, проницательным, дальновидным.

С точки зрения морали, каким великолепным образцом человека он был — возвышенным в чувствах, чистым в мыслях, возвышенным по характеру. Он жил и двигался на самом высоком уровне чистой и благородной мужественности. Никому никогда не нужно стыдиться называть его имя. Вот он стоит в безмятежном, прекрасном белом свете добродетельной мужественности. Более пятидесяти лет он был на глазах у публики, нередко в течение этого времени становясь объектом самой ожесточенной ненависти, и все же в течение всех этих лет, перед лицом сильнейшей оппозиции, когда против него бушевали самые худшие страсти, никто не осмеливался даже шепотом сказать что-либо унизительное о нем или каким-либо образом затронуть чистоту его жизни или честность и неподкупность его характера. В прошлой истории нашей расы среди нас были люди, которые были богато одарены интеллектуально и которые, подобно ему, также обладали редчайшим из дарований, могучим даром красноречия — люди, которые могли часами держать в восторге огромную аудиторию, слава о чьем красноречии дошла до нас; но когда вы сказали это о них, вы сказали все. Дальше этого ты не осмелишься пойти. Когда речь заходит о характере, который бесконечно превосходит все простые интеллектуальные способности или даже дар красноречия, мы вынуждены опускать головы и хранить молчание или отступать назад и прикрывать свой позор; но здесь не так. Никому не нужно опускать голову при упоминании имени Фредерика Дугласа или чувствовать необходимость молчания. Ни одному человеку никогда не нужно возвращаться назад, чтобы рассказать о чем-либо в своей жизни. Вот летопись, охватывающая период более пятидесяти лет, прочтите ее и приложите свою руку ко всему, что в ней есть, если сможете. Характер, харизма - вот что всегда обозначало его имя.

Физически он был великолепен, интеллектуально он был великолепен, и морально он был великолепен. Если бы его не было, какими бы ни были другие его дары и милости, он никогда не смог бы подняться до того места власти и влияния, которое он занимал на протяжении более чем одного поколения. Он никогда не смог бы завоевать для себя того всеобщего уважения, которым пользуется сегодня. Если бы он не был здоров морально, мы не были бы здесь сегодня, чтобы сказать то, что мы говорим, и не было бы такого собрания, которое собралось в этом городе неделю назад, в прошлый понедельник, чтобы отдать последнюю дань уважения его памяти. Это было потому, что в дополнение к восхищению, которое все испытывали перед его трансцендентными интеллектуальными способностями и его изумительным красноречием, существовало убеждение, что за всем этим, за пределами и превыше всего этого стоит чистая и возвышенная мужественность. Это было потому, что мы могли сказать о нем то, что Марк Антоний сказал о Бруте:

“Его жизнь была спокойной, и стихии

Так смешалось бы в нем, что Природа могла бы восстать.

И скажите всему миру, что это был мужчина”.

Одна из вещей, которой я особенно горжусь сегодня, заключается в том, что этот величайший представитель, которого когда-либо породила наша раса, был чистым человеком, человеком с незапятнанной репутацией, человеком безупречной честности характера, чей пример мы можем передать нашим детям и грядущим поколениям.

Давайте придадим этому большое значение, и пусть прозвучит приказ, пусть он прозвучит с каждой кафедры и из каждой школы, с каждой вершины холма и из каждой долины, что любой человек, стремящийся к лидерству среди нас, должен быть чист. В присутствии великолепного послужного списка, который находится передо мной, с полным знанием того, кем был этот человек, каковы были его чувства, я стою здесь сегодня и от имени Фредерика Дугласа говорю этой черной расе по всей этой стране: Встаньте за чистое лидерство; почитайте мужчин, и только мужчин, чей характер вы можете уважать, и чей пример вы можете передать своим детям.

“Боже, дай нам людей, —

Люди, которых не убивает жажда власти,

Люди, которых не купишь служебной добычей,

Люди, обладающие мнениями и волей,

Люди, у которых есть честь, люди, которые не будут лгать;

Высокие мужчины, увенчанные солнцем, которые живут над туманом

По общественному долгу и в личных мыслях”.

И таким был великий человек, память которого мы чтим сегодня.


“Прекрасна гора Сион, радость всей земли”, - написал Псалмопевец, глядя на Святой Город, и поэтому сегодня, глядя на этого человека, мы чувствуем, что в этой жизни есть красота, нравственная красота, которая есть для нас и останется для нас радостью навсегда.

Пытаясь проанализировать эту жизнь с целью составить о ней какую—то оценку, следует принять во внимание несколько вещей: обстоятельства, при которых она началась, препятствия, с которыми ей пришлось бороться, и то, чем она стала.

Относительно обстоятельств, при которых он родился. Их можно кратко изложить в двух утверждениях: (1) Он родился цветным человеком; он был отождествлен с презираемой расой, расой, у которой не было прав, которые белые люди были обязаны уважать. Положение цветных людей в этой стране — даже свободных цветных людей — восемьдесят лет назад было печальным, невыразимо печальным. На горизонте не было даже проблеска света. Все было темно, угрюмо и обескураживающе. (2) Он родился рабом, частью собственности, движимым имуществом, вещью, которую покупают и продают, надевают наручники и пинают ногами по воле другого.

Фундаментальным допущением, лежащим в основе системы рабства, была предполагаемая неполноценность негров - естественная, врожденная, предначертанная Богом неполноценность. Его великая цель состояла в том, чтобы вытеснить из него все благородные устремления, низвести его до уровня животного и сделать простым вьючным животным. Следовательно, для него было преступлением научиться читать и писать, почти думать. У него не должно было быть никаких собственных взглядов. Он должен был просто отражать взгляды других, быть послушным указаниям хозяина. Весь его этический кодекс был резюмирован в предписании: “Слуги, повинуйтесь своим хозяевам”. Этот человек родился при этой проклятой системе, системе, которая полностью игнорировала тот факт, что он был мужчиной или что он имел право осуществлять любые прерогативы мужчины. Это было не только преобладающим настроением на Юге, это было в значительной степени преобладающим настроением на Севере. Церковь и государство были в равной степени в союзе с Югом против негров. Почти весь Север был за рабство. Сказать хоть слово против рабовладельческой власти стоило почти человеческой жизни. Это было в Бостоне, Колыбели Свободы, когда “толпа в доспехах” протащила Гаррисона по улицам. Именно в штате Коннектикут была разрушена школа Пруденс Крэндалл за то, что она посмела принять цветных учеников. То, что сказал Теодор Паркер в своей великой проповеди, озаглавленной “Истинная идея христианской церкви", прекрасно отражает существовавшие в то время настроения Севера: “Разве здесь нет трех миллионов ваших и моих братьев в рабстве, безнадежных страдальцев дикой судьбы; отрезанных от цивилизации нашего века, варваров девятнадцатого века; изгнанных из мнимой религии христианского мира, язычников христианской страны; прикованных к свободе, неотъемлемо присущей человеку, рабов христианской республики? Разве крик негодования не раздается из каждого законодательного органа на Севере; разве пресса не воюет миллионами глоток, и голос негодования не раздается с Востока и Запада, из сердец свободных людей? О, нет! Здесь нет ничего из того, что взывает к величайшему греху этого века. Скала Плимута, освященная ногами, проложившими нации путь к большому владению свободой, вызывает не больше эмоций, чем самый гнилой камень во всех горах Запада. Тех немногих, кто мужественно говорит об истине и непреходящей справедливости, называют фанатиками; предлагайте тихо, чтобы они не испортили рынок. Великий Боже! и неужели дошло до того, что люди молчат о таком грехе. Это даже так. Тогда должно случиться так, что каждая церковь, которая осмеливается носить имя Христа, это самое дорогое имя для людей, разразится громом и молнией по поводу этого отвратительного зла. Это не так. Церковь нема, в то время как государство всего лишь молчит; в то время как слуги народа только спят, "Божьи служители’ мертвы”.

Таковы были условия, в которых родился этот человек, и таковы были неблагоприятные обстоятельства, с которыми ему пришлось бороться.

Оглядываясь назад на эту жизнь, внимательно изучая ее, как он сам ее описал, первое, что производит на нас впечатление и дает надежду на то, что из этого еще что-то может получиться, - это его бунт против системы, при которой он родился. Это утверждало его неполноценность, заявляло, что он был создан просто для удобства и удовольствия других. В глубине души он заклеймил это как ложь. Каким бы рабом он ни был, в его душе росло убеждение, что он мужчина. И из этого убеждения вытекало необходимое следствие: будучи мужчиной, он должен быть свободным. Байрон в своем “Шильонском узнике" говорит о "вечном духе разума, не скованного цепями”, и именно этот дух вошел в его душу, и он пришел туда никогда, чтобы никогда не угаснуть. Сознание того, что я мужчина, что я должен быть свободным, - это первые два шага в продвижении этой жизни вверх.

Вскоре был сделан третий шаг, когда он упросил свою любовницу о привилегии научиться читать и с ее помощью овладел алфавитом, получив таким образом ключ, который должен был открыть ему сокровища мудрости и знаний. Одна из самых трогательных вещей в этой истории - это рвение, жадность, с которой этот маленький мальчик-раб присваивал крохи знаний, которые были о нем. В воображении я вижу его сейчас, с учебником правописания, спрятанным под пальто, заставляющим служить себе своих маленьких белых товарищей по играм, которых он встречал на улицах, когда его посылали с поручениями или во время игр, — делая их своими учителями. Дух свободы не только шевелится в груди этого мальчика, но и жажда знаний овладевает им. Бессмертный разум, та чудесная вещь, которую мы называем интеллектом, начинает работать. Алфавит вскоре освоен, умение читать вскоре приобретено, и, по крайней мере, одна книга попадает в его руки - “Колумбийский оратор”, из которой он большими глотками вдыхал бодрящий воздух свободы, изучая высказывания таких людей, как Чатем, Фокс, Питт и других. Таким образом, его идеи расширились, а его желание быть свободным сильно усилилось. Теперь он начал остро осознавать истину того, что его хозяин сказал своей госпоже, запрещая ей продолжать наставлять его: “Учеба не принесет ему никакой пользы, но причинит большой вред, сделав его безутешным и несчастным”, ибо он стал более недоволен своим положением, чем когда-либо.

В этом настроении вскоре последовал четвертый шаг — была сформирована торжественная цель и решимость стать свободным. Это был естественный и логичный результат того, что происходило раньше. Я мужчина. Я должен быть свободен. Я буду свободен. Гаррисон сказал: “Я говорю серьезно. Я не буду оправдываться.

Я не буду уклоняться от ответа. Я не отступлю ни на дюйм, и меня услышат”. И в том же духе этот человек говорит: “Я буду свободен”. Никакая прокламация об освобождении, никакой росчерк пера бессмертного Линкольна не давали ему свободы. Он написал свою собственную прокламацию об освобождении; он собственными руками сбросил оковы со своих конечностей. Третьего сентября 1838 года он навсегда повернулся спиной к рабству и спокойно поселился в городке Нью-Бедфорд, штат Массачусетс, где трудился, добывая уголь, копая подвалы, работая на пристанях и делая все, что считалось почетным, чтобы честно зарабатывать на жизнь себе и своей семье. Пусть наши молодые люди примут это к сведению: это может дать им подсказку или предложение, которое может пригодиться им в будущем. Этот человек не стыдился работы. Нам трудно представить, что он добывал уголь, копал погреба и работал простым рабочим на пристанях; и все же он это делал и не стыдился этого. Любой честный труд был почетен в его глазах. В его новых условиях, чтобы не умереть с голоду, ему было необходимо работать, и он работал, и упорно. Однако в разгар своей борьбы за сохранение души и тела вместе он не забывал, что у него также был разум, который нуждался в подпитке. У него все еще было желание совершенствоваться, старая любовь к знаниям все еще горела в нем. И поэтому все свободное время, которым он мог располагать, он отдавал развитию своего ума. Он читал книги и газеты, особенно этот великий источник антирабовладельческой мысли и настроений — Освободитель. Эту статью он внимательно читал, неделя за неделей, по мере того, как она выходила, со все возрастающим интересом и прибылью. И так продолжалось до 1841 года, когда совершенно неожиданно для него самого и всего через три года после побега из рабства он привлек к себе внимание, а затем начал свою замечательную карьеру, которая закончилась всего две недели назад, в прошлую среду. Каким бы невероятным это ни казалось, за короткий промежуток в девять лет после своего побега он читал лекции перед огромной аудиторией как в этой стране, так и в Англии, очаровывая их магией своего красноречия и мастерскими призывами в защиту своих порабощенных братьев, а также был редактором газеты, которая стояла в одном ряду с такими изданиями, как The Liberator, The Anti-Slavery Standardи другими. Самое замечательное во всем этом не то, что он мог выступать перед большой аудиторией и редактировать статью, а то, что он умел делать все это так хорошо. Люди слушали его с удивлением, задавались вопросом, даже сомневались в правдивости его истории, задавались вопросом, не были ли его речи и передовицы написаны не для него. Им казалось невероятным, что он когда-либо мог быть рабом, или что он так недавно совершил побег, или что у него не было никаких преимуществ в образовании. Некоторые прямо заявили, что они в это не верят. Они должны были либо опровергнуть его историю, либо признать, что он был вундеркиндом. А к этому они не были готовы. Даже многие из тех, кто был настроен дружелюбно, в то время не были вполне готовы признать возможность появления негритянского вундеркинда. Однако их сомнения не остановили его. Пока они ломали голову и философствовали о нем, он неуклонно двигался вперед. День за днем он продолжал расти, расширяться, развиваться. Все больше и больше он привлекал к себе внимание, и все больше и больше давал о себе знать. Прошло совсем немного времени, прежде чем он пробился в самые первые ряды и занял свое место рядом с величайшим из лидеров движения против рабства. Пятьдесят пять лет назад этот человек был неизвестен лишь немногим в городе Нью-Бедфорд. Сегодня его знают повсюду. Пятьдесят пять лет назад имя Фредерика Дугласа было не более чем любым другим именем; сегодня это одно из самых почитаемых имен на земле. В среду, 20 февраля, когда он скончался, весь цивилизованный мир обратил на это внимание и признал, что пал один из великих людей земли.

The Star этого города, комментируя его смерть, говорит: “Из замечательных людей эта страна произвела, по крайней мере, свою долю, и среди тех, чье звание выдающегося человека не может быть оспорено, фигура Фредерика Дугласа должным образом бросается в глаза. Рожденный в неволе и годами сдерживаемый антиобразовательной средой, он, тем не менее, достиг величия, которое вознаграждает добросовестные усилия лишь немногих ”.

The Philadelphia Press сообщает: “За смертью Фредерика Дугласа последовало широкое общественное оповещение о оказанных ему почестях, внимании, с которым к нему относились, и должностях, которые он занимал. Но стоит помнить, в интересах справедливости и равенства — двойной обязанности Республики, — что эти почести и это внимание были бесконечно меньшими, чем он получил бы в любой другой цивилизованной стране мира ”.

Бывший редактор Philadelphia Inquirer говорит: “То, что вихрь времени вершит свое возмездие, никогда не было лучше проиллюстрировано, чем во вчерашних газетных колонках о смерти. В одной колонке внушительные заголовки возвещали о кончине Фредерика Дугласа, бывшего раба, из округа Талбот, штат Мэриленд. Еще две строки послужили хроникой смерти последнего Чарльза Кэрролла из Кэрролтона. Последний унаследовал огромное богатство и гордое имя в американских анналах. Другой родился как одушевленное движимое имущество без имени, взяв гордое имя хозяина, которому он принадлежал, а затем заменив его именем Дугласа с двойной буквой "с’. Один из них произошел от предка, подписавшего Декларацию независимости. Другой оставил детей и внуков, которые с гордостью называют его предком, который помог сделать возможным провозглашение Эмансипации. Это две наши великие хартии свободы. Когда история вынесет свою окончательную награду, она не отдаст Чарльзу Кэрроллу из Кэрролтона более высокого места за Великую хартию вольностей, которая оставила чернокожих порабощенными, чем Фредерику Дугласу за труд всей жизни по обеспечению того, другого, который смыл пятно с герба нации. Это было бессознательное осознание банальности Декларации независимости, что все люди созданы равными, которая так долго была насмешкой над тем, что не все люди были свободны, что газеты должны были почти игнорировать потомка ”подписавшего", отдавая дань уважения некрологу герою, рожденному в рабстве, который заслужил известность большую, чем когда-либо давала родословная ".

The Philadelphia Record гласит: “Фредерик Дуглас был самым известным гражданином Вашингтона. Ни у одного другого вашингтонца, белого или черного, нет такой всемирной репутации, как у него. Действительно, если задуматься об этом, то трудно было бы назвать какого-либо другого человека, белого или чернокожего, во всей стране, который был бы так же хорошо известен, как Фредерик Дуглас, в каждом уголке мира. Линкольн и Грант были такими людьми, но сейчас я не могу вспомнить никого, кроме президента Кливленда и экс-президента Харрисона, которые, так сказать, являются по должностинашими мировыми знаменитостями. Доктор Холмс был последним из наших литераторов, получившим такую всемирную известность, и ни один другой класс мужчин или женщин, по-видимому, не произвел на свет международного характера в наше время. Наших великих юристов, возможно, знают юристы по всему миру; наших великих врачей - врачи, священнослужителей - священнослужители, журналистов - журналисты, бизнесменов -бизнесмены и так далее; но где мужчина или женщина, которых знают во всех странах люди всех классов?” Это всего лишь примеры многих комментариев, вызванных его смертью.


В истории нашей страны были и другие люди, которые прошли путь от скромного начала до вершин власти и влияния.’ Линкольн был железнодорожником, Грант - кожевенником, Гарфилд - машинистом на канале. Однако этим людям не приходилось преодолевать таких препятствий, как этому человеку. Они не отождествлялись с презираемой расой. Они не были рождены рабами. Общественное мнение не было настроено против них. Школы и колледжи страны не были закрыты для них. Для них были открыты все пути, однако в его случае все было наоборот. И все же, несмотря на его окружение, на все, что его обескураживало, на препятствия, подобные горам, возвышающимся перед ним на каждом шагу, благодаря чистой силе его характера, почти сверхчеловеческим усилиям, — ибо сейчас, когда мы оглядываемся назад на ту жизнь, это кажется почти чудом, —

“Продолжайте, напрягая сердце, колени и руки,

Через длинное ущелье к далекому свету он победил

Его путь наверх”,

на место рядом с ними. И там он стоит и будет стоять; и не из-за терпения, но по праву. Действительно, принимая во внимание все обстоятельства, когда мы вспоминаем, с чего он начинал и где закончил, в каком окружении находился и кем стал, он, как мне кажется, является самым заметным и ярким примером того, какие способности, мужество, характер и упорный труд могут помочь сделать великую и почетную карьеру, несмотря на неблагоприятные обстоятельства. Его пример колоссален, если позаимствовать выражение Теннисона, да, это единственное слово, которое его выражает, колоссальный.

Во-вторых, обратите внимание, пожалуйста, на наш долг перед этим человеком. Почему мы, как раса, должны чтить память Фредерика Дугласа? Кем он был для нас? Что он для нас сделал? Невозможно полностью оценить его заслуги; и я не буду пытаться сделать это в то ограниченное время, которое есть в моем распоряжении сегодня утром. Однако можно сказать несколько вещей, которые позволят нам, по крайней мере в некоторой степени, приблизиться к величию этих услуг.

Во-первых, он посвятил благополучию этой расы свое великолепное ораторское искусство. Кто когда-либо слышал его, сможет когда-нибудь забыть? Кто из нас не испытывал трепета от его магнетических высказываний? И они говорят нам, что в последние дни он был ничем по сравнению с тем, кем он был в расцвете своей великолепной мужественности. Этот язык пламенного красноречия он дал этой расе; и кто может оценить влияние этого голоса, когда он прозвучал во всех частях этой страны в защиту своих угнетенных и порабощенных братьев? Куда бы он ни приходил, он привлекал огромную аудиторию. В 1852 году на собрании в одном из больших залов Филадельфии он в течение двух часов выступал перед аудиторией, заполнившей все места и проходы. Пробило десять часов, и он остановился под крики “Продолжайте, продолжайте”. Он остановился и сказал: “У меня не часто бывает возможность поговорить с такой аудиторией друзей. Вы, кто стоит, конечно, устали. Мы сделаем пятиминутный перерыв и позволим удалиться всем, кто пожелает”. Время истекло, и он говорил еще час с четвертью, и ни один мужчина или женщина не ушли. Три часа с четвертью - долгий срок, чтобы сидеть и слушать, гораздо больше - чтобы стоять, и все же сила его красноречия была такова, что люди забывали, что они стоят, и переставали обращать внимание на время.

Автор "Нью-Йоркского евангелиста" описывает сцену, которая произошла в этом городе и которая даст нам некоторое представление о том, какое впечатление производил этот человек, когда он переходил с места на место, как живой протест против варварства рабства. Он говорит: “Когда Энтони Бернса схватили охотники за рабами на улицах Бостона, а Дред Скотт был передан в Миссури своим похитителям по решению Верховного суда, пришел конец терпению, предел выносливости был пройден, власть рабов унизила нацию. В те дни политикам было необходимо "приводить корабль в порядок’ с необычайной бдительностью и ловкостью. Для них Дуглас казался призраком поражения. Если он поднимал эти некогда скованные руки перед людьми, еще до того, как они улавливали дрожащие нотки его волшебного голоса, их охватывали неконтролируемые эмоции. Оказавшись в старой бродвейской церкви Табернакль, заполненной до самого купола, когда объявили о приходе Дугласа, огромная толпа вскочила как один человек, и гимн "Марсельеза" с припевом "Свободная земля, свободное слово, свободная пресса, свободные люди" разнесся по дверям и окнам, перегородив улицу замешкавшимися слушателями на сотню ярдов в обе стороны. Тем временем Дугласс стоял, опустив голову, по его щекам текли крупные слезы”. Само его присутствие часто оказывало большее воздействие, чем красноречие других людей.

Во-вторых, он посвятил служению своей расе все свое время и все силы своего тела и разума. Он трудился не покладая рук. Он действовал мгновенно в сезон и не в сезон. Он работал днем и ночью. Он был при деле, и всегда при этом. Удивительно, что его железное телосложение не пошатнулось. Он сам рассказывает нам, что раньше писал весь день, а потом садился на поезд, уезжал ночью и выступал, возвращаясь тем же вечером или рано утром следующего дня только для того, чтобы возобновить свою работу за письменным столом.

Помимо того, что он писал и выступал, он также был активным агентом Подпольной железной дороги, и из его дома многие беглецы пересекали границу и попадали в Канаду. Он трудился и многими другими способами.

Некоторые люди говорили, что Дуглас был эгоистичен, что он всегда заботился о своих собственных интересах, подразумевая, что он думал не столько о расе, сколько о себе. К этой низменной инсинуации, поскольку это единственный термин, который должным образом ее характеризует, я испытываю только крайнее презрение. Когда я думаю о том, как богато был одарен этот человек, о великих услугах, которые он оказывал свободе, и вспоминаю, что его жалованье составляло всего четыреста пятьдесят долларов в год; когда я думаю о его самоотверженных усилиях продолжать работу над своей газетой, "Полярная звезда", вкладывая в нее каждый цент, который он мог, даже заложив дом через свою голову, я говорю, что не верю этому. Я внимательно прочитал его биографию и имел честь близко знать его в течение ряда лет, и, оглядываясь назад на те годы, я не могу вспомнить ничего, что каким-либо образом оправдывало бы подобное обвинение. В кратком изложении, которое он дает в конце второй части своей жизни, мы получаем истинное представление о духе, который вдохновлял его на протяжении всей его долгой и богатой событиями жизни, а также о мотивах, побудивших его сделать запись об этой жизни. Он говорит: “На этих страницах будет видно, что я прожил несколько жизней в одной: во-первых, жизнь раба; во-вторых, жизнь беглеца из рабства; в-третьих, жизнь сравнительной свободы; в-четвертых, жизнь конфликтов и сражений; в-пятых, жизнь победы, если не полной, то, по крайней мере, гарантированной. Тем, кто страдал в рабстве, я могу сказать, что я тоже страдал. Тем, кто пошел на некоторый риск и столкнулся с трудностями в бегстве от рабства, я могу сказать, что я тоже терпел и рисковал. Тем, кто сражался за свободу, братство и гражданственность, я могу сказать, что я тоже сражался. И тем, кто выжил, чтобы насладиться плодами победы, я могу сказать: я тоже живу и радуюсь. Если я слишком подчеркиваю свой пример для хорошего вкуса моих кавказских читателей, я прошу их помнить, что я написал частично для поощрения класса, чьи устремления нуждаются в стимуле успеха.

“Я стремился показать им это знание

может быть достигнуто в трудных условиях; что бедность может уступить место компетентности; что неизвестность не является абсолютным препятствием для отличия и что путь к благополучию и счастью открыт для всех, кто будет решительно и мудро следовать по этому пути; что ни рабство, ни побои, ни тюремное заключение не должны подавлять самоуважение, подавлять мужественные амбиции или парализовывать усилия; что никакая сила вне его самого не может помешать человеку сохранить честный характер и полезное отношение к своему времени и поколению; что ни учреждения, ни друзья не могут выстоять в гонке, если у него нет сил стоять на собственных ногах; что нет необходимости в том, чтобы кто-то другой участвовал в гонке. в мире нет силы, на которую можно было бы положиться, чтобы помочь слабым против сильных или простым против мудрых; что расы, как и отдельные люди, должны выстоять или пасть в зависимости от своих собственных заслуг. Я призывал их полагаться на собственные силы, самоуважение, трудолюбие, настойчивость и экономию. Сорок лет моей жизни были отданы делу моего народа, и если бы у меня было еще сорок лет, все они были бы свято отданы одному и тому же великому делу”. В этом нет ни малейшего намека на эгоизм. Если когда-либо жил человек, который носил эту расу в своем сердце, который желал видеть ее успешной и который искренне трудился за ее свободу, за ее возвышение, за ее защиту законами и для того, чтобы у нее были равные шансы в жизненной гонке, то этим человеком был Фредерик Дуглас. Он любил эту гонку всей глубиной и силой своей великой души. Одна из самых трогательных вещей, которые я когда-либо слышал о нем, была рассказана мне другом. Он случайно зашел в дом, когда мистер Дуглас готовил свою великую речь о безобразиях на Юге. Он пригласил этого друга в свой кабинет и прочитал отрывки из этой речи, и когда он дошел до той части, в которой описывались страдания наших бедных братьев на Юге, каким бы великим и сильным человеком он ни был, слезы потекли по его щекам и заглушили его речь, так что он не смог продолжить. Скажите мне, что этот человек был эгоистом, что он думал только о себе! Пройдет много времени, прежде чем у этой черной расы появится другой Дуглас, на которого можно будет опереться, много времени, прежде чем она найдет другого человека, который будет носить это в глубине своего сердца, как носил это он. “Сорок лет своей жизни я отдал делу моего народа, и если бы у меня было еще сорок, все они были бы свято отданы тому же великому делу”, - это высказывание не эгоизма, а великой души, главным желанием которой было благо его народа. Как евреи-изгнанники относились к Святому Городу: “Если я забуду тебя, о Иерусалим, пусть моя правая рука забудет о своей хитрости. Если я не помню тебя, пусть мой язык прильнет к небу, если я не предпочитаю Иерусалим своей главной радости”, - так чувствовал он по отношению к этой расе. Это всегда занимало главное место в его мыслях, и он ни на минуту не забывал об этом.


В-третьих, во многом благодаря влиянию мистера Дугласа цветному мужчине было позволено взвалить на плечо свой мушкет и нанести удар за свою собственную свободу и за сохранение Союза. В главе одиннадцатой его жизни, под названием “раскол и войну”, он говорит: “когда правительство упорно отказывался применять цветные войска; когда Прокламация об освобождении генерала Джона К. Фремонта, штат Миссури, было изъято; когда рабы были возвращены из нашей линии к своим хозяевам; а когда солдат Союза были дислоцированы около дома Вирджинии для охраны и защиты мастера при проведении своих рабов; когда солдат Союза сделал себя более активно пинать цветных мужчин из их лагеря, чем в Расстрел повстанцев; когда даже мистер Линкольн мог сказать бедный негр что он был причиной войны.’ — Я по-прежнему верил, и говорил, как я считал, все на север, что цели войны было освобождение рабов, так же как спасение Союза; и, следовательно, с первых дней я упрекнул Севера, что они боролись с повстанцами только с одной стороны, когда они могут нанести удар действенно с два, — что они воевали с их мягкой белой рукой, пока они держались на черной железной рукой прикованный и беспомощный позади них, — что они воевали эффект, в то время как они защищены причиной, а что к Союзу никогда не будет процветать до войны занял позицию против рабства и негр был зачислен на верный стороны. Всеми возможными способами — в колонках моей газеты и с трибуны, в моих письмах друзьям дома и за границей — я делал все, что мог, чтобы донести свою убежденность до этой страны”.

И когда правительство штата, наконец, пришло в себя, и губернатору Массачусетса Эндрю было дано разрешение сформировать два цветных полка, именно по колонкам его газеты пронесся клич: “Цветные, к оружию, к оружию!” Именно его пером были написаны жгучие слова: “Свобода, завоеванная белыми людьми, утратит половину своего блеска. Те, кто хочет стать свободными, сами должны нанести удар”.

“Лучше даже умереть свободным, чем жить рабом”.

“Всеми соображениями, которые связывают вас с вашими порабощенными соотечественниками и с миром и благосостоянием вашей страны; всеми чаяниями, которые вы лелеете в отношении свободы и равенства для себя и своих детей; всеми узами крови и идентичности, которые делают нас едиными с храбрыми чернокожими мужчинами, которые сейчас ведут наши сражения в Луизиане и Южной Каролине, — я призываю вас взяться за оружие и сразить смертью власть, которая хотела похоронить правительство и вашу свободу в одной безнадежной могиле ”. Он также проявлял очень активный интерес к обеспечению справедливого отношения к цветному солдату после того, как его услуги были приняты. С этой целью он не только писал и выступал, но и посетил Вашингтон и имел интервью с президентом Линкольном и госсекретарем Стэнтоном, в котором он настаивал на “праве цветных солдат получать такое же жалованье, что и белые солдаты; праве цветного солдата получать такую же защиту при взятии в плен и быть обмененным с такой же готовностью и на тех же условиях, что и любой другой заключенный; что если Джефферсон Дэвис хладнокровно расстреляет или повесит цветных солдат, правительство Соединенных Штатов должно без промедления отомстить тем же видом и степенью пленным Конфедерации, находящимся в его руках; и что когда цветные солдаты оказали большие и незаурядные услуги на поле боя”. Они должны быть вознаграждены отличиями и повышениями в звании точно так же, как белые солдаты вознаграждаются за аналогичные заслуги". И он никогда не переставал привлекать к этому вопросу внимание власть имущих, пока не была достигнута цель, к которой он стремился.

Заняв четвертое место, он также оказал важнейшие услуги в обеспечении права участия в гонке. Даже мистер Гаррисон и другие лидеры движения против рабства поначалу сомневались в мудрости такого шага, но этот человек никогда не сомневался, никогда не колебался. Для него избирательное право было необходимо, чтобы позволить негру защитить себя, и поэтому он обратился к нему со всей серьезностью своей натуры, используя все доступные ему средства, чтобы обеспечить его для себя. “С самого начала, ” говорит он, “ я не видел возможности улучшить положение вольноотпущенника до тех пор, пока он не перестанет быть просто вольноотпущенником и не станет гражданином. Я настаивал на том, что ни для него, ни для кого-либо другого в Америке нет безопасности вне американского правительства; что для охраны, оберегания и поддержания своей свободы вольноотпущенник должен иметь избирательный бюллетень; что свободы американского народа зависят от урны для голосования, скамьи присяжных и патронной коробки; что без них ни один класс людей не мог бы жить и процветать в этой стране; и это было теперь моим словом на час, и к этому слову жители Севера охотно прислушивались, когда я говорил. Следовательно, рассматривая выборное право как единственную великую силу, с помощью которой все гражданские права приобретаются, осуществляются и поддерживаются при нашей форме правления, и ту, без которой свобода для любого класса иллюзорна, если не невозможна, я заставил себя работать со всей силой и энергией, которыми я обладал, чтобы обеспечить эту власть для недавно освобожденных миллионов ”. С этой целью в компании с другими джентльменами он довел этот вопрос до сведения президента Джонсона и на следующее утро опубликовал письмо, которое получило очень широкий резонанс и в результате которого тема приобрела видное значение для всей страны. Он также очень серьезно выступил перед Национальным съездом лоялистов, который собрался в Филадельфии в сентябре 1866 года. Он также лично работал со многими сенаторами, когда этот вопрос рассматривался в этом органе, ежедневно посещая их и настаивая на необходимости и справедливости этой меры. И поэтому он продолжал работать до тех пор, пока не получил удовлетворение от того, что это стало законом в виде Пятнадцатой поправки к Конституции.

Есть много других вещей, которые можно было бы упомянуть в рамках общего раздела, который мы рассматриваем, но время не позволяет. Достаточно сказать, что за последние полвека не было ни одной меры, направленной на улучшение нашего положения как народа в этой стране, в которой он не был бы ведущим действующим лицом. На протяжении более пятидесяти лет он не упускал ни одной возможности, которая не была бы усовершенствована, чтобы своим голосом или пером он мог облегчить путь и сделать будущее этой расы светлее. Всякий раз, когда нам требовался защитник, он всегда был под рукой. Всякий раз, когда нужно было отстаивать свои права, он всегда был готов предъявить требование, никогда не отставая, всегда находясь впереди. Более пятидесяти лет он стоял часовым на сторожевой башне, с самой ревностной заботой охраняя интересы этой расы. Я помню, как его назначили министром Хайти. Я не хотел, чтобы он уезжал; я написал ему об этом и объяснил почему. Это было потому, что я чувствовал, что мы не можем избавить его от поездки из страны. Мне казалось, что наши интересы были бы не в такой безопасности, если бы его не было. Сам факт того, что он был здесь, наполнял меня уверенностью, что все будет хорошо. И именно это, я думаю, мы все чувствовали — чувство безопасности от сознания того факта, что он был среди нас.

В политике он был республиканцем. Он любил великую старую партию Свободы, но когда она оказалась непокорной своему доверию, когда она была готова принести негра в жертву, втоптать его в пыль, оттолкнуть в сторону из уважения к народным предрассудкам, тогда он обратился против нее и выжег ее настоящей молнией. Я никогда не забуду статью, которую он написал о причинах поражения Республиканской партии, которая была опубликована, я думаю, в Harper s Weekly. Это было мастерское обвинение этой партии в ее трусости и вероломстве и показало, насколько глубоко он был озабочен благополучием этой расы и как он всегда заботился о ее интересах. В двадцать пятой главе Евангелия от Матфея Иисус представлен в великий день торжественного отчета говорящим тем, кто находится по правую руку от него: “Придите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от основания мира. Ибо Я алкал, и вы накормили меня. Я жаждал, и вы напоили меня. Я был странником, и вы приняли меня. наг, и вы одели меня. Я был болен, и вы посетили меня. Я был в темнице, и вы пришли ко мне”. И это то, что мы можем сказать. все говорят сегодня, как раса, что мы думаем об этом человеке. Он был всем, что здесь подразумевается для нас. В нашей беде и страданиях, в часы нашего одиночества и уныния, когда мы чувствовали себя обескураженными и с болью на сердце, Он был рядом с нами, и присматривал за нами, и заботился о наших нуждах, и подбадривал нас своим голосом и присутствием. Чего он не сделал? Каким образом он не проявил свою заинтересованность? Что еще он мог бы сделать, кроме того, что уже сделал?

Есть много других вещей, о которых я хотел бы поговорить, будь у меня время. Я хотел бы поговорить о некоторых его личных чертах и характеристиках; о его мягкости, его отзывчивом характере, его нежности, его щедрости, его великодушии.

В нем не было ничего подлого, прижимистого или скудоумного. Бог благословил его средствами, и он использовал их во славу своего Создателя и на благо своих ближних. Он все время жертвовал на какое-нибудь благое дело или протягивал руку помощи нуждающимся. Мы обратились к нему, когда начали движение за покупку здания на Одиннадцатой улице для использования Христианской ассоциацией молодых людей, что стало необходимым, потому что чернокожим мужчинам не разрешили посещать здание на Нью-Йорк-авеню, — пусть это будет сказано к его стыду; я никогда не прохожу мимо этого здания и не смотрю на название, начертанное на нем, “Христианская ассоциация”, — без чувства, что это клевета на святую религию Иисуса Христа. С таким же успехом можно написать это над вратами погибели, как там, и ожидать, что я в это поверю. Это ложь. Великий человек, которого мы чтим сегодня, испытывал крайнюю ненависть к духу, сделавшему такую ложь возможной, и который много лет назад едва не подтолкнул и сегодня подталкивает некоторых из наших самых одаренных людей к неверности. Если там и есть какое-то христианство, то это ложное христианство. Это не христианство Библии. У Христа не было цветобоязни; и в христианстве ее нет, какой бы ни была практика так называемых христианских мужчин и женщин.

Когда мы договаривались о покупке здания на Одиннадцатой улице, как я уже сказал, вместе с Международным секретарем мистером Хантоном, мы обратились к мистеру Дугласу и изложили ему суть дела. Он выслушал нас и, когда мы закончили, сказал: “Джентльмены, я небогатый человек, я не могу дать вам такую большую подписку, как хотелось бы, но что-нибудь я дам. Поставь меня на двести долларов”. И это лишь пример того, что он постоянно делал.

Много лет назад, в городе Балтимор, перед тем как он совершил побег из рабства, когда он работал на одной из верфей, на него напали несколько белых рабочих, их окружила толпа, они были ужасно избиты, и он был очень близок к тому, чтобы расстаться с жизнью. Раздался крик: “Убейте ниггера”. Среди тех, кто подхватил этот крик и очень старался убить его, был человек, который совсем недавно все еще жил в Балтиморе. Он был тогда старым, дряхлым, больным и в большой нужде. Мистер Дуглас услышал об этом, зашел к нему, ласково поговорил с ним и на прощание оставил ему в руке десятидолларовую купюру. Для него это был прекрасный поступок. Это был благородный поступок, и это было так на него похоже. Он все время совершал благородные поступки. Да благословит Господь его память и даст нам побольше таких людей, как он!

Я мог бы также упомянуть о его любви ко всему прекрасному в искусстве и природе. На великой Колумбийской выставке художественная галерея вызывала у него неизменное восхищение. Он упивался его сокровищами. И как он любил всю природу — цветы, и траву, и деревья, и птиц, и плывущие облака, и голубое небо, и звезды; у него была любовь поэта к природе. Вместе с Вордсвортом он мог бы сказать: "

“Для меня самый жалкий цветок, который распускается, может навеять Мысли, которые часто лежат слишком глубоко, чтобы пролить слезы”.

Как часто я слышал, как он говорил, когда я сидел с ним на крыльце его прекрасного дома или под деревьями на склоне холма, где со всех сторон простирался прекрасный пейзаж, - о том удовольствии, которое ему доставляло общение с природой.

Я мог бы также рассказать о его любви к музыке, о его страстной любви к музыке, особенно к игре на скрипке. Он испытывал своего рода благоговение перед этим инструментом. Она казалась ему почти живым существом. С какой любовью он обращался с ней! С каким энтузиазмом он говорил о ней! Он едва мог устоять перед искушением поговорить с человеком, у которого была скрипка. Он часто говорил: “Ни один человек не может быть моим врагом, если он любит скрипку”. Он никогда не упускал возможности послушать великого скрипача. Он слышал их всех. Это был его любимый инструмент. Даже сам Паганини не испытывал к этому более страстной любви. Он также наслаждался вокальной музыкой, особенно духовной музыкой, — старыми гимнами Сиона, которые дышат чувством любви, доверия и надежды. Одним из его любимых гимнов был “Иисус, Спаситель мой, пришел в Вифлеем” с припевом “Ищущий Меня”.

“О, это было чудесно, да будет благословенно Его имя,

Ищет меня, ради меня.

Другой был

“В расселине твоей, о Скала веков,

Спрячь ты меня,

Когда бушует порывистая буря,

Спрячь ты меня.

Где никакая смертная рука не сможет разорвать

От всего сердца люблю тебя навеки,

Спрячь меня, о ты, Скала Веков,

В безопасности с тобой”.

Этот гимн я никогда не забуду. В последний раз, когда мне выпала честь быть в его доме, всего за несколько недель до его кончины, после ужина мы все перешли в гостиную, и он сам предложил нам послушать музыку. Там был его внук Джозеф, и поэтому мы знали, что нас ждет богатое угощение. У нас была музыка на фортепиано, и музыка на скрипке, и пение. В пении он был главной фигурой. Стоя в дверях между гостиной и холлом со скрипкой в руке, он заиграл последний упомянутый гимн “В расселине твоей, о скала веков” и пропел его до самого конца с пафосом, который тронул всех нас. Мы все говорили об этом потом. Казалось, это так завладело им. Особенно заключительные строки, казалось, затронули великие глубины его натуры. Я почти сейчас слышу глубокие мягкие тона этого голоса и чувствую торжественность, которая наполнила комнату, когда он пел эти слова:

“При виде волн Иордана,

Пусть твоя грудь будет моей подушкой,

Спрячь меня, о ты, Скала Веков,

В безопасности с тобой”,

как будто у него было некое предчувствие, что конец близок, что он уже стоит на самом краю того Иордана, через который он с тех пор перешел и через который, один за другим, перейдем мы все. Молитва, которую он произнес в ту ночь, —

“Пусть твоя грудь будет моей подушкой,

Спрячь меня, о ты, Скала Веков,

В безопасности с тобой”,

Я полагаю, ответ был получен. Я верю, что его благородная голова покоилась на груди “Сильного Сына Божьего”, когда он заснул смертным сном, и что в Нем Он в безопасности.

Трудно осознавать, что его больше нет среди нас; что мы больше не увидим его благородной фигуры, не услышим его красноречивого голоса, не получим от него милостивого благословения в виде этой лучезарной улыбки, которая так часто играла на его лице.

Он ушел, но память о его великих деяниях осталась. Мы никогда не сможем забыть его. Мы никогда не перестанем с благодарностью вспоминать о нем. То, кем он был и что он сделал, навсегда останется для нас радостью и вдохновением.

“Скорбите о человеке , обладающем величайшим влиянием

Но наиболее очевидное из масштабных преступлений,

Наш величайший, но без малейшего притворства,

Богат спасительным здравым смыслом,

И как только величайшие возвышенны В своей простоте.

О добрая седая голова, которую знали все люди,

О голос, из которого все люди черпали свои предзнаменования,

О железные нервы на верный случай, верный,

О, падет, наконец, эта башня силы

Который стоял вчетверо против всех дувших ветров.

Позвольте мне сказать тем из нас, кто принадлежит к расе, с которой он был отождествлен, давайте всегда держать перед собой его сияющий пример. Пусть каждый из нас, индивидуально и персонально, постарается уловить его благородный дух, подняться на тот же высокий уровень чистой и возвышенной мужественности, по которому двигался он; и все вместе, в сознании того факта, что его больше нет с нами, давайте посвятим себя, какими бы силами мы ни обладали, продвижению великого дела, которому он отдал свою жизнь.

И не могу ли я также, от его имени, обратиться к представителям противоположной расы, особенно к тем, кто чтит его память, присоединиться к нам в продолжении борьбы за великие принципы, за которые он боролся, до тех пор, пока во всех частях этой прекрасной страны не будут созданы равные возможности для всех, независимо от расы, цвета кожи или предыдущих условий рабства; до тех пор, пока, заимствуя язык другого, “характер, а не цвет кожи определяет мужчину и женщину”, и пока черные и белые не пожмут друг другу руки в сознании того факта, что все мы братья и что Бог - единственный? Отец всех нас.

Фредерик Дуглас (1899) Чарльза Чеснатта


Содержание

Предисловие

Хронология

Я.

II.

III.

IV

V.

VI.

VII.

VIII.

IX.

X.

XI.

XII.

Библиография


Предисловие


Ф.РЕДЕРИК Д.ОУГЛАС ПРОЖИЛ так долго и сыграл столь заметную роль на мировой арене, что в произведении такого масштаба было бы невозможно сделать больше, чем коснуться характерных черт его карьеры, показать, в каком отношении он влиял на ход событий своей жизни, и донести до читателей следующего поколения суждения современников о его гении и характере.

Слава Дугласа как оратора давно закрепилась за ним. Его положение защитника угнетенной расы и в то же время примера ее возможностей было для его собственного поколения столь же живописным, сколь и уникальным; и его жизнь может навсегда послужить стимулом для устремленных душ, которые будут сражаться в битвах и завоюют любовь человечества. Современный средний американец, который видит, когда к этому привлекается его внимание, и сожалеет, если он вдумчивый и справедливый человек, о глубоких последствиях расовых предрассудков, тормозящих прогресс цветных людей нашего поколения, не может, кроме как читая болезненные записи прошлого, представить себе умственную и духовную тьму, в которую рабство, как неумолимое условие его существования, обрекает своих жертв и, в меньшей степени, их угнетателей, или глухую стену запрета и презрения, за которой свободные цветные люди были заперты в моральном и социальном рабстве. Гетто, ворота которого еще не полностью снесены.

Из этой ночи рабства Дуглас выбрался, преодолел заточение предрассудков, с которым он столкнулся как свободный человек, и занял свое место в истории. “Поскольку лишь у немногих великих людей мира когда-либо была столь пестрая и разнообразная карьера, - говорит Генри Уилсон, - то, по крайней мере, можно с полным основанием утверждать, что ни один человек не олицетворяет в себе более противоречивых идей и интересов. Его жизнь сама по себе является эпопеей, которая мало что может сравниться с ней в области романтики или реальности ”. В конце концов, не было несчастьем для человечества в том, что Фредерик Дуглас ощутил железную руку рабства; ибо его гений превратил недостатки цвета кожи и состояния в рычаги, с помощью которых он возвысил себя и свой народ.

Материалы для этой работы были под рукой, хотя их накопилось огромное количество, использованию которых должна препятствовать нехватка места. Здесь выражается признательность членам семьи Дуглас за помощь в сохранении фотографии, с которой воспроизведен фронтиспис.

Чем больше писатель изучал записи о жизни Дугласа, тем больше они взывали к его воображению и сердцу. Он не может претендовать на особую квалификацию для выполнения этой задачи, если, возможно, это не глубокое и в какой-то степени личное сочувствие каждому шагу восходящей карьеры Дугласа. Принадлежа к более позднему поколению, он имел честь видеть этого человека и слышать оратора только после того, как дело его жизни было в основном завершено, но достаточно часто, чтобы оценить силу и красноречие, которыми он производил впечатление на своих современников. Если с помощью этого краткого очерка автор сможет возродить среди читателей следующего поколения хотя бы десятую долю того интереса, который Дуглас создал для себя, когда вел за собой тщетную надежду своей расы на свободу и новые возможности, его труд будет щедро вознагражден.

Чарльз В. Чеснатт

Кливленд, октябрь 1899 г.

Хронология


1817

Фредерик Дугласс родился в Такахо, недалеко от Истона, округ Талбот,

Мэриленд.

1825

Был отправлен в Балтимор жить к родственнику своего хозяина.

1833

Март. Был доставлен в Сент-Майклс, штат Мэриленд, чтобы снова жить со своим хозяином.

1834

Январь. Был отправлен жить к Эдварду Кови, насильнику рабов, с которым провел год.

1835-36

Нанят Уильямом Фрилендом. Предпринял безуспешную попытку сбежать из рабства, был отправлен в Балтимор, чтобы обучиться ремеслу грузчиков.

1838

Май. Нанимал свое свободное время и занимался своим ремеслом.

3 сентября. Сбежал из рабства и уехал в Нью-Йорк. Женился на мисс Анне Мюррей. Уехал в Нью-Бедфорд, Массачусетс. Принял фамилию “Дуглас”.

1841

Присутствовал на съезде против рабства в Нью-Бедфорде и выступил на собрании. Работал агентом Массачусетского общества борьбы с рабством.

1842

Участвовал в кампании Род-Айленда против конституции Дорра.

Читал лекции о рабстве. Переехал в Линн, штат Массачусетс.

1843

Принимал участие в знаменитых “Ста конвенциях”

Общества борьбы с рабством Новой Англии.

1844

Читал лекции у Пиллсбери, Фостера и других.

1845

Опубликован рассказ Фредерика Дугласа.

1845-46

Посетил Великобританию и Ирландию. Оставался в Европе два года, читая лекции о рабстве и других предметах. Был одарен английскими друзьями деньгами, чтобы выкупить свою свободу и основать газету.

1847

Вернулся в Соединенные Штаты. Переехал с семьей в Рочестер, штат Нью-

Йорк. Основал "Полярную звезду", впоследствии переименованную в "Газету Фредерика

Дугласа". Посетил Джона Брауна в Спрингфилде, штат Массачусетс.

1848

Читала лекции о рабстве и избирательном праве женщин.

1849

Редактировал газету. Читал лекции против рабства. Помогал бежать беглым рабам.

1850

7 мая. Присутствовал на собрании Общества борьбы с рабством в Нью-Йорке. Веду дебаты с капитаном Райндерсом.

1852

Поддержал партию "Свободная почва". Избран делегатом от Рочестера на съезде "Свободная почва" в Питтсбурге, Пенсильвания. Поддержал кандидатуру Джона П. Хейла на пост президента.

1853

Посетил Харриет Бичер-Стоу в Андовере, Массачусетс, по поводу промышленной школы для цветной молодежи.

1854

Выступал против отмены Миссурийского компромисса.

12 июня. Произнес вступительную речь в колледже Вестерн Резерв, Гудзон, Огайо.

1855

Опубликовал "Мое рабство и моя свобода". Март. Обратился к законодательному собранию Нью-Йорка.

1856

Поддержал Фремонта, кандидата от Республиканской партии.

1858

Учредил Ежемесячник Дугласа. Принимал Джона Брауна в Рочестере.

1859

20 августа. Посетил Джона Брауна в Чамберсберге, Пенсильвания.

12 мая [октября]. Уехал в Канаду, чтобы избежать ареста по обвинению в соучастии в рейде Джона Брауна.

12 ноября. Отплыл из Квебека в Англию.

Читал лекции в Англии и Шотландии в течение шести месяцев.

1860

Вернулся в Соединенные Штаты. Поддерживал кандидатуру Линкольна на пост президента.

1862

Читал лекции и выступал за войну и против рабства.

1863

Помогал в наборе Пятьдесят четвертого и пятьдесят пятого массачусетских цветных полков. Приглашен в гости к президенту Линкольну.

1864

Поддержал переизбрание Линкольна.

1866

Принимал активное участие в приобретении франшизы для "вольноотпущенников".

Сентябрь. Избран делегатом от Рочестера на съезд национальных лоялистов в Филадельфии.

1869

Переехал в Вашингтон, округ Колумбия. Учредил [Отредактировал, а затем купил] New National Era.

1870

Назначен секретарем Комиссии Санто-Доминго президентом

Грантом.

1872

Назначен членом совета округа Колумбия. [Семья переехала туда после того, как пожар (вероятно, поджог) уничтожил их дом в Рочестере и подшивки газет Дугласа.] Избран выборщиком в президенты штата Нью-Йорк и избран коллегией выборщиков для проведения голосования в Вашингтоне.

1876

Выступил с речью на открытии статуи Линкольна в Вашингтоне.

1877

Назначен маршалом округа Колумбия президентом Хейсом.

1878

Посетил свой старый дом в Мэриленде и встретился со своим старым хозяином.

1879

Бюст Дугласа установлен в Сибли-холле Рочестерского университета. Выступал против предполагаемого исхода негров с Юга.

1881

Назначен регистратором дел в округе Колумбия.

1882

Январь. Опубликовал "Жизнь и времена Фредерика Дугласа", третью и последнюю из его автобиографий. 4 августа. Умерла миссис Фредерик Дуглас.

1884

6 февраля. Присутствовал на похоронах Уэнделла Филлипса. 9 февраля. Присутствовал на мемориальном собрании и произнес хвалебную речь в честь Филлипса. Женился на мисс Хелен Питтс.

1886

20 мая. Читал лекцию о Джоне Брауне в мюзик-Холле, Бостон.

11 сентября. Присутствовал на обеде, данном в его честь клубом Уэнделла Филлипса, Бостон.

Сентябрь. Отплыл в Европу.

Посетил Великобританию, Францию, Италию, Грецию и Египет в 1886-87 годах.

1888

Совершил турне по Южным Штатам.

1889

Назначен министром-резидентом и генеральным консулом Соединенных Штатов в

Республике Хайти и временным поверенным в делах в Санто-Доминго.

1890

22 сентября. Выступил на встрече выпускников в Бостоне.

1891

Уступил пост министра Хайти.

1893

Выступал комиссаром по Хайти на Всемирной Колумбийской выставке.

1895

20 февраля. Фредерик Дуглас скончался в своем доме на Анакостиа-Хайтс, недалеко от Вашингтона, округ Колумбия.

В нескольких местах текста Фредерика Дугласаслова, заключенные в квадратные скобки, были вставлены для обозначения возможных типографских ошибок, других неясных или вводящих в заблуждение отрывков в оригинальном издании 1899 года и уточнений, которые не были нужны в 1899 году, но могут понадобиться в XXI веке.

Я.


Если ЭТО BE нелегкой задачей для человека с самым благоприятным прошлым и самым удачливым окружением подняться над посредственностью в великой стране, то, несомненно, более замечательным достижением для человека самого скромного происхождения, какого только может быть человечество, в любой стране в любую эпоху мира, перед лицом препятствий, кажущихся непреодолимыми, завоевать высокие почести и награды, сохранить на протяжении более чем одного поколения уважение хороших людей во многих странах и быть признанным достойным зачисления в число великих людей своей страны. . Таким человеком был Фредерик Дуглас, и пример того, кто таким образом достиг высот благодаря чистой силе характера и талантам, которые не могли сокрушить ни рабство, ни кастовое запрещение, должен навсегда остаться яркой иллюстрацией существенного превосходства мужчины над окружающей средой. Обстоятельства сделали Фредерика Дугласа рабом, но они не могли помешать ему стать свободным человеком и лидером человечества.

Ранняя жизнь Дугласа, подробно описанная им самим с трибуны в энергичной и красноречивой речи и зафиксированная в трех томах, написанных им самим в разные периоды его карьеры, является, пожалуй, самым полным обвинением рабовладельческой системы, когда-либо представленным на суд общественного мнения. Дневник пребывания Фанни Кембл на плантации в Джорджии, который она вела в тот самый год, когда Дуглас сбежал из рабства, но опубликованный только в 1863 году, слишком поздно, чтобы внести какой-либо вклад в падение рабства, представляет собой исключительно ясное откровение о жизни на плантации с точки зрения постороннего человека, совершенно непредвзятого к американским предрассудкам. Повествование Фредерика Дугласа - это та же история, рассказанная изнутри. Они совпадают в основных фактах; а в деталях, подобно двум слегка отличающимся друг от друга ракурсам стереоскопической картинки, они рельефно выявляют реальный характер этого своеобразного учреждения. "Хижина дяди Тома" придала фактологической структуре юмор, драматический сюжет и персонажей, судьбе которых прикосновение творческого гения придало живой интерес. Но, в конце концов, не дядя Том, и не Топси, и не мисс Офелия, и не Элиза, и не маленькая Ева сделали книгу той силой, которая, как оказалось, всколыхнула сердца людей, а великая подоплека трагедии, которая тогда уже стремительно приближалась к кровавой кульминации.

Фредерик Дуглас родился в феврале 1957 года — насколько точно дату удалось установить спустя годы, когда это стало предметом общественного интереса, — в Такахо, недалеко от Истона, округ Талбот, на восточном побережье Мэриленда, в бесплодном и бедном районе, единственным отличием которого является рождение Дугласа. Его мать была рабыней-негритянкой, высокой, прямой и хорошо сложенной, с темно-черным лоснящимся цветом лица, правильными чертами и манерами, полными природного достоинства и степенности. Хотя она работала в поле и была вынуждена трудиться по много часов в день, она каким-то таинственным образом научилась читать, будучи единственным цветным человеком в Такахо, рабом или свободным, обладавшим этим умением. Его отец был белым человеком. Такова была природа вещей, что по прошествии лет должны были быть предприняты попытки проанализировать источники таланта Дугласа и должен был быть поднят вопрос, кому он был обязан этим - черной или белой половине своего смешанного происхождения. Но сам Дуглас, знавший своих мать и бабушку, приписывал те способности, которыми он обладал, негритянской половине своей крови; и поскольку этому он, безусловно, был обязан опытом, который придал его работе по борьбе с рабством особое отличие и ценность, он, несомненно, считал справедливым, чтобы заслуга в том, чего он достиг, принадлежала тем, кто в этом больше всего нуждался и мог по праву гордиться этим. Он никогда не знал с уверенностью, кем был его белый отец, поскольку условия рабства разлучили мальчика с матерью еще до того, как тема его отцовства заинтересовала его; и в последующие годы его белый отец никогда не претендовал на эту честь, которая могла бы обеспечить ему место в истории.

Самые ранние воспоминания Дугласа были сосредоточены вокруг хижины его бабушки, Бетси Бейли, которая, похоже, была чем-то вроде привилегированного персонажа на плантации: ей разрешалось жить со своим мужем Исааком в их собственной хижине, на нее возлагались лишь относительно легкие обязанности по уходу за несколькими маленькими детьми, в основном отпрысками ее собственных пяти дочерей, и она сама обеспечивала себя.

В работе такого масштаба невозможно вдаваться в очень подробные подробности относительно этого периода жизни Дугласа, каким бы интересным он ни был. Реальная важность его жизни для нас, представителей другого поколения, заключается в том, чего он добился для мирового прогресса, на который он начал влиять только через несколько лет после своего побега из рабства. Однако следует указать достаточно, чтобы проследить его путь от раба до свободного человека и его подготовку к выступлению на сцене, где он добился своего слуха и заслужил известность.

Дуглас родилась рабыней некоего капитана Аарона Энтони, человека довольно влиятельного в восточном Мэриленде, управляющего или старшего клерка некоего полковника Ллойда, главы этого поколения старинной, чрезвычайно богатой и весьма почитаемой семьи в Мэриленде, владельца величественного особняка и одной из самых больших и плодородных плантаций в штате. Капитан Энтони, хотя и был всего лишь спутником этого великого человека, сам владел несколькими фермами и несколькими рабами. В возрасте семи лет Дугласа забрали из хижины его бабушки в Такахо в резиденцию его хозяина на плантации полковника Ллойда.

Насколько он помнил, до этого времени он никогда не видел своей матери. Все его впечатления о ней сложились после нескольких кратких визитов к нему на плантацию полковника Ллойда, в основном по ночам. Эти мимолетные визиты матери были важными событиями в жизни ребенка, который теперь больше не находился на попечении своей бабушки, а был отдан на нежную милость повара своего хозяина, у которого он, похоже, не был любимцем. Его мать умерла, когда ему было восемь или девять лет. Сын не видел ее во время болезни и не узнал об этом до самой ее смерти. Его всегда огорчало, что он не узнал ее лучше, и то, что он не мог этого сделать, было одним из грехов рабства, который он никогда не прощал.

На плантации полковника Ллойда Дуглас провел четыре года рабской жизни, его наглядное описание на платформе побудило человеческие сердца к праведному осуждению неправедного учреждения. Достаточно сказать, что этот юноша с острыми глазами и восприимчивыми чувствами был очевидцем всех зол, порожденных рабством. Крайности роскоши и нищеты можно было найти в пределах одного поместья. Он видел, как на рассвете выгоняли рабочих на поле, чтобы они трудились до темноты. Он видел, как каждая естественная привязанность подавлялась, когда была несовместима с рабством, или искажалась, чтобы соответствовать потребностям и продвигать интересы института. Он слышал незаслуженные удары плети по спинам других и ощущал их на себе. В диких песнях рабов он читал, под их бессмысленным жаргоном или громкими восхвалениями “старого хозяина”, часто неосознанные нотки горя и отчаяния. Он также осознавал унизительное воздействие рабства как на хозяина, так и на рабыню, уничтожая всякое подобие мужественности в одном, а в другом заменяя страсть суждениями, каприз справедливостью, а леность и изнеженность более мужественными добродетелями свободных людей. Несомненно, нежная рука времени когда-нибудь приоткроет завесу молчания над этим болезненным прошлым; но, пока мы все еще преодолеваем его пагубные последствия, вполне достаточно того, что мы не забываем о происхождении столь многих наших гражданских проблем.

Когда Дугласу было десять лет, его отправили с плантации Ллойда в Балтимор, жить к некоему Хью Олду, родственнику его хозяина. Здесь он пользовался высокой для раба привилегией жить в доме с семьей своего хозяина. В качестве домашнего мальчика его обязанностью было выполнять поручения и заботиться о маленьком белом мальчике Томми Олде, сыне его тогдашней хозяйки, миссис Софии Олд. Миссис Олд была религиозного склада ума, и, поскольку она часто читала Библию вслух, любопытство побудило мальчика попросить ее научить его читать. Она подчинилась и сочла его способным учеником, пока ее муж не узнал о ее незаконном и опасном поведении и не прекратил обучение. Но зло уже было совершено, и посеянное таким образом семя принесло плоды в дальнейшей карьере оратора и лидера людей. Сам факт того, что его учитель хотел помешать его обучению, заставлял его еще больше стремиться к приобретению знаний. В последующие годы, даже когда Дуглас наиболее ожесточенно обличал очевидное зло рабства, он всегда признавал свой долг перед этой доброй леди, которая невинно нарушила законы и в то же время разорвала цепи, сковывавшие разум.

Дуглас прожил в семье Хью Олда в Балтиморе семь лет. За это время достижением, оказавшим наибольшее влияние на его будущее, стало то, что он научился читать и писать. Начало ему положила любовница. Остальное он добыл собственными усилиями. Он носил в кармане орфографическую книжку Уэбстера в синей обложке и, при случае, с помощью детских взяток уговаривал своих юных белых товарищей по играм давать ему уроки правописания. Когда ему было около тринадцати, он начал глубоко ощущать моральное иго рабства и искать знания о средствах избежать его. Одна книга, по-видимому, оказала заметное влияние на его жизнь в ту эпоху. Каким-то образом он раздобыл экземпляр "Колумбийского оратора", содержащий некоторые из отборных шедевров английского ораторского искусства, в которых он видел восхваление свободы и осуждение угнетения; и яркие периоды Питта, Фокса, Шеридана и нашего Патрика Генри пробудили к жизни в сердце этого мальчика-раба ораторский гений, который проявился лишь годы спустя. Житейская мудрость отказа рабам в доступе к знаниям становится очевидной, когда говорится, что Дуглас впервые узнал из газеты о существовании таких людей, как аболиционисты, которые выступали против рабства людей и стремились сделать всех людей свободными. Примерно в этот же период сознание Дугласа подпало под религиозное влияние. Он был обращен, исповедовал веру в Иисуса Христа и начал читать Библию. Он и раньше мечтал о свободе; теперь он молился о ней и верил в Бога. Но, обладая проницательным здравым смыслом, которым была отмечена вся его жизнь и который не раз спасал ее от кораблекрушений, он никогда не забывал, что Бог помогает тем, кто помогает себе сам, и поэтому никогда не упускал возможности приобрести знания, которые подготовили бы его к свободе и дали бы ему средства побега из рабства.

Дуглас научился читать, отчасти из детского любопытства и желания уметь делать то, что делали другие вокруг него; но писать он научился с определенной целью. По кодексу о рабстве рабу запрещалось выходить за пределы своего района без письменного разрешения своего хозяина. Желание Дугласа писать выросло главным образом из того факта, что для того, чтобы вырваться из рабства, что он рано решил сделать, ему, вероятно, понадобился бы такой "пропуск”, как называлось это письменное разрешение, и он мог бы написать его сам, если бы только знал как. Его хозяин какое-то время держал верфь, и в этом и соседних заведениях такого же рода мальчик проводил большую часть своего времени. Он заметил, что плотники, обработав куски древесины, помечали их определенными буквами, чтобы указать их положение на судне. Задавая вопросы рабочим, он узнал названия этих букв и их значение. Он вместе с маленькими белыми мальчиками чертил спичками на земле, переписывал курсив в свою орфографическую тетрадь и в тайне от всех на чердаке заполнял все пустые места в старых тетрадях своего молодого хозяина. Со временем он научился писать и, таким образом, снова продемонстрировал силу разума, позволяющую переступить границы, установленные для этого людьми, и вершить судьбу, предназначенную ему Богом.

II.


Я THE любопытен: Дугласу пришлось пройти почти все стадии рабства, как будто для того, чтобы более тщательно подготовить его к будущей карьере. Вскоре после того, как он уехал в Балтимор, его хозяин, капитан Энтони, умер без завещания, и его имущество было разделено между двумя его детьми. Дуглас, как и другие рабы, был частью личного имущества, и за ним послали для оценки и продажи при разделе. Он достался на долю миссис Лукреция Олд, дочь его хозяина, которая отправила его обратно в Балтимор, где после месячного отсутствия он возобновил свою жизнь в доме миссис Олд. Хью Олд, свояченица его законной любовницы. Из-за семейного недоразумения в марте 1833 года его перевезли из Балтимора обратно в Сент-Майклс.

Его любовница, Лукреция Олд, тем временем умерла; и новый дом, в котором он оказался, с Томасом Олдом и его второй женой Ровеной во главе, был явно менее благоприятен для комфорта мальчика-раба, чем дом, где он жил в Балтиморе. Здесь он увидел тяготы жизни в рабстве, которые были менее очевидны в большом городе. Следует опасаться, что Дуглас не был идеальным рабом, которым управлял кроткий и смиренный дух дяди Тома. Судя по его собственным показаниям, он, по-видимому, мало ценил мудрый надзор, вдумчивую заботу и свободу от ответственности, которыми рабство окружало своих жертв, и он был склонен отвергнуть розгу, а не поцеловать ее. Склонность к неподчинению, отчасти обусловленная более свободной жизнью, которую он вел в Балтиморе, привела к тому, что он попал в немилость к хозяину, которого легко вывести из себя; и, оказавшись недостаточно послушным дисциплине на родной плантации, он был отправлен к некоему знаменитому истребителю негров по имени Эдвард Кови, одному из бедных белых, которые в качестве надсмотрщиков и ловцов рабов и в подобных сомнительных качествах зарабатывали на жизнь, паразитируя на системе рабства. Дуглас провел год под опекой Кови, и его жизнь там можно описать его собственными словами: “У меня не было достаточно времени ни на еду, ни на сон, за исключением воскресенья. Переутомление и жестокие наказания, жертвой которых я был, в сочетании с этой вечно гложущей и разрушающей душу мыслью: ‘Я раб, раб на всю жизнь’, сделали меня живым воплощением умственной и физической убогости ”.

Но даже все это не смогло полностью сокрушить неукротимый дух человека, которому было суждено достичь своей собственной свободы, а затем помочь завоевать свободу для расы. В августе 1834 года, после особенно жестокого избиения, в результате которого он был ранен и ослаб от потери крови, Дуглас избежал бдительности угнетателя рабов и вернулся к своему хозяину в поисках защиты. Хозяин, который потерял бы жалованье своего раба за год, если бы разорвал контракт с Кови до конца года, отправил Дугласа обратно к его надсмотрщику. Предвидя самые ужасные последствия, Дуглас принял отчаянное решение сопротивляться любому дальнейшему наказанию со стороны Кови. После двухчасовой драки Кови отказался от своих попыток выпороть Фредерика и с тех пор больше не прикасался к нему. То, что Кови не сослался на закон, который предусматривал смертную казнь для раба, оказавшего сопротивление своему хозяину, вероятно, объяснялось стыдом за то, что его избил негритянский мальчик, или благоразумным соображением, что от мертвого негра нельзя извлечь никакой выгоды. Сила характера, подкрепленная силой мускулов, таким образом, одержала победу над грубой силой, которая обеспечила Дугласу сравнительный иммунитет от жестокого обращения в течение оставшихся месяцев его годичной службы у Кови.

В следующем, 1835 году, Дуглас был нанят мистером Уильямом Фрилендом, жившим недалеко от Сент-Майкла, джентльменом, который не забывал о справедливости и человечности, поскольку они были совместимы с рабством, даже при обращении с невольниками. Здесь Дуглас вел сравнительно безбедную жизнь. У него было достаточно еды, он не переутомлялся и находил время для тайного руководства воскресной школой, где он пытался помогать другим, обучая своих товарищей-рабов чтению Библии.

III.


ТОн образом из Дуглас - ’ побег из Мэриленда никогда не была публично раскрыта до войны сделал рабства памяти и раб-ловец ушло в прошлое. Теория борцов с рабством того времени заключалась в том, что публикация подробностей побегов или спасений из рабства редко доходила до ушей тех, кто мог бы научиться таким образом поступать подобным образом, а просто снабжала мастер-класс информацией, которая затрудняла другие побеги и навлекала подозрение или наказание на тех, кто помогал беглецам. О том, что это был не пустой страх, есть множество свидетельств в летописях того периода. Но в более поздние годы, когда уже не было никакой опасности неприятных последствий и когда оказать помощь попавшему в беду беглецу стало скорее честью, чем позором, Дуглас подробно опубликовал историю своего бегства. Это не сравнилось бы по драматическому интересу со многими другими знаменитыми побегами из рабства или тюремного заключения. Он просто переоделся моряком, позаимствовал матросскую “защиту”, или свидетельство о принадлежности к военно-морскому флоту, вечером сел на поезд до Балтимора и ехал в негритянском вагоне, пока не добрался до Нью-Йорка. Во время этого путешествия было много тревожных моментов. “Защита”, которую он носил, описывала человека, несколько отличавшегося от него, но проводник не стал внимательно рассматривать ее. Страх сжимал сердце беглеца всякий раз, когда он приближался к государственной границе. Он увидел нескольких знакомых ему людей; но, если они и узнали его или заподозрили его намерения, они не подали виду. Немного смелости, немного умения и большая удача благополучно довели его до конца его путешествия.

Дуглас прибыл в Нью-Йорк 4 сентября 1838 года, достигнув всего за несколько месяцев до того, что у свободного человека было бы законным совершеннолетием. Но, хотя он и оказался в свободном штате, он ни в коем случае не был свободным человеком. Он все еще был частью собственности и мог быть возвращен с помощью закона, если бы его местонахождение было обнаружено. В то время как местные настроения на Севере обеспечивали определенную защиту беглецам, и мало кто когда-либо возвращался в рабство по сравнению с числом сбежавших, все же страх повторного пленения всегда был с ними, омрачая их жизнь и препятствуя их стремлению к счастью.

Но даже частичная свобода, которой добился Дуглас, породила тысячу восхитительных ощущений. В своей автобиографии он описывает этот рассвет свободы так:

“Передо мной открылся новый мир. За один день я прожил больше, чем за год своей рабской жизни. Я чувствовал себя так, как человек, вырвавшийся из логова голодных львов. Мои цепи были разорваны, и победа принесла мне невыразимую радость”.

Но нельзя долго жить на радостях; и хотя его цепи были разорваны, он не мог не слышать эха их лязга. Через несколько часов после своего прибытия в Нью-Йорк он встретил на улицах человека своего цвета кожи, который сообщил ему, что в это время года в Нью-Йорке полно южан, что охотники за рабами и шпионы многочисленны, что старые жители города небезопасны и что любой недавний беглец находится в неминуемой опасности. После этого веселого сообщения информатор Дугласа оставил его, очевидно, опасаясь, что сам Дугласс может быть шпионом, охотящимся за рабами. Для этой роли было достаточно низкопробных негров. В моряке, с которым он столкнулся, он нашел друга. Этот добрый самаритянин отвез его на ночь домой, а на следующий день сопроводил к мистеру Дэвиду Рагглсу, цветному мужчине, секретарю Нью-Йоркского комитета бдительности и активному борцу с рабством. Мистер Рагглз прятал его в течение нескольких дней, в течение которых женщина, которую любил Дуглас, свободная женщина, приехала из Балтимора; и они поженились. У него не было денег в кармане, и ему не на что было положиться, кроме своих рук, которые, несомненно, казались ему весьма ценным приобретением, поскольку он знал, что они приносили доход в несколько сотен долларов в год своему бывшему владельцу.

Новые друзья Дугласа посоветовали ему отправиться в Нью-Бедфорд, штат Массачусетс, где были оборудованы китобойные флотилии и где он мог надеяться найти работу по профессии судоремонтника. Считалось также, что там он будет в большей безопасности, поскольку антирабовладельческие настроения считались слишком сильными, чтобы допустить возвращение беглого раба на Юг.

Когда Дуглас в сопровождении своей жены прибыл в Нью-Бедфорд, некий мистер Натан Джонсон, цветной человек, которому его рекомендовали, любезно принял его, приютил и проявил сочувствие, а также одолжил небольшую сумму денег, чтобы выкупить его скудный багаж, который хранился у водителя дилижанса в качестве обеспечения неоплаченного остатка стоимости проезда до Нью-Бедфорда. В своей автобиографии Дуглас хвалит мистера Джонсона за его “благородное гостеприимство и мужественный характер”.

В Нью-Йорке Дуглас сменил имя, чтобы лучше скрыть свою личность от любых возможных преследователей. Имя Дугласа было еще одной ниточкой, которая связывала его с его расой. Писатель назвал его “Дуглас”, потому что это имя он взял для себя, поскольку получил образование и обрел свободу; и как “Дуглас” он прославил себя. Как раб, он имел законное право только на одно имя — Фредерик. От своего деда, Айзека Бейли, свободного человека, он получил фамилию Бейли. Его мать с неосознанным сарказмом назвала маленького мальчика-раба Фредериком Огастесом Вашингтоном Бейли. Обладатель этой внушительной цепочки наименований, обладая более тонким чувством юмора, сократил ее до Фредерика Бейли. В Нью-Йорке он называл себя Фредериком Джонсоном; но, обнаружив, когда он добрался до Нью-Бедфорда, что значительная часть цветного населения города уже обрадовалась этому знакомому названию, он согласился с предложением своего хозяина, который читал "Озерную владычицу"Скотта и провел аналогию между беглым рабом и беглым вождем, что новый свободный человек должен называть себя Дугласом в честь благородного шотландца с таким именем [Дуглас]. Выбор оказался вполне уместным, поскольку этот современный Дуглас сражался за свое дело и своим оружием так же доблестно, как когда-либо любой Дуглас сражался сверкающей сталью в приграничных набегах.

Итак, здесь, в городке Новой Англии, Дуглас начал жизнь свободного человека, из которой, избавленный теперь от инкуба рабства, он вскоре сделал карьеру, для которой, по промыслу Божьему, он, судя по его разнообразному опыту, был особенно приспособлен. Даже в Массачусетсе он не оказался полностью вне влияния рабства. Хотя перед законом штата он был равен любому другому человеку, кастовые предрассудки помешали ему найти работу по профессии калькулятора, и поэтому он искал работу чернорабочего. Это он нашел легко и в течение трех лет занимался всем, что попадалось под руку. Самый тяжелый труд давался ему легко, самая тяжелая ноша была легкой; деньги, которые он зарабатывал, шли в его собственный карман. Если они оставались там недолго, он, по крайней мере, получал удовлетворение от того, что тратил их и наслаждался тем, что на них приобреталось.

В течение этих трех лет он усваивал урок свободы и бессознательно продолжал свою подготовку к работе агитатора против рабства. Он стал подписчиком "Освободителя", каждый номер которого он проглатывал с жадностью. Он прослушал лекцию Уильяма Ллойда Гаррисона и стал одним из его самых преданных учеников. Он присутствовал на каждом антирабовладельческом митинге в Нью-Бедфорде и время от времени высказывался на тему рабства в скромных собраниях своих соплеменников.

IV


ЯВ 1841 годуОУГЛАС вступил в ту эпоху своей жизни, когда доселе безвестный беженец предстал перед публикой и в которой его заслуги в качестве оратора и реформатора против рабства составляют его главную претензию на вечную память. Миллионы негров, чья жизнь была гораздо менее яркой, чем у Дугласа, жили и умерли в рабстве. Тысячи беглецов под вымышленными именами зарабатывали себе на жизнь в свободных Штатах и дрожали в постоянном страхе перед ловцом рабов. Некоторые из них выполняли благородную работу, помогая другим сбежать из рабства. Мистер Сиберт в своей книге "Подземная железная дорога" упоминает одного беглого раба по имени Джон Мейсон, который помог тысяче трехстам другим бежать из Кентукки. Другой колоритной беглянкой была Харриет Табман, которая посвятила свою жизнь этой работе с мужеством, мастерством и успехом, которые снискали ей широкую известность среди друзей свободы. Несколько свободных цветных людей на Севере, некоторые из них богатые и культурные, посвятили этому делу свое время и свои средства. Но Дугласу, благодаря его удивительному ораторскому дару, суждено было стать главным личным представителем своего народа на целое поколение.

В 1841 году Массачусетское общество борьбы с рабством, которое в течение некоторого времени было ослаблено фракциями, уладило свои разногласия и начало кампанию необычной активности, которая нашла выражение в многочисленных собраниях по всем свободным Штатам, главным образом в Новой Англии. 15 августа того же года в Нантакете, штат Массачусетс, состоялась встреча. Собрание проводил Джон А. Коллинз, в то время генеральный агент общества, а перед ним выступили Уильям Ллойд Гаррисон и другие ведущие аболиционисты. Дуглас взял отпуск и приехал из Нью-Бедфорда, чтобы посетить этот съезд, без малейшей мысли принять в нем участие, кроме как в качестве зрителя. Слушания были интересными и привели аудиторию в приподнятое эмоциональное состояние. На собрании присутствовал некий аболиционист по имени Уильям К. Коффин, который слышал выступление Дугласа в воскресной школе для маленьких негров в Нью-Бедфорде и который знал о его недавнем побеге из рабства. К нему пришло счастливое вдохновение попросить Дугласа сказать несколько слов на съезде в качестве личного свидетельства. Коллинз представил оратора как “выходца из рабства, с дипломом, написанным у него на спине”.

Сам Дуглас очень скромно отзывается об этом своем первом появлении на публике. Судя по его собственному рассказу, он несколько страдал от страха сцены, что, по-видимому, было его главным воспоминанием об этом. Однако впечатления других людей, с учетом небольшого энтузиазма момента, являются более надежным ориентиром относительно эффекта, произведенного первой речью Дугласа. Паркер Пиллсбери сообщил, что “хотя был поздний вечер, когда молодой человек закончил свое выступление, никто, казалось, не знал о времени и не заботился о нем .... Переполненная паства была почти очарована в течение всего долгого вечера, особенно некоторыми высказываниями последнего оратора [Дугласа], когда он рассказывал об ужасном апокалипсисе своего опыта в рабстве ”. Мистер Гаррисон свидетельствовал о "необычайных эмоциях, которые это произвело на его собственный разум, и о сильном впечатлении, которое это произвело на переполненную аудиторию ”. “Патрик Генри, - заявил он, - никогда не произносил более красноречивой речи, чем та, которую они только что выслушали из уст преследуемого беглеца”. По поводу Дугласа и его речи в виде текста мистер Гаррисон предпринял одну из самых возвышенных и виртуозных попыток в своей жизни; и тогда-то и завязалась дружба между беглым рабом и великим агитатором, которая открыла Дугласу дверь к благородной полезной жизни и закрепила за делом борьбы с рабством одного из его самых блестящих и эффективных ораторов.

По просьбе Гаррисона Коллинз предложил Дугласу работу лектора в Обществе борьбы с рабством, хотя идея привлечь его таким образом, несомненно, приходила в голову не одному из лидеров движения за отмену рабства, которые слышали его речь в Нантакете. Дуглас не доверял своим собственным силам. Всего три года как вышедший из рабства, мало чему обученный и без опыта публичного выступления, болезненно осознавая предубеждение, с которым приходится сталкиваться людям его цвета кожи, боясь также огласки, которая могла бы раскрыть его местонахождение законному владельцу, который мог бы вернуть свою собственность, где бы она ни была найдена, он лишь неохотно согласился на предложение мистера Коллинза и поначалу согласился только на трехмесячный срок службы.

Большинство аболиционистов были или должны были быть последовательными в своей практике того, что они проповедовали; и поэтому, когда Дугласа зачислили в маленькую группу апостолов, они относились к нему буквально как к мужчине и брату. Их дома, их сердца и их зачастую не слишком набитые кошельки были открыты для него. В этой новой атмосфере его разум расширился, дух обрел большую смелость, и он усердно читал и учился, чтобы стать достойным своей возможности сделать что-то для своего народа.

В течение оставшейся части 1841 года Дуглас путешествовал и читал лекции в Восточном Массачусетсе вместе с Джорджем Фостером в интересах двух ведущих журналов по отмене рабства, Anti-slavery Standard и Liberator, а также читал лекции в Род-Айленде против предложенной конституции Дорра, которая стремилась ограничить избирательное право только белыми гражданами мужского пола, тем самым лишив избирательных прав цветных мужчин, которые до этого голосовали. Вместе с Фостером, Пиллсбери, Паркером, Монро и Эбби Келли [Келли] он трудился над тем, чтобы опровергнуть конституцию Дорра и в то же время продвигать евангелие отмены смертной казни. Предложенная конституция была отклонена, и цветные мужчины, которые могли соответствовать имущественному цензу Род-Айленда, были оставлены за правом голоса.

[Сноска 1: Примечание редактора к Дуврскому изданию: Преподобный Теодор Паркер (1810-1860) был унитарианским священником, окончившим Гарвардскую школу богословия и активно работавшим в районе Бостона.]

[Сноска 2: Примечание редактора к Дуврскому изданию: Джеймс Монро (1821-1898), уроженец Новой Англии с матерью-квакершей; в 1839 году он стал лектором-аболиционистом вместо того, чтобы поступить в колледж.]

[Сноска 3: Примечание редактора к Дуврскому изданию: Эбигейл Келли Фостер (1811-1887), которая вышла замуж за другого аболициониста, Стивена Фостера, в 1845 году, была оратором-квакером и организатором от имени отмены рабства и за избирательное право женщин.]

Дуглас погрузился в эту новую работу после того, как прошло первое замешательство, со всем энтузиазмом молодости и надеждой. Но, за исключением небольшой группы гаррисонцев и их сторонников, его положение не избавляло его от недостатков, связанных с его цветом кожи. Отношение к неграм в Новой Англии в 1841 году лишь немногим отличалось от нынешнего в штате Джорджия. Цветных людей считали принадлежащими к явно низшему сословию. В гостиницах и общественных курортных местах им отказывали в развлечениях. На железных дорогах и пароходах их загоняли одних в убогие и неудобные вагоны. Если их вообще принимали в церквях, то старательно ограничивали скамью для негров. Как и в наши дни в Южных Штатах, между ними не делалось различий в этих отношениях ни по одежде, ни по манерам, ни по культуре, ни по средствам; но все они подвергались одинаковой дискриминации из-за своей темной кожи. Некоторые из друзей Дугласа по отмене смертной казни, среди которых он особенно упоминает Уэнделла Филлипса и двух других, менее известных, завоевали его сердце тем, что постоянно отказывались принимать привилегии, в которых было отказано их смуглому спутнику. Дуглас возмущался проскрипциями везде, где с ними сталкивались, и сопротивлялся им силой, когда шансы были не слишком велики. Не раз он подвергался избиениям и жестокому обращению со стороны железнодорожных кондукторов и тормозных машинистов. Какое-то время Восточная железная дорога проводила свои вагоны через Линн, штат Массачусетс, без остановок, потому что Дуглас, который в то время проживал в Линне, настаивал на том, чтобы ехать в вагоне белых людей, и создавал проблемы, когда ему мешали. Часто аболиционистам не удавалось найти место для встречи; и в нескольких случаях Дуглас ходил по улицам с колокольчиком, как городской глашатай, объявляя, что он будет читать лекцию на открытом воздухе.

Следует признать, что некоторые друзья Дугласа временами допускали довольно резкие высказывания и, возможно, вызывали чувства, которых не вызвал бы более умеренный словарный запас. Никто из них никогда не стеснялся называть вещи своими именами, и некоторые из них осуждали рабство и всех его сторонников с энергией и живописностью магглтонианца или представителя Пятой монархии времен Кромвеля, проклинающего своих религиозных противников. И, хотя было достаточно правдой, что Церковь и государство были, вообще говоря, подобострастными орудиями рабства, аболиционисту было нелегко заявить об этом в резкой форме, не навлекая на себя обвинения в государственной измене или богохульстве — старом трюке фанатизма и тирании для ограничения свободы мысли и слова. Небольшие личные особенности, на которые обращали внимание некоторые из реформаторов, такие как длинные волосы у мужчин и короткие у женщин, — несомненно, есть какая-то психологическая причина, по которой реформаторы прибегают к таким вещам, — служили удобными предлогами для насмешек и неприличных перерывов на их публичных собраниях. В одном памятном случае, в Сиракузах, штат Нью-Йорк, в ноябре 1842 года, Дуглас и его товарищи чудом избежали дегтя и перьев. Но, хотя Дуглас яростно обличал рабство во всех его аспектах, двадцать лет обучения в этой суровой школе выработали в нем жилку благоразумия, которая уберегла его от подобных словесных излишеств — возможно, здесь также присутствовал некоторый элемент вкуса, — и, таким образом, сделала его аргументы более эффективными, чем если бы он оттолкнул свою аудиторию огульными нападками на все институты общества. Никто не мог справедливо обвинить Фредерика Дугласа в трусости или своекорыстии; однако он был достаточно оппортунистичен, чтобы пожертвовать несущественным ради существенного и использовать лучшие подручные средства для достижения конечной цели, хотя предлагаемые таким образом средства, возможно, и не были идеальным инструментом. Несомненно, именно эта черта характера побудила Дугласа после того, как он расстался со своими друзьями-аболиционистами, изменить свои взгляды на тему разобщенности и конституционности рабства и поддержать политические партии, платформы которых никоим образом не выражали в полной мере его убеждения.

В 1843 году Общество борьбы с рабством Новой Англии решило на своем ежегодном весеннем собрании взбудоражить сердца северян и пробудить национальное сознание серией из ста съездов в Нью-Гэмпшире, Вермонте, Нью-Йорке, Огайо, Индиане и Пенсильвании. Дуглас был назначен одним из агентов для проведения этого мероприятия. Среди тех, кто участвовал в этой работе, длившейся более пяти месяцев, были Джон А. Коллинз, президент общества, разработавший план кампании; Джеймс Монро; Джордж Брэдберн; Уильям А. Уайт; Чарльз Л. Ремонд, цветной оратор, родившийся в Массачусетсе, оказавший эффективную помощь делу отмены рабства; и Сидни Ховард Гэй, в то время главный редактор Национального антирабовладельческого стандарта, а позже нью-йоркских Tribune и New York Evening Post.

Кампания, в которую отправилась эта маленькая группа миссионеров, была отнюдь не незначительной. Они не собирались выходить навстречу восторженным толпам сторонников, которые встретили бы их духовыми оркестрами и приветственными криками. Скорее всего, их встретили бы шипением и кошачьими воплями, палками и камнями, несвежими яйцами и гнилой капустой, насмешливыми возгласами и украшениями из смолы и перьев.

В некоторых городах штата Вермонт до их прибытия были опубликованы клеветнические сообщения, их личности подверглись нападкам, а их цели и задачи были представлены в ложном свете. В Сиракузах, впоследствии отличившихся сильными антирабовладельческими настроениями, аболиционисты были вынуждены проводить свои собрания в общественном парке из-за невозможности найти дом для выступления; и только после того, как их съезд прошел полным ходом, им предложили убежище в полуразрушенной и заброшенной церкви. В Рочестере они встретили более гостеприимный прием. Безразличие Буффало настолько возмутило спутников Дугласа, что они отряхнули городскую пыль со своих ног и оставили Дугласа, привыкшего к холоду и потому не боявшегося его, топтаться у винного пресса в одиночестве. Он говорил в старом почтовом отделении почти неделю с такой благой целью, что для него распахнули двери церкви; и в одно из воскресений в общественном парке он захватил своим красноречием аудиторию в пять тысяч человек.

Покинув Буффало, Дуглас присоединился к другим ораторам и отправился с ними в округ Клинтон, штат Огайо, где под большим тентом состоялся массовый митинг аболиционистов, приехавших из самых разных точек. Примерно в это же время во время поездки в Пенсильванию на съезд в Норристауне была предпринята попытка линчевать его в Манаюнке; но ему, как обычно, сопутствовала удача, и он дожил до того, что ему угрожали высшие силы, а не толпа сторонников рабства.

Когда партия реформаторов добралась до Индианы, где всегда был силен дух борьбы за рабство, поскольку штат был заселен в основном южанами, их образовательная кампания превратилась в непрерывную борьбу, в которой Дугласу, чья темная кожа привлекала наибольшее внимание, часто доставалось больше, чем ему полагалось. Его сила и ловкость благополучно выводили его из многих столкновений; но в драке с толпой в Ричмонде, штат Индиана, он был жестоко избит и остался без сознания на земле. Добрый квакер отвез его домой в своем фургоне, его жена перевязала Дугласу раны и нежно ухаживала за ним, — квакеры всегда были неизменными друзьями свободы, — но из-за отсутствия надлежащей обстановки он унес с собой в могилу окоченевшую руку в результате этой драки. Его часто представляли аудитории как “выходца из рабства с дипломом, написанным у него на спине”: в Индиане он получил диплом с отличием об окончании аспирантуры.

V.


МеняT CAN ЛЕГКО понять, что такой человек, как Дуглас, ежедневно общающийся с некоторыми из самых ярких умов своего поколения, воодушевленный высоким и благородным энтузиазмом к свободе и человечности, — такими людьми, как Гаррисон и Филлипс, Гэй и Монро и многими другими, — должен был с поразительной быстротой развить те резервы характера и интеллекта, которые рабство подавляло. И все же, осознавая свой замечательный ораторский талант, он ни на мгновение не позволял этому знанию вскружить ему голову или затуманить сознание того, что он принес с собой из рабства некоторые недостатки этого статуса. Естественно, его расширяющийся интеллект стремился к более широкому диапазону выражения, и его простое повествование о несправедливостях рабства иногда уступало место обсуждению его философии. Его друзья-аболиционисты предпочли бы, чтобы он чуть более строго придерживался старой линии — делился опытом, пока они приводили аргументы. Но сильная воля, которую рабство не смогло сломить, не всегда поддавалась политическому внушению. Стиль, словарный запас и логика Дугласа улучшились так быстро, что люди начали сомневаться в том, что он был рабом. Его внешность, речь и манеры так мало отличались в материальных деталях от его превосходных подражателей, что многие люди скептически относились к его прошлому. Дуглас с момента своего побега из рабства тщательно хранил молчание о месте, откуда он родом, имени своего хозяина и способе его побега по той очень веской причине, что их разоблачение сообщило бы его хозяину о его местонахождении и сделало бы его свободу ненадежной; поскольку закон о беглых рабах действовал, и только кое-где настроения местной общественности могли помешать его действию. Столкнувшись с вероятностью потери своей полезности в качестве “ужасного примера”, Дуглас предпринял смелый шаг, опубликовав весной 1845 года рассказ о своем опыте рабства, назвав имена людей, места и даты настолько близко, насколько он мог их вспомнить. Его друзья-аболиционисты сомневались в целесообразности этого шага, и Уэнделл Филлипс посоветовал ему бросить рукопись в огонь, заявив, что у правительства Массачусетса нет ни власти, ни желания защитить его от последствий его дерзости.

Брошюра была широко прочитана. Она была написана в стиле графической простоты и представляла собой такое разоблачение рабства, что приводила в ярость его ревнивых сторонников и бенефициаров. Вскоре у Дугласа появились веские причины опасаться, что он будет схвачен силой или обманом и возвращен в рабство или к худшей участи. Перспектива была не из заманчивых; и поэтому, чтобы избежать невольного посещения мест своего детства, он искал свободы за морем, где люди его цвета кожи всегда пользовались большей свободой, чем на своей родине.

В 1845 году Дуглас отплыл в Англию на борту "Камбрии" компании Cunard Line в сопровождении Джеймса Н. Баффама, видного аболициониста из Линна, штат Массачусетс. На том же пароходе находилась семья Хатчинсонов, которые посвятили свои сладкие песни крестовому походу против рабства. Цвет кожи Дугласа лишал его права на проезд в каюте, и он был переведен в третий класс. Тем не менее, он стал настоящим львом корабля, ввел в моду каюту третьего класса, получил свободу передвижения на корабле и был приглашен прочитать лекцию о рабстве. Это он сделал к удовлетворению всех пассажиров, за исключением нескольких молодых людей из Нового Орлеана и Джорджии, которые, верные инстинктам своей касты, сделали его критику Юга личным делом и пригрозили выбросить его за борт. Их рвение поубавилось после приказа капитана заковать их в кандалы. Однако они надулись в своих каютах и поспешили напечататься, когда достигли Ливерпуля, тем самым дав Дугласу то самое представление, в котором он нуждался, британской общественности, которая была незамедлительно проинформирована им самим и другими об истинных фактах, касающихся речи на пароходе и оратора.

VI.


Тон два года Дуглас провел в Великобритании после этой поездки, были активной и плодотворной, и много сделал, чтобы привести его в полную меру своего развития едва ли возможно для него в слейв-ездил Америки. Ибо, хотя английское правительство поощряло рабство до революции и всего за несколько лет до визита Дугласа отменило его в своих собственных колониях, эта жалкая система так и не закрепила свои когти на родных островах. Рабы, это правда, привозились в Англию и увозились; но, когда право на их выдворение было поставлено под сомнение в суде, лорд Главный судья Мэнсфилд, приведя множество аргументов и прецедентов в поддержку позиции, аналогичной позиции судьи Тейни в деле Дреда Скотта, придерживался противоположной точки зрения и заявил, что воздух Англии свободен, и раб, который им дышит, но однажды перестает быть рабом. История и человечество вынесли свой вердикт по этим двум решениям, и время вряд ли изменит его.

Через несколько дней после приземления в Ливерпуле Дуглас отправился в Ирландию, где полным ходом шла агитация за отмену союза между Великобританией и Ирландией под руководством Дэниела О'Коннелла, великого ирландского оратора. О'Коннелл осудил рабство в словах жгучего красноречия. Гаррисонианские аболиционисты выступали за разделение свободного и рабовладельческого Штатов как за единственное средство обеспечения свободы какой-либо части Соединенных Штатов. Американских и ирландских дисунионистов объединяли прочные узы симпатии. Дугласса вскоре стали называть “черным О'Коннеллом”, и он читал лекции о рабстве и воздержании перед большой и восторженной аудиторией. Он был представлен О'Коннеллу и обменялся с ним комплиментами. В Корке для него был устроен публичный завтрак, а также званый вечер у отца Мэтью, выдающегося лидера великого крестового похода за трезвость, который в то время разделял общественные интересы Ирландии вместе с агитацией за отмену смертной казни. Прием в честь Дугласа и его друга Баффума состоялся в Трезвенническом зале Сент-Патрикс, где их встретили специальной приветственной песней, написанной специально для этого случая. 6 января 1846 года Дугласу был дан публичный завтрак в Белфасте, на котором местное отделение Британского и иностранного общества борьбы с рабством подарило ему Библию в золотом переплете.

После четырех месяцев в Ирландии, где он прочитал более пятидесяти лекций, Дуглас и его друг Баффум 10 января 1846 года покинули Ирландию и отправились в Шотландию, где проводилась еще одна важная реформа. Это была эпоха восстания против установленного порядка вещей. Дух восстания витал в воздухе. Движение за разрушение Существующей Церкви Шотландии, возглавляемое знаменитым доктором Чалмерсом, достигло кульминации в 1843 году, когда четыреста семьдесят служителей отказались от убежища и безопасности Истеблишмента ради принципа, согласно которому община должна выбирать своего собственного пастора, и организовались в Свободную протестующую церковь, обычно называемую Свободной Киркой. Было обращено обращение к пресвитерианским церквям мира с просьбой о помощи в создании фонда поддержки для использования новой церкви. Среди пожертвований из Соединенных Штатов был пожертвование пресвитерианской церкви в Чарльстоне, штат Южная Каролина. Незадолго до поступления этого взноса судья из Южной Каролины приговорил северянина к смертной казни за содействие побегу рабыни. Этот инцидент вызвал ужас и негодование по всей Великобритании. Лорд Броэм прокомментировал это в Палате лордов, а лорд главный судья Денхэм охарактеризовал это “от имени всех судей Англии” как “ужасное беззаконие”. О'Коннелл отклонил предложенные взносы от Южных штатов, и в Шотландии была предпринята попытка вернуть деньги из Южной Каролины. Попытка в конечном счете провалилась; но агитация по этому поводу какое-то время была очень ожесточенной и дала Дугласу и его друзьям возможность нанести множество сокрушительных ударов по рабству. В Соединенных Штатах он никогда не стеснялся в выражениях и теперь без перчаток управлялся с правительством, законы которого изгнали его за пределы страны.

Из Шотландии Дуглас отправился в Англию, где застал еще одно великое реформаторское движение, близящееся к триумфальному завершению. Лига против закона о кукурузе, после многих лет борьбы под руководством Ричарда Кобдена и Джона Брайта за отмену защитного тарифа на пшеницу и другие виды продовольственного зерна, довела свою агитацию до успешного результата; и 26 июня 1846 года Законы о кукурузе были отменены. Щедрый энтузиазм в отношении реформ того или иного рода, охвативший Британские острова, всегда вызывал сочувствие и поддержку аболиционистов в их миссии. Отмена рабства в колониях была декретирована парламентом в 1833 году, но старые лидеры этой реформы не утратили своего рвения к свободе. Джордж Томпсон, который вместе с Кларксоном и Уилберфорсом возглавлял британских аболиционистов, пригласил Гаррисона помочь реорганизовать антирабовладельческие настроения Великобритании в отношении американского рабства; и в августе 1846 года Гаррисон отправился в Англию, которая в тот год, очевидно, была раем реформаторов.

В течение недели, начинающейся 17 мая 1846 года, Дуглас выступил соответственно на ежегодном собрании Британского и иностранного общества борьбы с рабством, на мирном съезде, на собрании по расширению избирательных прав и на съезде трезвости, а также выступил на приеме, где были предприняты усилия, чтобы убедить его остаться в Англии, и были выделены деньги на переезд его семьи. Как будет видно далее, он выбрал альтернативу возвращения в Соединенные Штаты.

7 августа 1846 года Дуглас выступил на Всемирном съезде трезвости, проходившем в лондонском театре "Ковент-Гарден". Ораторов было много, и времени, отведенного каждому, было мало; но Дуглас никогда не упускал возможности выступить против рабства, и в этот раз он сделал это через плечо темперанс. Он заявил, что не был делегатом съезда, потому что те, кого он мог бы представлять, оказались за пределами американских обществ трезвости либо из-за рабства, либо из-за закоренелого предубеждения против своего цвета кожи. Он упомянул о разгроме толпой процессии цветных обществ трезвости в Филадельфии несколько лет назад, сожжении одной из их церквей и разгроме их лучшего зала трезвости. Эти замечания вызвали громкие протесты и призывы к порядку со стороны присутствующих американских делегатов, которые проявили обычную американскую чувствительность к критике, особенно по вопросу рабства; но палата представителей поддержала Дугласа и потребовала, чтобы он продолжал. Дуглас был осужден за это в письме в New York papers преподобным доктором Коксом, одним из американских делегатов.

Ответ Дугласа на это письмо дал ему преимущество в споре. Иногда он выражал убеждение, основанное на многолетнем опыте, что доктора богословия, как правило, относятся к числу самых ярых сторонников рабства. Доктор Кокс, который, по крайней мере, соответствует этому описанию, также был делегатом Евангелического альянса, который собрался в Лондоне 19 августа 1846 года, в состав которого входила тысяча делегатов из пятидесяти различных евангелических сект по всему миру. На съезде был поднят вопрос о том, следует ли проводить общение с рабовладельцами. доктор Кокс и другие американцы считали, что это необходимо, и их взгляды в конечном итоге возобладали. Дуглас произнес несколько красноречивых речей на собраниях Лиги борьбы с рабством, разоблачая трусость Альянса, и завоевал широкую популярность.

Дуглас оставался в Англии два года. Этот визит не только дал ему прекрасную возможность повлиять на британское общественное мнение против рабства, но и материальные выгоды для него самого были неоценимы. Он покинул Соединенные Штаты рабом перед законом, лишенным всех гражданских прав и социальных привилегий, буквально человеком без родины, и был вынужден пересечь Атлантику среди скота в третьем классе парохода. Во время его пребывания в Великобритании английская леди, миссис Эллен Ричардсон из Ньюкасла, собрала семьсот пятьдесят долларов, которые были выплачены Хью Олду из Мэриленда, чтобы обеспечить Дугласу юридическое освобождение; и, не удовлетворившись этой щедрой работой, та же самая великодушная леди собрала по подписке около двух с половиной тысяч долларов, которые Дуглас привез обратно в Соединенные Штаты в качестве бесплатного подарка и использовал для издания своей газеты. Как он сказал в прощальной речи, он встречал в Европе людей, таких же белых, каких он когда-либо видел в Соединенных Штатах, и с такой же благородной внешностью, и не видел на их лицах презрения к его цвету лица. Он объездил четыре королевства и не встретил ни одного признака неуважения. В Лондоне он был в центре внимания, говорил каждый вечер о своем последнем месяце там и отклонил еще столько же приглашений. Он пожал руку достопочтенному Кларксону и позавтракал с философом Комбом, автором книги "Конституция человека". Он завоевал дружбу Джона Брайта, преломил хлеб с сэром Джоном Боурингом, был представлен лорду Броэму, блестящему лидеру Либеральной партии, и наслушался его замечательного красноречия. Он познакомился с Дугласом Джерролдом, знаменитым остроумцем, и его развлекал поэт Уильям Ховитт, который произнес прощальную речь в его честь. Везде он осуждал рабство, везде гостеприимные двери широко открывались для его приема, везде он находил друзей для себя и своего дела. Раб и изгой у себя дома, он почувствовал себя джентльменом, был спутником великих мужчин и хороших женщин. Убежденный остаться в этой стране свободы и предложивший помощь, чтобы утвердиться там в жизни, его сердце обливалось кровью за своих менее удачливых братьев в плену; и с Божьей помощью своих английских друзей, которая звенела у него в ушах, он вернулся в Америку - к презрению, поношению, остракизму, но, в конце концов, к работе, к которой он был предназначен и которую он был так хорошо подготовлен выполнять.

VII.


DOUGLASS LANDED APRIL Он вернулся в Соединенные Штаты с намерением издавать газету, для которой его английские друзья так любезно предоставили средства; но его план встретил противодействие со стороны его друзей-аболиционистов, которые считали, что платформа предлагает ему лучшее поле для применения, и он отложил это предприятие почти до конца года. Тем временем он снова погрузился в гущу антирабовладельческой агитации. В мае мы находим его читающим лекции в бродвейской Табернакль, Нью-Йорк, и пишущим письма в антирабовладельческие газеты. В июне он был избран президентом Конвенции Новой Англии по борьбе с рабством. В августе и сентябре он отправился с Гаррисоном и другими в турне с лекциями по Пенсильвании и Огайо. Во время этого тура группа посетила торжественные мероприятия в Оберлинском колледже, известном своими принципами и практикой борьбы с рабством, и выступила на многочисленных собраниях в различных местах Огайо и Нью-Йорка. Их дело пользовалось все большей популярностью в народе; и там, где раньше они выступали на открытом воздухе из-за трудностей с поиском места для собраний, теперь они были вынуждены выступать на открытом воздухе, потому что церкви и залы не вмещали их аудиторию.

3 декабря 1847 года вышел первый номер "Северной звезды". Друзья-аболиционисты Дугласа еще не примирились с этим проектом, и его настойчивость в нем привела к временной холодности между ними. Они вполне естественно ожидали, что он последует их совету. Они нашли его на пристани в Нью-Бедфорде и дали ему шанс в жизни; и их легко можно простить за то, что они сочли самонадеянным с его стороны пренебречь их советом и принять новую линию поведения, не посоветовавшись с ними. Мистер Гаррисон написал в письме своей жене из Кливленда: “Наши друзья в Бостоне также будут сильно удивлены, узнав, что в отношении его перспективы основать здесь газету под названием "Полярная звезда" он никогда не раскрывал мне рта по этому поводу и не спрашивал моего совета по какому-либо конкретному вопросу”. Но Сэмюэл Мэй-младший в письме, написанном одному из английских друзей Дугласа, в котором он упоминает об этом обвинении Гаррисона, добавляет: “Из общей справедливости к Фредерику Дугласу следует сообщить вам, что это ошибка; что, напротив, он говорил об этом с мистером Гаррисоном как раз перед тем, как тот заболел в Кливленде”. Вероятность состоит в том, что Дуглас принял решение и не обращался за советом, и что мистер Гаррисон не придал большого значения ни одному случайному замечанию Дугласа, которое могло быть сделано по этому поводу. В примечании к "Жизни и временам Гаррисона" говорится: -

Ведущие аболиционисты не отнеслись благосклонно к этому предприятию, которые слишком хорошо знали, какой ненадежной поддержкой должна обладать пятая антирабовладельческая газета, редактируемая цветным человеком, и которые в полной мере оценили непревзойденные способности Дугласа как лектора в этой области … Как и ожидалось, это едва не привело к краху его создателя; но экстраординарными усилиями ему удалось выжить, однако не на платформе гаррисоновского аболиционизма. Необходимая поддержка могла быть обеспечена только изменением принципов в соответствии с ближайшими условиями г-на Дугласа (политическая отмена) ”.

Собственное заявление Дугласа не слишком сильно отличается от этого, за исключением того, что он не признает корыстных мотивов изменения своих принципов. Однако именно из уважения к чувствам его бывших коллег "Полярная звезда" была основана в Рочестере, а не на Востоке, где поле для антирабовладельческих газет было уже полностью занято. В Рочестере, тогда, как и сейчас, центре бережливого, либерального и прогрессивного населения, Дуглас постепенно завоевал симпатии и поддержку, которых требовало такое предприятие.

"Полярная звезда" по размеру, типографике и интересу выгодно отличалась от других еженедельников того времени и прожила семнадцать лет. Однако у него были свои “взлеты и падения”. Одно время редактор заложил свой дом, чтобы оплатить текущие расходы; но друзья пришли ему на помощь, его долги были выплачены, и тираж газеты удвоился. В "Моем рабстве и моей свободе" Дуглас называет имена многочисленных людей, которые помогали ему в эти первые годы редакторской деятельности, среди которых была дюжина самых выдающихся общественных деятелей своего времени. После того, как “Полярная звезда” просуществовала несколько лет, ее название было изменено на "Газету Фредерика Дугласа", чтобы придать ей более характерное обозначение, поскольку газетный небосвод уже мерцал множеством других "Звезд".

В последующие годы Дуглас говорил об этом газетном предприятии как об одном из самых мудрых поступков, которые он когда-либо предпринимал. Перефразируя знаменитое изречение лорда Бэкона, можно сказать, что много чтения о жизни и книг сделало его полноценным человеком, а много говорения сделало его готовым человеком. Попытка облечь факты и аргументы в литературную форму, как правило, делала его более логичным в рассуждениях и точным в высказываниях. Одним из последствий редакторской ответственности Дугласа и влияния, оказанного на него в связи с этим, стало изменение его политических взглядов. Пока он не начал публиковать "Полярную звезду" и в течение нескольких лет после этого, он был, как и остальные гаррисонцы, ярко выраженным дисунионистом. Он придерживался доктрины Гаррисона о том, что рабовладельческая конституция Соединенных Штатов была “союзом со смертью и соглашением с адом”, утверждал, что люди, выступающие против рабства, не должны голосовать в соответствии с ней, и выступал за разделение свободных Штатов как единственное средство предотвращения полного исчезновения свободы из-за постоянно усиливающихся посягательств рабовладельческой власти. В Рочестере он оказался в регионе, где партия Свободы под руководством Джеймса Г. Бирни, Сэлмона П. Чейза, Геррита Смита и других пользовалась наибольшей поддержкой. Партия Свободы утверждала, что с рабством лучше всего бороться политическим оружием, что силой голосования рабство может быть строго ограничено в его конституционных пределах и предотвращено вторжение на новые территории, и что оно может быть искоренено соответствующими штатами всякий раз, когда этого потребует рост общественного мнения. Одно крыло партии придерживалось более радикальной точки зрения, что рабство противоречит истинному замыслу и значению Конституции, и требовало, чтобы страна вернулась к принципам свободы, на которых она была основана. Хотя более радикальные аболиционисты какое-то время были категорически против этих взглядов, все же партия Свободы была естественным результатом агитации за отмену смертной казни. Гаррисон, Филлипс, Дуглас и остальные сеяли, Бирни, Геррит Смит, Чейз и остальные поливали, а Профсоюзная партия, возглавляемая великим освободителем, собрала зерно после кровавой жатвы.

Должно быть, несколько влиятельных лиц объединились’ чтобы изменить политические взгляды Дугласа. Моральная поддержка и временами финансовая помощь, оказываемая его газете членами партии Свободы, несомненно, благоприятно расположили его к их мнению. Его уход с поста представителя Общества борьбы с рабством и возникшая в результате этого холодность лишили его тесного личного контакта с теми пылкими духами, которые возглавляли ван в борьбе за свободу. Возможно, их рвение было более бескорыстным, чем у самого Дугласа; ибо, в конце концов, они не были лично заинтересованы в исходе, в то время как для Дугласа и его народа отмена рабства была вопросом жизни и смерти. Безмятежные в высоте своих убеждений, гаррисонцы не принимали никаких половинчатых мер, не поступались принципами и, если их правая рука оскорбляла их, с возвышенной стойкостью отрубали ее и бросали в огонь. Они хотели свободную страну, где сбежавшая жертва рабства могла бы найти убежище. Дуглас понимал, какое огромное преимущество получат эти миллионы людей, будучи свободными в Штатах, где они уже были. Он всегда стремился сделать как можно лучше. Будучи рабом, он откладывал свой побег до тех пор, пока это не казалось вполне осуществимым. Когда на пароходах ему отказывали в каюте, он отправлялся в каюту третьего класса или на палубу. Когда ему отказывали в размещении в отеле, он искал его под любой предложенной скромной крышей. Абстрактно было бы неплохо отказаться от полбуханки, но в этом случае у нас не было бы Фредерика Дугласа. Именно это благоразумие, всегда имеющее в виду цель, которая должна быть достигнута, и в широком, не иезуитском смысле подчиняющее средства цели, позволило Дугласу продлить свою полезность на поколение после отмены рабства. Дуглас в своей книге "Жизнь и времена" излагает свой собственный случай следующим образом:

Через некоторое время тщательное повторное рассмотрение вопроса убедило меня в том, что нет необходимости в расторжении союза между Северными и Южными штатами; что добиваться такого расторжения не входило в мои обязанности как аболициониста; что воздержаться от голосования означало отказаться от использования законных и мощных средств отмены рабства; и что Конституция Соединенных Штатов не только не содержала никаких гарантий в пользу рабства, но, напротив, по своей букве и духу была инструментом борьбы с рабством, требующим отмены рабства как условия его собственного существования, как высшего закона страны. земля“.

Это мнение не совсем совпадало с мнением большинства партии Свободы, которая не ставила под сомнение конституционность рабства в рабовладельческих штатах. Не совпадало это и с мнением Верховного суда, который в деле Дреда Скотта постановил, что Конституция гарантирует не только право содержать рабов, но и право содержать их в свободных штатах. Тем не менее, придерживаясь своих взглядов, Дуглас смог поддержать меры, направленные на противодействие рабству посредством политических действий. В августе 1848 года, когда его гаррисоновские взгляды еще не изменились, он присутствовал в качестве зрителя на съезде Свободной земли в Буффало. В своей книге “Жизнь и времена" он говорит об этом собрании: "Съезд свободных земледельцев в Буффало, какими бы низкими ни были их стандарты, заложил фундамент грандиозной надстройки. Это было мощное звено в цепи событий, благодаря которым рабовладельческая система была отменена, рабы освобождены, а страна спасена от расчленения ”. В 1851 году Дуглас объявил, что его симпатии на стороне аболиционистов, голосующих за отмену смертной казни, и с тех пор он поддерживал голосом и пером Хейла, Фремонта и Линкольна, сменявших друг друга кандидатов от новой партии.

Политическое дезертирство Дугласа очень усилило враждебное отношение к нему среди его бывших соучредителей. Гаррисонцы, со своей обычной прямотой, без колебаний высказали все, что они думали о Дугласе. Их три газеты, "Освободитель, "Стандарт и "Фримен", яростно атаковали Дугласа и обвиняли его в предательстве, непоследовательности, неблагодарности и всех других преступлениях, которые так легко приписать тому, кто меняет свое мнение. Гаррисон, Филлипс и другие его бывшие соратники обвинили его в дезертирстве и объяснили изменение его мнения корыстными мотивами. Дуглас, похоже, вел себя с редким достоинством и умеренностью в этот трудный период. Он прекрасно понимал, что находится в обороне и что на него легло бремя оправдания смены фронта. Похоже, что он энергично пытался это сделать, но с помощью аргументации, а не оскорблений. Даже в разгар негодования против него Дуглас отрицал какое-либо желание настраивать против себя своих бывших коллег. Он просто понял, что существует не один способ борьбы с рабством, который знает дюжину способов самосохранения, и решил выбрать тот, который казался наиболее практичным. Он вполне желал, чтобы его бывшие друзья пошли своим путем. “Никакие личные нападки, - писал он английскому аболиционисту Джорджу Томпсону, который обратился к нему за разъяснением выдвинутых против него обвинений, - никогда не заставят меня забыть, что некоторые, кто в Америке часто делал меня объектом личных оскорблений, по-своему искренне работают за отмену рабства”.

В последующие годы, когда политические действия привели к отмене смертной казни, некоторые из этих суровых суждений были изменены, и Дуглас и его прежние друзья встретились в мире и согласии. Он всегда рад признавать свой долг Уильяму Ллойду Гаррисону. Его речь по поводу смерти Гаррисона дышит в каждом слове любовью и честью, с которыми он относился к нему. В одной из последних глав своей жизни он широко признает свои обязательства перед мужчинами и женщинами, которые сделали возможной его карьеру.

“Мне посчастливилось, ” пишет он, “ выбраться из рабства в нужное время, быстро войти в контакт с тем кругом высокообразованных мужчин и женщин, объединившихся для свержения рабства, признанным лидером которого был Уильям Ллойд Гаррисон. Этим друзьям, серьезным, мужественным, непреклонным, готовым признать меня как мужчину и брата, вопреки всему презрению и насмешкам атмосферы, загрязненной рабством, я обязан своим успехом в жизни ”.

VIII.


За десятилетие, предшествовавшее войне,EВЕНТИЛЯЦИОННЫЕ ОТВЕРСТИЯБЫСТРОПЕРЕМЕЩАЛИСЬ. В 1850 году новый Закон о беглых рабах вселил уныние в сердца друзей свободы. Высказывания Дугласа в этот период дышали пламенным негодованием, которое он испытал, когда над свободными Штатами раздался щелчок кнута надсмотрщика за рабами и всем гражданам было приказано помогать в исполнении этого бесчеловечного закона, когда потребуется. Этот закон действительно противоречил своей собственной цели. Были тысячи консервативных северян, которые, признавая конституционные гарантии рабства и трудность его отмены, если Юг не проявит инициативу, были довольны тем, что оно должно сохраняться в неприкосновенности до тех пор, пока оно остается местным институтом. Но когда была предпринята попытка заставить Север стирать грязное белье Юга и превратить каждого человека в Северных штатах в ловца рабов, это вызвало отвращение, которое вызвало всеобщее сочувствие к рабам и поразительно укрепило дело свободы. Тысячи беглых рабов жили в северных общинах. Некоторые из них приобрели дома, дали образование своим детям, а в некоторых штатах стали гражданами и избирателями. Уже будучи социальными париями, обычно ограниченными черным трудом, несущими бремя бедности и предрассудков, они теперь выставили перед собой призрак похитителя, ловца рабов с его показаниями под присягой и [Верховного] суда Соединенных Штатов, который был превращен этим законом в послушное орудие тирании. Этот закон дал Дугласу и другим аболиционистам новый текст. Это был удар по их делу; но они не были полностью обескуражены, поскольку увидели в этом отчаянные средства, с помощью которых пытались поддержать институт, уже обреченный надвигающейся волной цивилизации.

Потеря рабов стала серьезной утечкой населения приграничных штатов. Количество беженцев, обосновавшихся на Севере, было, конечно, в значительной степени вопросом оценки. Беглые рабы были склонны не афишировать свой статус, а скорее скрывать его, так что большинство оценок, скорее всего, были занижены, чем завышены. Генри Уилсон оценивает их число в свободных Штатах в двадцать тысяч. Согласно публичному заявлению Теодора Паркера, в Бостоне в 1850 году их было от четырехсот до шестисот; и в других городах Новой Англии, особенно в Нью-Бедфорде, их число было большим. По другим оценкам, эти цифры намного выше. М-р Зиберт в своей работе "Подземная железная дорога", после тщательного подсчета на основе наилучших доступных данных, оценивает количество беглецов, которым была оказана помощь в одном только Огайо, в сорок тысяч за тридцать лет, предшествовавших 1860 году, и в тот же период в девяти тысячах только в городе Филадельфия, который был одной из главных станций подземной железной дороги и домом Уильяма Стилла, чья тщательно проработанная работа о подземной железной дороге содержит подробности многих захватывающих побегов.

Оказывая помощь беглым рабам, Дуглас нашел подходящее занятие. Это было захватывающе и опасно, но вдохновляюще и приносило удовлетворение душе. Он всегда держал комнату в своем доме наготове для беглецов, имея при себе до одиннадцати человек одновременно. Он оставлял их у себя на ночь, оплачивал их проезд в поезде до Канады и давал им дополнительно полдоллара. И Канада, к ее вечной чести, приняла этих помогавших эмигрантов, по пятьдесят центов за штуку, чужой расы, развращенной рабством, оказала им радушный прием и защиту, отказалась вступать в дипломатические отношения из-за их передачи в рабство и хорошо отзывалась о них как о мужчинах и гражданах, когда Генри Клей и другие лидеры рабовладельцев осудили их как самых никчемных представителей своего класса. Пример Канады может быть рекомендован тем маловерным людям в Соединенных Штатах, которые опасаются, что за тридцать лет эмансипированная раса не сравнялась с белым человеком в достижениях, поскольку от них нельзя ожидать ничего хорошего.

В бурные годы начала пятидесятых Дуглас вел напряженную жизнь. Ему приходилось каждую неделю заполнять колонки своей газеты и собирать деньги на оплату ее расходов. Добавьте к этому его работу на платформе и работу на подземной железной дороге, которая заключалась не только в личной помощи беглецам, но и в сборе денег для оплаты их расходов, и его время было использовано очень адекватно. На каждом митинге против рабства его встречали радушно, и его положение как представителя своего особого народа с каждым днем укреплялось.

Когда "Хижина дяди Тома" в 1852 году подожгла мир из—за несправедливости по отношению к рабам, — или, скорее, из-за несправедливости рабства, поскольку в этой замечательной книге негр не изображался единственным страдальцем от этого древнего беззакония, - миссис Стоу в своем новом качестве поборницы свободы задумала план сбора средств в пользу цветной расы, а в 1853 году пригласила Дугласа навестить ее в Андовере, штат Массачусетс, где она консультировалась с ним по поводу создания промышленного института или профессиональной школы для цветной молодежи, в том числе для детей. с целью улучшения их положения в свободных Штатах. Дуглас горячо одобрил этот план и через свою газету выступил его спонсором. Когда позже миссис Стоу отказалась от проекта, Дуглас стал предметом некоторой критики, хотя он вовсе не был виноват в том, что миссис Стоу изменила планы. В наше время ценность таких учреждений широко признана, и успех таких учреждений в Хэмптоне и Таскиджи вновь пробудил интерес к промышленному образованию как к одному из важных факторов возвышения цветной расы.

В период с 1853 по 1860 год рабовладельческая власть, вдохновленная божественным безумием, стремглав бросилась навстречу своей гибели. Произвольное применение Закона о беглых рабах; борьба между свободой и рабством в Канзасе; решение Дреда Скотта, которым образованный и тонкий судья, в чьей власти было расширить границы свободы человека и покрыть свое имя славой, намеренно и кропотливо обобщил и с санкции суда последней инстанции оправдал все самые отвратительные предрассудки, ограничивавшие возможности цветных людей; отмена компромисса в Миссури; рейд Джона Брауна; нападение на [сенатора США от штата Массачусетс по борьбе с рабством] Чарльза Самнера, — каждый из этих инцидентов был, по сути, одним из самых серьезных. сам по себе предмет не одного тома. Из этих событий решение Дреда Скотта было самым обескураживающим. Дуглас не был защищен от всеобщего уныния и начал чувствовать, что надежды на мирное решение вопроса о рабстве мало. Именно в один из самых мрачных моментов своей жизни старая Соджорнер Тру, чье лицо появлялось на стольких антирабовладельческих собраниях, задала свой знаменитый вопрос, который дышал возвышенной и детской верой в Бога, даже когда его рука казалась самой тяжелой для ее народа: “Фредерик, - спросила она, - Бог умер?” Оратор сделал внушительную паузу, а затем прогремел голосом, который взволновал аудиторию пророческими намеками: “Нет, Бог не умер; и поэтому рабство должно закончиться кровью!”

В этот период Джон Браун неизгладимо вписал свое имя в американскую историю. Было почти неизбежно, что человек с такими взглядами, деятельностью и известностью, как у Дугласа, познакомился с Джоном Брауном. Однако их первая встреча состоялась в 1847 году, более чем за десять лет до трагического эпизода в Харперс-Ферри. В то время Браун был торговцем в Спрингфилде, штат Массачусетс, куда Дуглас был приглашен навестить его. В своей жизни и временах он описывает Брауна как преуспевающего торговца, который в своем доме жил с предельной воздержанностью, чтобы скопить деньги для великой схемы, которую он уже разворачивал. “Его жена верила в него, и его дети наблюдали за ним с благоговением. Его аргументы, казалось, убедили всех, его призывы тронули всех, и его воля произвела на всех впечатление. Конечно, я никогда не ощущал на себе более сильного религиозного влияния, чем находясь в доме этого человека ”. Там, в своем собственном доме, где Дуглас остановился в качестве его гостя, Браун изложил план, который, по сути, в той же форме, что был дорог его сердцу еще десять лет. Этот план, вкратце изложенный, состоял в том, чтобы разбить лагеря в определенных легко защищаемых точках в горах Аллегейни; послать эмиссаров на плантации в низинах, начиная с Вирджинии, и отвлечь рабов в эти горные крепости; содержать их там, по возможности, как постоянную угрозу рабству и пример свободы; или, если это было невыполнимо, время от времени направлять их в Канаду наиболее доступными путями. Каким бы диким ни казался этот план в свете отчаянной игры, которую впоследствии разыграло рабство, в то время он не казался невыполнимым таким уравновешенным людям, как Теодор Паркер и Томас Вентворт Хиггинсон.

На взгляды Дугласа сильно повлияло его знакомство с Брауном; но со своей обычной осмотрительностью и дальновидностью он указал на трудности этого плана. С момента их первой встречи отношения двух мужчин были дружескими и доверительными. Капитан Браун всегда вынашивал свой план, и ему удалось убедить Дугласа и других, что он послужит полезной цели, что, даже если он приведет к провалу, это пробудит совесть нации к более справедливому пониманию беззакония рабства.

Проблемы в Канзасе, однако, на время направили энергию Брауна в другое русло. После того, как Канзас был освобожден, он с удвоенным рвением вернулся к своему старому проекту. Он пробыл три недели в доме Дугласов в Рочестере и все это время вел обширную переписку с сочувствующими и сторонниками и тщательно демонстрировал всем, с кем общался, что он человек одной всепоглощающей идеи.

В 1859 году, незадолго до налета на Харперс-Ферри, Дуглас встретился с Брауном по предварительной договоренности в заброшенном каменоломне недалеко от Чемберсбурга, штат Пенсильвания. Джон Браун уже был вне закона, за его голову назначена награда, потому что год назад предатель предал его план, и по этой причине он отложил его исполнение на год. Встреча была окружена тайной и проводилась со всеми предосторожностями, подобающими встрече заговорщиков. Браун изменил детали своего прежнего плана и сообщил Дугласу о своем намерении захватить Харперс-Ферри. Дугласс яростно выступал против этой меры, указывая на ее несомненный и катастрофический провал. Браун приводил каждый аргумент в подтверждение другого, и его нельзя было поколебать в достижении своей цели. Они провели вместе больше дня, обсуждая детали движения. Когда более практичный Дуглас отказался участвовать в попытке Брауна, старик обнял своего смуглого друга в манере, типичной для его дружбы к темной расе, и сказал: “Пойдем со мной, Дуглас, я буду защищать тебя ценой своей жизни. Ты нужен мне для особой цели. Когда я нанесу удар, пчелы начнут роиться, и я хочу, чтобы ты помог им собрать улей ”. Но Дугласса это не убедило. Некоторые критиковали его за то, что он бросил своего старого друга накануне отчаянного предприятия, которые, по словам Дугласа, “держались еще дальше от этого храброго и героического человека, чем я”. Джон Браун отправился навстречу судьбе преступника и надел венец мученика: Дуглас жил, чтобы сражаться в битвах своей расы на долгие годы вперед. Здесь было место для обоих, и каждый играл ту роль, для которой он был лучше всего приспособлен. Смерть Дугласа вместе с Брауном мало укрепила бы дело свободы.

Однако вполне вероятно, что он чудом избежал участи Брауна. Когда налет на Харперс-Ферри всколыхнул страну, Дугласу вместе с другими видными деятелями Севера было предъявлено обвинение в Вирджинии в соучастии в этом деле. Переписка Брауна попала в руки властей Вирджинии, и в некоторых письмах, по-видимому, фигурировал Дуглас. Суд в Вирджинии означал почти верную смерть. Губернатор Виргинии Уайз повесил бы его с веселой готовностью и публично выразил бы свое желание сделать это. Дуглас, своевременно предупредив, что для его ареста были выданы документы об экстрадиции, сбежал в Канаду. Ранее он планировал второй визит в Англию, но дело Джона Брауна задержало его отъезд на несколько дней. Он отплыл из Квебека 12 ноября 1859 года.

После крайне неприятного четырнадцатидневного зимнего путешествия Дуглас снова оказался в Англии, став объектом повышенного интереса и очень востребованным оратором. Шесть месяцев он провел на гостеприимных берегах Великобритании, читая лекции о Джоне Брауне, о рабстве и других предметах и возобновляя дружбу прежних лет. Узнав о смерти своей младшей дочери, он прервал свой визит, который намеревался распространить на Францию, и вернулся в Соединенные Штаты. События после его отъезда развивались так стремительно, что волнение по поводу рейда Джона Брауна улеглось. Первая кампания Линкольна была в самом разгаре, и вся страна дрожала в смутном ожидании надвигающегося кризиса, который должен был положить конец конфликту непримиримых принципов и смести рабство с пути цивилизации и прогресса. Дуглас с присущим ему рвением включился в предвыборную кампанию и сделал все, что мог, чтобы способствовать триумфу Республиканской партии. Линкольн был избран, и через несколько коротких месяцев страна оказалась в эпицентре войны. Бог не умер, и рабству суждено было закончиться кровью.

IX.


ЭлектроннаяВер , помня о его людей и стремящийся всегда чтобы повысить свое благосостояние, Дуглас был одним из тех, кто призвал, во всех своих выступлениях за этот период, отмены рабства и вооружение негров, как наиболее эффективное средство подавления восстания. В 1862 году он прочитал серию лекций в Новой Англии под эгидой недавно созданной Лиги освобождения, которая выступала за отмену смертной казни в качестве военной необходимости.

Первая прокламация об условном освобождении была выпущена в сентябре 1862 года; и вскоре после этого Дуглас опубликовал брошюру для распространения в Великобритании, озаглавленную Обращение раба к Великобритании, в которой он призывал английский народ отказаться от признания независимости Конфедеративных штатов. В своих публичных выступлениях он всегда старался развеять сомнения и страхи тех, кто испытывал искушение оставить негров в рабстве из-за трудности избавиться от них после того, как они станут свободными. Дуглас, с простым, прямым, примитивным чувством справедливости, которое всегда отличало его ум, исходил из единственно верной основы для решения расовых проблем той или любой другой эпохи, а именно из того, что ситуация должна быть решена с равной и точной справедливостью, и что его народу должно быть позволено поступать так, как им заблагорассудится, “подчиняясь только тем же великим законам, которые применимы к другим людям”. Он был заметной фигурой на митинге в Тремонт-Темпл, Бостон, 1 января 1863 года, когда Прокламация об освобождении, ежечасно ожидаемая встревоженным собранием, наконец появилась на телеэкранах. Дуглас был одним из первых, кто предложил использовать цветные войска в армии Союза. Несмотря на все утверждения об обратном, он предвидел, что война положит конец рабству. Он понимал, что привлечение цветных мужчин не только укрепит армию северян, но и даст его народу возможность реализовать одно из высших прав свободных людей, а доблестью на поле боя снять часть клейма, наложенного на них рабством. Он стремился всеми доступными ему способами донести свои взгляды до страны; и его усилия помогли раздуть поток мнений, который после нескольких промежуточных шагов нашел выражение в наборе двух цветных полков губернатором Эндрю, знаменитым военным губернатором Массачусетса, штата, передового во всех добрых делах. Когда мистер Линкольн дал разрешение на набор в эти полки, Дуглас опубликовал в своей газете волнующий призыв, который был скопирован в главных журналах Союзных штатов, призывая свой народ откликнуться на этот призыв, воспользоваться этой возможностью, чтобы нанести удар по рабству и заслужить благодарность страны и благословения свободы для себя и своих потомков.

Дуглас лично приложил все усилия для вербовки, и два его сына [младший и старший], Чарльз и Льюис, были [одними] из первых в Нью-Йорке, кто записался в армию; поскольку два массачусетских полка были набраны по всему Северу. Льюис Х. Дуглас, сержант-майор пятьдесят четвертого Массачусетского полка, был одним из первых на крепостных валах форта Вагнер. Оба этих сына Дугласов пережили войну и теперь являются хорошо известными и уважаемыми гражданами Вашингтона, округ Колумбия. Пятьдесят четвертый Массачусетский полк под командованием доблестного, но злополучного полковника Шоу завоевал бессмертную славу в ходе конфликта; и героические подвиги офицеров и рядовых этого полка достойно увековечены в благородном памятнике Сент-Годенса, недавно воздвигнутом на Бостон-Коммон, чтобы служить источником вдохновения для свободы и патриотизма в будущем и свидетельством того, что раса, которая на протяжении поколений была лишена оружия и свободы, могла достойно нести одно и защищать другое.

Дуглас сыграл важную роль в убеждении правительства поставить цветных солдат в равные условия с белыми как в плане оплаты труда, так и в плане защиты. В ходе этих усилий его пригласили посетить президента Линкольна. Он подробно описывает это памятное интервью в своей книге "Жизнь и времена". Президент приветствовал его с протянутой рукой, сразу же успокоил и терпеливо и внимательно выслушал все, что он хотел сказать. Дуглас утверждал, что цветные солдаты должны получать такое же жалованье, как и белые солдаты, должны быть защищены и обменены в качестве пленных, а также должны быть вознаграждены повышением по службе за доблестные поступки. Президент предположил, что некоторые трудности необходимо преодолеть; но и он, и военный министр Стэнтон, которого Дуглас также посетил, заверили его, что в конце концов к его расе следует относиться справедливо. Стэнтон перед завершением собеседования с ним пообещал Дугласу назначение на должность помощника адъютанта генерала Лоренцо Томаса, который затем набирал цветные войска в долине Миссисипи. Но Стэнтон, очевидно, передумал, поскольку заказ, к некоторому огорчению Дугласа, так и не был получен.

Когда Грант сменил Макклеллана, а новый лидер вооруженных сил Союза сражался в упорно оспариваемой кампании "Уайлдернесс", президент Линкольн снова послал за Дугласом, чтобы посовещаться с ним по поводу доставки рабов в мятежные штаты в пределах границ Союза, чтобы в случае преждевременного заключения мира как можно больше рабов могли получить свободу. Дуглас предпринял, по предложению президента, организацию отряда цветных скаутов, которые должны были отправиться к неграм и склонить их перейти на сторону Союза. План так и не был осуществлен из-за быстрого успеха Union arms; но интервью произвело большое впечатление на Дугласа искренностью осуждения президентом рабства и его желанием увидеть, как война приведет к его свержению. Можно только представить, чем цветная раса могла быть обязана услугам в таком квартале такого адвоката, как Дуглас, храброго, красноречивого, принципиального и служившего Линкольну примером того, на что была способна порабощенная раса. То, что эти интервью произвели на Линкольна глубокое впечатление, - дело истории.

Дуглас решительно поддержал выдвижение Линкольна на второй срок и присутствовал на его инаугурации [4 марта]. А несколько дней спустя, когда вдохновенные слова инаугурационной речи, долгое время заключенной в квадратные скобки с самыми благородными человеческими высказываниями, все еще звучали в его ушах, он выступил на митинге в Рочестере, посвященном скорби по кончине президента-мученика, и произнес одну из своих самых красноречивых и трогательных речей. Это было время, которое разрывало сердца людей, и не больше, чем у человека с сильным сердцем, чья раса обрела свободу благодаря тому, кто лежал мертвым в Вашингтоне, убитый рукой наемного убийцы, порожденного рабством.

X.


ЖI й на падение рабства и эмансипации цветной расы героической эпохи Дуглас карьеры, можно сказать, закрыли. Текст, на основе которого он так долго проповедовал, был вычеркнут из национальной Библии; а он был проповедником из одного текста, оратором на одну тему. Он почувствовал естественную реакцию, которая приходит с облегчением от высокого умственного или физического напряжения, и с некоторой грустью задумался, что ему делать с собой и как зарабатывать на жизнь. Те же соображения, в той или иной степени, применимы и к другим реформаторам, выступающим против рабства. Некоторые, не в силах избавиться от привычки реформировать, обратили свое внимание на различные социальные пороки, реальные или воображаемые. Другие, достаточно обеспеченные благами этого мира для удовлетворения своих умеренных потребностей, отошли от общественной жизни. Дуглас подумывал о покупке фермы и уединении в сельской глуши, когда перед ним открылась новая карьера на лекционном поприще в лицее. Север благосклонно относился к цветным мужчинам. Они хорошо проявили себя во время войны и проявили подобающую благодарность своим освободителям. Некогда презираемые аболиционисты теперь стали популярными героями. Пестрое прошлое Дугласа казалось еще более романтичным в свете яркого настоящего, как роман с приятным концом; и те, кто с трепетом прислушивался к его словам, когда он осуждал рабство, теперь с интересом слушали то, что он хотел сказать на другие темы. Иногда он говорил о избирательном праве женщин, последовательным сторонником которого он всегда был. Его самой популярной лекцией была лекция “Люди, сделавшие себя сами”. Другая лекция по “Этнологии", в которой он искал научную основу для своего утверждения о равенстве негров с белыми, не была столь популярна — среди белых людей. Волна энтузиазма, которая захлестнула освобожденных рабов в то, что в то время казалось безопасной гаванью конституционного права, в конце концов, основывалась не на абстрактных доктринах равенства интеллектов, а на вдохновляющем чувстве справедливости (долго дремавшем под влиянием рабства, но полностью пробудившемся под моральным давлением войны), которое признавало за каждым человеком право голоса в его собственном правительстве и право на равные возможности в жизни развивать те способности, которыми он обладал, какими бы большими или малыми они ни были.

Но работа Дугласа непосредственно на благо своей расы была еще не полностью завершена. На самом деле, он очень отчетливо осознавал огромный объем работы, который потребуется, чтобы поднять его народ до уровня его расширенных возможностей; и, как можно заключить из некоторых его опубликованных высказываний, он предвидел, что процесс будет долгим, и что их друзья могут иногда устать ждать, и что возникнут реакции на рабство, которые лишат эмансипацию большей части ее ценности. Сама неизбежность таких шагов назад в виде различных ограничительных и репрессивных законов, оперативно принятых старыми рабовладельческими штатами при администрации президента Джонсона, побудила Дугласа призвать к предоставлению избирательных прав вольноотпущенникам. Он утверждал, что в свободной стране не может быть безопасной или логичной середины между статусом свободного человека и статусом крепостного. Было много критики из-за того, что негр, как говорят, получил бюллетень преждевременно. Казалось, были веские причины, помимо политической целесообразности, для того, чтобы отдать бюллетень ему в руки. Недавние события показали, что эта необходимость так же велика сейчас, как и тогда. Предположение о том, что негры — под это обобщение подпадают все цветные мужчины, независимо от той симпатии, на которую родство, по крайней мере, должно давать право многим из них, — не способны иметь голос в правительстве, подтверждается словами Линкольна, которые имеют вес политической аксиомы: “Ни одному человеку нельзя с уверенностью доверить управлять другими людьми без их согласия”. Утверждение о том, что класс, составляющий половину населения штата, не должен быть полностью представлен в его советах, потому что, несомненно, выраженная там их воля может повлиять на управление другим классом того же самого населения в целом, так же противоречит справедливости и правам человека, как и сам институт рабства. Такое положение дел не имеет мелодраматических и будоражащих душу эпизодов рабства движимого имущества, но его последствия могут быть столь же далеко идущими и столь же унизительными. Некоторые проявления его возможных последствий проявились в недавних вспышках линчевания и других расовых притеснений на Юге. Практическое лишение избирательных прав цветного населения в нескольких штатах и очевидное молчаливое согласие Верховного суда с попыткой аннулировать с помощью ограничительных и репрессивных законов поправки к Конституции, внесенные в ходе войны, предвосхитили то, чего можно было бы ожидать, если бы дух решения Дреда Скотта снова стал верховным законом страны.

7 февраля 1866 года Дуглас выступил в качестве главного представителя комитета ведущих цветных мужчин страны, который призвал президента Джонсона подчеркнуть важность предоставления избирательных прав. Мистер Джонсон, верный своим южным инстинктам, отнесся холодно враждебно к этому предложению, изложил все аргументы против него и отказал комитету в возможности ответить. Однако этот вопрос не был оставлен на усмотрение мистера Джонсона; и комитет обратил свое внимание на ведущих государственных деятелей республиканской партии, в которых они нашли более впечатлительный материал. Под руководством сенаторов Самнера, Уилсона, Уэйда и других этот вопрос был всесторонне обсужден в Конгрессе, поскольку Демократическая партия, как всегда в национальной политике, выступала против любых мер, расширяющих права или свободы цветной расы.

В сентябре 1866 года Дуглас был избран делегатом от Рочестера на съезд национальных лоялистов в Филадельфии, созванный для рассмотрения важнейших вопросов государственного устройства, возникших в результате войны. Хотя он часто посещал съезды против рабства в качестве представителя небольшого класса аболиционистов, его избрание представлять крупный город на национальном съезде было настолько новым отходом от устоявшихся обычаев, что вызвало удивление и комментарии по всей стране. По дороге в Филадельфию его ждал комитет из других делегатов, которые подошли к его месту в поезде и убедили его в неприличии того, что он занял место делегата. Дуглас терпеливо выслушал, но отказался поддаваться их аргументам. Он ответил, что был должным образом избран делегатом от Рочестера и будет представлять этот город на съезде. В день открытия должно было состояться шествие членов и друзей конвента. Дугласа торжественно предупредили, что, если он пойдет в процессии, на него, вероятно, набросится толпа. Но на него уже не раз нападали толпой, и он пережил это; и он немедленно явился на место сбора. Его прием коллегами-делегатами не был сердечным, и он, казалось, был обречен участвовать в процессии в одиночку, когда Теодор Тилтон, в то время редактор Independent, присоединился к нему в паре и прошел рядом с ним по улицам квакерского города. Результат был приятен как Дугласу, так и "Друзьям свободы и прогресса". Его с энтузиазмом приветствовали на протяжении всего марша, и он стал таким же популярным на съезде, каким до сих пор им пренебрегали.

Романтическим событием этого марта была приятная встреча на улице с дочерью миссис Лукреция Олд, хозяйка, которая хорошо относилась к нему в детстве на плантации Ллойд. Олдс всегда интересовался карьерой Дугласа — он действительно создал семье широкую, хотя и не совсем завидную репутацию своими книгами и лекциями, — и эта добрая леди проследовала за процессией несколько миль, чтобы иметь возможность поговорить с бывшим рабом своего деда и увидеть, как он идет в процессии.

На съезде “всегда готовый и имперский Дуглас”, как описывает его полковник Хиггинсон, говорил от имени своей расы. Конвент, однако, разошелся во мнениях по вопросу об избирательном праве негров и отложил заседание без принятия решительных мер. Но при администрации президента Гранта была принята Четырнадцатая поправка, и с торжественной санкции Конституции право голоса было предоставлено чернокожим на тех же условиях, что и белым.

XI.


Мне ВОЗМОЖНО, уместно, прежде чем мы попрощаемся с Дугласом, дать некоторую оценку замечательному ораторскому искусству, которое дало ему власть над прошлым поколением. Ибо, хотя его труды в качестве редактора и в других направлениях имели огромную ценность для дела свободы, именно на его ораторском гении в конечном счете должна основываться его слава.

Хотя цвет кожи Дугласа ставил его в один ряд с великими ораторами, и хотя его рабское прошлое придавало ему элемент романтики, добавлявший очарования его красноречию, это были всего лишь случайные элементы отличия. Север был полон беглых рабов, и не один из них страстно заявлял о своей неправоте. Было несколько цветных ораторов, которые занимали высокое положение в советах аболиционистов и сослужили хорошую службу делу человечества.

Дуглас в значительной степени обладал физическим оснащением, наиболее впечатляющим в ораторе. Это был мужчина великолепной фигуры, высокий, сильный, его голову венчала копна волос, которые составляли поразительный элемент его внешности. У него были глубоко посаженные сверкающие глаза, твердый, хорошо очерченный подбородок, лицо несколько суровое в покое, но способное к широкому диапазону выражений. Его голос был богатым и мелодичным и обладал огромной силой звучания. Один писатель, знавший его в первые дни его связи с аболиционистами, говорит о нем в "Набросках Линн" Джонсона:

“Тогда он еще не был таким блестящим оратором, каким стал с тех пор, но даже в то раннее время он давал обещание сыграть великую роль в конфликте, который должен был закончиться разрушением системы, так долго проклинавшей его расу.... Он был более шести футов ростом; и его величественная фигура, когда он поднялся, чтобы заговорить, прямая, как стрела, мускулистая, но в то же время гибкая и грациозная, его сверкающий взгляд и, прежде всего, его голос, который соперничал с голосом Вебстера по своему богатству, глубине и звучности интонаций, составляли такой идеал оратора, который слушатели никогда не забывали. И они никогда не забывали ни его пламенных слов, ни его пафоса, ни богатой игры его юмора”.

Поэт Уильям Хауитт сказал о нем после его отъезда из Англии в 1847 году: “Он появился в этой стране перед самой искушенной аудиторией, которая была удивлена не только его талантом, но и его необычайной информацией”.

В Ирландии его представили как “черного О'Коннелла” — высокий комплимент, ибо О'Коннелл был в то время кумиром ирландского народа. В Шотландии его прозвали “черный Дуглас”, в честь его прототипа в "Владычице озера", из-за его силы. В Рочестере его называли “смуглым Аяксом” из-за его возмущенного осуждения Закона о беглых рабах 1850 года, который подобно вспышке молнии разрушил надежды людей, выступающих против рабства.

Дуглас в необычной степени обладал способностью влиять на аудиторию, иногда вопреки ее более зрелому суждению. В аргументации из "первых принципов" есть что-то такое, что, если изложить ее с силой и красноречием, никогда не перестанет нравиться тем, кто не ослеплен своекорыстием или глубоко укоренившимися предрассудками. Аргументом Дугласа была Декларация независимости: “что все люди созданы равными; что они наделены своим Создателем определенными неотъемлемыми правами; что среди них жизнь, свобода и стремление к счастью. Что для обеспечения этих прав среди людей учреждаются правительства, получающие свою справедливую власть с согласия управляемых”. Автору можно простить эту цитату, ибо бывают моменты, когда мы, кажется, забываем, что сейчас и здесь, не меньше, чем в Древнем Риме, “вечная бдительность - это цена свободы”. Дуглас отбросил всю софистику о конституционных гарантиях, имущественных правах и низших расах и, постулировав право человека на свободу, утверждал, что негры - это люди, и предложил себя в качестве доказательства своего утверждения — аргумент, который мало у кого хватило смелости отрицать. Если бы ему ответили, что он негр только наполовину, он бы ответил, что рабство не делало такого различия, и в качестве еще более неопровержимого аргумента указал бы на своего друга Сэмюэля Р. Уорда, который часто сопровождал его на сцене, — красноречивого и действенного оратора, о котором Уэнделл Филлипс сказал, что “он был таким черным, что, если бы он закрыл глаза, никто не смог бы его увидеть”. Слушателю было трудно не согласиться с такими аргументами, представленными со всей силой и огнем гения, подкрепленными живым остроумием, заразительным юмором, и сила, вызывающая слезы, редко преуспевала.

“Как оратор, ” говорит один из его современников, “ ему мало равных. Это не декламация, а ораторское искусство, сила описания. Он следит за ходом дискуссии и сразу же врывается в нее со всем тактом форума или бара. У него есть искусство, аргументация, сарказм, пафос — все, что первоклассные люди демонстрируют в своих мастерских усилиях ”.

Его готовность была превосходно проиллюстрирована в продолжающихся дебатах с капитаном Райндерсом, местным политиком и игроком из Нью-Йорка, который возглавлял банду хулиганов с намерением сорвать собрание Американского общества борьбы с рабством в Нью-Йорке 7 мая 1850 года. Газеты объявили о предполагаемом собрании в выражениях, рассчитанных на то, чтобы спровоцировать беспорядки. Райндерс наполнил собрание хулиганами и сам занял место на трибуне. Какое-то замечание мистера Гаррисона, первого оратора, спровоцировало демонстрацию враждебности. Когда это было окончательно подавлено обещанием разрешить одному из сторонников Райндерса ответить, мистер Гаррисон закончил свою речь. За ним последовал прозаичный человек, который заклеймил негра как брата обезьяны. Дуглас, понимая, что оратор утомляет даже его собственных друзей, вмешался в подходящий момент, покорил аудиторию своевременной демонстрацией остроумия, а затем улучшил ситуацию длинной и эффектной речью. Когда Дуглас предложил себя в качестве опровержения аргумента последнего оратора, Райндерс ответил, что Дуглас был наполовину белым. Вслед за этим Дуглас приветствовал Райндерса как своего сводного брата и сделал это выражение ключевым словом своей речи. Когда Райндерс время от времени перебивал его, его заставляли умолкнуть смехом. Он, по-видимому, был несколько философствующим негодяем, с чувством юмора, которое позволило собранию завершиться организованно. Речь Дугласа стала отличительной чертой вечера. “Этот одаренный человек, - сказал Гаррисон, в ”Жизни и временах“ которого дано наглядное описание этой знаменитой встречи, - эффективно устыдил своих противников своим остроумием и красноречием”.

Речь, произнесенная Дугласом в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир, так описана другим автором: “Он постепенно выпустил наружу возмущенную человечность, которая трудилась в нем, в негодующей и ужасной речи .... В его речи было большое ораторское мастерство, но больше достоинства и серьезности, чем того, что мы называем красноречием. Он был рабом-повстанцем, захватившим право на свободу слова и обвинившим своих тиранов в порабощении своей расы”.

В биографии Дугласа Холланда приводятся выдержки из писем выдающихся современников, знавших оратора. Полковник Т.У. Хиггинсон пишет так: “Я едва ли слышал равного ему по охвату аудитории, по драматическому изложению, по проникновению в суть этического вопроса и по отдельным [сигнальным] иллюстрациям и примерам”. Другой пишет, ссылаясь на импровизированную речь, произнесенную на собрании в Рочестере по случаю смерти Линкольна: “Я слышал Вебстера и Клея в их лучшие моменты, Ченнинга и Бичера в их наивысшем вдохновении. Я никогда не слышал более правдивого красноречия. Я никогда не видел более глубокого впечатления”.

Опубликованные речи Дугласа, примеры которых можно найти в различных его автобиографиях, в чем-то раскрывают силу, описанную таким образом, хотя, как и другие печатные речи, они утрачивают силу, будучи напечатанными. Но можно легко представить себе их воздействие на сочувствующую или восприимчивую аудиторию, когда их произносит с горящими глазами и глубоким звучным голосом человек, цвет лица и прошлое которого давали ему высшее право описывать и осуждать беззакония рабства и бороться за права расы. В более поздние годы, когда для его народа забрезжили более светлые дни, а возраст затуманил воспоминания о его страданиях и умерил его враждебность, он стал более милосердным к своим старым врагам; но в расцвете сил, когда память о своих обидах и обидах своей расы была свежа в памяти, он обладал тем незаменимым качеством истинного реформатора: он шел прямо к корню зла, не делая никаких признаний и компромиссов. Рабство для него было зачато в жадности, рождено в грехе, вынашивалось в позоре и заслуживало полного и беспощадного осуждения. Он обладал качеством прямоты и простоты. Когда Коллинз хотел обратить влияние отмены смертной казни на поддержку коммунистической схемы, Дуглас яростно воспротивился этому. Рабство было злом, с которым они боролись, и их дело стало бы еще более непопулярным, если бы они побежали за чужими богами.

Когда Гаррисон выступал за права человека, когда Филлипс с блестящим красноречием проповедовал доктрину гуманности и прогресса, люди одобряли и аплодировали. Когда Паркер расписывал моральную низость того времени, мужчины стыдливо соглашались. Когда Ченнинг проповедовал евангелие любви, они желали, чтобы мечта стала реальностью. Но когда Дуглас рассказал историю о своих ошибках и ошибках своих братьев в рабстве, они почувствовали, что здесь действительно воплощено рабство, что это аргумент в пользу свободы, который нельзя отрицать, что раса, которая смогла произвести в рабстве такого человека, как Фредерик Дуглас, несомненно, должна быть достойна свободы.

То, чего в более поздних программных высказываниях Дугласа не хватало горячности и огня его ранних речей, они восполнили мудростью и зрелым суждением. В его речах сразу после войны слышится нотка ликования. Иегова восторжествовал, его народ был свободен. Он видел, как разверзлось Красное море крови, позволившее им пройти и поглотить врага, который преследовал их.

Среди наиболее примечательных поздних выступлений Дугласа были речь на открытии Памятника вольноотпущенникам Аврааму Линкольну в Вашингтоне в 1876 году, которую можно найти в его "Жизни и временах"; обращение в День награждения, Нью-Йорк, 1878; его хвалебная речь Уэнделлу Филлипсу, напечатанная в "Жизни и временах Уэнделла Филлипса" Остина; и речь о смерти Гаррисона, июнь 1879. Он читал лекции на курсах братства Паркера в Бостоне, выступал с многочисленными обращениями к собраниям цветных мужчин, выступал на публичных обедах и собраниях по избирательному праву женщин и сохранял интерес общественности вплоть до самого дня своей смерти.

XII.


ЖI й на полное освобождение своего народа, Дуглас вошел на то, что можно назвать Третьей Эпохи своей карьеры, то плоды. Не каждая достойная жизнь получает свою награду в этом мире; но Дуглас, доблестно сражавшийся, теперь был отмечен, в силу своей известности, различными почестями и вознаграждениями от общественности. Многие друзья убеждали его переехать в какой—нибудь Южный округ и баллотироваться в Конгресс; но из скромности или некоторого сомнения в своей пригодности — чего, казалось бы, ему не следовало испытывать - и из соображения, что его народу нужен защитник на Севере, чтобы поддерживать там дружбу и стремление к свободе, которые так много сделали для его расы, он не принял это предложение.

В 1860 году Дуглас переехал в Вашингтон и начал [взял на себя] публикацию New National Era, еженедельной газеты, посвященной интересам цветной расы. Предприятие не получило той поддержки, на которую рассчитывали; и газета была передана двум [старшим] сыновьям Дугласа, Льюису и Фредерику, и в конце концов была заброшена [в 1874 году], поскольку Дуглас вложил в это предприятие около десяти тысяч долларов. Более поздние газеты для распространения среди цветного населения оказались более успешными; и должно быть интересным, что раса, которая тридцать лет назад не могла содержать ни одного издания, редактируемого ее самым выдающимся человеком, теперь имеет несколько сотен газет, которые выходят регулярно.

В 1871 году Дуглас был избран президентом Freedmans Bank. Это злополучное предприятие, по-видимому, находилось тогда в самом расцвете процветания и обещало стать великим рычагом в возвышении погруженной расы. Дуглас вскоре после своего избрания президентом обнаружил несостоятельность этого учреждения и настоял на его закрытии. Негр оказался в руках своих друзей, и ему было суждено пострадать за их ошибки так же, как и за свои собственные.

Другие почести, выпавшие на долю Дугласа, были менее пустыми, чем президентство в обанкротившемся банке. В 1870 году президент Грант назначил его членом Комиссии Санто-Доминго, целью которой было согласование условий присоединения республики мулатов к Союзу. Некоторые из лучших друзей цветной расы, среди них сенатор Самнер, выступали против этого шага; но Дуглас утверждал, что принятие Санто-Доминго в качестве штата придаст ему силы и значимости. Схема в конечном итоге провалилась, к добру или ко злу Санто-Доминго, можно будет лучше всего судить, когда станут очевидны результаты более поздних схем аннексии [1898: Пуэрто-Рико, Гуам, Филиппины, Гавайи и де-факто Куба]. Дуглас отправился в Санто-Доминго на американском военном корабле в компании трех других комиссаров. В своей жизни и временах он проводит приятный контраст между некоторыми из своих прежних путешествий и условиями сердечной близости, на которых его, как представителя нации, которая несколько лет назад отказала ему в выдаче паспорта, теперь принимали в компании способных и выдающихся джентльменов.

По возвращении в Соединенные Штаты Дуглас получил от президента Гранта назначение членом законодательного совета, или верхней палаты законодательного собрания, округа Колумбия, где он проработал короткое время, пока другие дела не потребовали его отставки, [один из] его сыновей был назначен на этот срок. Этому назначению Дуглас был обязан титулом “Почетный”, впоследствии примененным к нему.

В 1872 году Дуглас председательствовал на съезде цветных мужчин в Новом Орлеане и выступил перед ними с речью, призвав их поддержать переизбрание президента Гранта. Он был избран выборщиком в президенты от штата Нью-Йорк, и на заседании коллегии выборщиков в Олбани, после триумфального переизбрания Гранта, получил еще один знак доверия и уважения от своих коллег-выборщиков, которым было поручено доставить запечатанный бюллетень в Вашингтон. Дуглас не искал личной награды за свои услуги в этой кампании, но его влиянию было обязано назначение нескольких его друзей на более высокие должности, чем когда-либо прежде занимали в этой стране цветные мужчины.

Когда Р. Б. Хейса выдвинули на пост президента, Дуглас снова занял этот пост и получил в качестве награды почетную и прибыльную должность маршала Соединенных Штатов по округу Колумбия. Это назначение не понравилось белым жителям Округа, чьи симпатии были в основном направлены против рабства; и была предпринята попытка добиться провала его утверждения в Сенате. Однако назначение было подтверждено, и Дуглас отбыл свой четырехлетний срок, несмотря на многочисленные попытки добиться его смещения.

В 1879 году тяжелые условия, в которых были вынуждены жить негры на Юге, привели к движению, призванному способствовать исходу цветного населения на Север и Запад в поисках лучших возможностей. Белые люди Юга, встревоженные перспективой потерять свою рабочую силу, были рады приветствовать Дугласа, когда он выступил среди них против этого движения, которое он в то время считал наносящим ущерб истинным интересам цветного населения.

При администрации Гарфилда Дугласс был назначен в мае 1881 года регистратором дел округа Колумбия. Он занимал этот очень прибыльный пост во время правления президентов Гарфилда и Артура и до тех пор, пока президент Кливленд не уволил его в 1886 году, проработав почти год после инаугурации Кливленда. В 1889 году президент Харрисон назначил его министром-резидентом и генеральным консулом в Республике Хайти, в этом качестве он исполнял обязанности до 1891 года, когда подал в отставку и навсегда вернулся в Вашингтон. Автор слышал, как он с энтузиазмом говорил о существенном прогрессе, достигнутом хайтийцами в искусстве управления и цивилизации, и с возмущением о том, что он считал клеветой на остров из-за невежества или предрассудков. Когда Дугласу было высказано предположение, что жители Хайти были склонны к революции как способу выражения неодобрения своих правителей, он ответил, что в течение относительно мирного политического периода в Хайти было подавлено восстание, длившееся четыре года, и два президента были убиты в Соединенных Штатах. Его последняя официальная связь с Черной Республикой была на Всемирной Колумбийской выставке в Чикаго в 1893 году, где он выступал в качестве агента, отвечающего за здание Haytian Building и содержавшуюся в нем весьма достойную выставку. Его статная фигура, которую не согнул возраст, его сильное смуглое лицо и густая седая шевелюра сделали его одной из заметных черт Экспозиции; и многие посетители воспользовались случаем, чтобы вспомнить старое знакомство, завязанное в бурные дни борьбы с рабством.

В 1878 году он вновь посетил плантацию Ллойд в Мэриленде, где провел часть своей юности, и между ним и Томасом Олдом, которого он когда-то называл хозяином, состоялась трогательная встреча. Однажды, в прежние годы, его разыскала добрая леди, которая в детстве научила его читать. Нигде больше, чем в его собственных отчетах об этих встречах, не проявляется по сути нежный и всепрощающий характер Дугласа и его расы, и нельзя удержаться от мысли, что в Южных штатах могло бы сложиться иное положение дел, если бы для регулирования отношений между двумя расами и их различными примесями, составляющими население Юга, использовались другие методы, отличные от тех, что сейчас в моде.

В июне 1879 года бронзовый бюст Дугласа был установлен в Сибли-холле Рочестерского университета как дань уважения тому, кто пролил свет на город. В 1882 году умерла первая жена Дугласа, на которой он женился в Нью-Йорке сразу после своего побега из рабства и которая была его верной спутницей на протяжении стольких лет стресса и борьбы. В том же году была опубликована его "Жизнь и времена". В 1884 году он женился на мисс Хелен Питтс, белой культурной и утонченной женщине. Этот шаг подвергся некоторой критике со стороны белых людей, которые не одобряли смешение рас, и цветных людей, которые думали, что их лидер пренебрег своим собственным народом, когда упустил из виду многих достойных и образованных женщин среди них. Но Дуглас, в той мере, в какой он вообще замечал эти ограничения, заявил, что он посвятил свою жизнь разрушению цветовой границы и что он не знает более эффективного способа добиться этого; что он был белым наполовину своей крови, и, поскольку он отдал большую часть своей жизни расе своей матери, он заявил о праве распоряжаться остатками по своему усмотрению.

Последние годы своей жизни он провел в своем прекрасном доме, известном как

Сидар-Хилл, на Анакостиа-Хайтс, недалеко от Вашингтона, среди всего

“то, что должно сопровождать старость,

Как честь, любовь, послушание, отряд друзей”.

Он обладал сильными и привлекательными социальными качествами, и его дом стал Меккой для продвинутых и честолюбивых представителей его расы. Он был искусным скрипачом и получал огромное удовольствие от ценного инструмента, которым владел. Его всегда окружала благотворная атмосфера. Он никогда не употреблял табак или крепкие спиртные напитки, был чист в речах и непорочен в жизни.

Он умер в своем доме в Вашингтоне 20 февраля 1895 года. В течение дня он чувствовал себя прекрасно, и предполагалось, что у него отличное здоровье. Он присутствовал как на утреннем, так и на дневном заседаниях Национального совета женщин, которые тогда проходили в Вашингтоне, и был заметной фигурой в аудитории. По возвращении домой, разговаривая с женой в коридоре своего дома, он внезапно упал и, прежде чем ему смогли оказать помощь, скончался.

Его смерть вызвала множество высказываний в местной прессе, отражающих высокое уважение, которым он пользовался у общественности на протяжении целого поколения. В различных городах были проведены митинги, на которых были приняты резолюции скорби и признательности, и назначены делегации для участия в его похоронах. В Сенате Соединенных Штатов была предложена резолюция, в которой говорилось, что в лице покойного Фредерика Дугласа смерть унесла самого прославленного гражданина, и разрешалось торжественно выставить тело в ротонде Капитолия в воскресенье. Было запрошено немедленное рассмотрение резолюции. Мистер Горман из Мэриленда, штата, который Дуглас почитал своим рождением, возразил; и резолюция была принята.

Похороны Дугласа состоялись 25 февраля 1895 года в Столичной Африканской методистской епископальной церкви в Вашингтоне и стали поводом для большего наплыва цветных людей, чем это имело место в Вашингтоне с момента открытия статуи Линкольна за освобождение в 1878 году. Тело было доставлено из Сидар-Хилл в церковь в половине десятого утра; и с этого часа до полудня тысячи людей, включая многих белых, прошли двойной вереницей через здание и осмотрели тело, за которым наблюдал почетный караул, состоящий из членов цветного лагеря "Сыны ветеранов". Когда начались службы, церковь была переполнена, и несколько тысяч человек не смогли получить вход. Присутствовали делегации, одна из которых насчитывала сотню человек, из дюжины городов. Среди многочисленных подарков из цветов был великолепный щит из роз, орхидей и пальм, присланный правительством Хайтянь через своего министра. Еще один подарок был от сына его старого хозяина. Среди друзей покойной присутствовали сенаторы Шерман и Хоар, судья Верховного суда Харлан, мисс Сьюзан Б. Энтони и мисс Мэй Райт Сьюолл, президент Национального совета женщин. Временными несущими покров были бывший сенатор Б. К. Брюс и другие видные цветные мужчины Вашингтона. Проповедь произнес преподобный Дж. Дж. Дженифер. Джон Э. Хатчинсон, последний из знаменитой семьи певцов-аболиционистов Хатчинсонов, который вместе со своей сестрой сопровождал Дугласа в его первом путешествии в Англию, исполнил два соло-реквиема и рассказал несколько трогательных историй об их давней дружбе. Останки были перевезены в бывший дом Дугласа в Рочестере, где он был похоронен с необычными общественными почестями.

В ноябре 1894 года в Рочестере под руководством Дж. У. Томпсона началось движение с целью возведения памятника в память о цветных солдатах и матросах, павших во время Гражданской войны. Этот проект получил сердечную поддержку и содействие Дугласа; после его смерти план был изменен, и было решено установить памятник самому Дугласу. Взнос в размере тысячи долларов от правительства Хайтиана и ассигнования в размере трех тысяч долларов от штата Нью-Йорк обеспечили успех плана. Датой открытия памятника было назначено 15 сентября 1898 года, но из-за задержки с доставкой статуи состоялась только часть запланированных учений. Памятник, полностью, за исключением статуи, которая должна была его венчать, был официально передан городу, с приветственной речью выступил Чарльз П. Ли из Рочестера. Были исполнены соло и припев, сочиненные специально для этого случая, оригинальное стихотворение прочел Т. Томас Форчун, а с речами выступили Джон К. Дэнси и Джон Х. Смит. Джозеф Х. Дуглас, талантливый внук оратора, сыграл соло на скрипке, а мисс Сьюзен Б. Энтони вспомнила некоторые воспоминания Дугласа о первых днях борьбы с рабством.

В июне 1899 года бронзовая статуя Дугласа работы Сидни У. Эдвардса была установлена с впечатляющей церемонией. Движение за увековечение памяти Дугласа, таким образом, зародилось среди небольшой группы людей его собственной расы, но весь народ Рочестера заявил о праве участвовать в чествовании своего выдающегося согражданина. Город приобрел праздничный вид. Был проведен парад военных и гражданских обществ, а на открытии памятника была представлена соответствующая программа. Губернатор Нью-Йорка Рузвельт выступил с речью, и это событие заняло памятное место в анналах Рочестера, о котором городской голова Дуглас сказал: “Я всегда буду чувствовать себя здесь как дома, чем где-либо еще в этой стране”.

В марте 1895 года, через несколько недель после смерти Дугласа, Теодор Тилтон, его многолетний друг, опубликовал в Париже, в котором он тогда проживал, сборник Сонетов памяти Фредерика Дугласа, из которого цитируются следующие строки в качестве оценки современника и подходящего эпилога к этому краткому очерку столь долгой и насыщенной жизни:

“Я знал благороднейших великанов моего времени,

И он был из них — сильный среди сильных:

Но и кроткий: ибо, хотя он страдал от несправедливости,

все же беззаконник никогда не слышал, чтобы он говорил:

"И тебя я ненавижу".

A lover's lay —

Никакой панихиды — никакой скорбной заупокойной песни —

Это то, чем я ему обязан; ибо я давно любил его;

Так нежно, как только может младший брат.

Горда та счастливая печаль, с которой я пою;

Ибо, о моя Страна! на путях человеческих

Никогда еще не было более великого человека, чем он!

Он был пэром принцев — да, королем!

Коронованный в руинах и тюремном загоне!

Благороднейший раб, которого когда-либо освобождал Бог!”

Библиография


Тон только оригинальные источники информации о ранних годах жизни Фредерика Дугласа представлены три автобиографические книги, опубликованные им в разное время; и настоящий писатель, как и все остальные, кто писал г-на Дугласа, была вынуждена полагаться на этот личный рекорд по случаям мистер Дуглас-жизнь в рабстве. Что касается второго периода его жизни, его общественной карьеры оратора и агитатора против рабства, то источники информации более многочисленны и разнообразны. Биографии известных аболиционистов, чья жизнь время от времени проходила параллельно с его жизнью, очень подробно описывают заслуги Дугласа в их общем деле, причем наиболее подробной является очень полная и достойная восхищения "Жизнь и времена Уильяма Ллойда Гаррисона", написанная его сыновьями, которая, по сути, является исчерпывающей историей гаррисоновского движения за отмену смертной казни.

Файлы "Освободителя", газеты мистера Гаррисона, которую можно найти в ряде основных публичных библиотек страны, представляют собой обширное хранилище информации о деятельности Американского общества борьбы с рабством, с которым Дуглас был связан с 1843 по 1847 год, причем последний год был годом, когда он отказался от работы агентом общества и основал свою газету в Рочестере. За этот период в "Освободителе появилось много писем, вышедших из-под пера мистера Дугласа.

Воспоминания самого мистера Дугласа собраны в три отдельных тома, публикуемых с большими интервалами, каждый последующий том представляет собой переработку предыдущей работы с различными дополнениями и пропусками.

I. Повествование Фредерика Дугласа. Написано им самим. (Бостон, 1845: Американское общество борьбы с рабством.) Было напечатано множество изданий этой книги, а переводы опубликованы в Германии и Франции.

II. Мое рабство и Моя свобода. (Нью-Йорк и Оберн, 1855: Миллер, Ортон и Маллиган.) Эта вторая из автобиографий мистера Дугласа содержит хорошо написанное и благодарное введение Джеймса Макьюна Смита и приложение, содержащее выдержки из выступлений мистера Дугласа о рабстве.

III. Воспоминания о конфликте против рабства. Сэмюэл Дж. Мэй. (Бостон, 1869: Филдс, Осгуд и Ко.) Сборник статей ветерана аболиционизма; содержит благодарный очерк Дугласа.

IV. История взлета и падения рабовладельческой власти в Америке. Генри Уилсон. 3 тома. (Бостон, 1872: Джеймс Р. Осгуд и Компания.) Автор представляет замечательное изложение жизни и миссии мистера Дугласа.

Против Уильяма Ллойда Гаррисона и его времени. Оливер Джонсон. (Бостон, 1881: Houghton, Mifflin & Co.) Одна из лучших работ по антирабовладельческой агитации, написанная одним из ее самых способных, активных и мужественных пропагандистов.

VI. Журнал “Сенчури", ноябрь 1881 г., "Мой побег из рабства”.

Фредерик Дуглас.

VII. Жизнь и времена Фредерика Дугласа. Написано им самим.

(Хартфорд, 1882: Издательство Park Publishing Company.)

VIII. История негритянской расы в Америке. Джордж У. Уильямс. 2 тома. (Нью-Йорк, 1883: Сыновья Г. П. Патнэма.) Эта исчерпывающая научная работа содержит оценку карьеры Дугласа афроамериканским автором.

IX. Жизнь и времена Уэнделла Филлипса. Джордж Лоуэлл Остин. (Бостон, 1888: Ли и Шепард.) Содержит хвалебную речь Уэнделлу Филлипсу, написанную мистером Дугласом.

X. Жизнь и времена Уильяма Ллойда Гаррисона. Его детьми. 4 тома. (Нью-Йорк, 1889: Компания "Сенчури". Лондон: Т. Фишер Анвин.) Вот много подробностей об общественных заслугах мистера Дугласа — его отношениях с гаррисонианскими аболиционистами, его политических взглядах, его ораторском искусстве и т.д.

XI. "Космополитен", август 1889 г. “Воспоминания”. Фредерик

Дуглас. В “Серии великих волнений”.

XII. Фредерик Дуглас, цветной оратор. Фредерик Мэй Холланд. (Нью-Йорк, 1891: Фанк и Вагноллс.) Этот том является одним из серии “Американские реформаторы” и, за исключением его собственных книг, является единственным опубликованным на данный момент исчерпывающим жизнеописанием Дугласа. В нем содержатся отрывки из многих его лучших выступлений и полный список его многочисленных публикаций.

XIII. Наш день, август 1894 года. “Фредерик Дуглас как оратор и реформатор”. Автор: У. Л. Гаррисон [(1838-1909), первый сын и тезка лидера аболиционистов (1805-1879)].

XIV. Подземная железная дорога. Уильям Х. Зиберт. Со вступительным словом Альберта Бушнелла Харта. (Нью-Йорк, 1898: Компания Macmillan Company.) Содержит множество ссылок на услуги мистера Дугласа по оказанию помощи в побеге беглых рабов.

Фредерик Дуглас из Британской энциклопедии 1911 года


ФРЕДЕРИК ДУГЛАС (1817-1895), американский оратор и журналист, родился в Такахо, округ Талбот, штат Мэриленд, вероятно, в феврале 1817 года. Его мать была негритянской рабыней исключительного интеллекта, а отец - белым человеком. Почти до восьмилетнего возраста он находился на попечении своей бабушки; затем он год прожил на плантации полковника Эдварда Ллойда, управляющим обширным поместьем которого был его хозяин, капитан Аарон Энтони. Через год его отправили в Балтимор, где он жил в семье Хью Олда, чей брат Томас женился на дочери капитана Энтони; миссис Олд относилась к нему с подчеркнутой добротой и без ведома мужа начала учить его читать. На деньги, тайно заработанные “черными ботинками”, он купил свою первую книгу "Колумбийский оратор"; вскоре он научился выписывать "бесплатные пропуска" для беглых рабов. После смерти капитана Энтони в 1833 году его отправили обратно на плантацию служить Томасу Олду, который нанял его на год к некоему Эдварду Кови, который имел широкую репутацию дисциплинирующего рабов, но который не сломил дух Фредерика. Хотя новый хозяин, Уильям Фриленд, владевший большой плантацией недалеко от Сент-Майкла, штат Мэриленд, относился к нему с большой добротой, он попытался сбежать в 1836 году, но его планы были заподозрены, и он был посажен в тюрьму. Из-за отсутствия улик его вскоре освободили, а затем отправили к Хью Олду в Балтимор, где он прошел обучение на конопатчика судов. Он освоил свое ремесло за один год, а в сентябре 1838 года, переодевшись моряком, сбежал на железнодорожном поезде из Балтимора в Нью-Йорк. Ради большей безопасности он вскоре переехал в Нью-Бедфорд, штат Массачусетс, где сменил свое имя с Фредерика Огастеса Вашингтона Бейли на Фредерик Дуглас, “Дуглас” был принят по предложению друга, который очень восхищался "Озерной владычицей" Скотта. В течение трех лет он работал поденщиком в Нью-Бедфорде. Импровизированная речь, произнесенная им перед собранием противников рабства в Нантакете, штат Массачусетс, в августе 1841 года, привела к тому, что его назначили одним из агентов Массачусетского общества борьбы с рабством, и в этом качестве он произнес в течение следующих четырех лет многочисленные обращения против рабства, главным образом в Новой Англии и средних штатах. Чтобы развеять подозрения в том, что он самозванец, в 1845 году он опубликовал "Повествование о жизни Фредерика Дугласа, американского раба". Опасаясь повторной поимки, друзья убедили его уехать в Англию, и с августа 1845 по апрель 1847 года он читал лекции в Ирландии, Шотландии и Англии и многое сделал для того, чтобы заручиться симпатиями британской общественности к аболиционистам в Америке. Перед его возвращением по подписке была собрана сумма в размере 150 фунтов стерлингов для обеспечения его законного освобождения, таким образом избавив его от страха быть возвращенным в рабство в соответствии с Законом о беглых рабах. С 1847 по 1860 год он вел еженедельный журнал против рабства, известный как The North Star, а позже как Газета Фредерика Дугласа, в Рочестере, штат Нью-Йорк, и в течение этого времени также часто выступал на собраниях против рабства. Поначалу последователь Гаррисона и сторонник объединения, после 1851 года он объединился с более консервативными политическими аболиционистами, которые под руководством Джеймса Г. Бирни придерживались национальной конституции и стремились сделать рабство доминирующим политическим вопросом. Он не одобрял нападение Джона Брауна на Харперс-Ферри в 1859 году и отказался принимать в нем какое-либо участие. Во время Гражданской войны он был одним из первых, кто предложил правительству Соединенных Штатов использовать негритянские войска, а двое его сыновей служили в армии Союза. После войны он в течение нескольких лет был популярным публичным лектором; в сентябре 1866 года он был делегатом национального съезда лоялистов в Филадельфии; а в 1869 году он стал редактором в Вашингтоне недолговечной еженедельной газеты "Новая национальная эра", посвященной интересам негритянской расы. В 1871 году он был помощником секретаря комиссии Санто-Доминго, назначенного президентом Грантом. Он был маршалом округа Колумбия с 1877 по 1881 год, был регистратором дел округа с 1881 по 1886 год, а с 1889 по 1891 год был американским министром-резидентом и генеральным консулом в Республике Гаити. Он умер в Анакостиа-Хайтс, округ Колумбия, 20 февраля 1895 года. Он был широко известен своим красноречием и был одним из самых эффективных ораторов, которых негритянская раса породила в Америке.

Его автобиография после двух редакций вышла под названием "Жизнь и времена Фредерика Дугласа" (Лондон, 1882). См. Ф. М. Холланда, Фредерика Дугласа "Цветной оратор" (Нью-Йорк, 1891); К. У. Чеснатта, Фредерика Дугласа, (Бостон, 1899); и Букера Т. Вашингтона, Фредерика Дугласа (Филадельфия, 1907), в серии биографий американского кризиса.

Каталог Delphi Classics


Мы с гордостью представляем список нашего полного каталога английских названий, новые названия добавляются каждый месяц.  Покупая напрямую на нашем веб-сайте, вы можете значительно сэкономить и воспользоваться нашим сервисом мгновенных обновлений.  Вы даже можете приобрести целую серию (суперсет) по специальной сниженной цене.

Только на нашем веб-сайте читатели могут приобрести полное издание наших изданий по частям. При покупке частичного издания вы получите папку с произведениями выбранного вами автора, где каждый роман, пьеса, поэтический сборник, научно-популярная книга и многое другое разделены на отдельные тома. Это позволяет вам читать отдельные романы и т.д. И точно знать, где вы находитесь в электронной книге. Для получения дополнительной информации, пожалуйста, посетите нашу страницу page.

Содержание серии


Серия Первая

Антон Чехов

Чарльз Диккенс

Д.Х. Лоуренс

Диккенсиана Том I

Эдгар Аллан По

Элизабет Гаскелл

Федор Достоевский

Джордж Элиот

Герберт Г. Уэллс

Генри Джеймс

Иван Тургенев

Джек Лондон

Джеймс Джойс

Джейн Остин

Джозеф Конрад

Лев Толстой

Луиза Мэй Олкотт

Марк Твен

Оскар Уайльд

Роберт Льюис Стивенсон

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Вальтер Скотт

Бронте

Томас Харди

Вирджиния Вулф

Уилки Коллинз

Уильям Мейкпис Теккерей


Серия Вторая

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Эндрю Лэнг

Энтони Троллоп

Брэм Стокер

Кристофер Марло

Даниэль Дефо

Эдит Уортон

Ф. Скотт Фицджеральд

Г. К. Честертон

Гюстав Флобер (английский)

Х. Райдер Хаггард

Герман Мелвилл

Оноре де Бальзак (англ.)

Дж. В. фон Гете (англ.)

Жюль Верн

Л. Фрэнк Баум

Льюис Кэрролл

Марсель Пруст (английский)

Натаниэль Хоторн

Николай Гоголь

О. Генри

Редьярд Киплинг

Тобиас Смоллетт

Виктор Гюго

Уильям Шекспир


Серия Третья

Эмброуз Бирс

Энн Рэдклифф

Бен Джонсон

Чарльз Левер

Эмиль Золя

Форд Мэдокс Форд

Джеффри Чосер

Джордж Гиссинг

Джордж Оруэлл

Ги де Мопассан

Г. П. Лавкрафт

Хенрик Ибсен

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Дж. М. Барри

Джеймс Фенимор Купер

Джон Бьюкенен

Джон Голсуорси

Джонатан Свифт

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Л. М. Монтгомери

Лоуренс Стерн

Мэри Шелли

Шеридан Ле Фаню

Вашингтон Ирвинг


Серия Четвертая

Арнольд Беннетт

Артур Мейчен

Беатрикс Поттер

Брет Харт

Капитан Фредерик Марриат

Чарльз Кингсли

Чарльз Рид

Г. А. Хенти

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Э. М. Форстер

Э. Несбит

Джордж Мередит

Харриет Бичер - Стоу

Джером К. Джером

Джон Раскин

Мария Эджворт

М. Э. Брэддон

Мигель де Сервантес

М. Р. Джеймс

Р. М. Баллантайн

Роберт Э. Ховард

Сэмюэл Джонсон

Стендаль

Стивен Крейн

Зейн Грей


Серия Пятая

Элджернон Блэквуд

Анатоль Франс

Бомон и Флетчер

Чарльз Дарвин

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Э. Ф. Бенсон

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фридрих Ницше

Джордж Бернард Шоу

Джордж Макдональд

Хилер Беллок

Джон Баньян

Джон Вебстер

Маргарет Олифант

Максим Горький

Оливер Голдсмит

Рэдклифф Холл

Роберт В. Чемберс

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Ричардсон

Сэр Томас Мэлори

Томас Карлайл

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Моррис


Серия Шестая

Энтони Хоуп

Афра Бен

Артур Моррисон

Баронесса Эмма Орчи

Капитан Мейн Рид

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Э. В. Хорнунг

Эллен Вуд

Фрэнсис Берни

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Холл Кейн

Гораций Уолпол

"Тысяча и одна ночь"

Р. Остин Фримен

Рафаэль Сабатини

Саки

Сэмюэл Пепис

Сэр Исаак Ньютон

Стэнли Дж . Уэйман

Томас Де Квинси

Томас Миддлтон

Вольтер

Уильям Хэзлитт

Уильям Хоуп Ходжсон


Серия Седьмая

Адам Смит

Бенджамин Дизраэли

Конфуций

Дэвид Юм

Э. М. Делафилд

Э. Филлипс Оппенгейм

Эдмунд Берк

Эрнест Хемингуэй

Фрэнсис Троллоп

Галилео Галилей

Гай Бутби

Ганс Христиан Андерсен

Ян Флеминг

Иммануил Кант

Карл Маркс

Кеннет Грэм

Литтон Стрейчи

Мэри Уолстонкрафт

Мишель де Монтень

Рене Декарт

Ричард Марш

Сакс Ромер

Сэр Ричард Бертон

Тэлбот Манди

Томас Бабингтон Маколей

У. У. Джейкобс


Серия Восьмая

Анна Кэтрин Гринартур Шопенгауэр, братья Гримм, С. Льюис Шарль и Мэри Ламбелизабет фон АрнимЕрнест Брама, Фрэнсис Бэконджилберт и Салливан Грант, Аллен Генри Сенкевич, Хью УолполеДжан-Жак Руссо, Джон Локджон, Джон Мюрджозеф Эддисон, Лафкадио Херн, лорд Дансанимари КореллиНикколо Макиавелли, Ричард Бринсли Шеридансигмунд Отец Фрейда Теодор Драйзвальтер. Сомерсет Моэм


Девятая серия

Олдос Хаксли

Август Стриндберг

Бут Таркингтон

К. С. Форестер

Эразмус

Юджин Сью

Фергюс Хьюм

Джордж Мур

Гертруда Стайн

Джованни Боккаччо

Изаак Уолтон

Дж . М. Синдж

Джоанна Спайри

Джон Голт

Морис Леблан

Макс Бранд

Мольер

Скандинавские Саги

Р. Д. Блэкмор

Р. С. Сертис

Сэр Томас Мор

Стивен Ликок

Гарвардская классика

Томас Лав Пикок

Томас Пейн

Уильям Джеймс


Десятая серия

А. Э. В. Мейсон

Авраам Линкольн

Барух Спиноза

Кэролин Уэллс

Чарльз Брокден Браун

Эрл Дерр Биггерс

Эвелин Во

Ф. Марион Кроуфорд

Фред М. Уайт

Фредерик Дуглас

Гастон Леру

Георг Вильгельм Фридрих Гегель

Джордж Беркли

Говард Пайл

Джон Кендрик Бэнгс

Джон Стейнбек

Джон Стюарт Милль

Дж . С. Флетчер

Мартин Лютер

Шервуд Андерсон

Томас Деккер

Томас Гоббс

Томас Джефферсон

Вилла Кэтер

Уильям Фолкнер

Уильям Ле Ке


Одиннадцатая серия

А. Мерритт

Блез Паскаль

Чарльз У. Чеснатт

Дэшил Хэмметт

Дина Крейк

Элизабет Инчболд

Франсуа Рабле

Джордж Гриффит

Джордж дю Морье

Хэмлин Гарланд

Хью Лофтинг

Джоэл Чандлер Харрис

Джон Кэлвин

М. П. Шил

Мэтью Льюис

Невил Шут

Олаф Стэплдон

П. Г. Вудхаус

Филип Мэссинджер

Рэймонд Чандлер

Ромен Роллан

Сабина Бэринг-Гулд

Сара Орн Джуэтт

Фома Аквинский

Томас Браун

Уильям Вичерли


Древняя классика

Ахилл Татий

Эсхин

Эсхил

Аммиан Марцеллин

Аполлодор

Аппиан

Апулей

Аполлоний Родосский

Аристофан

Аристотель

Арриан

Афиней

Августин

Авл Геллий

Беда

Каллимах

Кассий Дион

Катон

Катулл

Цицерон

Клавдиан

Климент Александрийский

Корнелий Непот

Демосфен

Дион Златоуст

Диодор Сицилийский

Дионисий Галикарнасский

Диоген Лаэртий

Энний

Эпиктет

Евклид

Еврипид

Евсевий

Евтропий

Флор

Фронтий

Фронто

Григорий I

Геродот

Гесиод

Гиппократ

Гомер

Гораций

Исократ

Иосиф Флавий

Юлиан

Юлий Цезарь

Ювеналий

Ливий

Лонг

Лукан

Лукиан

Лукреций

Марк Аврелий

Манефон

Марциал

Нонн

Ориген

Овидий

Павсаний

Петроний

Пиндар

Платон

Плавт

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Проперций

Квинт Курций Руф

Квинт Смирней

Саллюстий

Сапфо

Сенека Младший

Септуагинта

Сидоний

Софокл

Статий

Страбон

Светоний

Тацит

Теренций

Тертуллиан

Феокрит

Теофраст

Фукидид

Тибулл

Варрон

Вергилий

Витрувий

Ксенофонт


Серия Дельфийских поэтов

Адам Мицкевич

А. Э. Хаусман

Александр Поуп

Альфред, лорд Теннисон

Элджернон Чарльз Суинберн

Эндрю Марвелл

Беовульф

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Confederation Poets

. Сек Лоуренс (поэзия)

Данте Алигьери (английский)

Данте Габриэль Россетти

Делфи Антологии поэзии

Эдгара Аллана По (поэзия)

Эдмунд Спенсер

Эдмунд Уоллер

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

Элла Уилер Уилкокс

Элизабет Барретт Браунинг

Эмили Дикинсон

Эпос о Гильгамеше

Эзра Паунд

Фридриха Шиллера (английский)

Джордж Чапмен

Джордж Герберт

Джерард Мэнли Хопкинс,

Джакомо Леопарди

Хафез

Генрих Гейне

Генри Говард, Граф Суррей

Генри Лоусон

Генри Уодсворт Лонгфелло

Исаак Розенберг,

Джеймс Рассел Лоуэлл

Йохана Людвига Рунеберга

Джон Клэр

Джон Донн

Джон Драйден

Джон гей

Джон Гринлиф Уиттьер

Джон Гауэр

Джон Китс

Джон Мильтон

Джон Уилмот, Граф Рочестер

Джозеф Аддисон

Халиль Джебран

ли Хент

Лорд Байрон

Лудовико Ариосто

Луиса де Камоэнса

Мэри Робинсон

Мэтью Арнольд

Мэтью до

Майкла Дрейтона

Николай Некрасов

пол Лоренс Данбар

Перси Биши Шелли

Петрарка

Рабиндранат Тагор

Ральф Уолдо Эмерсон

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Фрост

Роберт Саути

Руми

Руперт Брук

Саади

санскритских эпосов

Сара Тисдейл

Сэмюэла Тейлора Кольриджа

сэра Филиппа Сидни,

сэра Томаса Уайетта

сэр Уолтер Рэли

Томас Чаттертон

Томас Грей

Томас Харди (поэзия)

Томас Гуд

- Томас Мур

Торквато Тассо

Т. С. Элиот,

У. Б. Йейтс

Уолтер Сэвидж Лэндор

Уолт Уитмен

Уилфред Оуэн

Уильям Блейк

Уильям Конгрив

Уильям Купер

Уильям Вордсворт


Мастера искусства

Альбрехт Дюрер

Амедео Модильяни

Энтони ван Дейк

Артемизия Джентилески

Берта Моризо

Камиль Писсарро

Каналетто

Караваджо

Каспар Давид Фридрих

Клод Лоррен

Клод Моне

Корреджо

Данте Габриэль Россетти

Диего Веласкес

Донателло

Эдгар Дега

Эдуард Мане

Эдвард Мунк

Эль Греко

Эжен Делакруа

Франсиско Гойя

Жорж Сера

Джотто

Джованни Беллини

Гюстав Курбе

Густав Климт

Иероним Босх

Хокусай

Жак-Луи Давид

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Ян ван Эйк

Жан-Огюст-Доминик Энгр

Дж. М. У. Тернер

Йоханнес Вермеер

Джон Констебль

Леонардо да Винчи

Мазаччо

Микеланджело

Пол Сезанн

Поль Гоген

Пауль Клее

Питер Пауль Рубенс

Пьер-Огюст Ренуар

Питер Брейгель Старший

Пит Мондриан

Сандро Боттичелли

Рафаэль

Рембрандт ван Рейн

Томас Гейнсборо

Тинторетто

Тициан

Винсент ван Гог

Василий Кандинский

Уильям Хогарт


Великие композиторы

Antonio Vivaldi

Antonín Dvořák

Franz Schubert

Frédéric Chopin

Giuseppe Verdi

Johann Sebastian Bach

Joseph Haydn

Ludwig van Beethoven

Piotr Illitch Tchaïkovsky

Richard Wagner

Wolfgang Amadeus Mozart

Алфавитный список названий


А. Э. Хаусман

А. Э. В. Мейсон

А. Мерритт

Авраам Линкольн

Ахилл Татий

Adam Mickiewicz

Адам Смит

Эсхин

Эсхил

Albrecht Dürer

Олдос Хаксли

Александр Поуп

Александр Пушкин

Александр Дюма (английский)

Альфред, лорд Теннисон

Алджернон Блэквуд

Алджернон Чарльз Суинберн

Эмброуз Бирс

Amedeo Modigliani

Ammianus Marcellinus

Анатоль Франс

Эндрю Лэнг

Эндрю Марвелл

Энн Рэдклифф

Анна Кэтрин Грин

Энтони Хоуп

Энтони Троллоп

Энтони ван Дейк

Антон Чехов

Antonín Dvořák

Antonio Vivaldi

Афра Бен

Аполлодор

Аполлоний Родосский

Аппиан

Apuleius

Аристофан

Аристотель

Арнольд Беннетт

Арриан

Артемизия Джентилески

Arthur Machen

Артур Моррисон

Arthur Schopenhauer

Атеней

Август Стриндберг

Августин

Aulus Gellius

Баронесса Эмма Орчи

Baruch Spinoza

Беатрикс Поттер

Бомонт и Флетчер

Беда

Бен Джонсон

Бенджамин Дизраэли

Беовульф

Берта Моризо

Блез Паскаль

Бут Таркингтон

Брэм Стокер

Брет Харт

К. С. Форестер

К. С. Льюис

Каллимах

Камиль Писсарро

Canaletto

Капитан Фредерик Марриэт

Капитан Мэйн Рид

Caravaggio

Кэролин Уэллс

Caspar David Friedrich

Cassius Dio

Катон

Катулл

Чарльз и Мэри Лэмб

Чарльз Брокден Браун

Чарльз Дарвин

Чарльз Диккенс

Чарльз Кингсли

Чарльз Левер

Чарльз Рид

Чарльз В. Чеснатт

Шарлотта М. Йонг

Шарлотта Перкинс Гилман

Шарлотта Смит

Кристина Россетти

Кристофер Марлоу

Цицерон

Клод Лоррен

Клод Моне

Клавдиан

Климент Александрийский

Поэты Конфедерации

Конфуций

Cornelius Nepos

Correggio

Д. Х. Лоуренс (поэзия)

Д.Х. Лоуренс

Даниэль Дефо

Данте Алигьери (английский)

Данте Габриэль Россетти (искусство)

Данте Габриэль Россетти (поэзия)

Дэшил Хэммет

Дэвид Хьюм

Дельфийская поэтическая Антология

Демосфен

Диккенсиана , Том I

Diego Velázquez

Дайна Крейк

Дион Златоуст

Diodorus Siculus

Диоген Лаэртий

Дионисий Галикарнасский

Донателло

Э. Ф. Бенсон

Э. М. Делафилд

Э. М. Форстер

Э. Несбит

E. Phillips Oppenheim

Э. В. Хорнунг

Эрл Дерр Биггерс

Эдгар Аллан По

Эдгар Аллан По (поэзия)

Эдгар Дега

Эдгар Райс Берроуз

Эдгар Уоллес

Эдит Уортон

Эдмунд Берк

Эдмунд Спенсер

Эдмунд Уоллер

Édouard Manet

Эдвард Мунк

Эдвард Бульвер-Литтон

Эдвард Гиббон

Эдвард Лир

Эдвард Томас

Эдвин Арлингтон Робинсон

El Greco

Элизабет Барретт Браунинг

Элизабет Гаскелл

Элизабет Инчболд

Elizabeth von Arnim

Элла Уилер Уилкокс

Эллен Вуд

Émile Zola

Эмили Дикинсон

Ennius

Эпос о Гильгамеше

Эпиктет

Эразмус

Эрнест Брама

Эрнест Хемингуэй

Евклид

Eugène Delacroix

Юджин Сю

Еврипид

Eusebius

Eutropius

Эвелин Во

Эзра Паунд

Ф. Мэрион Кроуфорд

Ф. Скотт Фицджеральд

Фергус Хьюм

Florus

Форд Мэдокс Форд

Фрэнсис Берни

Фрэнсис Ходжсон Бернетт

Фрэнсис Троллоп

Фрэнсис Бэкон

Франсиско Гойя

François Rabelais

Фрэнк Норрис

Фрэнк Р. Стоктон

Franz Schubert

Фред М. Уайт

Frédéric Chopin

Фредерик Дуглас

Friedrich Nietzsche

Friedrich Schiller (English)

Фронтий

Спереди

Федор Достоевский

Г. А. Хенти

Г. К. Честертон

Galileo Galilei

Гастон Леру

Джеффри Чосер

Georg Wilhelm Friedrich Hegel

Джордж Беркли

Джордж Бернард Шоу

Джордж Чэпмен

George du Maurier

Джордж Элиот

Джордж Гиссинг

Джордж Гриффит

Джордж Герберт

Джордж Макдональд

Джордж Мередит

Джордж Мур

Джордж Оруэлл

Жорж Сера

Джерард Мэнли Хопкинс

Gertrude Stein

Giacomo Leopardi

Гилберт и Салливан

Giotto

Giovanni Bellini

Giovanni Boccaccio

Giuseppe Verdi

Грант Аллен

Григорий I

Gustav Klimt

Гюстав Курбе

Гюстав Флобер (английский)

Гай Бутби

Guy de Maupassant

Герберт Уэллс

Г. П. Лавкрафт

Х. Райдер Хаггард

Хафез

Холл Кейн

Хэмлин Гарленд

Ганс Христиан Андерсен

Харриет Бичер - Стоу

Heinrich Heine

Henrik Ibsen

Генри Дэвид Торо

Генри Филдинг

Генри Говард, граф Суррей

Генри Джеймс

Генри Лоусон

Генри Уодсворт Лонгфелло

Henryk Sienkiewicz

Герман Мелвилл

Геродот

Гесиод

Hieronymus Bosch

Илэр Беллок

Гиппократ

Хокусай

Гомер

Honoré de Balzac (English)

Гораций

Гораций Уолпол

Говард Пайл

Хью Лофтинг

Хью Уолпол

Ян Флеминг

Immanuel Kant

Isaac Rosenberg

Исократ

Иван Тургенев

Изаак Уолтон

Дж . М. Барри

Дж . М. Синдж

Дж . М. У. Тернер

Дж . С. Флетчер

J. W. von Goethe (English)

Джек Лондон

Jacques-Louis David

Джеймс Эббот Макнил Уистлер

Джеймс Фенимор Купер

Джеймс Джойс

Джеймс Рассел Лоуэлл

Ян ван Эйк

Джейн Остин

Жан-Огюст-Доминик Энгр

Jean-Jacques Rousseau

Джером К. Джером

Джоэл Чендлер Харрис

Йохан Людвиг Рунеберг

Johann Sebastian Bach

Джоанна Спайри

Johannes Vermeer

Джон Бьюкен

Джон Баньян

Джон Кальвин

Джон Клэр

Джон Констебль

John Donne

Джон Драйден

Джон Голсуорси

John Galt

Джон Гэй

Джон Гауэр

Джон Гринлиф Уиттиер

Джон Китс

Джон Кендрик Челкает

Джон Локк

Джон мильтон

Джон Мьюир

Джон Раскин

Джон Стейнбек

Джон Стюарт Милль

Джон Вебстер

Джон Уилмот, граф Рочестер

Джонатан Свифт

Джозеф Аддисон

Джозеф Аддисон

Джозеф Конрад

Йозеф Гайдн

Иосиф Флавий

Jules Verne

Джулиан

Юлий Цезарь

Ювеналий

Халиль Джебран

Карл Маркс

Кейт Шопен

Кэтрин Мэнсфилд

Кеннет Грэм

Л. Фрэнк Баум

Л. М. Монтгомери

Лафкадио Херн

Лоуренс Стерн

Ли Хант

Лев Толстой

Leonardo da Vinci

Льюис Кэрролл

Ливи

Длинный

Лорд Байрон

Лорд Дансени

Луиза Мэй Олкотт

Лукан

Люциан

Lucretius

Ludovico Ariosto

Ludwig van Beethoven

Luís de Camões

Литтон Стрейчи

М. Э. Брэддон

М. П. Шил

М. Р. Джеймс

Манефон

Марсель Пруст (английский)

Марк Аврелий

Маргарет Олифант

Мария Эджворт

Мари Корелли

Марк Твен

Воинственный

Мартин Лютер

Мэри Робинсон

Мэри Шелли

Мэри Уолстонкрафт

Masaccio

Мэтью Арнольд

Мэтью Льюис

Мэтью Прайор

Морис Леблан

Максимальный Бренд

Максим Горький

Майкл Дрейтон

Michel de Montaigne

Michelangelo

Miguel de Cervantes

Molière

Натаниэль Хоторн

Невил Шют

Niccolò Machiavelli

Николай Гоголь

Николай Некрасов

Ноннус

Скандинавские саги

О. Генри

Олаф Стэплдон

Оливер Голдсмит

Тысяча и одна ночь

Origen

Оскар Уайльд

Уида

Овидий

П. Г. Вудхаус

Paul Cézanne

Поль Гоген

Пауль Кли

Пол Лоуренс Данбар

Pausanias

Перси Биши Шелли

Питер Пауль Рубенс

Петрарка

Петроний

Филип Мэссинджер

Pierre-Auguste Renoir

Пит Мондрайн

Питер Брейгель Старший

Пиндар

Петр Ильич Чайковский

Платон

Plautus

Плиний Старший

Плиний Младший

Плотин

Плутарх

Полибий

Прокопий

Propertius

Quintus Curtius Rufus

Quintus Smyrnaeus

Р. Остин Фримен

Р. Д. Блэкмор

Р. М. Баллантайн

Р. С. Сертис

Рабиндранат Тагор

Рэдклифф- Холл

Рафаэль Сабатини

Ральф Уолдо Эмерсон

Рафаэль

Рэймонд Чандлер

Rembrandt van Rijn

René Descartes

Ричард Бринсли Шеридан

Ричард Марш

Рихард Вагнер

Роберт Браунинг

Роберт Бернс

Роберт Э. Говард

Роберт фрост

Роберт Льюис Стивенсон

Роберт Саути

Роберт В. Чемберс

Ромен Роллан

Редьярд Киплинг

Руми

Руперт Брук

Saadi

Сабина Бэринг-Гулд

Саки

Саллюстий

Сэмюэл Батлер

Сэмюэл Джонсон

Сэмюэл Пепис

Сэмюэл Ричардсон

Сэмюэл Тейлор Кольридж

Сандро Боттичелли

Санскритские эпосы

Сапфо

Сара Тисдейл

Сара Орн Джуэтт

Саксофон Ромера

Сенека Младший

Септуагинта

Шеридан Ле Фаню

Шервуд Андерсон

Sidonius

Sigmund Freud

Сэр Артур Конан Дойл

Сэр Исаак Ньютон

Сэр Филип Сидни

Сэр Ричард Бертон

Сэр Томас Мэлори

Сэр Томас Мор

Сэр Томас Уайатт

Сэр Уолтер Рэли

Сэр Вальтер Скотт

Софокл

Стэнли Дж . Уэйман

Statius

Стендаль

Стивен Крейн

Стивен Ликок

Страбон

Светоний

Т. С. Элиот

Tacitus

Тэлбот Манди

Теренс

Тертуллиан

Бронте

Братья Гримм

Гарвардская классика

Феокрит

Теодор Драйзер

Теофраст

Фома Аквинский

Томас Бабингтон Маколей

Томас Браун

Томас Карлайл

Томас Чаттертон

Томас Де Квинси

Томас Деккер

Томас Гейнсборо

Томас Грей

Томас Харди

Томас Харди (поэзия)

Томас Гоббс

Томас Худ

Томас Джефферсон

Томас Лав Пикок

Томас Миддлтон

Томас Мур

Томас Пейн

Фукидид

Тибулл

Tintoretto

Тициан

Тобиас Смоллетт

Torquato Tasso

Варрон

Виктор гюго

Винсент ван Гог

Вергилий

Вирджиния Вулф

Витрувий

Вольтер

У. Б. Йейтс

У. Сомерсет Моэм

W. W. Jacobs

Уолт Уитмен

Walter Pater

Уолтер Сэвидж Лэндор

Вашингтон Ирвинг

Василий Кандинский

Уилфред Оуэн

Уилки Коллинз

Уилла Кэтер

Уильям Блейк

Уильям Конгрив

Уильям Каупер

Уильям Дин Хауэллс

Уильям Фолкнер

Уильям Харрисон Эйнсворт

Уильям Хэзлитт

Уильям Хогарт

Уильям Хоуп Ходжсон

Уильям Джеймс

William Le Queux

Уильям Мейкпис Теккерей

Уильям Моррис

Уильям Шекспир

Уильям Вордсворт

Уильям Уичерли

Вольфганг Амадей Моцарт

Ксенофонт

Зейн Грей

www.delphiclassics.com

Есть ли автор или художник, которого вы хотели бы видеть в сериале?  Свяжитесь с нами по адресу sales@delphiclassics.com (или по ссылкам в социальных сетях ниже) и дайте нам знать!

Будьте первыми, кто узнает о новых выпусках и специальных предложениях:

Присоединяйтесь к нашему Списку рассылки

Поставьте нам лайк на Facebook: https://www.facebook.com/delphiebooks

Следите за нашими твитами: https://twitter.com/delphiclassics


Кладбище Маунт—Хоуп, Рочестер, округ Монро, Нью-Йорк - место последнего упокоения Дугласа


Могила Дугласа