# Идеальный шпион

Карре Джон Ле

Содержание

Об авторе

Также Джон ле Карре

Титульный лист

Страница авторских прав

Посвящение

Эпиграф

Содержание

Введение

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


КНИГИ О ПИНГВИНАХ

ИДЕАЛЬНЫЙ ШПИОН

ДжейОн ЛЕ СиАРРЕ родился в 1931 году и учился в университетах Берна и Оксфорда. Он преподавал в Итоне и некоторое время служил в британской разведке во время холодной войны. Последние 50 лет он жил своим пером. Он делит свое время между Лондоном и Корнуоллом.

OceanofPDF.com

ТАКЖЕ ДЖОН ЛЕ КАРРЕ

И ДОСТУПЕН У PENGUIN


Призывать мертвых

Маленькая Девочка - Барабанщица

Война в Зазеркалье

Убийство качества

Наивный и Сентиментальный Влюбленный

Наш тип Предателя

Идеальный Шпион

Маленький городок в Германии

Люди Смайли

Лудильщик, Портной, Солдат, Шпион

Деликатная Правда

ДОСТУПНО В VIKING


Голубиный туннель

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


PENGUIN BOOKS

Издается Penguin Group

Penguin Group (США) Inc.,

375 Хадсон–стрит, Нью-Йорк, Нью-Йорк 10014, США

Penguin Group (Канада), 90 Eglinton Avenue East, Suite 700, Торонто,

Онтарио, Канада M4P 2Y3 (подразделение Pearson Penguin Canada Inc.)

Penguin Books Ltd, 80 Strand, Лондон, WC2R 0RL, Англия

Penguin Ireland, 25 St. Stephen's Green, Дублин, 2,

Ирландия (подразделение Penguin Books Ltd)

Penguin Group (Австралия), 250 Camberwell Road, Камберуэлл, Виктория 3124,

Австралия (подразделение Pearson Australia Group Pty Ltd)

Penguin Books India Pvt Ltd, Общественный центр 11,

Парк Панчшил, Нью-Дели - 110 017, Индия

Penguin Group (Новая Зеландия), 67 Apollo Drive, Роуздейл, Окленд 0632,

Новая Зеландия (подразделение Pearson New Zealand Ltd)

Penguin Books (Южная Африка) (Pty) Ltd, 24 Sturdee Avenue,

Rosebank, Йоханнесбург 2196, Южная Африка


penguin Books Ltd, Зарегистрированный офис:

80 Strand, Лондон, WC2R 0RL, Англия


Впервые опубликовано в Соединенных Штатах Америки Альфредом А. Кнопфом 1986

Опубликовано в Penguin Books 2011


Авторское право (C) Дэвид Корнуэлл, 1986

Введение Авторское право (C) Дэвид Корнуэлл, 2000

Все права защищены


ПРИМЕЧАНИЕ ИЗДАТЕЛЯ

Это художественное произведение. Имена, персонажи, места и происшествия являются либо продуктом воображения автора, либо используются вымышленно, и любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, коммерческими учреждениями, событиями или локациями является полностью случайным.


ISBN : 978-1-101-53545-5

Доступны данные CIP


Сканирование, загрузка и распространение этой книги через Интернет или любыми другими способами без разрешения издателя являются незаконными и караются законом. Пожалуйста, приобретайте только авторизованные электронные издания и не участвуйте в электронном пиратстве материалов, защищенных авторским правом, и не поощряйте его. Мы ценим вашу поддержку авторских прав.


penguin.com


Иллюстрация к обложке Мэтью Тейлора

Дизайн обложки от Бакли и Кулика

Версия_3

OceanofPDF.com


Для Р., который разделил со мной это путешествие, одолжил мне свою собаку и поделился несколькими кусочками своей жизни

OceanofPDF.com


Мужчина, у которого есть две женщины, теряет свою душу.

Но человек, у которого два дома, теряет голову.


Пословица

OceanofPDF.com


Содержание

Титульный лист

Страница авторских прав

Посвящение

Эпиграф

Введение


## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


OceanofPDF.com


Введение

JOHN LE CARRÉ

Ноябрь 2000


За исключением, возможно, гораздо более позднего "Постоянного садовника", "Идеальный шпион" остается для меня любимым романом из всех моих работ, за который я проливал кровь и, в конечном счете, по этой причине самым полезным.

Всю свою писательскую жизнь до тех пор я жил с невыраженными воспоминаниями о необыкновенном детстве, терпел и иногда наслаждался от рук необыкновенного отца, чья зигзагообразная жизнь отражена в моем вымышленном персонаже Рике Пиме, отце моего героя Магнуса. Те члены моей реальной семьи, которые знали моего отца и могли прочесть роман, по большей части были удивлены и испытывали облегчение от нарисованного мной его портрета, хотя все мы знали о его темной стороне, на которую в романе только намекают и которая до сих пор преследует меня.

Не так давно, когда "Постоянный садовник" был еще лишь огоньком в моих глазах, у меня возникла идея, которая в итоге оказалась несостоятельной: я напишу автобиографию, но экспериментального характера. На левой стороне каждой двойной страницы я бы написал свою жизнь такой, какой я помню ее сейчас, со всеми увертками и самооправданиями, которые присущи всем нашим воспоминаниям — и моя собственная, я уверен, не исключение. А с правой стороны я бы напечатал исторические записи везде, где их можно было проследить, потому что мой отец оставил за собой довольно серьезные следы, начиная с судебных протоколов и вырезок из газет о его первом уголовном осуждении и заканчивая полицейскими и тюремными архивами таких обширных стран, как Сингапур, Индонезия, Гонконг, Швейцария и Австрия. Кроме того, там была бы живая память, что бы еще можно было найти, о тех, кто сталкивался с ним, любил его, как это делали многие, или был уязвлен им в финансовом плане, как это делали многие. И это не обязательно были разные люди, поскольку в одном все они, вероятно, были согласны: Ронни Корнуэлл был самым обольстительным и убедительным мошенником.

С этой целью я пошел на необычные меры и нанял пару хорошо зарекомендовавших себя частных детективов, которые, по моему мнению, были лучше меня подготовлены к тому, чтобы заполучить в свои руки документы, которые никогда не были переданы в общественное достояние и которые, хотя, возможно, и подлежали уничтожению, все еще в моем воображении выдавали желаемое за действительное, зависая между жизнью и смертью в пыльной ячейке какого-нибудь заброшенного официального архива.

Что касается живой памяти, то у меня были все основания полагать, что там можно было найти несметные богатства. В Гонконге в начале восьмидесятых, когда я наслаждался гостеприимством торгового дома Джардин Мэтисон — в те дни тайпанов Колонии, — в ложе компании на ипподроме Хэппи Вэлли дородный английский джентльмен официального вида застенчиво дернул меня за рукав. Он шепотом признался мне, что был тюремщиком моего отца, пока Колония ожидала его депортации, и никогда в своей жизни не встречал более прекрасного, более вдохновляющего джентльмена, не говоря уже о заключенном. “Я скоро ухожу на пенсию”, - сказал он. “А когда я вернусь в Блайти, твой отец устроит меня в бизнес”. Я предупреждал беднягу, чтобы он был осторожен? Я сомневаюсь в этом. Мой отец не заботился о неверующих, как и его ученики. Где-то в глубине души они принимали участие в процессе собственного заблуждения. Где сейчас тюремщик? Если бы я записал его имя, я бы давно потерял листок бумаги. Но, конечно, подумал я, мои следователи могли бы связаться с полицией Гонконга и выследить его.

В другой раз я остановился в отеле Royal Hotel в Копенгагене, как он тогда назывался, и управляющий вызвал меня в свой офис, где два детектива датского специального отдела приступили к допросу. Они сказали, что мой отец незаконно въехал в Данию при попустительстве двух старших пилотов системы Scandinavian Airlines и с тех пор исчез. Знаю ли я, где его найти? Я этого не делал, но они не хотели мне верить. Как выяснилось, Ронни подцепил незадачливых бойцов SAS в баре в Нью-Йорке и выиграл у них в покер кучу денег. Вместо того чтобы взыскать долг, он предложил им доставить его самолетом в Копенгаген, что они сделали неразумно. С тех пор датская полиция установила, что Ронни разыскивался в Нью-Йорке за мошенничество, а теперь его разыскивали в Дании за незаконный въезд и полдюжины других преступлений, от коррупции до уклонения от прохождения таможни и я не помню, чего еще. Несомненно, мои следователи снова смогли бы разыскать датские газеты и даже, возможно, несчастных летчиков — по крайней мере, мне хотелось в это верить.

Или было время, когда я мотался по Чикаго, помогая продвигать “Британскую неделю”, и от нашего посла Великобритании в Индонезии некоего Гилкриста пришла срочная телеграмма с запросом к Генеральному консулу некоему Хейли, готов ли я раскошелиться на несколько тысяч долларов, чтобы вызволить моего отца из тюрьмы в Джакарте, где он был арестован за валютные правонарушения после того, как его вышвырнули из Сингапура.

Или в другой раз, когда незадолго до своей смерти Ронни позвонил мне из окружной тюрьмы Цюриха и сказал сдавленным голосом: “Я больше не могу сидеть в тюрьме, сынок”. К счастью, мой покойный литературный агент Райнер Хойманн в то время был под рукой в Цюрихе и с помощью своей чековой книжки освободил Ронни в течение нескольких часов. В чем проблема? Hotelschwindel; мошенничество в отеле, что в Швейцарии практически карается смертной казнью через повешение. “ Но это было много лет назад, сынок! Этого не было сейчас”. Ронни в свои последние годы был немного похож на Бутча Кэссиди и "Сандэнс Кид". Он не обратил внимания на то, как ускорилась коммуникация с тех пор, как он провернул свой первый трюк. И записи швейцарской полиции были бы безупречны, в очередной раз рассуждал я; в отличие от Швейцарии, мои следователи были бы свободны дома.

За исключением того, что они не были и не будут. В своем нетерпении я приписал им силы, которыми они просто не обладали, да и не могли обладать. Ронни был для них так же неприступен, как и для меня. Время работало на него; цена поисков была бы астрономической, и даже когда мы доберемся туда — где бы это ни было — мы вряд ли найдем богатства, о которых я мечтал. То же самое было и с его армейским послужным списком.

Несмотря на то, что он был подходящего возраста и в хорошей физической форме, Ронни ухитрился пройти войну 1939-45 годов, почти не испытывая неудобств, связанных с призывом в армию. Правда, несколько раз его вызывали для прохождения базовой военной подготовки в Королевский корпус связи в Брэдфорде, но каждый раз ему удавалось расстроить планы армии в отношении него. Сначала он ссылался на трудности одинокого родителя. У него было дело, потому что моя мать мудро удалилась из нашей жизни, не оставив нового адреса. Но это не означало, что сам Ронни испытывал какие-то трудности. Напротив, мою мать часто заменяли, и если на горизонте Ронни когда-либо маячили трудности, нас с братом отправляли к друзьям или в школы отдыха, пока призрак не проходил. И когда жалобы на трудности перестали смягчать сердце армии, Ронни изобретательно выдвинул свое имя в качестве кандидата на дополнительных парламентских выборах, тем самым вынудив их освободить его, чтобы он мог воспользоваться своим демократическим правом. И, не сумев быть избранным Независимым прогрессивным кандидатом в Челмсфорд — что неудивительно, поскольку он не участвовал в предвыборной кампании, — он вернулся в Брэдфорд со своим чемоданом, чтобы заново начать базовую подготовку, потому что так устроена армия.

Тем не менее, соблазн Матери парламентов не покинул его, и в 1950 году он баллотировался по—настоящему - на этот раз на Всеобщих выборах — в качестве кандидата от либералов от Грейт-Ярмута. В этой книге вы найдете вымышленный отчет о его кампании, но реальность была несколько иной. Агент консерваторов, испугавшись, что Ронни разделит голоса, узнал о его неоднозначном прошлом и заявил ему прямо: "уходи, или мы тебя разоблачим". Ронни не отступил, и Тори разоблачили его. Но он все равно разделил голоса.

В последние годы жизни у Ронни была одна навязчивая идея. Он был направлен на участок земли за пределами Лондона, в специально отведенной зоне “зеленого пояса”, куда строителям было запрещено вторгаться. Тем не менее, с помощью средств, о которых мы можем только догадываться, Ронни получил разрешение местного совета на застройку своего участка зеленого пояса, и на основании этого он заключил грандиозную сделку с одной из крупнейших строительных компаний страны, дающую им право построить Бог знает сколько домов на том, что в противном случае было бы общей землей. Обещанная сумма была огромной, и я уверен, что в ожидании этого Ронни влез в соответствующие долги, поскольку его политика заключалась в том, чтобы тратить сегодня то, что надеешься заработать завтра.

Но была одна загвоздка. Местные группы протеста стали громкими и неприятными. Понимая, что проект стоит на шаткой почве, совет сдался и отозвал свое разрешение на застройку, на что строительная компания по понятным причинам отказалась выплачивать астрономическую сумму, о которой велись переговоры. Несколько раз в последующие годы Ронни пытался убедить меня выделить деньги на оплату юридических услуг, чтобы он мог продолжить дело в суде, но, как всегда, когда он просил меня профинансировать его проекты, я отказывался, ограничивая свое предложение поддержкой содержания и проживания. Но подобные предложения не вызывали у него доверия. “Вы платите мне за то, чтобы я сидел на заднице”, - возмущенно протестовал он, и я действительно был возмущен. И все же каким-то образом он собрал деньги и вел дело, вероятно, предложив адвокатам участвовать в процессе, что в те дни было незаконным. Он выиграл, но был мертв прежде, чем смог стать свидетелем своего триумфа. В любом случае, это было недолговечно. Как только суд вынес решение в пользу Ронни, до сих пор немой юрист поднялся на ноги и, представившись представителем Налоговой службы, конфисковал все до последнего пенни из добычи.

Я тысячу раз цитировал Грэма Грина: детство - это кредитный баланс романиста. Ронни любил хвастаться, что за всю свою жизнь не прочел ни одной книги, включая мою, но, тем не менее, изречение Грина доставило бы ему удовольствие. Ронни всегда утверждал, что без него я был бы никем. И, возможно, в чем-то, о чем я предпочитаю не думать, он был прав.

OceanofPDF.com


1

Iранним ветреным октябрьским утром в прибрежном городке южного Девона, который, казалось, был покинут своими жителями, Магнус Пим вышел из своего старого загородного такси и, расплатившись с водителем и подождав, пока он уедет, направился через церковную площадь. Его пунктом назначения была терраса плохо освещенных викторианских пансионатов с такими названиями, как "Бель-а-Виста", "Коммодор" и "Эврика". Телосложением он был мощным, но величественным, представителем чего-то особенного. Его походка была проворной, тело наклонено вперед в лучших традициях англосаксонского административного класса. В такой же позе, статичной или в движении, англичане водружали флаги над далекими колониями, открывали истоки великих рек, стояли на палубах тонущих кораблей. Он так или иначе находился в пути уже шестнадцать часов, но на нем не было ни пальто, ни шляпы. В руке он держал толстый черный портфель официального вида, а в другой руке - зеленую сумку Harrods. Сильный морской ветер хлестал по его городскому костюму, соленый дождь щипал глаза, шары пены скользили по его пути. Пим не обращал на них внимания. Подойдя к крыльцу дома с табличкой “Свободных мест нет”, он нажал на звонок и подождал, сначала пока снаружи включится свет, затем пока изнутри снимут цепи. Пока он ждал, церковные часы пробили пять. Словно в ответ на их призыв, Пим повернулся на каблуках и уставился на площадь. На некрасивую башню Баптистской церкви, возвышающуюся на фоне мчащихся облаков. На извивающиеся деревья-головоломки в виде обезьян, гордость декоративных садов. На пустую эстраду для оркестра. На автобусной остановке. На темные участки боковых улиц. На дверные проемы один за другим.

“ Но, мистер Кентербери, это вы, - резко возразил голос пожилой дамы, когда дверь за его спиной открылась. “ Вы плохой человек. Я вижу, ты снова поймал спящего ночью. Почему ты никогда не звонил?

“ Здравствуйте, мисс Даббер, ” поздоровался Пим. - Как поживаете?

“ Не обращайте внимания на мое самочувствие, мистер Кентербери. Входите немедленно. Вы подхватите свою смерть.

Но уродливая, продуваемая всеми ветрами площадь, казалось, околдовала Пима. “Я думал, вид на море выставлен на продажу, мисс Ди”, - заметил он, когда она попыталась затащить его в дом. “Вы сказали мне, что мистер Кук съехал, когда умерла его жена. Ты сказал, что нога его не ступит в это место.

“ Конечно, не стал бы. У него была аллергия. Входите сию же минуту, мистер Кентербери, и вытрите ноги, прежде чем я приготовлю вам чай.

“ Так что же делает свет в окне его спальни наверху? - Спросил Пим, позволяя ей тащить его вверх по ступенькам.

Как и многие тираны, мисс Даббер была маленькой. А еще она была старой, напудренной и кривобокой, со сгорбленной спиной, из-за которой мялся ее халат и все вокруг тоже казалось кривобоким.

“ Мистер Кук сдал верхнюю квартиру, Селия Венн взяла ее для покраски. Здесь все для тебя. Она задвинула засов. “Исчезаешь на три месяца, возвращаешься посреди ночи и беспокоишься о свете в чьем-то окне”. Она сунула другую. “Вы никогда не изменитесь, мистер Кентербери. Я не знаю, почему меня это беспокоит.

- Кто, ради всего святого, такая Селия Венн?

“ Глупышка, дочь доктора Венна. Она хочет увидеть море и нарисовать его. ” Ее голос резко изменился. “ Почему, мистер Кентербери, как вы смеете? Сними это сию же минуту.

Задвинув последний засов, мисс Даббер выпрямилась, насколько могла, и приготовилась к неохотному объятию. Но вместо ее обычной хмурости, в которую никто ни на мгновение не поверил, ее маленькое личико исказилось от испуга.

“ Ваш ужасный черный галстук, мистер Кентербери. Я не потерплю смерти в доме, я не позволю вам приносить ее. Для кого это?”

Пим был красивым мужчиной, по-мальчишески, но выдающимся. В свои пятьдесят с небольшим он был в расцвете сил, полон рвения и настойчивости в месте, которого никто не знал. Но самым лучшим в нем, по мнению мисс Даббер, была его очаровательная улыбка, которая излучала столько тепла и правды и заставляла ее чувствовать себя в своей тарелке.

“ Просто старая коллега по Уайтхоллу, мисс Д., Не с кем поболтать. Никого из близких.

“ В моем возрасте все близки, мистер Кентербери. Как его звали?

“ Я едва знал этого парня, ” выразительно сказал Пим, развязывая галстук и засовывая его в карман. “И я, конечно же, не собираюсь называть вам его имя и заставлять вас искать некрологи, вот и все”. Его взгляд, когда он произносил это, упал на книгу посетителей, которая лежала открытой на столике в прихожей под оранжевым ночником, который он прикрепил к потолку во время своего последнего визита. “ Есть какие-нибудь случайные связи, мисс Ди? - спросил он, просматривая список. “ Сбежавшие пары, таинственные принцессы? Что случилось с теми двумя любовниками, которые приезжали на Пасху?

“ Они не были любовниками, - строго поправила его мисс Даббер, ковыляя на кухню. “ Они снимали одноместные номера, а по вечерам смотрели футбол по телевизору. Что это вы сказали, мистер Кентербери?

Но Пим молчал. Иногда его поток общения был подобен телефонным звонкам, прерванным какой-то внутренней цензурой прежде, чем они могли быть завершены. Он перевернул страницу, потом другую.

“Я не думаю, что буду больше заниматься повседневными делами”, - сказала мисс Даббер через открытую кухонную дверь, зажигая газ. “Иногда, когда раздается звонок в дверь, я сижу здесь с Тоби и говорю: "Ты ответь, Тоби’. Он, конечно, не отвечает. Черепаховый кот не может открыть дверь. Так что мы продолжаем сидеть здесь. Мы сидим и ждем, когда снова слышим удаляющиеся шаги. Она бросила на него лукавый взгляд. “Ты же не думаешь, что наш мистер Кентербери сражен наповал, Тоби?” - лукаво поинтересовалась она у своего кота. “Мы очень сияем этим утром. Очень сияем. Судя по нашему пальто, мистер Кентербери моложе нас на десять лет.” Не получив от кота никакого полезного ответа, она обратилась к канарейке. “ Не то чтобы он когда-нибудь рассказал нам, правда, Дикки? Мы узнаем последними. Tzuktzuk? Tzuktzuk?”

- Джон и Сильвия Неразборчивые из Уимблдона, - сказал Пим, все еще заглядывая в книгу посетителей.

“Джон делает компьютеры, Сильвия программирует их, и завтра они уезжают”, - угрюмо сообщила она ему. Мисс Даббер терпеть не могла признавать, что в ее мире есть кто-то, кроме любимого мистера Кентербери. “ Что вы сделали со мной на этот раз? - Что вы сделали со мной на этот раз? - сердито воскликнула она. “Я этого не потерплю. Возьми свои слова обратно”.

Но мисс Даббер не рассердилась; она хотела это получить, и Пим не забрал бы это обратно: бело-золотую кашемировую шаль толстой вязки, все еще лежащую в коробке от Harrods и завернутую в оригинальную папиросную бумагу от Harrods, которой она, казалось, дорожила чуть ли не больше, чем их содержимым. Достав шаль, она сначала разгладила бумагу и сложила ее по сгибам, прежде чем положить обратно в коробку, а затем поставила коробку на полку шкафа, где хранила свои самые большие сокровища. Только тогда она позволила ему накинуть шаль себе на плечи и обнять ее, пока она ругала его за расточительность.

Пим пил чай с мисс Даббер, Пим успокаивал ее, Пим съел кусочек ее песочного печенья и расхвалил его до небес, хотя она сказала ему, что оно подгорело. Пим пообещал починить для нее пробку в раковине, открыть сливную трубу и заодно взглянуть на бачок на втором этаже. Пим был быстр и чрезмерно внимателен, и яркость, о которой она проницательно заметила, не покинула его. Он посадил Тоби к себе на колени и погладил его, чего никогда раньше не делал и что не доставляло Тоби заметного удовольствия. Он узнал последние новости о древней тете мисс Даббер, Эле, в то время как обычно одного упоминания о тете Эле было достаточно, чтобы он поспешил лечь спать. Он, как всегда, расспросил ее о местных событиях, произошедших со времени его последнего визита, и одобрительно выслушал перечень жалоб мисс Даббер. И довольно часто, соглашаясь с ее ответами, он либо улыбался про себя без ясной причины, либо впадал в дремоту и зевал, прикрывшись рукой. Пока вдруг он не поставил чашку и не встал, как будто ему нужно было успеть на другой поезд.

- Если вы не возражаете, мисс Д., я задержусь надолго, мне нужно немного поработать над письмом.

“ Ты всегда так говоришь. В прошлый раз ты собирался жить здесь вечно. Тогда первым делом поднимайся и возвращайся в Уайтхолл без своего яйца.

“ Может быть, недели на две. Я взял отпуск, чтобы спокойно поработать.

Мисс Даббер притворилась потрясенной. “ Но что будет со страной? Как мы с Тоби останемся в безопасности, если у руля не будет мистера Кентербери, который мог бы направлять нас?

“ Итак, каковы планы мисс Ди? - победно спросил он, потянувшись за своим портфелем, который, судя по усилию, которое ему потребовалось, чтобы поднять его, казался тяжелым, как кусок свинца.

“ Планы? - Повторила мисс Даббер, довольно мило улыбаясь в своем замешательстве. “ В моем возрасте я не строю планов, мистер Кентербери. Я позволяю Богу создавать их. У него это получается лучше, чем у меня, не так ли, Тоби? Более надежный.

“ А как насчет того круиза, о котором вы все время говорите? Пришло время вам доставить себе удовольствие, мисс Д.

“ Не будь идиотом. Это было много лет назад. У меня пропало желание.

- Я все равно заплачу.

- Я знаю, что ты это сделаешь, благословляю тебя.

“ Если хочешь, я позвоню. Мы вместе сходим в турагентство. Вообще-то, я присмотрел одно для тебя. "Ориент Эксплорер" вылетает из Саутгемптона всего через неделю. У них отмена рейса. - Спросил я.

- Вы пытаетесь избавиться от меня, мистер Кентербери?

Пим на мгновение рассмеялся. “Бог и я вместе не смогли бы вытеснить вас, мисс Ди”, - сказал он.

Из холла мисс Даббер смотрела, как он поднимается по узкой лестнице, восхищаясь юношеской упругостью его походки, несмотря на тяжелый портфель. Он едет на конференцию высокого уровня. К тому же увесистый. Она слышала, как он легкими шагами прошел по коридору к номеру 8 с видом на площадь, который она сдавала дольше всех за всю свою долгую жизнь. Потеря не повлияла на него, решила она с облегчением, услышав, как он открыл дверь и тихо закрыл ее за собой. Просто какой-то старый коллега из Министерства, никого из близких. Она не хотела, чтобы его что-то беспокоило. Он должен был остаться тем же безупречным джентльменом, который много лет назад появился на пороге ее дома в поисках того, что он называл убежищем без телефона, хотя у нее на кухне был отличный телефон. И с тех пор платил ей авансом шесть раз в месяц, наличными, без квитанций. И построил для нее маленькую каменную ограду рядом с садовой дорожкой, и все это за один день, чтобы сделать ей сюрприз в день рождения, издевался над каменщиком. И собственными руками положил шифер обратно на крышу после мартовской бури. И посылал ей цветы, фрукты, шоколад и сувениры из удивительных зарубежных мест, толком не объясняя, что он там делает. И помогал ей с завтраками, когда у нее было слишком много случайных дел, и слушал ее рассказы о ее племяннике, у которого были всевозможные схемы зарабатывания денег, которые ни к чему не приводили : последней была организация зала для игры в бинго в Эксетере, но сначала ему нужен был капитал для выплаты овердрафта. И не получал ни почты, ни посетителей, и не играл ни на одном инструменте, кроме радиоприемника на иностранном, и никогда не пользовался телефоном, за исключением местных торговцев. И никогда ничего не рассказывал ей о себе, кроме того, что жил в Лондоне и работал в Уайтхолле, но много путешествовал, и что его звали Кентербери, как и сам город. Дети, жены, родители, возлюбленные — ни одну душу на земле он никогда не называл своей, кроме своей единственной мисс Д.

“ Насколько нам известно, он уже мог бы получить рыцарское звание, ” сказала она Тоби вслух, поднося шаль к носу и вдыхая ее приятный шерстяной запах. “Он мог бы стать премьер-министром, и мы бы услышали об этом только по телевизору”.

Сквозь шум ветра мисс Даббер едва различила звуки пения. Мужской голос, негромкий, но приятный. Сначала она подумала, что это “Зеленые рукава” из сада, потом ей показалось, что это “Иерусалим” с площади, и она была на полпути к окну, чтобы крикнуть. Только тогда она поняла, что это был мистер Кентербери с верхнего этажа, и это так поразило ее, что, открыв дверь, чтобы сделать ему замечание, она остановилась и прислушалась. Пение прекратилось само по себе. Мисс Даббер улыбнулась. "Теперь он меняслушает", - подумала она. Это весь мой мистер Кентербери.


Тремя часами ранее в Вене Мэри Пим, жена Магнуса, стояла у окна своей спальни и смотрела на мир, который, в отличие от того, который избрал ее муж, был чудом безмятежности. Она не задернула шторы и не включила свет. Она была одета по случаю приема, как сказала бы ее мать, и целый час простояла у окна в своем голубом двойном костюме, ожидая машину, звонка в дверь, мягкого поворота ключа мужа в замке. И теперь, по ее мнению, это была нечестная гонка между Магнусом и Джеком Бразерхудом, кого из них она получит первым. Вершину холма все еще покрывал ранний осенний снег, над ним стояла полная луна, наполняя комнату черно-белыми полосами. В элегантных виллах вверх и вниз по проспекту один за другим гасли последние костры дипломатических увеселений. Госпожа министр Майерхоф танцевала в рамках переговоров о сокращении вооруженных сил с оркестром из четырех человек. Мэри должна была быть там. Ван Лейманы устроили ужин "шведский стол" для работников старой Праги, приветствовались лица обоего пола, без размещения. Ей следовало уйти, им обоим следовало, а потом позвать отставших выпить скотча с содовой и водки для Магнуса. И включили граммофон, и танцевали до сих пор или позже — раскачивающиеся дипломатические пимы, такие популярные, — точно так же, как они так славно развлекались в Вашингтоне, когда Магнус был заместителем главы резидентуры и все было абсолютно прекрасно. И Мэри приготовила бы яичницу с беконом, пока Магнус шутил, ковырялся в мозгах людей и заводил новых друзей, в чем он был так неутомимо хорош. Потому что это был разгар венского сезона, когда люди, которые весь год молчали, взволнованно говорили о Рождестве и Опере и выбрасывали неосторожные поступки, как старую одежду.

Но все это было тысячу лет назад. Все это было до прошлой среды. Единственное, что сейчас имело значение, - это то, что Магнус должен проехать по авеню на метро, которое он оставил в аэропорту, и опередить Джека Бразерхуда у входной двери.

Звонил телефон. У кровати. С его стороны. Не беги, идиот, упадешь. Не слишком медленно, иначе он положит трубку. Магнус, дорогой, о Боже, пусть это будешь ты, у тебя было отклонение от нормы, и тебе лучше, я никогда даже не спрошу, что случилось, я никогда больше не буду сомневаться в тебе. Она сняла трубку и по какой-то причине, которую сама не могла понять, съежилась на пуховом одеяле, схватив свободной рукой блокнот и карандаш на случай, если нужно будет записать номера телефонов, адреса, время, инструкции. Она не выпалила “Магнус?” потому что это показало бы, что она беспокоилась о нем. Она не сказала “Привет”, потому что не могла быть уверена, что ее голос не звучит взволнованно. Она произнесла весь их номер по-немецки, чтобы Магнус знал, что это она, услышал, что она нормальная, с ней все в порядке и она не сердится на него, и что все просто прекрасно, к чему можно вернуться. Никакой суеты, никаких проблем, я здесь и жду тебя, как всегда.

- Это я, - произнес мужской голос.

Но это был не я. Это был Джек Бразерхуд.

“ О посылке, я полагаю, ничего не слышно? - Спросил бразерхуд на богатом, уверенном английском, характерном для военных классов.

“ Ни от кого ни весточки. Где ты?

“ Буду там примерно через полчаса, если смогу, меньше. Подожди меня, ладно.

Пожар, внезапно подумала она. Боже мой, пожар. Она поспешила вниз, больше не в состоянии различать мелкие и крупные катастрофы. Она отослала горничную на ночь и забыла подбросить топлива в камин в гостиной. Он наверняка погас. Но это было не так. Костер весело горел, и все, что было нужно, - это еще одно полено, чтобы сделать ранний утренний час менее траурным. Она надела его, затем поплыла по комнате, печатая предметы — цветы, пепельницы, поднос с виски Джека, — делая все вокруг себя совершенным, потому что внутри нее ничто не было совершенным ни в малейшей степени. Она закурила сигарету и сердито выпустила дым. Затем налила себе очень большую порцию виски, за которой и спустилась в первую очередь. В конце концов, если бы мы все еще танцевали, у меня было бы несколько.

Англичанку Мэри, как и Пима, ни с чем нельзя было спутать. Она была блондинкой, с волевым подбородком и прямой натурой. Единственной ее манерой поведения, унаследованной от матери, была слегка комичная сутулость, с которой она обращалась к миру, и иностранцам в частности. Жизнь Мэри была полна прекрасных смертей. Ее дедушка погиб в Пашендейле, ее единственный брат Сэм - совсем недавно в Белфасте, и в течение месяца или больше Мэри казалось, что бомба, разнесшая джип Сэма на куски, убила и ее душу, но это ее отец, а не Мэри, умер от разрыва сердца. Все ее мужчины были солдатами. Все вместе они оставили ей приличное наследство, яростную патриотическую душу и небольшое поместье в Дорсете. Мэри была не только умна, но и честолюбива, она умела мечтать, вожделеть и алкать. Но правила ее жизни были установлены для нее еще до того, как она вошла в нее, и с тех пор укреплялись с каждой смертью: в семье Мэри мужчины участвовали в кампании, в то время как женщины оказывали помощь, скорбели и шли дальше. Ее богослужение, званые обеды, ее жизнь с Пимом - все строилось по тому же незыблемому принципу.

До июля прошлого года. До нашего отпуска на Лесбосе. Магнус, возвращайся домой. Прости, что я поднял шум в аэропорту, когда ты не появился. Мне жаль, что я орал на служащего British Airways тем, что вы называете моим шестиакровым голосом, и мне жаль, что я размахивал своим дипломатическим пропуском. И мне жаль — мне ужасно жаль — я позвонила Джеку, чтобы сказать, где, черт возьми, мой муж? Поэтому, пожалуйста, просто вернись домой и скажи мне, что делать. Ничто не имеет значения. Просто будь здесь. Сейчас.

Обнаружив, что стоит перед двойными дверями в столовую, она распахнула их, включила канделябры и с бокалом виски в руке оглядела длинный пустой стол, блестевший, как озеро. Красное дерево. Репро восемнадцатого века. Ранг консультанта, ничьего вкуса. Четырнадцать удобных мест, шестнадцать, если сложить вдвое изогнутые концы. Этот чертов след от ожога, я все перепробовал. Помни, сказала она себе. Заставь свой разум вернуться. Запомни всю историю до того, как Джек Бразерхуд позвонит в дверь. Выйди сама и загляни внутрь. Сейчас. Эта ночь похожа на ту, что была сегодня, свежая и волнующая. Сегодня среда и наш вечер развлечений. И луна сегодня вечером похожа на луну, за исключением того, что у нее немного откушен один бок. В спальне эта дурочка Мэри Пим, которая получила один балл "А" и никогда не училась в университете, стоит, слишком широко расставив ноги, надевая фамильные жемчуга, в то время как блистательный Магнус, ее муж, первый выпускник Оксфорда и уже в смокинге, целует ее в затылок и исполняет свой номер балканского жиголо, пытаясь настроить ее на веселый лад. Магнус, конечно, находится в том настроении, в каком ему нужно.

“ Ради Бога, - огрызается Мэри грубее, чем намеревается. - Перестань валять дурака и почини мне эту чертову застежку.

Иногда моя военная семья берет верх над моим языком.

И Магнус обязывает. Магнус всегда обязывает. Магнус чинит, чинит и переносит лучше, чем дворецкий.

И когда он подчинился, то кладет руки мне на грудь и жарко дышит на мою обнаженную шею: “Пожалуйста, моя дурочка, разве у нас нет времени для самого божественного совершенного момента? Нет? Да?”

Но Мэри, как обычно, слишком нервничает, чтобы даже улыбнуться, и приказывает ему спуститься вниз, чтобы убедиться, что герр Венцель, нанятый слуга, принес лед из рыбной лавки Вебера. И Магнус уходит. Магнус всегда уходит. Даже когда разумнее было бы резко шлепнуть Мэри по отбивным, Магнус уходит.

Остановившись, Мэри подняла голову и прислушалась. Шум автомобильного двигателя. В такой снег они наваливаются на тебя, как плохие воспоминания. Но, в отличие от плохого воспоминания, это прошло.


Это ужин; это счастливый дипломатический час, здесь так же хорошо, как в Джорджтауне в те дни, когда Магнус все еще был подвижным заместителем главы резидентуры, а должность начальника службы была у него под прицелом, и между Магнусом и Мэри все наладилось, за исключением черной тучи, которая день и ночь нависает над сердцем Мэри, даже когда она не думает об этом, и эта туча называется Лесбос, греческий остров в Эгейском море, полностью окруженный чудовищными воспоминаниями. Мэри Пим, жена Магнуса, советника по некоторым немногословным вопросам в британском посольстве в Вене и фактически главы резидентуры здесь, как всем немногословным известно, гордо смотрит на своего мужа поверх серебряного канделябра Мэри, в то время как слуги раздают оленину Мэри, приготовленную по рецепту ее матери, двенадцати немногословно выдающимся членам местного разведывательного сообщества.

“Теперь у вас тоже есть дочь”, - твердо напоминает Мэри оберрегеру Динкелю из министерства обороны Австрии на своем хорошо выученном немецком. “ Зовут Урсула— верно? Когда о ней в последний раз слышали, она училась игре на фортепиано в консерватории. Расскажи мне о ней. И служанке, тихо проходящей мимо: “Фрау Венцель. У мистера Ледерера, сидящего вторым номером, нет красного соуса. Заправьте”.

Это была чудесная ночь, решила Мэри, слушая рассказ Оберрегирунгсрата о семейных горестях. Это была та ночь, ради которой она работала, работала всю свою супружескую жизнь, в Праге и Вашингтоне, когда они поднимались, а теперь здесь, где они топтались на месте. Она была счастлива, над ней развевался флаг, черную тучу Лесбоса почти развеяло ветром. Том хорошо учился в школе-интернате и скоро должен был вернуться домой на рождественские каникулы, Магнус арендовал шале в Лехе, чтобы покататься на лыжах, Ледереры сказали, что присоединятся к ним. Магнус был таким находчивым в эти дни, таким внимательным к ней, несмотря на болезнь своего отца. А до Леха он брал ее с собой в Зальцбург на "Парсифаля" и, если она настаивала, на Оперный бал, потому что, как любили говорить в семье Мэри, девушка любит попрыгать. И, если повезет, Ледереры тоже смогут присоединиться к ним — дети смогут провести ночь вместе и у них будет общая нянька - и каким—то образом Магнусу в эти дни дополнительные люди были утешением. Мельком увидев Пима в свете свечей, она бросила ему улыбку как раз в тот момент, когда он ускользнул, чтобы поговорить с глухонемым слева от себя. Извини за то, что была обидчивой ранее, сказала она. Все забыто, говорил он ей. А когда они уйдут, мы займемся любовью, говорила она, мы останемся трезвыми и займемся любовью, и все будет хорошо.

Именно тогда она услышала телефонный звонок. Именно тогда. Когда она передавала Магнусу эти любовные мысли и проводила с ними отчаянно счастливое время. Она услышала, как телефон прозвенел дважды, трижды, и начала сердиться, но, к своему облегчению, услышала, как герр Венцель снял трубку. Герр Пим перезвонит вам позже, если это не срочно, мысленно повторила она. Герра Пима не следует беспокоить без крайней необходимости. Герр Пим слишком занят, рассказывая забавную историю на своем безупречном немецком, которая так раздражает посольство и удивляет австрийцев. Герр Пим также может изобразить вам австрийский акцент по запросу или, что еще смешнее, швейцарский, с тех времен, когда он учился там в школе. Герр Пим может поставить вам бутылки в ряд и, постукивая по ним столовым ножом, заставить их звенеть, как колокола старой швейцарской железной дороги, в то время как он воспевает станции между Интерлакеном и Юнгфрауйохом тоном местного станционного смотрителя, а его слушатели заливаются слезами ностальгического веселья.

Мэри перевела взгляд на дальний конец пустого стола. А Магнус — чем он занимался в тот момент, кроме флирта с Мэри?

Использование больших пушек было ответом. Справа от него сидела грозная фрау Оберрегирунгсрат Динкель, женщина настолько невзрачная и грубая, даже по меркам официальных жен, что некоторые из самых крутых солдат посольства были повергнуты ею в ошеломленное молчание. И все же Магнус притягивал ее к себе, как цветок к солнцу, и она не могла насытиться им. Иногда, наблюдая за его выступлением подобным образом, Мэри невольно испытывала жалость к абсолютности его преданности. Она пожелала ему больше покоя, хотя бы на мгновение. Она хотела, чтобы он знал, что заслужил свой покой, когда бы ни решил взять его, вместо того, чтобы отдавать, отдавать все время. Если бы он был настоящим дипломатом, он бы легко стал послом, подумала она. В Вашингтоне, как заверил ее Грант Ледерер в частном порядке, Магнус пользовался большим влиянием, чем начальник его резидентуры или совершенно ужасный посол. Вена — хотя, конечно, он был здесь чрезвычайно уважаем и к тому же чрезвычайно влиятелен — явно разочаровала его. Что ж, так и должно было быть, но когда пыль уляжется, Магнус вернется на прежний курс, и главное здесь - набраться терпения. Мэри хотела бы, чтобы она не была такой юной для него. "Иногда он пытается сравняться со мной", - подумала она. Слева от Магнуса, точно загипнотизированная, сидела фрау оберст Мор, чей муж-немец служил в Бюро связи в Винер-Нойштадте. Но настоящим завоеванием Магнуса, как всегда, был Грант Ледерер ТРЕТИЙ, “человек с маленькой черной бородкой, маленькими черными глазками и маленькими черными мыслями”, как называл его Магнус, который шесть месяцев назад возглавил юридический отдел американского посольства, что, конечно, означало обратное, поскольку Грант был новым человеком в Агентстве, хотя и старым другом из Вашингтона.

“Грант - писающий художник”, - жаловался на него Магнус, как жаловался на всех своих друзей. “Раз в неделю он собирает нас всех за большим столом, придумывая слова для того, что мы прекрасно делали без них в течение двадцати лет”.

“Но он забавный, дорогой”, - напоминала ему Мэри. “И Би ужасно аппетитная”.

“Грант - альпинист”, - сказал Магнус в другой раз. “Он выстраивает нас всех в аккуратную шеренгу, чтобы перелезть через наши спины. Ты просто подожди и увидишь”.

“ Но, по крайней мере, он умный, дорогая. По крайней мере, он может не отставать от тебя, не так ли?

Потому что правда, конечно, заключалась в том, что, учитывая ограниченность любой дипломатической дружбы, Пимы и Ледереры были одним из великих квартетов, и это был просто извращенный способ Магнуса любить людей - пинать их, проделывать в них дыры и клясться, что он никогда больше не заговорит с ними. Дочь Ледереров Бекки была того же возраста, что и Том, и они уже практически были любовниками; Би и Мэри поладили как в горящем доме. Что касается Би и Магнуса — ну, честно говоря, Мэри иногда задавалась вопросом, не были ли они хоть чуточку слишком дружелюбны. Но, с другой стороны, она заметила, что в квартетах всегда существовала сильная диагональная связь, даже если это ни к чему не приводило. И если бы когда—нибудь между ними что-то произошло - ну, если быть абсолютно полностью откровенной, Мэри была бы вполне готова отомстить Гранту, скрытая напряженность которого, как она находила, все больше и больше возбуждала.

“Мэри, твое здоровье, хорошо? Отличная вечеринка. Нам это нравится”.

Это была Би, вечно поднимающая тост за каждого. На ней были бриллиантовые серьги и декольте, на которое Мэри любовалась весь вечер. Трое детей и такая грудь: это было чертовски несправедливо. Мэри в ответ подняла свой бокал. Она заметила, что у Би пальцы машинистки, искривленные на кончиках.

“Ну, Грант, старина, давай же”, - говорил Магнус в своей полусерьезной шутливости. “Дай нам передышку, будь справедлив. Если все, что ваш доблестный президент рассказывает нам о коммунистических странах, правда, то как, черт возьми, мы можем заключить сделку с кем-либо из них?”

Краем глаза Мэри заметила, как насмешливая улыбка Гранта растянулась до тех пор, пока не стала похожа на щелчок в зудящем восхищении остроумием Пима.

“Магнус, будь моя воля, мы бы устроили тебя на большом ковре в посольстве с шейкером, полным сухого мартини, и американским паспортом, и вернули бы тебя волшебным образом обратно в Вашингтон, чтобы ты получил билет Демократической партии. Я никогда не слышал, чтобы дело о крамоле было так хорошо изложено”.

“ Выдвинуть Магнуса в президенты? Би замурлыкала, выпрямляясь и выпячивая грудь, как будто кто-то предложил ей шоколадку. “О, здорово”.

В этот момент появился подчеркнуто услужливый герр Венцель и, изысканно склонившись над Магнусом, прошептал ему на левое ухо, что его срочно вызывают — простите, ваше превосходительство — по телефону из Лондона — герр советник, извините.

Магнус извинился. Магнус извиняет всех. Магнус осторожно пробирался к двери между воображаемыми препятствиями, улыбаясь, сочувствуя и извиняясь, в то время как Мэри болтала все более оживленно, прикрывая его огнем. Но когда дверь за ним закрылась, произошло нечто непредвиденное. Грант Ледерер взглянул на Би, а Би Ледерер посмотрела на Гранта. И Мэри застала их за этим, и у нее кровь застыла в жилах.

Почему? Что промелькнуло между ними в том единственном неосторожном взгляде? Действительно ли Магнус спал с Би — и рассказала ли Би Гранту? Соединились ли они на мгновение, эти двое, в недоуменном восхищении своим ушедшим хозяином? Во всей последовавшей с тех пор суматохе ответ Мэри на эти вопросы не сдвинулся ни на дюйм. Это был не секс, это была не любовь, это была не зависть и это не было дружбой. Это был заговор. Мэри не была фантазером. Но Мэри видела и знала. Они были парой убийц, говорящих друг другу “скоро”, и "скоро" касалось Магнуса. Скоро он будет у нас. Скоро его высокомерие исчезнет, а наша честь будет восстановлена. "Я видела, как они ненавидели его", - подумала Мэри. Она думала так тогда, она думала так и сейчас.

“Грант - это Кассий, ищущий Цезаря”, - сказал Магнус. “Если он в ближайшее время не найдет, кого ударить в спину, Агентство передаст его кинжал кому-нибудь другому”.

Однако в дипломатии ничто не вечно, ничто не является абсолютным, заговор с целью убийства не является основанием для того, чтобы ставить под угрозу ход беседы. Деловито болтая, разговаривая с детьми, делая покупки, лихорадочно пытаясь найти объяснение плохому внешнему виду Ледереров, ожидая, прежде всего, возвращения Магнуса на вечеринку и повторного очарования своего конца стола сразу на двух языках, Мэри все же нашла время задуматься, не тот ли это срочный телефонный звонок из Лондона, которого ее муж ждал все эти недели. Она уже давно знала, что у него намечается что-то серьезное, и молилась, чтобы это было обещанное восстановление.

И именно в этот момент, насколько Мэри помнила, все еще болтая и молясь о том, чтобы удача изменила ее мужу, она почувствовала, как кончики его пальцев сознательно скользнули по ее обнаженным плечам, когда он вернулся на свое место во главе стола. Она даже не услышала, как хлопнула дверь, хотя и прислушивалась.

“ Все в порядке, дорогая? - спросила я. она окликнула его поверх канделябров, играя открыто, потому что Пимы были так ужасно счастливы в браке.

“ Ее величество в хорошей форме, Магнус? - услышала она, как Грант осведомился, вкрадчиво растягивая слова. “ Рахита нет? Круп?”

Улыбка Пима была лучезарной и расслабленной, но Мэри знала, что это не всегда значило слишком много. “Просто одна из маленьких заварушек Уайтхолла, Грант”, - ответил он с великолепной небрежностью. “Я думаю, у них здесь, должно быть, есть шпион, который сообщает им, когда я устраиваю званый обед. Дорогая, у нас закончился кларет? Должен сказать, паек просто замечательный.

О, Магнус, взволнованно подумала она, ты рисковый.

Пора было отвести женщин наверх пописать перед кофе. Фрау Оберрегирунгсрат, считавшая себя современной, была склонна сопротивляться. Хмурый взгляд мужа вывел ее из себя. Но Би Ледерер, которая к этому времени вечером была настроена стать великой американской феминисткой, ушла, как ягненок, безапелляционно уступленный ее маленьким сексуальным мужем.


“Теперь начинается удар”, - удовлетворенно говорит Джек Бразерхуд в воображении Мэри.

“Пунша нет”.

“Тогда почему мы дрожим, дорогая?” - спрашивает Бразерхуд.

“ Я не дрожу. Я просто наливаю себе немного выпить в ожидании твоего прихода. Ты же знаешь, я всегда дрожу.

“ Пожалуйста, я буду откровенен, как и ты. Просто расскажи мне все так, как это произошло. Ни льда, ни шипучки, никакой ерунды”.


Тогда очень хорошо, черт бы тебя побрал, возьми это.

Ночь заканчивается так же прекрасно, как и началась. В холле Мэри и Магнус помогают гостям надеть пальто, и Мэри не может не заметить, как Магнус, чья жизнь - служение, напрягает руки и загибает пальцы при каждом удачно подобранном рукаве. Магнус пригласил Ледереров задержаться, но Мэри тайно отменила это предложение, сказав Би, хихикая, что Магнусу нужно лечь пораньше. Зал пустеет. Дипломатические пимы, не обращая внимания на холод — в конце концов, они англичане, — отважно стоят на пороге своего дома и машут рукой на прощание. Мэри обнимает Пима за талию и тайком засовывает большой палец за пояс его брюк сзади и спускается вниз по его ягодицам. Магнус не сопротивляется ей. Магнус не сопротивляется. Ее голова нежно покоится у него на плече, когда она шепчет приятные пустяки в то самое ухо, которое герр Венцель использовал, чтобы вызвать его к телефону, и она надеется, что Би заметит их голубиную привязанность. При свете фонаря на крыльце — Мэри, ослепительно юная в своем длинном голубом платье, Магнус, такой утонченный в своем смокинге, — мы, должно быть, выглядели образцом гармоничной супружеской жизни. Ледереры уходят последними и ведут себя наиболее экспансивно. “Черт возьми, Магнус, я не помню, когда я так хорошо проводил время”, - говорит Грант со своим странным, довольно педерастическим негодованием. За ними следует их телохранитель на второй машине. Бок о бок настоящие английские пимы наслаждаются моментом общего презрения к американскому образу жизни.

“Би и Грант - это действительно потрясающе весело”, - говорит Мэри. “Но у тебя был бы телохранитель, если бы Джек предложил тебе такового?” В ее вопросе есть нечто большее, чем простое любопытство. Недавно она задумалась о странных людях, которые, кажется, слоняются без дела возле дома.

“ Чертовски маловероятно, ” с содроганием парирует Пим. - Нет, если только он не пообещает защитить меня от Гранта.

Мэри отводит большой палец, они поворачиваются и рука об руку заходят в дом. “Все в порядке?” - спрашивает она, думая о телефонном звонке. "Все в полном порядке", - отвечает он. “ Я хочу тебя, ” дерзко шепчет Мэри и проводит рукой по его бедрам. Улыбаясь, Пим кивает и тянет за галстук, ослабляя его, очевидно, готовясь. На кухне Венцели ждут, когда они уйдут. Мэри чувствует запах сигаретного дыма, но решает не обращать на это внимания, потому что они так усердно работали. На смертном одре она будет вспоминать, что приняла сознательное решение не обращать внимания на их сигаретный дым: что ее жизнь в тот момент была такой спокойной, Лесбос был так далеко, ее чувство служения было таким полным, что она была способна думать о таких огромных мелочах. У Пима наготове деньги Венцелей в конверте плюс приличные чаевые. Магнус даст на чай свою последнюю пятерку, снисходительно думает Мэри. Его щедрость - это то, что она научилась любить, даже когда ее более скромный подход к жизни в высшем обществе говорит ей, что он переборщил: Магнус так редко бывает вульгарным. Даже когда временами она задается вопросом, не перерасходует ли он деньги и не должна ли она предложить ему немного из своего личного дохода. Венцели уезжают. Завтра вечером они устроят еще одну вечеринку в другом доме. Пимы в тесной гармонии перемещаются в гостиную, взявшись за руки, размыкая их и свободно расставляя для ритуальной прелюдии - стаканчика на ночь и сплетничающего вскрытия. Пим наливает виски Мэри и водку себе, но, что необычно, не снимает пиджак. Мэри явно ласкает его. Иногда в таких случаях им не удается подняться по лестнице.

“Великолепная оленина, Мэбс”, - говорит Пим. Что он всегда делает первым делом: поздравляет ее. Магнус постоянно поздравляет всех.

“Они все думали, что это приготовила фрау Венцель”, - говорит Мэри, ощупывая верхнюю часть его молнии.

“Тогда пошли они к черту”, - галантно говорит Пим, взмахом руки отбрасывая ради нее весь бессмысленный дипломатический мир. На мгновение Мэри боится, что Магнус перебрал. Она надеется, что нет, потому что не притворяется: после тревог и бессмысленности вечера она очень сильно хочет его. Передавая Мэри ее бокал, Магнус поднимает свой и молча пьет за нее: молодец, старушка. Он улыбается ей прямо сверху вниз, его колени почти касаются ее, и он тверд. Пораженная его напряжением, Мэри срочно хочет его здесь и сейчас и дает ему еще одно ясное доказательство этого своими руками.

- Если Грант Ледерер - третий, - спрашивает она, снова вспоминая на мгновение этот убийственный взгляд, - то какими, черт возьми, были первые двое?

“Я свободен”, - говорит Пим.

Мэри не понимает. Она думает, что он каким-то образом смягчает ее шутку.

“ Я этого не понимаю, ” говорит она немного смущенно. Я такая медлительная для него, бедняжка. Внезапная ужасная мысль. “Ты же не хочешь сказать, что они тебя уволили?” - спрашивает она.

Магнус качает головой. “Рик мертв”, - объясняет он. “Кто?” Какого Рика он имеет в виду? Рика из Берлина? Рика из Лэнгли? Какой Рик мертв, кто может освободить Магнуса и, кто знает, освободить место для его повышения?

Магнус начинает снова. Совершенно разумно. Очевидно, бедняжка ничего не поняла. Она устала после долгого вечера. Она выпила слишком много. “Рик, мой отец, мертв. Он умер от сердечного приступа сегодня в шесть вечера, когда мы переодевались. После последнего сеанса они думали, что с ним все в порядке, но оказалось, что это не так. Братство Джека звонило из Лондона. Какого черта Персонал поручил Джеку передать это мне, а не передал мне сам - это секрет, которым мы, по-видимому, не должны делиться. Но они это сделали.

И Мэри даже тогда не понимает этого правильно.

“Что вы имеете в виду — свободна?” она дико кричит, когда все стеснения покидают ее. “Свободна от чего?” Затем очень разумно разражается рыданиями. Достаточно громко для них обоих. Достаточно громко, чтобы заглушить ее собственные ужасные вопросы с Лесбоса всю дорогу сюда.

И она уже почти готова снова заплакать из-за Джека Бразерхуда, когда звонок в парадную дверь разносится по дому, как сигнал горна, как всегда, три коротких удара.


Пим быстро задернул шторы и включил свет. Он перестал петь. Он чувствовал себя проворным. С легким ворчанием поставив портфель, он с благодарностью огляделся вокруг, позволяя всему приходить в свое время. Латунная кровать. Доброе утро. Вышитая картина над ним, призывающая его любить Иисуса: "Я пытался, но Рик всегда вставал у меня на пути". Письменный стол с откидной крышкой. Бакелитовый радиоприемник, на котором слушали старого доброго Уинстона Черчилля. Пим ничем не выделялся в этой комнате. Он был ее гостем, а не колонизатором. Что привело его сюда, в те темные века, много жизней назад? Даже сейчас, когда ему было ясно так много остального, его охватила сонливость, когда он попытался заставить себя вспомнить. Так много одиноких путешествий и бесцельных прогулок по чужим городам привели меня сюда, так много свободного времени в одиночестве. Он садился на поезда, искал что-то, убегал откуда-то еще. Мэри была в Берлине — нет, она была в Праге — их перевели пару месяцев назад, и уже тогда ему дали понять, что, если он не будет совать нос в Прагу, назначение в Вашингтон будет следующим в списке. Том был — Боже милостивый, Том едва вылез из подгузников. И Пим был в Лондоне на конференции — нет, он не был там, он посещал трехдневный курс по новейшим методам тайного общения в отвратительном маленьком тренировочном центре недалеко от Смит-сквер. После окончания курса он взял такси до Паддингтона. Бездумно, повинуясь инстинкту. Его голова все еще была забита бесполезными знаниями об анодах и коробках передач. Он вскочил в поезд, который вот-вот должен был отойти, а в Эксетере пересек платформу и сел в другой. Что может быть свободнее, чем не знать, куда ты едешь и зачем? Очутившись у черта на куличках, он заметил автобус со смутно знакомым пунктом назначения и сел в него.

Это была страна бабушки. Было воскресенье, когда тетушки ехали в церковь с коллекционными монетами в перчатках. Из своего космического корабля на верхней палубе Пим с нежностью смотрел вниз на дымовые трубы, церкви, дюны и шиферные крыши, которые выглядели так, словно ждали, когда их поднимут к Небесам за макушки. Автобус остановился, кондуктор сказал: “Еще немного, сэр”, и Пим вышел с необычайным чувством выполненного долга. "Я на месте", - подумал он. Наконец-то я нашел это, хотя даже не искал. Тот самый город, тот самый пляж, точно такими, какими я оставил их много лет назад. День был солнечным, а мир пустым. Наверное, было время обеда. Он сбился со счета. Что было несомненно, так это то, что ступеньки мисс Даббер были вымыты так добела, что на них было стыдно наступать, а из дома доносилась мелодия гимна вместе с запахом жареного цыпленка, синего пакета, карболового мыла и благочестия.

“ Уходи! ” крикнул чей-то тоненький голосок. “Я стою на верхней ступеньке и не могу дотянуться до предохранителя, и если я еще немного потяну, то лопну”.

Через пять минут эта комната была его. Его убежище. Его убежище вдали от всех других убежищ. “Кентербери. Меня зовут Кентербери, ” услышал он свой голос, когда, благополучно починив предохранитель, нажал на нее задаток. Город обрел дом.

Подойдя к столу, Пим откинул крышку и начал выкладывать содержимое своих карманов на поверхность из кожзаменителя. Как подведение итогов, подготовительное к изменению личности и предпосылок. Как ретроспективный анализ сегодняшних событий до настоящего времени. Один паспорт на имя мистера Магнуса Ричарда Пима, цвет глаз зеленый, волосы светло-каштановые, сотрудник дипломатической службы Ее Величества, родился слишком давно. После целой жизни, полной символов и кодовых имен, всегда было что-то довольно шокирующее в том, чтобы увидеть свое собственное имя, голое и неприкрытое, выбитое из-за проездного документа. Один бумажник из телячьей кожи, рождественский подарок от Мэри. В левой части кредитные карточки, в правой две тысячи австрийских шиллингов и триста английских фунтов в разных старых банкнотах, его деньги на побег были аккуратно собраны, больше их можно было найти в столе. Ключи от вагона метро. У нее есть другой набор. Фотография семьи на Лесбосе, все в полном порядке. Написал адрес девушки, которую он где-то встретил и забыл. Он отложил бумажник в сторону и, продолжая инвентаризацию, вытащил из того же кармана зеленый посадочный талон аэропорта, все еще действительный для вчерашнего рейса British Airways в Вену. Вид и прикосновение к нему заинтриговали его. "Это было тогда, когда Пим голосовал ногами", - подумал он. За всю свою жизнь до сих пор, возможно, это был первый абсолютно эгоистичный жест, который он совершил, за благородным исключением комнаты, где он сейчас сидел. Впервые он сказал “я хочу”, а не “я должен”.

Во время кремации в тихом пригороде у него возникло подозрение, что крошечное число скорбящих было неестественно увеличено чьими-то наблюдателями. Он ничего не мог доказать. Едва ли он, как главный скорбящий, мог стоять в дверях часовни, требуя от каждого из своих девяти гостей изложить суть дела. И это была правда, что беспорядочный жизненный путь Рика привлек множество людей, которых Пим никогда не видел и не желал видеть. Тем не менее подозрение оставалось у него и росло по мере того, как он ехал в лондонский аэропорт, и стало почти несомненным, когда он вернул свою машину в прокатную компанию, где двое мужчин в сером слишком долго заполняли бланки контрактов. Ничуть не смутившись, он сдал свой чемодан в Вену и с этим самым посадочным талоном в руке прошел иммиграционный контроль и уселся в антисанитарном зале ожидания за своим "Таймс". Когда его рейс задержали, он почти скрыл свое раздражение, но все же сумел показать его. Когда его вызвали, он послушно поспешил вперед, чтобы присоединиться к беспорядочной толпе, идущей к выходу на посадку, - само воплощение послушного конформиста. Делая это, он почти чувствовал, если не мог видеть, как двое мужчин уходят пить чай и играть в пинг-понг обратно на базу: "пусть венские ублюдки забирают его, и скатертью дорога", - говорили они друг другу. Он завернул за угол и направился к движущейся дорожке, но не стал заходить на нее. Вместо этого он побрел неторопливой походкой, оглядываясь по сторонам, словно в поисках задержавшегося попутчика, затем незаметно позволил встречному потоку пассажиров увлечь себя назад. Мгновение спустя он предъявил свой паспорт на стойке регистрации и получил тихое “Добро пожаловать домой, сэр”, которое предназначено для тех, у кого определенные серийные номера. В качестве последней и спонтанной меры предосторожности он подошел к стойке внутренних авиалиний и спросил в свободной и общей форме, рассчитанной на то, чтобы позлить более занятого клерка, о рейсах в Шотландию. Не в Глазго, спасибо, только в Эдинбург. Ну, погодите, вам лучше назвать мне еще и Глазго. Ах, распечатанное расписание, фантастика. Послушайте, большое вам спасибо. И вы сможете выписать мне билет, если я его куплю? О, понятно. Вон там. Отлично.

Пим разорвал посадочный талон на мелкие кусочки и бросил их в пепельницу. Сколько я спланировал, сколько было спонтанным? Вряд ли это имело значение. Я здесь действовать, а не размышлять. Один билет на автобус Хитроу-Рединг. В пути шел дождь. Один-единственный железнодорожный билет Рединг-Лондон, неиспользованный, купленный для обмана. Билет на одну ночь со спальным местом, Рединг-Эксетер, выданный на борту поезда. Он был в берете и держал лицо в тени, покупая его у пьяного проводника. Разорвав их тоже на мелкие кусочки, Пим добавил их к кучке в пепельнице и, то ли по привычке, то ли по какой-то более агрессивной причине, поднес к ним спичку и уставился на пламя немигающим взглядом. Он был почти готов сжечь и свой паспорт, но его удержала остаточная брезгливость, которую он находил в себе странной и довольно милой. Я спланировал это до мельчайших деталей — я, который никогда в жизни не принимал осознанных решений. Я спланировал это в тот день, когда пришел в Фирму, в той части своей головы, о которой не подозревал, пока не умер Рик. Я спланировал все, кроме круиза мисс Даббер.

Пламя угасло, он разгреб золу, снял пальто и повесил его на спинку стула. Он достал из ящика комода старый кардиган, связанный мисс Даббер вручную, и надел его.

Я поговорю с ней об этом снова, подумал он. Я придумаю что-нибудь, что ей понравится больше. Я выберу момент получше. "Для нее важно сменить обстановку", - подумал он. "Где-нибудь, где ей не о чем беспокоиться".

Внезапно ему захотелось чем-нибудь заняться, и он выключил свет, быстро проскользнул к окну, раздвинул шторы и принялся за работу, осматривая маленькую площадь, жизнь за жизнью и окно за окном по мере того, как ее будило утро, одновременно выискивая признаки присутствия наблюдателей. На кухне жена баптистского священника, одетая в халат от lovat, снимает со стиральной веревки футбольную форму своего сына, готовясь к сегодняшнему матчу. Пим быстро отстраняется. Он заметил блеск стали в воротах пасторского особняка, но это всего лишь велосипед священника, все еще прикованный цепью к стволу дерева-головоломки в качестве меры предосторожности против нехристианской алчности. В матовом окне ванной комнаты с видом на море женщина в серой блузке, склонившись над раковиной, намыливает волосы. Селия Венн, дочь доктора, которая хочет рисовать море, очевидно, ожидает сегодня гостей. По соседству с ней, в доме номер 8, мистер Барлоу, строитель, и его жена смотрят телевизор за завтраком. Взгляд Пима методично скользит дальше, пока его внимание не привлекает припаркованный фургон. Пассажирская дверца открывается, девичья фигурка крадучись проносится через центральный сад и исчезает в доме номер 28. Элла, дочь владельца похоронного бюро, открывает для себя жизнь.

Пим задернул шторы и снова включил свет. Я создам свой собственный день и свою собственную ночь. Портфель стоял там, где он его оставил, странно жесткий из-за стальной обивки. Глядя на него, он вспомнил, что все носят с собой кейсы. У Рика была свиная кожа, у Липси - картонная, у Поппи - потрепанная серая штука с нанесенными на нее метками, похожими на шкуру. И Джек, дорогой Джек, у тебя есть твой чудесный старый дипломат, верный, как собака, которую тебе пришлось пристрелить.

Видишь ли, Том, некоторые люди оставляют свои тела в клинике для преподавателей. Руки достаются этому классу, сердце - тому, глаза - другому, каждый что-то получает, все благодарны. Однако у твоего отца есть только свои секреты. Они - его происхождение и его проклятие.

С грохотом он сел за стол.

Говоря прямо, он репетировал. Слово в слово правду. Никаких уверток, никаких выдумок, никаких уловок. Просто мое самоотверженное "я" освободилось.

Говорить это не кому-то конкретно, а всем подряд. Сказать это всем вам, кому я принадлежу, кому я отдала себя с такой бездумной щедростью. Моим кураторам и казначеям. Мэри и всем остальным Мэри. Всем, у кого осталась частичка меня, было обещано большее и должным образом разочаровано. И за то, что от меня самого осталось после великой дележки Пима.

Всем моим кредиторам и совладельцам инкорпорейтед, вот раз и навсегда урегулирование задолженности, о котором Рик так часто мечтал и которое теперь должно быть достигнуто в отношении его единственного признанного сына. Кем бы Пим ни был для вас, кем бы вы ни были, вот последняя из многих версий того Пима, которого, как вам казалось, вы знали.


Пим сделал глубокий вдох и снова выдохнул.

Ты делаешь это один раз. Один раз в жизни, и все. Никаких переписываний, никакой полировки, никаких уверток. Лучше-ничего-не-было бы. Ты - самец пчелы. Ты сделаешь это один раз и умрешь.

Он взял ручку, затем единственный лист бумаги. Он нацарапал несколько строк, все, что пришло ему в голову. Любая работа и никакие развлечения не делают Джека скучным шпионом. Поппи, Поппи, на стене. Мисс Даббер должна отправиться в круиз. Ешь хороший хлеб, бедный Рики умер. Отец Рики-Тикки. Его рука двигалась ровно, без зачеркивания. Иногда, Том, мы должны что-то сделать, чтобы выяснить причину этого. Иногда наши действия - это вопросы, а не ответы.

OceanofPDF.com


2

Тогда был черный и порывистый день, Том, какими в основном бывают субботы в этих краях, я видел их в детстве и не помню ни одного солнечного. Я вообще плохо помню улицу, за исключением того момента, когда меня несли по ней, как малолетнего преступника, по дороге в церковь. Но я уже забегаю вперед, потому что Пим в этот конкретный день еще не родился. Это время было всю жизнь вашего отца плюс полдюжины месяцев назад, место - прибрежный городок недалеко от этого, с большим уклоном к нему и более толстой башней — но и эта подойдет не хуже. Бурлящее, мокрое, исполненное рока утро, поверьте мне на слово, и я сам, как я уже сказал, нерожденный призрак, которого не заказывали, не доставляли и уж точно не оплачивали: я глухой микрофон, установленный, но бездействующий во всем, кроме биологического значения. Старые листья, старые сосновые иголки и старое конфетти прилипают к мокрым ступеням церкви, когда смиренный поток верующих направляется сюда за своей еженедельной дозой погибели или спасения, хотя я никогда не видел такого большого выбора между ними двумя. И я сам - немой шпион в зародыше, бессознательно выполняющий свою первую миссию в месте, обычно лишенном целей.

За исключением того, что сегодня кое-что происходит. Вокруг шумиха, и зовут ее Рик. Сегодня в их благочестии есть искра озорства, которую они не могут потушить, и она исходит изнутри их самих, из тлеющего центра их маленькой темной сферы, и Рик - ее владелец, источник и зачинщик. Вы можете прочесть это повсюду: в зловещей, раскатистой поступи дьякона в коричневом костюме, в трепетании и вздохах женщин в шляпах, которые прибывают в спешке, воображая, что опаздывают, а потом сидят, краснея сквозь белую пудру на лице, потому что пришли рано. Все возбуждены, все на цыпочках и первоклассная явка, как с гордостью заметил бы Рик, и, вероятно, так оно и было, потому что он любил полный зал, что бы ни происходило, не важно, что это было его собственное повешение. Некоторые из них приехали на машине — такие чудеса дня, как Ланчестеры и Сингеры, — другие на троллейбусе, а некоторые пошли пешком; и Божий морской дождь покрыл их бороды холодом под дешевыми лисьими палантинами, и Божий морской ветер пробивается сквозь поношенную саржу их лучших воскресных нарядов. И все же, как бы он ни приехал, нет ни одного из них, кто не выдержал бы непогоды ни на секунду дольше, чтобы задержаться и, вытаращив глаза, посмотреть на доску объявлений и собственными глазами убедиться в том, что "Буш телеграф" сообщала ему последние несколько дней. К нему прикреплены два плаката, оба размытые дождем, оба для прохожего такие же унылые, как чашки с остывшим чаем. И все же для тех, кто знает код, они передают возбуждающий сигнал. "Первый в оранжевом" провозглашает призыв Баптистской женской лиги о выделении пяти тысяч фунтов стерлингов на создание читального зала, хотя все они знают, что в нем никогда не прочтут ни одной книги, что это будет место, где можно будет разложить домашнюю выпечку и фотографии прокаженных детей в Конго. Фанерный термометр, изготовленный лучшими мастерами Рика, прикреплен к перилам, показывая, что первая тысяча уже достигнута. Второе уведомление, зеленое, объявляет, что с сегодняшним обращением выступит министр, всех приветствую. Но эта информация была исправлена. Поверх него был приколот жесткий бюллетень, напечатанный полностью, как официальное предупреждение, с комично неуместными заглавными буквами, которые в этих местах сигнализируют о предзнаменованиях.

В связи с непредвиденными обстоятельствами сэр Мейкпис Уотермастер, мировой судья и член парламента от либералов от этого избирательного округа, выступит с сегодняшним Посланием. Апелляционный комитет, пожалуйста, задержитесь после этого на Внеочередном заседании.

Сам водяной мастер Мейкписа! И они знают почему!

Повсюду в мире Гитлер доводит себя до того, что поджигает вселенную, в Америке и Европе бедствия Великой депрессии распространяются подобно неизлечимой чуме, а предки Джека Бразерхуда либо потворствуют им, либо нет, в зависимости от того, какая ложная доктрина того времени преобладает в отрицаемых коридорах Уайтхолла. Но собрание не осмеливается придерживаться своего мнения об этих непостижимых аспектах Божьего замысла. Их церковь - раскольническая, а их временный повелитель - сэр Мейкпис Уотермастер, величайший проповедник и либерал, когда-либо рождавшийся, и один из самых высокопоставленных лиц в Стране, который подарил им это самое здание из своего собственного кошелька. Он, конечно, этого не сделал. Его отец Гудман отдал им это, но Мейкпис, унаследовавший вотчину, имеет обыкновение забывать о существовании своего отца. Старый Гудмен был валлийцем, проповедующим, поющим, овдовевшим, несчастным гончаром с двумя детьми с разницей в двадцать пять лет, из которых Мейкпис - старший. Гудмэн приехал сюда, попробовал глину, вдохнул морской воздух и соорудил глиняную посуду. Пару лет спустя он построил еще два и нанял для них дешевую рабочую силу-мигрантов, сначала таких же низкорослых валлийцев, как он сам, а затем, еще дешевле и ниже, преследуемых ирландцев. Гудмэн заманивал их своими привязанными коттеджами, морил голодом своей мизерной зарплатой и вбивал в них страх перед Адом со своей кафедры, прежде чем сам был отправлен в Рай, свидетелем чего является скромный памятник ему высотой в шесть тысяч футов, который возвышался во дворе гончарного завода до тех пор, пока несколько лет назад весь участок не снесли, чтобы освободить место для бунгало, и скатертью дорога.

И сегодня из-за непредвиденных обстоятельств тот самый Мейкпис, единственный сын Гудмена, спускается со своей вершины горы — хотя обстоятельства были предвидены всеми, кроме него самого, обстоятельства столь же осязаемы, как скамьи, на которых мы ждем, столь же непоколебимы, как плитка Watermaster, к которой привинчены скамьи, столь же роковые, как скрипучие часы, которые хрипят и посвистывают между каждым ударом, как умирающая свинья, отбивающаяся от ужасного конца. Представьте себе всю мрачность этого — как это отупляло молодежь и тянуло ее вниз, запрещало все захватывающее, что их волновало: от воскресных газет до папизма, от психологии до искусства, от тонкого нижнего белья до приподнятого настроения и подавленного настроения, от любви до смеха и обратно, я не думаю, что в человеческом обществе не было уголка, куда не проникало бы их неодобрение. Потому что, если вы не понимаете всей мрачности происходящего, вы не поймете мир, от которого Рик убегал, или мир, к которому он бежал, или волнующее наслаждение, которое жужжит и щекочет, как блоха, в каждой скромной груди в этот темный шабаш, когда последние удары курантов сливаются с барабанным боем дождя и начинается первое великое испытание в жизни юного Рика. “Рик Пим наконец-то прыгнул в высоту”, - гласит это слово. И что может быть более устрашающим палачом, чем сам Мейкпис, Самый Высокопоставленный человек в Стране, мировой судья и либеральный член парламента, чтобы затянуть петлю у себя на шее?

С последним звоном стихают и напевы "добровольного". Прихожане, затаив дыхание, начинают считать до ста, разыскивая своих любимых актеров. Две женщины-Мастера воды прибыли рано. Они сидят плечом к плечу на скамье для знати прямо под кафедрой. Почти в любое другое воскресенье Мейкпис устроился бы там между ними, весь ростом в шесть футов шесть дюймов, склонив длинную голову набок и слушая песню своими маленькими влажными ушками, похожими на бутоны роз. Но не сегодня, потому что сегодняшний день дополнительный, сегодня Мейкпис за кулисами совещается с нашим министром и некоторыми обеспокоенными доверенными лицами из Апелляционного комитета.

Жене Мейкписа, известной как леди Нелл, еще нет пятидесяти, но она уже сгорблена и сморщена, как ведьма, с привычкой без предупреждения встряхивать седеющей головой, словно отгоняя мух. А рядом с ней — крошечной, серьезной статуэткой рядом с клеванием и глупостью Нелл — примостилась Дороти, по праву называемая Дот, непорочное пятнышко леди, достаточно юной, чтобы быть дочерью Нелл, а не сестрой Мейкпис, — и она молится, молится своему Создателю, она прижимает свои крошечные сжатые кулачки к глазам, клянясь Ему своей жизнью и смертью, если только Он услышит ее и все исправит. Баптисты не преклоняют колени перед Богом, Том. Они сидят на корточках. Но моя Дороти в тот день растянулась бы плашмя на плитках Watermaster и поцеловала большой палец на ноге папы римского, если бы Бог позволил ей сорваться с крючка.


У меня есть ее фотография, и были времена — хотя, клянусь, она больше не мертва для меня, — когда я отдал бы душу еще за одну. Я нашел это в старой потертой Библии, когда был в возрасте Тома, в пригородном особняке, который мы спешно освобождали. “Дороти со всей моей особой любовью, Мейкпис”, - гласит надпись на внутренней странице. Одна во всем мире. Одна пятнистая фотография цвета сепии - вот и все, сделанная как пауза в полете, когда она выходит из такси, номер машины не в рамке, в руках самодельный букет маленьких цветов, которые могут быть дикими, и в ее больших глазах скрывается слишком многое, чтобы нас успокоить. Она едет на свадьбу? К себе? Она навещает больную родственницу - Нелл? Где она? Куда она сбегает на этот раз? Она прижимает цветы к подбородку, а локти прижаты друг к другу. Ее предплечья образуют вертикальную линию от талии до шеи. Длинные рукава с защипами на запястьях. Муслиновые перчатки, поэтому колец не видно, хотя у меня есть подозрение на выпуклость в третьем суставе безымянного пальца левой руки. Шляпка-клош закрывает ее волосы и отбрасывает тень, как маска, на пугающие глаза. Плечи наклонены, как будто она вот-вот потеряет равновесие, а одна крошечная ножка отведена в сторону, чтобы помешать ей. Ее светлые чулки зигзагообразно отливали шелком; туфли из лакированной кожи, остроносые, застегнутые на пуговицы. И почему-то я знаю, что они ущипнули ее, что они были куплены на время, как и остальная ее одежда, в магазине, где ее не знают и где она не желает быть. Нижняя часть ее лица бледна, как растение, выросшее в темноте, — подумайте о Глейдз, о доме, в котором она выросла! Она была единственным ребенком в семье, как и я, это видно с первого взгляда — не говоря уже о том, что у нее есть брат на двадцать пять лет старше ее.

Рассказать ли мне вам, что я однажды обнаружил в летнем домике в огромном темном саду Уотермастеров, где я сам, такой же ребенок, как и она, бродил? Книжка-раскраска, которую она выиграла на уроке Библии, "Жизнь нашего Спасителя в картинках". И знаешь, что моя дорогая Дот сделала с этим? Нарисовала карандашом savage все лица святых. Сначала я была шокирована, пока не поняла. Эти лица были страшными лицами из реального мира, частью которого она не была. Они наслаждались общением и добрыми улыбками, которых у нее никогда не было. Поэтому она вычеркнула их. Не в гневе. Не из ненависти. Даже не из зависти. А потому, что легкость их жизни была выше ее понимания. Взгляните еще раз на фотографию. Челюсть. Суровый неулыбчивый подбородок, скрывающий выражение лица. Маленький рот плотно сжат, чтобы сохранить свои секреты в безопасности. Это лицо не может изгнать ни одного плохого воспоминания или переживания, потому что ему не с кем ими поделиться. Он обречен хранить каждый из них до того дня, когда сломается от перегрузки.

Хватит. Я забегаю вперед. Дот, она же Дороти, фамилия Уотермастер. Никакой связи с какой-либо другой фирмой. Абстракция. Моя. Нереальная, пустая женщина, постоянно находящаяся в полете. Если бы она стояла ко мне спиной, а не лицом, я не мог бы знать ее меньше или любить сильнее.


А за женщинами-Мастерами Воды, далеко позади, случайно, насколько позволяет большой длинный проход, в самом конце церкви, на избранной ими скамье прямо у закрытых дверей, сидит цвет нашей молодежи, их галстуки подняты и торчат наружу из жестких воротничков, их прилизанные волосы разделены бритвенным пробором. Это мальчики из вечерней школы, как их ласково называют, апостолы завтрашнего дня нашей Скинии, наши светлые надежды, наши будущие служители религии, наши врачи, миссионеры и филантропы, наши будущие Высшие люди в Стране, которые однажды выйдут в мир и спасут его так, как его еще никто не спасал. Именно они благодаря своему рвению взяли на себя обязанности, обычно возлагаемые на пожилых мужчин: раздачу сборников гимнов и специальных объявлений, сбор пожертвований и развешивание пальто. Это они раз в неделю на велосипедах, мотоциклах и автомобилях добрых родителей развозят наш церковный журнал по всем богобоязненным парадным дверям, включая дверь самого сэра Мейкписа Уотермастера, чей повар постоянно распоряжается, чтобы принесшего всегда ждали кусок пирога и стакан лимонного ячменя; это они собирают несколько шиллингов арендной платы с бедных коттеджей церкви, они управляют прогулочными лодками на Бринкли-Мэйр на детских прогулках, устраивают рождественские бои "Бэнд Надежды" и зажигают огонь в рамках недели христианских действий "Индевор". И именно они взяли на себя в качестве прямого поручения Иисуса бремя подачи апелляции Женской лигой, цель которой - пять тысяч фунтов стерлингов, в то время как двухсот фунтов хватило бы на содержание семьи в течение года. За время своего паломничества они не нажали ни на один дверной звонок. Они не предложили вымыть ни одно окно, прополоть и вскопать клумбу для Иисуса. День за днем молодые солдаты маршировали, чтобы вернуться, пропахшие мятой, еще долго после того, как их родители уснут. Сэр Мейкпис воспевал их хвалу, как и наш министр. Ни одна суббота не будет полной без напоминания Нашему Отцу об их преданности. И красная линия на фанерном термометре у церковных ворот храбро преодолела пятидесятые, сотни до первой тысячи, где с некоторых пор, несмотря на все их усилия, она, казалось, и застряла. Не то чтобы они потеряли импульс, отнюдь. Неудача не в их мыслях. Makepeace Watermaster не нужно напоминать им о пауке Брюса, хотя он часто это делает. Мальчики из вечерней школы, как говорится, “крутые ребята”. Мальчики из вечерней школы - это авангард Христа, и они будут лучшими в Стране.

Их пятеро, и в центре сидит Рик, их основатель, менеджер, вдохновитель и казначей, все еще мечтающий о своем первом Bentley. Рик, полное имя Ричард Томас в честь его дорогого старого отца, любимого ТП, который сражался в окопах Великой Отечественной войны до того, как стал нашим мэром, и скончался семь лет назад, хотя кажется, что это было только вчера, и каким он был проповедником до того, как Создатель забрал его обратно! Рик, твой дедушка без портфолио, Том, потому что я бы никогда не позволил тебе встретиться с ним.


У меня есть две версии Послания Мейкпис, обе неполные, обе без указания времени, места или происхождения: пожелтевшие вырезки из прессы, вырезанные, по-видимому, маникюрными ножницами, с церковных страниц местной прессы, которая в те дни освещала деяния наших проповедников так же преданно, как если бы они были нашими футболистами. Я нашла их в той же Библии Дороти с ее фотографией. Мейкпис никого не обвиняла напрямую, Мейкпис не выдвигала никаких обвинений. Это страна намеков; прямые высказывания - для грешников. “Член парламента звучит суровым предупреждением против юношеской алчности”, - поет первый. “Опасности юных амбиций великолепно подчеркнуты”. Во внушительной персоне Мейкписа, заявляет анонимный автор, “сочетаются кельтская грация поэта, красноречие государственного деятеля, Железное чувство Справедливости законодателя”. Прихожане были “очарованы до кротости”, и не кто иной, как сам Рик, который сидит в восторженном трансе, кивая своей широкой головой в такт риторике Мейкписа, даже несмотря на то, что каждая его валлийская нота — для взволнованных ушей и глаз окружающих — адресована лично Рику по всему проходу и отбивается неудачным ударом указательного пальца мрачного Мастера Воды.

Вторая версия имеет менее апокалиптический оттенок. Высший в Стране не разглагольствовал против греховности молодежи, отнюдь. Он предлагал помощь юному неуверенному в себе человеку. Он превозносил идеалы молодежи, уподобляя их звездам. Чтобы поверить этой второй версии, можно было бы предположить, что Мейкпис сошла с ума от звезд. Он не мог оторваться от вещей, как и писатель. Звезды как наша судьба. Звезды, которые ведут Мудрецов через пустыни к самой Колыбели Истины. Звезды, чтобы рассеять тьму нашего отчаяния, да, даже в бездне греха. Звезды любой формы, для любого случая. Сияющие над нами, как сам Божий свет. Автор, должно быть, был собственностью Мейкписа Уотермастера телом и душой, если это не был сам Мейкпис. Никто другой не смог бы подсластить это устрашающее, отталкивающее видение за кафедрой.

Хотя в тот день мои глаза еще не были открыты, я вижу его так же ясно, как видел позже во плоти, и буду видеть всегда: высокий, как одна из труб его собственной фабрики, и такой же заостренный. Резиновый, со слабыми сжатыми плечами и широкой гибкой талией. Одна рука без суставов была вытянута в нашу сторону, как железнодорожный сигнал, другая мешковатая ладонь хлопала на ее конце. И влажный, упругий маленький ротик, который должен был принадлежать женщине, слишком маленький даже для того, чтобы накормить его, растягивающийся и сжимающийся, с трудом произнося возмущенные гласные. И когда, наконец, было произнесено достаточно устрашающих предупреждений и достаточно подробно обрисовано наказание за грех, я вижу, как он берет себя в руки, откидывается назад и облизывает губы для прощального поцелуя, о котором мы, дети, молили все эти сорок минут, скрестив ноги и умирая от желания пописать, как бы часто мы ни писали перед тем, как уйти из дома. Одна вырезка приводит этот последний абсурдный отрывок полностью, и я приведу его сейчас снова — их текст, не мой, — хотя ни одна проповедь Водяного Мастера, которую я когда-либо слышал позже, не была полной без него, хотя слова стали частью самой натуры Рика и оставались с ним всю его жизнь, а следовательно, и мою, и я был бы поражен, если бы они не звенели в его ушах, когда он умирал, и не сопровождали его, когда он шагал к своему Создателю, два друга, наконец воссоединившиеся:

“Идеалы, мои юные братья ...” Я вижу, как Мейкпис делает паузу, бросает еще один свирепый взгляд на Рика и начинает снова: “Идеалы, все мои возлюбленные братья, можно сравнить с теми великолепными звездами над нами” — я вижу, как он поднимает свои печальные, беззвездные глаза к сосновой крыше — "мы не можем достичь их. Миллионы миль отделяют нас от них”. Я вижу, как он протягивает свои опущенные руки, словно пытаясь подхватить падающего грешника. “Но, о братья мои, как много пользы мы получаем от их присутствия!”

Помни о них, Том. Джек, ты, наверное, подумаешь, что я сумасшедший, но эти звезды, какими бы глупыми они ни были, являются важнейшей частью оперативной информации, поскольку они дают первое представление о непоколебимой убежденности Рика в своем предназначении, и на Рике это тоже не остановилось; как это могло случиться, ведь что такое сын пророка, как не пророчество о нем самом, даже если никто на Божьей земле никогда не узнает, что пророчествует любой из них? Мейкпис, как и все великие проповедники, должен обходиться без финального занавеса или аплодисментов. Тем не менее, довольно отчетливо в тишине — у меня есть свидетели, которые клянутся в этом, — слышно, как Рик дважды прошептал “прекрасно”. Мейкпис Уотермастер тоже это слышит — шаркит своими большими ногами и останавливается на ступеньках кафедры, моргая по сторонам, как будто кто-то назвал его грубым именем. Мейкпис садится, орган заиграл “какая цель горит в наших сердцах?” Мейкпис снова встает, не зная, куда деть свой смехотворно крошечный зад. Гимн доигрывается до унылого конца. Мальчики из вечерней школы с Риком стар-страйком в центре проходят по проходу и отработанным строевым движением расходятся веером по назначенным местам. Рик, щеголеватый как полотно, сегодня и каждое воскресенье протягивает тарелку для сбора дамам из Watermaster, его голубые глаза светятся божественным умом. Сколько они дадут? Как быстро? Тишина придает напряженность этим масштабным вопросам. Первой выходит леди Нелл, которая заставляет его ждать, роясь в своей сумочке и чертыхаясь, но Рик сегодня - сама терпимость, сама любовь, все звезды, и каждая леди, независимо от возраста или красоты, получает удовольствие от его взволнованной и святой улыбки. Но там, где дурочка Нелл жеманно смотрит на него и пытается взъерошить его прилизанные волосы и откинуть их вперед, над широким христианским лбом, моя маленькая Точка смотрит в никуда, только в землю, продолжая молиться, молясь даже стоя, и Рику приходится даже коснуться пальцем ее предплечья, чтобы предупредить ее о его Божественной близости. Теперь я чувствую его прикосновение к своей руке, и это посылает через меня заряд целительства, вызывающий отвращение и преданность. Мальчики выстраиваются в очередь перед столом Господним, служитель принимает подношения, произносит небрежное благословение, затем приказывает всем, кроме Апелляционного комитета, немедленно и тихо удалиться. Вот-вот начнутся непредвиденные обстоятельства, а вместе с ними и первый большой судебный процесс над Ричардом Т. Пимом — первый из многих, это правда, но именно этот по-настоящему разожег его жажду Осуждения.


Я сотни раз видел его таким, каким он был в то утро. Рик в одиночестве, задумчивый в дверях переполненной комнаты. Рик сын своего отца, слава великого наследия пролегла морщинами на его лбу. Рик, как Наполеон перед битвой, ждет, когда Судьба протрубит в трубы, призывая его к нападению. Он никогда в жизни не появлялся лениво, он никогда не выбирал время или оказывал влияние. Что бы у вас ни было на уме до этого момента, вы могли забыть об этом: тема дня только что вошла. Так происходит в Скинии в эту дождливую субботу, пока Божий ветер шумит в сосновых стропилах высоко вверху, а безутешная кучка людей на передних скамьях неловко ждет Рика. Но звезды, как мы знаем, подобны идеалам и неуловимы. Головы начинают склоняться, стулья скрипеть. Рика по-прежнему нет. Мальчики из вечерней школы, уже на скамье подсудимых, облизывают губы, нервно теребят галстуки. Рики завязал. Рики не выносит музыки. Дьякон в коричневом костюме ковыляет с таинственным дискомфортом ремесленника к ризнице, где, возможно, спрятался Рик. Затем глухой удар. Все поворачивают головы на звук, пока не смотрят прямо по проходу на огромную западную дверь, которая была открыта снаружи таинственной рукой. Силуэт на фоне серого моря облаков невзгод, Рик Т. Пим, до сих пор законный наследник Дэвида Ливингстона, если мы когда-либо знали такового, серьезно кланяется своим судьям и своему Создателю, закрывает за собой огромную дверь и снова почти исчезает в ее черноте.

“Вам послание от старой миссис Харманн, мистер Филпотт”. Филпотт - фамилия священника. Голос принадлежал Рику, и все, как обычно, отмечали его красоту, прислушивались к нему, любили его, пугались и притягивались его непоколебимой уверенностью в себе.

“О, тогда да?” - говорит Филпотт, очень встревоженный тем, что к нему так спокойно обращаются издалека. Филпотт тоже валлиец.

“ Мистер Филпотт, она была бы рада, если бы ее подбросили в Эксетер Дженерал, чтобы она повидалась со своим мужем перед завтрашней операцией, ” говорит Рик с едва заметной ноткой упрека. “Похоже, она не думает, что он выкарабкается. Если тебя это беспокоит, я уверен, что один из нас сможет позаботиться о ней, не так ли, Сид?”

Сид Лемон - кокни, чей отец не так давно уехал на юг из-за артрита и, по мнению Сида, вскоре умрет от скуки. Сид - самый любимый лейтенант Рика, маленький, напористый боец с ловкостью и огоньком горожанина, а Сид для меня навсегда, даже сейчас, остается Сидом, и я никогда не был ближе к исповеднику, если не считать Поппи.

“Посидим с ней всю ночь, если понадобится”, - утверждает Сид с подчеркнутой прямотой. - И весь следующий день тоже, не так ли, Рики?

“ Тише, ” рычит Мейкпис Уотермастер. Но не Рику, который запирает двери церкви изнутри. Мы едва различаем его среди огней и темноты крыльца. Лязг первого засова, высоко, ему приходится дотянуться до него. Лязг второго, низко, когда он наклоняется к нему. Наконец, к видимому облегчению восприимчивых, он соглашается отправиться в свой дальнейший путь на эшафот. Ибо теперь более слабые из нас зависят от него. К настоящему моменту в наших сердцах мы просим улыбки у него, сына старого Т.П., посылаем ему сообщения, заверяя его, что в этом нет ничего личного, расспрашиваем его о дорогой леди, его бедной матери — потому что дорогая леди, как всем известно, сегодня чувствует себя недостаточно хорошо, и никто не может сдвинуть ее с места. Она сидит с величественным видом вдовы у себя дома на Эйрдейл-роуд за задернутыми шторами под огромной тонированной фотографией Т.П. в его регалиях мэра, плача и молясь то о том, чтобы ей вернули ее покойного мужа, то о том, чтобы он остался там, где он есть, и был избавлен от позора, а в следующую минуту болеет за Рика, как за старого игрока, которым она втайне и является: “Отдай это им, сынок. Сразись с ними, пока они не сделали с тобой то же самое, что сделал твой отец, и даже лучше ”. К настоящему времени менее искушенные офицеры нашего импровизированного трибунала были обращены, если не были фактически подкуплены, на сторону Рика. И как будто для того, чтобы еще больше подорвать их авторитет, Уэлш Филпотт в своей невиновности совершил ошибку, посадив Рика за кафедру на том самом месте, с которого в прошлом он так ярко и убедительно читал нам дневной урок. Хуже того, Уэлш Филпотт предлагает Рику занять эту позицию и пододвигает стул, чтобы Рик сел. Но Рик не настолько послушен. Он остается стоять, одна рука уютно покоится на спинке стула, как будто он решил перенять его. Тем временем он вовлекает мистера Филпотта в еще несколько непринужденных разговоров.

“Тогда, я вижу, ”Арсенал" в субботу отличился", - говорит Рик. "Арсенал" в лучшие времена был второй по величине любовью мистера Филпотта, как и TP.

“Сейчас это не имеет значения, Рик”, - говорит мистер Филпотт в полном смятении. - Нам нужно обсудить кое-какие дела, как ты прекрасно знаешь.

Выглядящий неважно священник занимает свое место рядом с Мейкпис Уотермастер. Но цель Рика достигнута. Он создал связь, которой Филпотт не хотел; он представил нам чувствующего человека, а не злодея. В знак признания его достижения Рик улыбается. От всех нас сразу: великодушно с вашей стороны быть здесь сегодня среди нас. Его улыбка озаряет нас; она не дерзкая, она впечатляет своим состраданием к силам человеческой подверженности ошибкам, которые привели нас к этому несчастливому концу. Только сам сэр Мейкпис и Перси Лофт, великий юрисконсульт из Долиша, известный как Перси Судебный Исполнитель, который сидит рядом с ним с бумагами, сохраняют свое каменное неодобрение. Но Рик от них не в восторге. Ни от Мейкпис, ни, конечно, от Перси, с которым у Рика за последние месяцы сложились прекрасные отношения, основанные, как говорят, на взаимном уважении и понимании. Перси хочет, чтобы Рик читал для коллегии адвокатов. Рик увлечен этим, но пока хочет, чтобы Перси консультировал его по некоторым деловым сделкам, которые он обдумывает. Перс, как всегда, альтруист, предоставляет свои услуги бесплатно.

“Вы прочитали нам замечательную проповедь, сэр Мейкпис”, - говорит Рик. “Никогда не слышал лучше. Эти ваши слова будут звучать в моей голове, как небесные колокола, до тех пор, пока я буду жив, сэр. Привет, мистер Лофт.

Перси Лофт слишком официален, чтобы отвечать. Сэру Мейкпису и раньше приходилось выслушивать лесть, и он принимает ее как должное.

“Сядьте”, - говорит наш либеральный член парламента от этого избирательного округа и мировой судья.

Рик немедленно подчиняется. Рик не враг власти. Напротив, он сам человек авторитета, как мы, колеблющиеся, уже знаем, сила и справедливость в одном лице.

“Куда делись деньги на апелляцию?” Мейкпис Уотермастер требует без промедления. “Только за прошлый месяц было пожертвовано около четырехсот фунтов. Триста в предыдущем месяце, триста в августе. На ваших счетах за тот же период указано поступление ста двенадцати фунтов. Ничего не внесено и наличных на руках нет. Что ты с ним сделал, мальчик?

“Купил автобус на колесах”, — говорит Рик, и Сид, по его собственным словам, сидящий на скамье подсудимых вместе со всеми остальными, с трудом удерживается от того, чтобы не упасть в обморок.


Рик говорил двенадцать минут по часам отца Сид, и когда он закончил, только Мейкпис Уотермастер стояла между ним и виктори, Сид уверен в этом: “Священник, он был покорен еще до того, как твой отец открыл рот, Титч. Что ж, так и должно было быть, он дал ТП свою первую кафедру. Старый лофт Перси — что ж, к тому времени у Перси было чем пожарить рыбу, не так ли? Рик наложил ему швы. Остальные ходили вверх-вниз, как трусики шлюхи, ожидая увидеть, в какую сторону прыгнет Лорд Верховный Подпитчик ”.

Прежде всего, Рик великодушно берет на себя полную ответственность за все. Вину, говорит Рик, если она и есть, следует возлагать непосредственно на него. Звезды и идеалы - ничто по сравнению с метафорами, которыми он швыряется в нас: “Если нужно указать пальцем, направьте его сюда”. Удар в собственную грудь. “Если нужно заплатить цену, вот адрес. Я здесь. Пришлите мне счет. И предоставьте им учиться на его ошибках, кто втянул их в это, если таковые вообще были ”, - бросает он им вызов, заставляя английский язык подчиниться лезвием своей пухлой руки в качестве примера. Женщины восхищались этими руками до конца дней Рика. Они делали выводы по обхвату его пальцев, которые никогда не разжимались, когда он делал жест.

“Откуда он позаимствовал свою риторику?” Однажды я благоговейно спросил Сида, наслаждаясь тем, что они с Мэг называли “небольшой встречей”, у камина в Сурбитоне. - Кто были его моделями, кроме Мейкпис?

“ Ллойд Джордж, Хартли Шоукросс, Эйвори, Маршалл Холл, Норман Биркетт и другие великие защитники своего времени, ” быстро ответила Сид, как будто они были бегунами и стартовали в два тридцать в Ньюмаркете. “У твоего отца было больше уважения к закону, чем у любого человека, которого я когда-либо знал, Титч. Изучал их речи, следил за их формой лучше, чем то, что он делал с джиджи. Он был бы лучшим судьей, если бы TP предоставила ему такую возможность, не так ли, Мег?

“Он был бы премьер-министром”, - убежденно утверждает Мег. “Кто еще там был, кроме него и Уинстона?”

Затем Рик переходит к своей Теории собственности, которую я с тех пор много раз слышал от него в самых разных выражениях, но я полагаю, что это было ее раскрытием. Проблема заключается в том, что любые деньги, проходящие через руки Рика, подлежат пересмотру законов собственности, поскольку все, что он с ними сделает, улучшит человечество, главным представителем которого он является. Одним словом, Рик не берущий, а дающий, и тем, кто называет его иначе, не хватает веры. Последнее испытание заключается во все возрастающей бомбардировке страстными, грамматически выводящими из себя псевдобиблейскими фразами. “И если кто—либо из вас, присутствующих здесь сегодня, сможет найти доказательства хоть какого—то преимущества — одной—единственной выгоды — будь то в прошлом, будь то отложенной на будущее — прямо или косвенно от этого предприятия, — которое я извлек, каким бы амбициозным оно ни было, не делайте двух выводов — пусть он выйдет вперед сейчас, с чистым сердцем - и укажет пальцем, где ему место”.

Отсюда всего лишь шаг к этому возвышенному видению компании Pym & Salvation Coach Company Ltd., которое принесет пользу благочестию и верующим нашей любимой Скинии.

Волшебная шкатулка открыта. Откидывая крышку, Рик демонстрирует ослепительную путаницу обещаний и статистических данных. В настоящее время стоимость проезда на автобусе от Фарли Эбботт до нашей скинии составляет два пенса. Проезд на троллейбусе из Тамберкомба стоит три пенса, поездка на такси вчетвером из любого места стоит шесть пенсов, проезд в автобусе Granville Hastings motor coach стоит девятьсот восемь фунтов со скидкой за наличные и вмещает тридцать два полностью загруженных места, восемь стоячих. Только в субботу — джентльмены, мои помощники провели тщательнейший опрос — более шестисот человек преодолевают в общей сложности более четырех тысяч миль, чтобы поклониться в этой прекрасной скинии. Потому что они любят это место. Как и Рик. Как и все мы, каждый присутствующий здесь мужчина и женщина — давайте не будем скрывать этого. Потому что они хотят чувствовать, что их тянет от периферии к центру, в духе их веры. (Последнее - одно из выражений самого Мейкписа Уотермастера, и Сид говорит, что со стороны Рика было немного дерзко бросить это ему в лицо.) В остальные три дня недели, джентльмены, — Band of Hope, Christian Endeavour и Женская библейская группа Лиги — преодолевается еще семьсот миль, оставляя три дня свободными для нормальной коммерческой работы, и если вы мне не верите, посмотрите на мое предплечье, когда оно отбрасывает сомневающихся с моего пути серией конвульсивных ударов локтем, сложенные чашечкой пальцы никогда не разжимаются. Из таких цифр внезапно становится ясно, что вывод может быть только один.

Джентльмены, если мы возьмем половину стандартного тарифа и выдадим бесплатный билет каждому инвалиду и пожилому человеку, каждому ребенку младше восьми лет — с полной страховкой — соблюдая все строгие правила, которые справедливо применяются к эксплуатации коммерческих транспортных средств в наш все более беспокойный век — с полностью профессиональными водителями, полностью осознающими свою ответственность, богобоязненными людьми, набранными из нашего числа, - учитывая амортизацию, хранение в гараже, техническое обслуживание, топливо, билеты и прочее, и предполагая пятидесятипроцентную загрузку в течение трех дней коммерческой эксплуатации, — получится сорок процентов прибыли. - процент чистой прибыли за Апелляцию и оставшееся место, чтобы убедиться, что все в порядке “.

Водяной мастер Мейкписа задает вопросы. Остальные либо слишком заняты, либо слишком пусты, чтобы говорить вообще.

- И вы купились на это? - спрашивает Мейкпис.

- Да, сэр.

- Ты еще не достиг совершеннолетия, хотя бы наполовину.

“ Мы воспользовались услугами посредника, сэр. Это прекрасный юрист из нашего округа, который по своей скромности желает остаться неизвестным.

Ответ Рика вызывает редкую улыбку на невероятно крошечных губах сэра Мейкписа Уотермастера. “Я никогда не знал юриста, который пожелал бы остаться неизвестным”, - говорит он.

Перси Лофт хмуро смотрит в стену.

“ Так где же он сейчас? Сэр Мейкпис продолжает.

- Что, сэр? - спросил я.

- В карету, парень.

“Они красят его”, - говорит Рик. “Зеленый с золотыми буквами”.

“С чьего разрешения, на каком этапе, вы приступили к этому проекту?” - спрашивает Watermaster.

“ Мы просим мисс Дороти разрезать ленту, сэр Мейкпис. Мы уже подготовили приглашение.

“Кто дал вам разрешение? Был ли здесь мистер Филпотт? Были ли дьяконы? Был ли комитет? Был ли я? Потратить девятьсот восемь фунтов средств на апелляцию, вдовьи лепты, на автобус?

“ Нам нужен был элемент неожиданности, сэр Мейкпис. Мы хотели победить их. Как только вы заранее распространите новость, разнесете ее по городу, вы испортите воздух. P.S.C. распространится по ничего не подозревающему миру ”.

Теперь Мейкпис вступает в то, что Сид называет рискованной частью.

- Где книги? - спросил я.

“ Книги, сэр? Я знаю только одну книгу...

“ Твои документы, парень. Твои цифры. Мы слышали, что ты один вел счета.

“ Дайте мне неделю, сэр Мейкпис. Я отчитаюсь за каждый пенни.

“ Это не ведение счетов. Это их подделка. Ты вообще ничему не научился у своего отца, мальчик?

“ Праведность, сэр. Смирение перед Иисусом.

“Сколько ты потратил?”

“ Не потрачено, сэр. Вложено.

- Сколько? - спросил я.

“ Полторы тысячи. Округлено в большую сторону.

- Где в настоящее время находится тренер?

“ Я сказал, сэр. Будучи раскрашенным.

-Где? -спросиля.

“Balham's of Brinkley. Строители автобусов. Одни из лучших либералов в округе. Христиане до единого”.

“Я знаю Balham's. TP продавал древесину Balham's в течение десяти лет”.

“Они взимают плату”.

- Вы говорите, что собираетесь заниматься торговлей на публике?

- Три дня в неделю, сэр.

“Пользуетесь общественным автобусом?”

-Разумеется.

- Знакомы ли вы с вероятным отношением транспортной корпорации “Долиш энд Тамберкомб” из Девона к этому предприятию?

“ Такое популярное требование — эти парни не смогут его воспрепятствовать, сэр Мейкпис. За нас ведет Бог. Как только они увидят, как вздувается земля, почувствуют пульсацию, они отступят и подставят нам головы на всем пути к вершине. Они не могут остановить прогресс, сэр Мейкпис, и они не могут остановить марш христиан”.

“Разве они не могут”, - говорит сэр Мейкпис и нацарапывает цифры на листе бумаги, лежащем перед ним. “Также не хватает восьмисот пятидесяти фунтов арендной платы”, - замечает он, пока пишет.

- Мы тоже вложили деньги за аренду, сэр.

- Значит, это больше, чем полторы тысячи.

“ Назовем это двумя тысячами. Округляем в большую сторону. Я думал, вы имели в виду только деньги на апелляцию.

-А как насчет денег для сбора пожертвований?

- Кое-что из этого.

“Подсчитав все денежные средства из любого источника, каков общий капитал? Округленный в большую сторону”.

— Включая частных инвесторов, сэр Мейкпис...

Уотермастер выпрямился: “Значит, у нас тоже есть частные инвесторы, не так ли? Боже мой, мальчик, ты немного перебрал. Кто они такие?”

“Частные клиенты”.

- От кого?

Перси Лофт выглядит так, словно вот-вот заснет от чистой скуки. Его веки вытянулись на два дюйма, козлиная голова съехала вперед на шее.

“Сэр Мейкпис, я не имею права разглашать это. Когда P.S.C. обещает конфиденциальность, именно это она и выполняет. Наш девиз - честность”.

“Была ли компания зарегистрирована?”

- Нет, сэр.

- Почему бы и нет?

“ Служба безопасности, сэр. Держите это в секрете. Как я и сказал.

Мейкпис снова начинает записывать. Все ждут новых вопросов. Никто не приходит. Над Мейкписом витает неприятная атмосфера завершенности, и Рик чувствует это быстрее, чем кто-либо другой. “Это было похоже на прием к старому доктору, Тич, - сказал мне Сид, - когда он решил, от чего ты умираешь, только ему нужно выписать рецепт, прежде чем сообщить тебе хорошие новости”.

Рик заговаривает снова. Без предупреждения. Таким голосом он говорил, когда его загоняли в угол. Сид слышал его тогда, я слышал позже только дважды. Это был совсем не приятный тон.

“ Собственно говоря, я мог бы принести вам эти счета сегодня вечером, сэр Мейкпис. Как видите, они в надежном месте. Мне придется их вытащить.

“Передайте их полиции”, - говорит Мейкпис, продолжая писать. “Мы здесь не детективы, мы церковники”.

- Мисс Дороти, возможно, думает несколько иначе, не так ли, сэр Мейкпис?

- Мисс Дороти не имеет к этому никакого отношения.

- Спроси ее.

Затем Мейкпис перестает писать, и его голова поднимается немного резко, говорит Сид, и они смотрят друг на друга, Мейкпис с его маленькими детскими глазами неуверенно смотрит. И Рики, внезапно в его взгляде появляется блеск щелкающего ножа в темноте. Сид не заходит так далеко, как я, описывая этот взгляд, потому что Сид не хочет касаться черной стороны героя своей жизни. Но я это сделаю. Это выглядывает из него, как ребенок из прорезей в маске. Это отрицает все, за что выступал ни полсекунды назад. Это язычество. Это аморально. Он сожалеет о твоем решении и твоей смертности. Но у него нет выбора, потому что ты не можешь вернуться.

- Вы хотите сказать, что мисс Дороти является инвестором этого проекта? - спрашивает Мейкпис.

“Вы можете инвестировать не только деньги, сэр Мейкпис”, - говорит Рик издалека, но и близко.

Теперь дело в том, - довольно поспешно говорит Сид, - что Мейкпис никогда не следовало подталкивать Рика к использованию этого аргумента. Мейкпис был слабым человеком, действовавшим жестко, а они хуже всех, говорит Сид. Если бы Мейкпис был разумным, если бы он был верующим, как и все остальные, и думал немного лучше о бедном сыне ТП вместо того, чтобы испытывать недостаток веры и вдобавок подрывать веру всех остальных, все могло бы разрешиться дружеским, позитивным образом, и все могли бы вернуться домой счастливыми, веря в Рика и его тренера так, как ему было нужно. Как бы то ни было, Мейкпис был последним препятствием, и он не оставил Рики иного выбора, кроме как сбить его с ног. Так Рики и сделал, не так ли? Что ж, ему пришлось это сделать, Титч.


Я напрягаюсь и растягиваюсь, Том, я всеми мускулами своего воображения погружаюсь так глубоко, как только осмеливаюсь, в густые тени моей собственной предыстории. Я откладываю ручку и смотрю на уродливую церковную башню на другой стороне площади, и я слышу так же ясно, как телевизор мисс Даббер внизу, резко контрастирующие голоса Рика и сэра Мейкписа Уотермастеров, сопоставленные друг с другом. Я вижу темную гостиную Глейдз, куда меня так редко допускали, и представляю двух мужчин, запертых там в тот вечер наедине, и мою бедную Дороти, дрожащую в нашей темной верхней комнате, читающую те же самые проповеди ручной работы, которые теперь украшают лестничные площадки мисс Даббер, когда она пытается найти утешение в Божьих цветах, Божьей любви, Божьей воле. И я мог бы рассказать вам, думаю, достаточно близко к одному-двум предложениям, о том, что произошло между ними, в качестве продолжения их незаконченной беседы тем утром.

Настроение Рика возвращается, потому что щелкающий нож никогда не появляется надолго и потому что он уже достиг цели, которая для него важнее всего остального в его человеческих отношениях, даже если он сам еще не знает этого. Он вдохновил Мейкписа придерживаться двух совершенно противоположных мнений о нем, а возможно, и большего. Он показал ему официальную и неофициальную версии своей личности. Он научил его уважать Рика во всей его сложности и считаться как с тайным миром Рика, так и с его явным миром. Это похоже на то, как если бы в уединении этой комнаты каждый игрок раскрыл множество карт, фальшивых или настоящих, не имеет значения, которые составляли его руку: и Мейкпис остался без фишки перед ним. Но факт в том, что оба человека мертвы, оба унесли свою тайну в могилу, а сэр Мейкпис опередил их на тридцать лет. И единственный человек, который, возможно, все еще знает об этом, не может говорить, потому что если она вообще еще существует, то только как призрак, преследующий ее собственную жизнь и мою, давным-давно убитый самими последствиями судьбоносного диалога двух мужчин в тот вечер.

История зафиксировала две встречи Рика и моей Дороти до той субботы. Первый — когда она нанесла королевский визит в Клуб молодых либералов, членом которого Рик в то время был избранным членом - полагаю, да поможет им Бог, казначеем. Второй, когда Рик был капитаном футбольной команды "Табернакл", а некто Морри Вашингтон, ученик вечерней школы и еще один лейтенант Рика, был вратарем. Дороти, как сестра Действующего члена клуба, была приглашена вручить кубок. Морри помнит церемонию построения, когда Дороти шла вдоль войск и прикрепляла медаль к груди каждого победителя, начиная с самого Рика в качестве капитана. Кажется, она нащупала застежку, или Рик сделал вид, что она это сделала. Как бы то ни было, он издал игривый крик боли и опустился на одно колено, схватившись за грудь и настаивая, что она пронзила его до самого сердца. Это был смелый и довольно озорной номер, и я удивлен, что он зашел так далеко. Даже в бурлеске Рик обычно очень бережно относился к своему достоинству, а на костюмированных балах, которые были в моде до начала войны, он предпочитал выступать в роли Ллойд Джорджа, чтобы не подвергаться насмешкам. Но когда он упал, Морри помнил это так, словно это было вчера, и Дороти рассмеялась, чего никто никогда от нее не видел: смеялась. Какие за этим последовали свидания, мы никогда не узнаем, за исключением того, что, по словам Морри, Рик однажды похвастался, что, когда он доставлял церковный журнал, в "Глейдс" его ждало нечто большее, чем просто пирог с лимонным перловом. Сид, я думаю, знает больше, чем Морри. Сид многое видел. И люди рассказывают ему разные вещи, потому что он держит язык за зубами. Я полагаю, Сид знает большинство секретов, которые скрывались в деревянном доме, который Мейкпис Уотермастер называл своим домом, даже если в старости он сделал все возможное, чтобы похоронить их на глубине шести футов. Он знает, почему леди Нелл пила, и почему Мейкпис был так не в ладах с самим собой, и почему его маленькие влажные глазки были такими измученными, и рот не соответствовал его аппетитам, и почему он был способен обличать грех с такой страстной фамильярностью. И почему он писал об особой любви, когда вписывал свое несчастное имя в Библию моей Дороти. И почему Дороти забралась спать в самый дальний угол дома, подальше от комнат леди Нелл и еще дальше от Мейкпис. И почему Дороти была так доступна для острого на язык выскочки из футбольной команды, который говорил так, словно мог построить для нее дорогу куда угодно и отвезти ее туда в своем экипаже. Но Сид - хороший человек и масон. Он любил Рика и отдал лучшие годы своей жизни, то веселясь с ним, то цепляясь за фалды его фрака. Сид посмеялся бы, рассказал историю, при условии, что это никого не слишком задело. Но Сид не коснется черной стороны.

История также свидетельствует, что Рик не взял с собой бухгалтерские книги на ту встречу, хотя мистер Маспол, великий бухгалтер, еще один ученик вечерней школы, предложил ему помочь составить некоторые из них и, вероятно, так и сделал. Маспол мог бы придумывать аккаунты так же, как другие могут писать открытки в праздничные дни или рассказывать анекдоты в микрофон. И что для того, чтобы подготовиться, Рик совершил прогулку по утесам Бринкли в одиночку, что, я полагаю, является первой известной прогулкой такого рода, хотя Рик, как и я после него, всегда был из тех, кто выходит на улицу в поисках решения или голоса. И что он вернулся из Глейдз с видом человека, занимающего высокий пост, мало чем отличающийся от вида Мейкпис Уотермастер, за исключением того, что в нем было больше естественного сияния, которое, как нам говорят, свидетельствует о внутренней чистоте. Он сообщил своим придворным, что вопрос об апелляции рассмотрен. По его словам, проблема ликвидности решена. Все будут признаны правыми. Как? они умоляли его; как, Рики? Но Рик предпочел остаться их волшебником и никому не позволял заглядывать себе в рукав. Потому что я благословен. Потому что я управляю событиями. Потому что мне суждено стать одним из Самых Высокопоставленных людей в Стране.

Других хороших новостей Он им сообщить не удостоил. Это был чек, выписанный на личный счет Уотермастера на сумму в пятьсот фунтов, чтобы устроить себя в жизни — предположительно, сказал Сид, на окраине Австралии. Рик одобрил его, Сид обналичил, поскольку собственный банковский счет Рика, как это часто бывало в последующие годы, был временно закрыт. Несколькими днями позже, благодаря этой субсидии, Рик председательствовал на роскошном, хотя и мрачноватом банкете в отеле "Бринкли Тауэрс", на котором присутствовал весь двор в тогдашнем составе и несколько местных красавиц, которые всегда были за кадром. Сид вспоминает настроение исторических перемен, охватившее это мероприятие, хотя никто точно не знал, чем все закончилось или что вот-вот начнется. Произносились речи, в основном на тему того, что старые приятели держатся вместе и не падают духом по жизни, но когда пили за здоровье Рика, он отвечал с нехарактерной для него краткостью, и ходили слухи, что он был во власти эмоций, потому что было видно, как он плакал, что он делал часто, даже в те дни; он мог пролить ведра слез на каплю носового платка. Перси Лофт, великий юрист, к удивлению некоторых, присутствовал на собрании и, к их еще большему удивлению, привел с собой красивую, хотя и неуместную молодую студентку-музыкантшу по имени Липшиц, по имени Энни, которая оттеснила других Красавиц в тень, хотя у нее едва ли было пальто, чтобы прикрыть спину. Они окрестили ее “Липси”. Она была беженкой из Германии, которая приехала к Персу по какому-то иммиграционному делу, и Перс по своей доброте решил протянуть ей руку помощи, точно так же, как он протянул ее Рику. В завершение заседания придворный шут Морри Вашингтон спел песню, и Липси присоединилась к другим женщинам в припеве, хотя пела слишком хорошо и не до конца оценила грязные фрагменты, будучи иностранкой. К тому времени уже рассвело. Элегантное такси увезло Рика, и в тех краях его не видели много лет.

История свидетельствует далее, что некто Ричард Томас Пим, холостяк, и Дороти Годчайлд Уотермастер, старая дева, оба временно проживавшие в этом приходе, были на следующий день торжественно и незаметно обвенчаны в присутствии двух кооптированных свидетелей в недавно открытом загсе у Западного объездного пути, как раз там, где вы поворачиваете налево к аэродрому Нортхолт. И что меньше чем через шесть месяцев у них родился маленький мальчик, которого окрестили Магнусом Ричардом и который весил всего несколько фунтов, и да хранит его Господь. Реестр компаний, с которым я ознакомился, также фиксирует это событие, хотя и в других терминах. В течение сорока восьми часов после рождения Рик представил компанию Magnus Star Equitable Insurance Company Ltd. с уставным капиталом в две тысячи фунтов. Его заявленной целью было страхование жизни нуждающихся, инвалидов и пожилых людей. Его бухгалтером был мистер Маспол, юридическим консультантом - Перси Лофт. Морри Вашингтон был секретарем компании, а покойный олдермен Томас Пим, нежно известный как ТП, - ее святым покровителем.


“Так тогда действительно был тренер или это все была фланель?” Я спрашиваю Сид.

Сид всегда осторожен в своих ответах. “Мог быть тренер, Титч. Я не говорю, что их не было, я был бы лжецом, если бы знал. Я просто говорю, что никогда не слышал о тренере, пока твой отец случайно не упомянул об этом в церкви тем утром. Скажем так.

— Так что же он сделал с деньгами, если кареты не было?

Сид действительно не знает. С тех пор под мост утекло так много тысяч фунтов. Так много великих видений приходило и уходило. - Может, Рик сам отдал, - неловко говорит Сид. Твой отец никому не мог сказать "нет", особенно Красавчикам. Никогда не был в ладах с самим собой, если только не отдавал. Может, пришел мошенник и отнял у него это, твой отец всегда любил мошенников. Затем, к моему изумлению, Сид краснеет. И я слабо, но отчетливо слышу уголком рта "ратта-тат-тат", которое он делал для меня, когда я была ребенком и хотела, чтобы он сделал "цокот лошадиных копыт".

“ Ты хочешь сказать, что он использовал деньги апелляции, чтобы делать ставки? - Спрашиваю я.

“ Титч, я только говорю, что его карета могла быть запряжена лошадьми. Это все, что я хочу сказать, не так ли, Мэг?


О, но там действительно была карета! И она вовсе не была запряжена лошадьми. Эта карета была самой великолепной и мощной из когда-либо созданных. Золотые буквы компании Pym & Salvation Coach Company сияли на его блестящих боках, как подсвеченные заголовки глав всех Библий времен юности Рика. Его зеленый цвет был зеленым для скачек в Англии. Сэр Малькольм Кэмпбелл сам собирался сесть за руль. В нем поедет самый высокий человек в Стране. Когда жители нашего города увидели этот автобус, они собирались опуститься на колени, сложить руки вместе и в равной степени поблагодарить за это Бога и Рика. Благодарные толпы собирались у дома Рика и звали его на балкон до поздней ночи. Я видел, как он отрабатывал свою волну в ожидании их. Обеими руками, как будто раскачивая меня над головой, в то время как он сияет и плачет вдаль: “Всем этим я обязан старому Т.П.”. И если, как, несомненно, случилось, оказалось, что Balham's of Brinkley, одни из лучших либералов в округе, строго говоря, никогда не слышали о карете Рика, не говоря уже о том, чтобы покрасить ее за деньги по доброте душевной, то они находились в том же состоянии временной реальности, что и карета. Они ждали, когда волшебная палочка Рика призовет их к жизни. И только когда назойливым неверующим, таким как Мейкпис Уотермастер, стало трудно принять такое положение дел, Рик оказался втянутым в религиозную войну и, как и другие до него, был вынужден защищать свою веру неприятными средствами. Все, чего он требовал, - это всей полноты твоей любви. Меньшее, что ты могла сделать взамен, - слепо отдать ее ему. И ждать, пока он, как Божий Банкир, удвоит их за шесть месяцев.

OceanofPDF.com


3

Мари была готова ко всему, кроме этого. За исключением скорости и срочности вторжения и количества незваных гостей. За исключением явного масштаба и сложности гнева Джека Бразерхуда и его замешательства, которое казалось сильнее ее собственного. И за ужасное утешение от того, что он был рядом.

Признался, что в холле едва взглянул на нее. - У вас были какие-нибудь подозрения на этот счет?

“Если бы я знала, я бы тебе сказала”, - сказала она, и это привело к ссоре еще до того, как они начали.

- Он звонил? - спросила я.

“Нет”.

- У кого-нибудь еще есть?

“Нет”.

- От кого-нибудь нет вестей? Без изменений?

“Нет”.

“ Привел тебе пару гостей. Он ткнул большим пальцем в две тени позади себя. “ Родственники из Лондона, приехали утешить тебя на время. За этим последует еще больше”. Затем он пронесся сквозь нее, как огромный потрепанный ястреб, летящий к другой добыче, оставив у нее одно застывшее впечатление от его морщинистого изрытого лица и лохматого белого чуба, когда он устремился в гостиную.

“Я Джорджи из головного офиса”, - представилась девушка на пороге. “Это Фергюс. Нам очень жаль, Мэри”.

У них был багаж, и она проводила их до подножия лестницы. Казалось, они знали дорогу. Джорджи была высокой, с острыми чертами лица, с прямыми, ухоженными волосами. Фергус был не совсем ровней Джорджи, как в те дни работал Офис.

“ Извини за это, Мэри, - эхом повторил Фергюс, поднимаясь вслед за Джорджи по лестнице. - Ты не возражаешь, если мы осмотримся?

В гостиной Братство выключило свет и раздвинуло шторы на французских окнах. “ Мне нужен ключ от этой штуки. Чабб. То, что у них здесь есть.

Мэри поспешила к каминной полке и нащупала серебряную вазу с розами, где хранила ключ от системы безопасности. - Где он? - спросила я.

“ Он где угодно в мире или за его пределами. Он пользуется ремеслом. Нашим. Кого он знает в Эдинбурге?

“ Никто. Ваза с розами была полна попурри, которое она приготовила вместе с Томом. Но ключа не было.

“Они думают, что выследили его там”, - сказал Бразерхуд. “Они думают, что он сел на пятичасовой рейс из Хитроу. Высокий мужчина с тяжелым портфелем. С другой стороны, зная нашего Магнуса так, как знаем его мы, он может просто быть в Тимбукту.

Искать ключ было все равно что искать Магнуса. Она не знала, с чего начать. Она схватила банку с чаем и потрясла ее. Ее охватила паника. Она схватила серебряный кубок за достижения, который Том выиграл в школе, и услышала, как внутри него заскрежетало что-то металлическое. Передавая ему ключ, она так сильно ударилась голенью, что у нее заслезилось в глазах. Этот чертов табурет от пианино.

- Кольцо Ледерерса?

“ Нет. Я же сказал тебе. Никто не звонил. Я вернулся из аэропорта только в одиннадцать.

- А где дырки? - спросил я.

Она нашла верхнюю замочную скважину и направила его руку к ней. Я должна была сделать это сама, тогда мне не пришлось бы прикасаться к нему. Она опустилась на колени и начала нащупывать нижнюю. Я практически целую его ноги.

“ Он когда-нибудь исчезал раньше, и ты не сказала мне? Братство требовало ответа, пока она продолжала ощупывать его.

“Нет”.

“ Я хочу, чтобы все было по-честному, Мэри. У меня за горлом стоит весь Лондон. У Бо проблемы, а Найджел сейчас уединяется с послом. Королевские ВВС не вылетают среди ночи просто так.

Найджел - палач Бо Браммела, сказал Магнус. Бо говорит всем по три полных мешка, и Найджел подкрадывается к нему сзади и отрубает им головы.

“ Никогда. Нет. Клянусь, ” сказала она.

“ У него было где-нибудь любимое место? Какое-нибудь убежище, о котором он говорил?

“Однажды он сказал "Ирландия". Он купил бы ферму с видом на море и писал”.

- На север или на юг?

“ Не знаю. Полагаю, на юг. Пока это было море. А потом вдруг Багамы. Это было совсем недавно.

-Кто у него там? - спросил я.

“ Никто. Насколько я знаю, нет.

“ Он когда-нибудь говорил о том, чтобы перебраться на другую сторону? Маленькая дача на берегу Черного моря?

- Не будь дураком.

“ Итак, Ирландия, потом Багамы. Когда он сказал ”Багамы"?

“ Он этого не сделал. Он просто пометил объявления о продаже недвижимости в ”Таймс" и оставил их мне, чтобы я посмотрел.

- В качестве знака?

“Как упрек, как призыв, как сигнал о том, что он хотел бы быть где-нибудь в другом месте. У Магнуса много способов говорить.

“ Он когда-нибудь говорил о том, чтобы покончить с собой? Они спросят тебя, Мэри. Я, пожалуй, сделаю это первым.

“ Нет. Нет, он этого не делал.

- Звучит неуверенно.

“ Нет. Мне нужно подумать.

- Он когда-нибудь физически боялся за себя?

“ Я не могу ответить на все сразу, Джек! Он сложный человек — я должна подумать! Она взяла себя в руки. “ В принципе, нет. Всему этому - "Нет". Для меня это полный шок”.

“ Но ты все равно очень быстро позвонил из аэропорта. Как только его не оказалось в самолете, ты уже висел на телефоне: ‘Джек, Джек, где Магнус?’ Ты был прав, он исчез.

“ Я видел, как его чемодан катался по окровавленному перрону, не так ли? Он зарегистрировался! Почему его не было в самолете?

- А как насчет того, что он пьет?

- Меньше, чем раньше.

- Меньше, чем Лесбос?

“Миль меньше”.

- А как насчет его головных болей?

“Исчез”.

-Другие женщины?

“Я не знаю. Я бы не знала. Как я могла? Если он говорит, что его нет на ночь, значит, его нет на ночь. Это может быть женщина, это может быть Джо. Это может быть Би Ледерер. Она всегда за ним охотится. Спроси ее.

“Я думал, жены всегда могут заметить разницу”, - сказал Бразерхуд.

Только не с Магнусом, подумала она, начиная приспосабливаться к его темпу.

“ Он по-прежнему приносит бумаги по вечерам, чтобы поработать? - Спросил Бразерхуд, вглядываясь в заснеженный сад.

“Время от времени”.

- Сейчас здесь есть кто-нибудь?

- Насколько мне известно, нет.

“ Американские газеты? Материалы для связи?

“ Я их не читаю, Джек, не так ли? Так что я не знаю.

- Где он их хранит? - спросил я.

“ Он приносит их ночью, а утром забирает обратно. Как и все остальные.

- И где ты их держишь, Мэри?

“ Возле кровати. В письменном столе. Там, где он над ними работал.

-И Ледерер не звонил?

“ Я же сказал тебе. Нет.

Братство отступило назад. Двое мужчин, закутанных в ночные плащи, ввалились в комнату. Она узнала Ламсдена, личного секретаря посла. Недавно она поссорилась с его женой Кэролайн по поводу открытия банка бутылок во дворе посольства в качестве примера для жителей Вены. Мэри считала это необходимым. Кэролайн Ламсден сочла это неуместным и объяснила почему в гневной вспышке на внутреннем собрании Ассоциации дипломатических жен: Мэри не была настоящей женой, сказала Кэролайн. Она была Невыносимой, и единственная причина, по которой ее вообще приняли в Жены, - это защитить недоделанное прикрытие своего мужа.

Должно быть, они прошли по тропинке от школы, подумала она. Пробрался по полуметровому сугробу, чтобы не опасаться Магнуса.

“ Привет, Мэри, ” бодро произнес Ламсден голосом своего лучшего скаутмейстера. Он был католиком, но всегда приветствовал ее именно так, поэтому сделал это сегодня вечером. Быть нормальным.

“ Он принес какие-нибудь бумаги в ночь вечеринки? - Спросил Бразерхуд, снова задергивая шторы.

“ Нет. Она включила свет.

- Знаешь, что у него в черном портфеле , который он носит с собой ?

“ Он забрал его не отсюда, так что, должно быть, забрал в посольстве. Все, что он забрал отсюда, - это чемодан, который находится в Швехате.

- Был, - сказал Бразерхуд.

Второй мужчина был высоким и болезненного вида. В каждой руке в перчатке он нес по набитому пакету. Входит специалист по абортам. Самолет был практически битком набит, глупо подумала она; в Головном офисе, должно быть, постоянная группа дезертиров, находящаяся в круглосуточном режиме ожидания.

“Познакомься с Гарри”, - сказал Бразерхуд. “Он собирается установить несколько хитроумных блоков на ваши телефоны. Используй их как обычно. Не думай о нас. Есть возражения?

- Как я могу? - спросил я.

“Ты не можешь, ты прав. Я из вежливости, так почему бы тебе не сделать то же самое? У тебя две машины. Где они?”

“Ровер” снаружи, "Метро" на парковке аэропорта, ждет, когда он его заберет".

- Зачем вы поехали в аэропорт, если у него там была машина?

- Я просто подумала, что ему может понравиться мое присутствие, поэтому взяла такси и поехала.

- Почему бы тебе не взять “Ровер”?

- Я хотел вернуться с ним, а не ехать в составе конвоя.

-Где ключ от метро? - спросил я.

- Предположительно, у него в кармане.

- У тебя есть запасной?

Она порылась в сумочке, пока не нашла его. Он опустил его в карман.

“Я его потеряю”, - сказал он. “Если кто-нибудь спросит, его отправили в ремонт. Я не хочу, чтобы это трепыхалось по всему аэропорту ”.

Она услышала тяжелый стук наверху.

Она наблюдала, как Гарри стянул резиновые сапоги и аккуратно поставил их на коврик у французских окон.

“ Его отец умер в среду. Чем он занимался в Лондоне, кроме похорон? Братство продолжало.

- Я предполагал, что он заедет в Головной офис.

“ Он так и не позвонил. Он не позвонил, не навестил.

- Тогда, вероятно, он был занят.

— У него были какие-нибудь планы относительно Лондона - что-нибудь, о чем он вам рассказывал?

- Он сказал, что зайдет к Тому в школу.

“Ну, он сделал это. Он ушел. Что-нибудь еще? Друзья—свидания—женщины?”

Она вдруг почувствовала, что очень устала от него. “ Он хоронил своего отца и наводил порядок, Джек. Весь визит был одним долгим свиданием. Если бы у тебя был отец и он умер, ты бы знала, как это было.

- Он звонил вам из Лондона?

“Нет”.

“ Спокойно, Мэри. Теперь подумай. Прошло уже пять дней.

“ Нет. Он этого не делал. Конечно, он этого не делал.

- Обычно он так поступал бы?

- Да, если он может воспользоваться служебным телефоном.

-А если он не сможет?

Она думала за него. Она действительно старалась. Она так долго думала. “Да”, - признала она. “Он бы позвонил. Ему нравится все время знать, что у нас все в порядке. Он человек беспокойный. Полагаю, именно поэтому я так расстроилась, когда он не появился. Думаю, я уже начал волноваться.

Ламсден расхаживал по комнате в одних носках, притворяясь, что восхищается греческими акварелями Мэри.

“Ты такая, такая талантливая”, - восхищался он, прижимаясь лицом к Пломари. “Ты ходила в художественную школу или просто занималась этим?”

Она проигнорировала его. Братство тоже. Между ними существовала негласная связь. Единственный приличный дипломат - глухой траппист, любил повторять Джек. Мэри начинала соглашаться.

- Где слуга? - спросил Бразерхуд.

“ Ты сказал мне избавиться от нее. По телефону. Когда я позвонил.

- Она почуяла неладное?

- Я так не думаю.

“ Это не должно выйти наружу, Мэри. Мы должны держать это в секрете так долго, как только сможем. Ты ведь знаешь это, не так ли?

- Я догадался.

“ Есть о чем подумать его Жене, есть о чем подумать. Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Лондон полон теорий и просит дать ему время. Вы совершенно уверены, что Ледерер не звонил?

- Господи, - сказала она.

Его взгляд упал на Гарри, который распаковывал свои хитроумные коробки. Они были серо-зелеными и не имели видимых элементов управления. “Ты можешь сказать слуге, что они трансформеры”, - сказал он.

- Умформер, - услужливо пропищал Ламсден из-за кулис. “Трансформатор - это Умформер. ‘Die kleinen Büchsen sind Umformer.’”

Они снова проигнорировали его. Немецкий Джека был почти таким же хорошим, как у Магнуса, и примерно в триста раз лучше, чем у Ламсдена.

“ Когда она должна вернуться? - Спросил Бразерхуд.

-Кто?-спросиля.

- Ваш слуга, ради Бога.

- Завтра во время ланча.

“Будь хорошей девочкой и посмотри, сможешь ли ты уговорить ее держаться подальше еще пару дней”.

Она пошла на кухню и позвонила матери фрау Бауэр в Зальцбург. Извините за неподходящий час, но, по ее словам, со смертью все так и происходит. Герр Пим остается в Лондоне на несколько дней, сказала она. Почему бы вам не воспользоваться отсутствием герра Пима и не отдохнуть как следует? - спросила она. Когда она вернулась, была очередь Ламсдена высказаться. Она сразу поняла, к чему он клонит, и после этого намеренно перестала его слышать. “Просто чтобы заполнить любые неловкие пробелы, Мэри ... Чтобы мы все говорили на одном языке, Мэри ... Пока Найджел все еще уединяется с Амбассадором ... На случай, если, не дай Бог, гнусная пресса доберется до этого до того, как все прояснится, Мэри ... ” У Ламсдена было клише на любой случай и репутация человека с острым умом. “В любом случае, Амбасс хотел бы, чтобы мы все пошли этим маршрутом”, - закончил он, используя самый современный дерзкий жаргон. “Естественно, если нас не попросят. Но если попросят. И Мэри он шлет потрясающую любовь. Он с тобой до конца. И с Магнусом тоже, естественно. Потрясающие соболезнования, все такое.”

“Просто ничего для компании Ледерера”, - сказал Бразерхуд. “Ничего никому, но, ради Бога, ничего Ледереру. Никакого исчезновения, ничего необычного. Он вернулся в Лондон, чтобы похоронить своего отца, он остается для переговоров в головном офисе. Конец сообщения ”.

“Это тот же маршрут, которым я уже шла”, - сказала Мэри, обращаясь к Братству, как будто Ламсдена не существовало. “Просто Магнус не подал заявление на отпуск по уходу за ребенком, прежде чем взять его”.

“Да, ну, теперь я думаю, что это та часть, которую Амбасс хочет, чтобы мы не говорили, если вы не возражаете”, - сказал Ламсден, показывая сталь. “Поэтому я думаю, что мы не будем, пожалуйста”.

Братство было для него равным. Мэри была семьей. Никто не приставал к ней на глазах у Братства, и меньше всего какой-нибудь сверхобразованный лакей из Министерства иностранных дел.

“ Ты выполнил свою работу, ” сказал Бразерхуд. “ Исчезни, ладно? Сейчас же.

Ламсден ушел тем же путем, каким пришел, но быстрее.

Братство повернулось к Мэри. Они были одни. Он был широкоплеч, как старый блокгауз, и, когда хотел, таким же грубым. Его седая прядь упала ему на лоб. Он положил руки ей на бедра, как делал раньше, и привлек ее к себе. “ Черт возьми, Мэри, - сказал он, обнимая ее. “Магнус - мой лучший мальчик. Что, черт возьми, ты с ним сделал?”

Откуда-то сверху она услышала скрип колесиков и еще один громкий стук. Это комод с изогнутой передней частью. Нет, это наша кровать. Джорджи и Фергюс осматриваются.


Письменный стол находился в бывшей комнате для прислуги рядом с кухней - просторном, заросшем пауками полуподвале, куда уже сорок лет не пускали ни одного слугу. У окна среди горшков с растениями Мэри стоял ее мольберт и акварели. У стены - старый черно-белый телевизор и диван, на котором смотреть было невыносимо. “Нет ничего лучше небольшого дискомфорта, ” любил чопорно повторять Магнус, - для принятия решения о том, стоит ли программа того, чтобы над ней работать”. В нише под рядами канатов стоял стол для пинг-понга, на котором Мэри занималась переплетом книг, а на нем лежали ее шкуры, пряжа, клеи, зажимы, нитки, мраморная бумага и ножи для шлифовки, кирпичи в старых носках Магнуса, которые она использовала вместо свинцовых гирь, и потрепанные тома, которые она купила за несколько шиллингов на блошином рынке. Рядом с ним, рядом с неработающим бойлером, стоял письменный стол, огромный, безумный стол Габсбургов, купленный за бесценок на распродаже в Граце, распиленный, чтобы протащить его через дверцу, и снова склеенный умным Магнусом. Братство потянуло за ящики.

-Ключ?

- Должно быть, Магнус забрал его.

Братство подняло голову. “Гарри!”

Гарри держал свои отмычки на цепочке, как другие мужчины держат ключи, и затаил дыхание, чтобы лучше слышать, пока будет искать.

- Он делает всю домашнюю работу здесь или где-то еще?

“ Папа оставил ему свой старый стол для предвыборной кампании. Иногда он им пользуется.

- Где это? - спросил я.

-Наверху.

- Где наверху? - спросил я.

“Комната Тома”.

“ Свои документы он тоже хранит там, не так ли? ... Документы фирмы?

“ Я так не думаю. Я не знаю где.

Гарри вышел, улыбаясь и опустив голову. Братство выдвинуло ящик стола.

“Это для книги, которую он писал”, - сказала она, когда он извлек скудный файл. Магнус все хранит внутри чего-то. Все должно быть замаскировано, чтобы быть настоящим.

- И все же это так? Он натягивал очки, по одному красному уху за раз. "Он тоже знает о романе", - подумала она, наблюдая за ним. Он даже не притворяется удивленным.

“Да”. И ты можешь положить его чертовы бумаги туда, откуда ты их взяла, подумала она. Ей не понравилось, каким холодным он стал, каким жестким.

“ Он бросил рисовать, да? Я думал, вы двое были заодно.

“ Это его не удовлетворило. Он решил, что предпочитает письменное слово.

“Кажется, здесь мало что написано. Когда он поменялся?”

“На Лесбосе. В отпуске. Он еще не пишет это. Он готовится”.

“О”. Он начал следующую страницу.

- Он называет это матрицей.

“А он думает?” — все еще читаю — “Я должен показать кое-что из этого Бо. Он литератор”.

“И когда мы уйдем на пенсию — когда он это сделает, — если он уйдет на пенсию раньше, он будет писать, я буду рисовать и переплетать книги. Таков наш план”.

Братство перевернуло страницу. - В Дорсете?

- В “Плюше". Да.

“Что ж, он действительно досрочно ушел на пенсию”, - не очень вежливо заметил он, продолжая свое чтение. “Разве в какой-то момент не было и скульптуры?”

- Это было непрактично.

- Я бы так не думал.

“ Ты поощряешь такие вещи, Джек. Фирма поощряет. Ты всегда говоришь, что у нас должны быть хобби и развлечения.

“ Тогда о чем эта книга? О чем-нибудь особенном?

“Он все еще пытается найти выход. Ему нравится держать это при себе”.

- Послушай это: “Когда в доме царил самый ужасный мрак; когда сам Эдвард был в агонии и вел себя так мило, как только мог”. Насколько я могу разобрать, даже основного глагола нет.

- Он этого не писал.

- Это написано его рукой, Мэри.

“ Это из того, что он читал. Когда он читает книгу, он подчеркивает что-то карандашом. Затем, когда он заканчивает, он записывает свои любимые фрагменты ”.

Откуда-то сверху она услышала резкий щелчок, похожий на треск дерева или выстрел из пистолета в те дни, когда ее учили.

“ Это комната Тома, ” сказала она. - Им не обязательно туда заходить.

“Принеси мне сумку, дорогая”, - сказал бразерхуд. “Подойдет мешок для мусора. Ты найдешь мне его?”

Она пошла на кухню. Почему я позволяю ему делать это со мной? Почему я позволяю ему вторгаться в мой дом, в мой брак и в мои мысли и угощаться всем, что ему не нравится? Мэри обычно не была уступчивой. Торговцы не грабили ее дважды. В английской школе, в английской церкви, в Ассоциации жен дипломатов на нее смотрели как на маленькую мегеру. И все же одного жесткого взгляда светлых глаз Джека Бразерхауза, одного рычания его богатого, небрежного голоса было достаточно, чтобы заставить ее подбежать к нему.

Это потому, что он так похож на папу, решила она. Ему нравится наша Англия, а остальные могут идти куда глаза глядят.

Это потому, что я работала у Джека в Берлине, когда была пустоголовой школьницей с одним маленьким талантом. Джек был моим старшим любовником в то время, когда я думала, что он мне нужен.

Это потому, что он помог Магнусу пережить развод ради меня, когда тот колебался, и отдал его мне “на потом”, как он это называл.

Это потому, что он тоже любит Магнуса.

Бразерхуд листала страницы своего настольного ежедневника.

- Кто такой “П"? - требовательно спросил он, постукивая пальцем по странице. “ ‘Двадцать пятое сентября, шесть тридцать вечера" П." Шестнадцатого числа тоже есть "П", Мэри. Это ведь не ‘Пи’ для Пима, не так ли, или я снова веду себя глупо? Кто этот Пи, с которым он встречается?”

Она начала слышать крик внутри себя, и у нее не осталось виски, чтобы заглушить его. Из всех записей, дюжин и дюжин, он должен выбрать эту. “Я не знаю. Какой-то Джо. Я не знаю”.

- Ты написал это, не так ли?

“ Меня попросил Магнус. ‘Запиши, что я встречаюсь с П.’ Он не вел собственного дневника. Он сказал, что это небезопасно.

- И он заставил тебя писать статьи за него.

“ Он сказал, что если кто-нибудь посмотрит, то не поймет, где были его свидания, а где мои. Это было частью обмена. Она почувствовала взгляд Братства. "Он заставляет меня говорить", - подумала она. Он хочет услышать дрожь в моем голосе.

-Делиться чем?

“Его работа”.

-Объясни.

“Он не мог сказать мне, что он делал, но он мог показать мне, что он это делал и когда”.

- Это он так сказал?

- Я это почувствовал.

“Что ты почувствовал?”

“ Что он гордился! Он хотел, чтобы я знала!

-Чтознаешь?-спросиля

Братство могло свести ее с ума, даже если она знала, что он хотел этого. “Знай, что у него была другая жизнь! Важная. Что его использовали.

- Нами?

“ Тобой, Джек. Фирмой! Как ты думаешь, кто — американцы?

“ Почему ты так говоришь — американцы? У него был пунктик на их счет?

“ Зачем ему это? Он служил в Вашингтоне.

“ Не нужно его останавливать. Возможно, даже поощряйте его. Вы знали Ледереров в Вашингтоне?

- Конечно, мы это сделали.

“ Но здесь лучше, а? Я слышал, она настоящая охапка.

Он предвкушал дни, которые еще предстояло пережить. Завтра и послезавтра. За выходные, которые уже зияли перед ней, как дыра в ее разрушенной вселенной.

- Не возражаешь, если я оставлю это себе? - спросил он.

Мэри, черт возьми, была против. У нее не было ни запасного дневника, ни запасной жизни. Она выхватила его обратно и позволила ему подождать, пока сама переписывала свое будущее на листок бумаги: Напитки "Ледерер" ... обед "Динкелс" ... у Тома заканчивается семестр в школе.... Она пришла “познакомиться с Пи” и умолчала об этом.

“ Почему этот ящик пустой? - спросил он.

- Я не знал, что это так.

- Так чем же он был полон?

“ Старые фотографии. Сувениры. Ничего.

- Как долго он пустовал?

“ Я не знаю, Джек. Я не знаю! Отстань от меня, ладно?

- Он положил документы в свой чемодан?

- Я не смотрел, как он собирает вещи.

- Вы слышали, как он спускался сюда, пока собирал вещи?

-Да.

Зазвонил телефон. Мэри протянула руку, чтобы взять трубку, но Братство уже схватило ее за запястье. Все еще держа ее, он наклонился к двери и позвал Гарри, в то время как телефон продолжал звонить. Было уже четыре утра. Кто, черт возьми, звонит в четыре утра, кроме Магнуса? Про себя Мэри молилась так громко, что едва слышала крик Бразерхуда. Телефон продолжал звонить ей, и теперь она знала, что ничто не имеет значения, кроме Магнуса и ее семьи.

“ Это может быть Том! ” кричала она, вырываясь. - Отпусти, черт бы тебя побрал!

- Это тоже может быть Ледерер.

Гарри, должно быть, сбежал вниз. Она насчитала еще два звонка, прежде чем он появился в дверях.

“Включи этот вызов”, - приказал Братство громко и медленно. Гарри исчез. Братство отпустило руку Мэри. “Сделай это очень, очень долго, Мэри. Выкладывай все как есть. Ты знаешь, как играть в эти игры. Сделай это ”.

Она сняла трубку и сказала: “Резиденция Пима”.

Никто не ответил. Братство вел ее своими сильными руками, заставляя говорить. Она услышала металлический звон и зажала ладонью трубку. “Это может быть код вызова”, - выдохнула она. Она подняла один палец для первого нажатия. Затем второй. Затем третий. Это был код вызова. Они использовали их в Берлине: два для этого, три для того. Конфиденциально и по предварительной договоренности между Джо и базой. Она открыла глаза Братству, чтобы спросить, что мне делать? Он покачал головой, говоря, что я тоже не знаю.

Говори, одними губами произнес он.

Мэри глубоко вздохнула. “ Алло? Говорите громче, пожалуйста. Она перешла на немецкий. “Это резиденция советника Магнуса Пима из посольства Великобритании. Кто это? Не могли бы вы говорить, пожалуйста? Мистера Пима в данный момент здесь нет. Если вы хотите оставить сообщение, вы можете это сделать. В противном случае, пожалуйста, позвоните позже. Алло?”

Еще, настаивало братство. Дай мне еще. Она продиктовала свой номер телефона по-немецки и снова по-английски. Линия была открыта, и она могла слышать шум, похожий на уличное движение, и звук, похожий на скрипучую музыку, играющую на пониженной скорости, но больше звонков не было. Она повторила номер по-английски. “Говорите громче, пожалуйста. Линия ужасная. Алло. Вы меня слышите? Кто это звонит, пожалуйста? Пожалуйста, говорите громче. Потом она не смогла сдержаться. Ее глаза закрылись, и она закричала: “Магнус, ради Бога, скажи, где ты!” Но Братство было на много миль впереди нее. Со знанием влюбленного он почувствовал приближение ее вспышки гнева и хлопнул ладонью по колыбели.

“Слишком коротко, сэр”, - пожаловался Гарри с порога. “Мне нужна по меньшей мере еще минута”.

“ Это было что-то иностранное? - Спросил Бразерхуд.

- Может быть иностранцем, может быть соседом, сэр.

“ Это было неприлично, Мэри. Больше так не делай. Мы в этом деле на одной стороне, и я босс.

“ Кто-то похитил его, - сказала она. - Я знаю, что похитили.

Все замерло: она сама, его светлые глаза, даже Гарри в дверном проеме. “Так, так”, - сказал наконец Бразерхуд. “ Тебе бы от этого полегчало, правда? Похищение? Почему ты так говоришь, дорогая? Интересно, что может быть хуже похищения?


Пытаясь встретиться с ним взглядом, Мэри испытала сильное смещение во времени. Я ничего не знаю. Я хочу Плюш. Верни мне землю, за которую Сэм и папа отдали жизнь. Она видела себя выпускницей школы, сидящей перед наставницей по карьере в середине своего последнего семестра. Рядом с ней вторая женщина, лондонская и жесткая. “Эта леди - офицер по подбору персонала для Дипломатической службы, дорогая”, - говорит специалист по подбору персонала. “Это что-то особенное”, - говорит жесткая женщина. “Она ужасно впечатлена тем, как ты рисуешь, дорогая”, - говорит учительница карьеры. “ Она так восхищается твоим рисованием, как и все мы. Она интересуется, не заинтересуетесь ли вы тем, что возьмете свою папку с собой в Лондон на день или два, чтобы другие люди могли взглянуть на нее ”. “Это для твоей страны, дорогая”, - многозначительно говорит жесткая женщина, обращаясь к дочери английских патриотов.

Она вспомнила тренировочный центр в Восточной Англии, девочек, похожих на нее, наш класс. Она вспомнила веселые уроки копирования, гравировки и раскрашивания, работы с бумагой, картоном, полотном и нитками, как делать водяные знаки и как их изменять, как вырезать резиновые штампы, как заставить бумагу выглядеть старше и как заставить ее выглядеть моложе, и она попыталась вспомнить, когда именно они поняли, что их учат подделывать документы для британских шпионов. И она увидела себя стоящей перед Джеком Бразерхудом в его обшарпанном кабинете на верхнем этаже в Берлине, в двух шагах от Стены, Джеком-Стриптизером, Джеком-Горностаем, Джеком-Негром и всеми другими Джеками, как он был известен. Джек, который отвечал за Берлинскую станцию и любил лично знакомиться со всеми новоприбывшими, особенно если это были хорошенькие двадцатилетние девушки. Она вспомнила, как его поблекший взгляд медленно скользил по ее телу, пока он оценивал ее фигуру и сексуальный вес, и она вспомнила, как снова возненавидела его с первого взгляда, как пыталась возненавидеть его сейчас, наблюдая, как он листает папку с семейной перепиской, которую вытащил из стола.

- Ты, наверное, понимаешь, что половина из них - письма Тома из школы-интерната, - сказала она.

- Почему он не пишет вам обоим?

“ Он пишет нам обоим, Джек. У нас с Томом одна переписка. У Магнуса и Тома отдельная переписка.

“Никакого взаимосознания”, - сказал Бразерхуд, используя немного торговой лексики, которой он научил ее в Берлине. Он закурил одну из своих толстых желтых сигарет и театрально посмотрел на нее сквозь пламя. В каждом из них есть позер, подумала она. Включая Магнуса и Гранта.

- Ты абсурден, - сказала она с нервным гневом.

“Это абсурдная ситуация, и Найджел будет здесь с минуты на минуту, чтобы сделать ее еще более абсурдной. Что стало причиной этого?” Он выдвинул другой ящик.

“ Его отец. Если это вообще имеет значение.

- Чья это камера? - спросил я.

“ "У Тома". Но мы все им пользуемся.

- Другие камеры поблизости есть?

“ Нет. Если Магнусу нужен такой для работы, он приносит его из посольства.

- Есть сейчас кто-нибудь из посольства?

“Нет”.

“ Может быть, это из-за его отца, а может быть, из-за многих других причин. Может быть, причиной тому семейная размолвка, о которой я не знаю.

Он изучал настройки камеры, вертя ее в своих больших руках, как будто раздумывал, не купить ли ее.

“У нас их нет”, - сказала она.

Его понимающий взгляд поднялся на нее. - Как тебе это удается?

- Он не предлагает драться, вот почему.

“ Хотя ты это делаешь. Ты настоящий маленький демон, когда начинаешь действовать, Мэри.

- Больше нет, - сказала она, не доверяя его обаянию.

“ Вы никогда не встречались с его отцом, не так ли? ” спросил Бразерхуд, прокручивая пленку в фотоаппарате. - Кажется, я припоминаю, в нем что-то было.

- Они отдалились друг от друга.

“А”.

“ Ничего драматичного. Они отдалились друг от друга. Такая уж у них семья.

- Какого сорта, дорогая?

“ Рассеянные. Деловые люди. Он сказал, что посвятил их в свой первый брак, и одного раза было достаточно. Мы почти не говорили об этом.

- Том согласен с этим?

“Том - ребенок”.

“ Том был последним, кого Магнус видел перед исчезновением, Мэри. Не считая швейцара в его клубе.

- Так арестуйте его, - грубо предложила Мэри.

Бросив пленку в мусорный пакет, Братство взяло маленький транзисторный радиоприемник Магнуса.

- Это тот новый, который они делают на коротких волнах?

- Думаю, что да.

- Он брал это с собой в отпуск, не так ли?

- Да, он это сделал.

“Слушаете это регулярно?”

- Поскольку, как вы мне однажды сказали, он здесь в одиночку управляет Чехословакией, было бы довольно удивительно, если бы он этого не делал.

Он включил его. Мужской голос читал новости по-чешски. Бразерхуд тупо уставился в стену, пока это продолжалось, казалось, часами. Он выключил радио и положил его в сумку. Его взгляд устремился к незанавешенному окну, но прошло еще много времени, прежде чем он заговорил. “Не слишком ли много света для утреннего времени, Мэри?” Спросил он рассеянно. “Не хотим, чтобы соседи болтали, не так ли?”

“ Они знают, что Рик мертв. Они знают, что сейчас не совсем подходящее время.

- Ты можешь сказать это еще раз.

Я ненавижу его. Всегда ненавидела. Даже когда я влюбилась в него — когда он подбрасывал меня вверх и вниз по шкале, а я плакала и благодарила его — я все равно ненавидела его. Расскажи мне о той ночи, о которой идет речь, просил он. Он имел в виду ту ночь, когда они узнали о смерти Рика. Она рассказала ему все в точности так, как отрепетировала.


Он нашел гардеробную и стоял перед поношенным пуховым пальто, висевшим между вещами Тома и овчиной Мэри. Он шарил по карманам. Шум наверху был монотонным. Он извлек грязный носовой платок и наполовину съеденную пачку мятных леденцов "Поло".

- Ты дразнишь меня, - сказал он.

- Ладно, я тебя дразню.

“Два часа по ледяному снегу в своих танцевальных туфлях, Мэри? Посреди ночи? Брат Найджел подумает, что я все выдумываю. Что он в них делал?”

“Шелпешком”.

- Куда едем, дорогая?

- Он мне не сказал.

- Спросить его?

-Нет, я этого не делал.

- Тогда откуда вы знаете, что он не взял такси?

“ У него не было денег. Его бумажник и мелочь были наверху, в раздевалке, вместе с ключами. Братство убрало носовой платок и мятные леденцы в сумку.

-И здесь никого нет?

“Нет”.

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

- В таких вещах он методичен.

- Может быть, он заплатил с другой стороны.

“Нет”.

- Может быть, кто-нибудь его подобрал.

“Нет”.

- Почему бы и нет?

“Он ходячий, и он был в шоке. Вот почему. Его отец был мертв, даже если он ему не особенно нравился. Это накапливается в нем. Напряжение или что там еще. Поэтому он идет ”. И я обняла его, когда он вернулся, подумала она. Я почувствовала холод на его щеке, дрожь в груди и горячий пот, проступивший сквозь пальто после многочасовой ходьбы. И я снова обниму его, как только он войдет в эту дверь. “Я сказал ему: ‘Не ходи. Не сегодня. Напейся. Мы напьемся вместе’. Но он пошел. У него был его взгляд.” Она пожалела, что сказала это, но на мгновение она была так же зла на Магнуса, как и на Братство.

“ Что это за взгляд, Мэри? ‘У него был его взгляд’. Кажется, я тебя не понимаю.

“ Пустой. Как актер без роли.

-Роль? Его отец берет и умирает, и у Магнуса больше нет роли? Что, черт возьми, это значит?

Он приближается ко мне, подумала она, решительно не отвечая. Через минуту я почувствую его уверенные руки на себе, и я собираюсь лечь на спину и позволить этому случиться, потому что я больше не могу думать ни о каких оправданиях.

“ Спроси Гранта, ” сказала она, пытаясь уязвить его. “ Он наш ручной психолог. Он поймет.


Они перешли в гостиную. Он чего-то ждал. Она тоже. Найджела, Пима, звонка. Для Джорджи и Фергюса наверху.

“ Ты не слишком увлекаешься этим, не так ли? - Спросил Бразерхуд, наливая ей еще виски.

“ Конечно, нет. Когда я один, почти никогда.

“Ну, не надо. Это чертовски просто. А когда брат Найджел здесь, ничего. Держи это в полной тайне. Да, Джек?

“ Да, Джек. ” Ты развратный священник, высасывающий остатки божьей благодати, - сказала она ему, наблюдая за его медленными целенаправленными движениями, пока он наполнял свой бокал. Сначала вино, теперь вода. Теперь опусти веки и подними чашу, чтобы перемолвиться парой слов с Тем, кто послал тебя.

“ И он свободен, ” заметил он. “ ‘Я свободен’. Рик мертв, значит, Магнус свободен. Он из ваших фрейдистских типов, которые не могут сказать ”Отец".

“ В его возрасте это совершенно нормально. Называть отца по имени. Еще нормальнее, если вы не виделись пятнадцать лет.

“Мне нравится, что ты защищаешь его”, - сказал Brotherhood. “Я восхищаюсь твоей преданностью. Они тоже. И ты никогда не подводил меня. Я знаю, что ты этого не делал.

Верность, подумала она. Держу свой глупый рот на замке в Участке на случай, если твоя жена узнает.

“ И ты заплакала. Мэри, я не знал, что ты такая старая плакса. Мэри плачет, Магнус утешает ее. Для стороннего наблюдателя это странно, учитывая, что Рик был его папочкой, а не твоим. Смена ролей с удвоенной силой, то есть ты оплакиваешь его. По ком именно были эти слезы? Есть идеи?”

“ Его отец умер, Джек. Я не сел и не сказал: ‘Я буду плакать по Рику, я буду плакать по Магнусу’. Я просто плакала”.

- Я подумал, что это может быть для тебя.

- Что ты хочешь этим сказать?

“Ты единственный человек, которого ты не упомянул. Вот и все. Защита: так ты говоришь”.

“Я не защищаюсь!”

Она говорила слишком громко. Она знала это, и снова Братство тоже, и ему было интересно.

“ А когда Магнус заканчивает утешать Мэри, ” продолжил он, беря книгу со стола и листая ее, “ он надевает спортивную сумку и отправляется на прогулку в своих танцевальных туфлях. Ты пытаешься удержать его — ты умоляешь его, что мне трудно представить, но я попытаюсь — но нет, он уйдет. Были какие-нибудь телефонные звонки перед его отъездом?

“Нет”.

“Ни входящих, ни исходящих?”

- Я сказал “нет”!

“В конце концов, можно подумать, что человек, переживший тяжелую утрату, захочет поделиться плохими новостями с другими членами своей семьи”.

“ Они не из такой семьи. Я же говорил тебе.

“ Начнем с Тома. Что насчет него?

- Звонить Тому было уже слишком поздно, и в любом случае Магнус решил, что лучше сказать ему самому.

Он смотрел на книгу. “Еще один перл, который он подчеркнул. ‘Если я не для себя, то кто для меня; а будучи сам для себя, что я такое? Если не сейчас, то когда?" Ну, хорошо. Я просветленный. А ты?”

“Нет”.

“ Я тоже. Он свободен. Он закрыл книгу и положил ее обратно на стол. “ Он ничего не взял с собой на прогулку, не так ли? Как портфель?”

“Газета”.

Ты глохнешь. Признай это. Ты беспокоишься, что слуховой аппарат испортит твое представление о себе. Говори, черт бы тебя побрал!

Она had сказала это. Она знала, что сказала. Она ждала весь вечер, чтобы сказать это, готовила это со всех возможных сторон, практиковала это, репетировала это, отрицала это, забывала это, возрождала это. И теперь это эхом отдавалось в ее голове, как взрыв, когда она ужасно небрежно отхлебнула виски. И все же его глаза, устремленные прямо на нее, все еще ждали.

“ Газета, ” повторила она. “ Просто газета. Что из этого?

- В какой газете?

- Пресса.

-Это ежедневная газета.

“ Верно. ”Die Presse" выходит ежедневно.

“ Местная ежедневная газета. И Магнус взял ее с собой. Чтобы почитать в темноте. Надел свои танцевальные туфли-лодочки. Расскажи мне об этом.

- Я только что сказал, Джек.

“Нет, ты этого не делал. И тебе придется это сделать, Мэри, потому что, когда мы доставим сюда тяжелые орудия, тебе понадобится вся возможная помощь.

У нее была отличная память. Магнус стоял у двери, в шаге от того места, где сейчас стоял Бразерхуд. Он был бледен и неприкасаем, шерстяной плащ криво наброшен на его плечи, пока он напряженно озирался по сторонам: камин, жена, часы, книги. Она услышала, как рассказывает ему то, о чем уже рассказывала Братству, но даже больше. Ради Бога, Магнус, останься. Не заводи черных, останься. Не поддавайся одному из своих настроений. Останься. Займись любовью. Напейся. Если тебе нужна компания, я позову Гранта и Би обратно, или мы пойдем туда. Она увидела, как он улыбнулся своей жесткой, сияющей улыбкой. Она услышала, как он заговорил своим ужасно непринужденным голосом. Его голос лесбоса. И она услышала, как теперь в точности повторяет его слова, обращаясь к Братству.

- Он сказал: "Мэбс, дорогая, где эта чертова бумага?’ Я подумал, что он имел в виду, что The Times изучает рынок недвижимости Шотландии, поэтому я сказал: ”Куда бы вы это ни положили, когда привезли из посольства ".

“Но он не имел в виду The Times”, - сказал Бразерхуд.

“ Он подошел к стойке... Там... ” Она посмотрела на нее, но не показала, потому что боялась придать этому жесту слишком большое значение. “ И взял себе. Die Presse. Со стеллажа, где хранится Presse. До конца каждой недели. Он любит, чтобы я сохраняла последние номера. Потом он ушел, - закончила она, стараясь, чтобы все это звучало совершенно нормально, как, конечно, и было.

- Он вообще смотрел на нее, когда вынимал?

“ Только дату. Нужно проверить.

- Как ты думаешь, для чего ему это было нужно?

“ Может быть, там был ночной фильм. ” Магнус никогда в жизни не ходил на ночной фильм. “Может быть, он хотел что-нибудь почитать в кафе”. Без денег, подумала она, заполняя пустоту молчания Братства. “Может быть, он хотел отвлечься. Как и все мы, возможно. Был. Любой мог бы, когда переживает тяжелую утрату ”.

“ Или свободным, ” предположил Бразерхуд. Но в остальном он ей не помог.

“В любом случае, он был так расстроен, что выбрал не тот день”, - весело сказала она, завершая разговор.

- Ты смотрела, не так ли, дорогая?

- Только когда я выбрасывал мусор.

- Когда ты это делал? - спросил я.

-Вчера.

- Который из них он взял?

“ В понедельник. Все было трехдневной давности. Я имею в виду, что, очевидно, он был в сильном шоке.

-Очевидно.

“Ладно, его отец не был великой любовью всей его жизни. Но он все равно был мертв. Никто не может быть рациональным, когда происходит подобное. Даже Магнус.

“ И что он сделал дальше? После того, как посмотрел на дату и выбрал не тот день?

“ Он вышел. Как я тебе и говорил. На прогулку. Ты не слушаешь. Ты никогда не слушал.

- Он сложил его? - спросил я.

“ В самом деле, Джек! Какая разница, как кто-то несет газету?

“Просто прикрой свое эго на минутку и ответь. Что он с ним сделал?”

-Свернул его.

-А потом?

“ Ничего. Он нес это. В руке.

- Он снова унес его с собой?

“ Сюда, в дом? Нет.

- Откуда ты знаешь, что он этого не делал?

- Я ждал его в холле.

“И ты заметил: никакой газеты. Никакой свернутой газеты, сказал ты себе.”

- Да, чисто случайно.

“ Между прочим, ничего, Мэри. Тебе пришло в голову посмотреть. Ты знала, что он ушел с ним, и сразу заметила, что он вернулся без него. Это не случайно. Это шпионаж за ним”.

- Доставляй себе удовольствие.

Он был зол. “ Это тебе придется угождать, Мэри, ” сказал он громко и медленно. “Тебе придется доставить удовольствие брату Найджелу примерно через пять минут. У них судороги, Мэри. Они видят, как земля снова разверзается у них под ногами, и не знают, что делать. Они буквально не знают, что делать.”Его гнев прошел. Джек мог это сделать. “А позже — как только у вас появилась возможность — вы случайно обыскали его карманы. И его там не было”.

- Я не искал это, я просто заметил, что оно пропало. И да, его там не было”.

- Он часто выходит на улицу со старыми газетами?

“Когда ему нужно быть в курсе событий — по работе — он добросовестный офицер — он берет с собой газету”.

-Свернутый?

-Иногда.

- Вернуть их когда-нибудь?

- Насколько я помню, нет.

- Ты когда-нибудь говорил ему об этом?

“Нет”.

“Он для тебя?”

“ Джек. У него такая привычка. Послушай, я не собираюсь устраивать с тобой супружеский скандал!

- Мы не женаты.

“Он сворачивает газету и ходит с ней. Так ребенок носит палку или что-то в этом роде. Как одеяло или что-то в этом роде. Как его поло. Вот. В кармане у него были поло. Это одно и то же”.

- Всегда указываешь неправильную дату?

“Не всегда — не придавай всему такого значения!”

-И всегда проигрывает?

“ Джек, прекрати. Просто прекрати. Ладно?

“ Он делает это по какому-нибудь особому случаю? Полнолуние? Последняя среда месяца? Или только когда умирает его отец? Вы заметили в этом закономерность? Продолжай, Мэри, у тебя получилось!”

Бей меня, подумала она. Схвати меня. Все лучше, чем этот ледяной взгляд.

“Иногда он встречает П.”, - сказала она, стараясь говорить так, словно успокаивала избалованного ребенка. “Джек, ради Бога, он управляет Joes, он живет этой жизнью, ты обучил его! Я не спрашиваю его, какие у него трюки, что он с кем делает. Я тоже обучен!”

— А когда он вернулся - каким он был?

“Он был в полном порядке. Спокоен, абсолютно спокоен. Я чувствовал, что он вышел из себя. Он был абсолютно хорош во всех отношениях”.

- Пока его не было, вам никто не звонил?

“Нет”.

- Послеэтого ни одного?

“ Один. Очень поздно. Но мы не ответили.

Не часто ей приходилось видеть Джека удивленным. Сейчас он почти удивился. - Ты не ответил на звонок?

- А почему мы должны это делать?

“ А почему бы и нет? Это его работа, как ты сказал. Его отец только что умер. Почему ты не подходишь к телефону?”

- Магнус сказал не делать этого.

- Почему он сказал “не делай этого”?

- Мы занимались любовью! - сказала она и почувствовала себя худшей шлюхой на свете.

Гарри снова маячил в дверном проеме. На нем был синий комбинезон, а лицо раскраснелось от напряжения. В руке он держал длинную отвертку и выглядел постыдно радостным.

“ Не хотите ли ненадолго подняться наверх, мистер Бразерхуд? - спросил он.


Это похоже на нашу спальню перед распродажей одежды для жен дипломатов, с нашей старой одеждой по всей кровати, подумала она. “Магнус, дорогой, тебе действительно нужны три поношенных кардигана?” Одежда на стульях. На туалетном столике и вешалке для полотенец. Мой летний блейзер, который я не надевала с самого Берлина. Смокинг Магнуса висел на зеркале cheval, как сохнущая шкура. На полу ничего не было, потому что пола не было. Фергюс и Джорджи сняли ковер и большую часть половиц под ним и сложили их, как бутерброды, под окном, оставив балки и отдельные доски для дорожки. Они разобрали на куски прикроватные лампы, прикроватную мебель, телефон и радиоприемник для пробуждения. В ванной снова был пол, и панель в ванне, и аптечка, и наклонная дверь на чердак, которая вела на наклонный чердак, где Том прятался целых полчаса на прошлое Рождество, играя в Убийство, и чуть не умер от страха из-за того, что был таким храбрым. У раковины Джорджи разбирала вещи Мэри. Свой крем для лица. Диафрагму.

“То, что принадлежит тебе, для них принадлежит ему, дорогая, и наоборот”, - сказал бразерхуд, когда они остановились, чтобы заглянуть внутрь из дверного проема без дверей. “Нет его и ее отношений, только не для них — их не может быть”.

- И для тебя тоже, - сказала она.

Спальня Тома находилась через коридор от их спальни. Его сияющий Супермен лежал, растянувшись на кровати, вместе со своими тридцатью одним Смурфиком и тремя Тиггерами. Стол для предвыборной кампании ее отца был отодвинут к стене. Сундук с игрушками был выдвинут на середину пола, открывая мраморный камин позади. Это был прекрасный камин. Департамент строительства хотел обшить его досками, чтобы уменьшить сквозняки, но Магнус им не позволил. Вместо этого он купил этот старый сундук, чтобы поставить его поперек проема, оставив над ним видимой каминную доску, чтобы у Тома мог быть свой собственный кусочек старой Вены. Теперь камин был свободен, и девушка Джорджи почтительно преклонила перед ним колени в своей тунике борца за свободу стоимостью в пятьдесят гиней. А перед Джорджи лежала белая обувная коробка со снятой крышкой, а внутри обувной коробки был сверток из тряпья, а вокруг него - несколько свертков поменьше.

“ Мы нашли это на выступе над решеткой, сэр, ” сказал Фергюс. - Там, где он соединяется с основным дымоходом.

- На нем ни пылинки, - сказала Джорджи.

“ Протяни руку, и он там, - сказал Фергюс. - Чертовски удобно.

“Тебе даже не нужно по-настоящему выпячивать грудь, когда ты наловчишься”, - сказала Джорджи.

“Видели это раньше?” Спросил Бразерхуд.

“Это явно что-то от Тома”, - сказала Мэри. “Дети все спрячут”.

“ Видели это раньше? Братство повторило.

“Нет”.

- Знаешь, что в нем?

- Как я мог, если я этого не видел?

-Запросто.

Братство не наклонилось, а протянуло руки. Джорджи передал коробку ему, и Братство отнесло ее к столу, где Том делал свою спирографию, свой конструктор Lego и свои бесконечные рисунки немецких самолетов, сбиваемых на фоне роскошного заката, с семьей на заднем плане, все машут руками, все в полном порядке. Братство сначала выбрало самый большой сверток, и они смотрели, как он начал разворачивать его, но передумал.

“ Вот, ” сказал он, протягивая его Джорджи. - Женские пальчики.

Она одна из его любовниц, внезапно поняла Мэри. Она удивилась, почему, черт возьми, это не пришло ей в голову раньше.

Джорджи элегантно поднялась во весь рост, подняла одну ногу, другую и, заправив прямые волосы за уши, принялась своими женскими пальцами разматывать полоски простыни, которые, как сказал Магнус, ему нужны для машины, обнажив, наконец, маленькую, умно выглядящую камеру с хитроумным стальным ремнем безопасности вокруг нее. А после камеры - что-то вроде телескопа с кронштейном на нем, который, когда вы вытягиваете его на всю длину, образует подставку, к которой вы можете прикрутить камеру лицевой стороной вниз на фиксированном расстоянии для фотографирования документов на предвыборном столе вашего тестя. После телескопа последовала череда пленок, линз, фильтров, колец и прочего оборудования, которое она не могла идентифицировать сразу. А под ними блокнот из тонкой матерчатой бумаги со столбцами цифр на верхнем листе и толстыми прорезиненными краями, так что видна была только верхняя страница. Мэри знала тип бумаги. Она работала над ним в Берлине. Он сморщивался, превращаясь в папоротник, стоило поднести к нему спичку. Подушечка была наполовину использована. Под блокнотом снова был старый военный блокнот для записей в картонной обложке с пометкой “Собственность WD”, обозначающей Военное министерство, и состоящий из линованной бумаги без надписей, покрытой пятнами военного качества. А внутри, когда Братство продолжило поиски, обнаружились два давленых красных цветка преклонного возраста, маки, но, возможно, просто розы, она не была полностью уверена, и, во всяком случае, к тому времени она уже кричала.

“Это для Фирмы! Это за его работу для вас!”

“ Конечно, это так. Я скажу Найджелу. Без проблем.

“Только потому, что он не сказал мне об этом, это не значит, что это неправильно! Это на случай, если его посадят с документами в доме! По выходным!” И затем, осознав, что она сказала: “Это для его Друзей - если они принесут ему документы, ты, дурак! Если Грант принесет, и он должен вернуть их в кратчайшие сроки! Что в этом такого чертовски зловещего?”

Фергюс перебирал пальцами наполовину использованный блокнот, поворачивая его снова и снова, поворачивая в луче углового фонаря Тома.

“Честно говоря, больше похоже на ваш чешский, сэр”, - сказал Фергюс, поворачивая блокнот к свету. “Это мог быть русский, но, честно говоря, я думаю, что чешский более вероятен. Да, - любезно сказал он, когда его взгляд уловил какую-то необъяснимую особенность резинового края. “ Вот и все. Чешский. Имейте в виду, это только там, где их делают. Кто их раздает - это другой вопрос. Особенно в наши дни ”.

Братство больше интересовали засушенные цветы. Он положил их на ладонь и смотрел на них так, словно они предсказывали его будущее.

“Я думаю, ты плохая девочка, Мэри”, - сказал он намеренно. “Я думаю, ты знаешь намного больше, чем сказала мне. Я не думаю, что он в Ирландии или на чертовых Багамах. Я думаю, что там было много дыма. Я думаю, что он плохой человек, и мне интересно, хорошо ли вам вместе”.

Всякое стеснение покинуло ее. Она закричала: “Ты дерьмо!” - и ударила его открытой ладонью, но он блокировал ее. Он обнял ее и оторвал от земли, как будто у нее не осталось ног. Он повел ее по коридору в спальню фрау Бауэр, которая была единственной комнатой, еще не разнесенной вдребезги. Он бросил ее на кровать и стащил с нее туфли точно так же, как делал это раньше в убогой конспиративной квартирке, где занимался сексом. Он завернул ее в гагачье одеяло, превратив в смирительную рубашку. Затем он лег на нее, заставляя подчиниться, пока Джорджи и Фергюс смотрели. Но каким-то удивительным образом, несмотря на все эти выходки и театральные представления, Джек Бразерхуд все еще умудрялся держать в левом кулаке два спрессованных мака и не выпускал их из рук, даже когда дверной звонок раздался снова, один долгий звонок для начальства.

OceanofPDF.com


4

“Небудь выше драки”, - написал Пим сам себе на отдельном листе бумаги. “Писатель - король. Он должен с любовью смотреть сверху вниз на свой объект, даже если этот объект - он сам”.

Жизнь началась с Липси, Том, и Липси случилась задолго до того, как появился ты или кто-то другой, и задолго до того, как Пим достиг того возраста, который Фирма называет брачным. До появления Липси все, что запомнилось Пиму, - это бесцельный поход по разноцветным домам и много криков. После нее все, казалось, текло в одном неудержимом направлении, и все, что ему нужно было делать, это сидеть в своей лодке и позволять течению нести его. От Липси к Поппи, от Рика к Джеку - все это было одним веселым потоком, как бы сильно он ни извивался и ни разделялся по пути. И не только жизнь, но и смерть началась с нее, потому что на самом деле именно мертвое тело Липси заставило Пима двигаться, хотя он никогда этого не видел. Другие видели это, и Пим мог бы совершить это путешествие, потому что оно находилось на колокольном дворе, и его никто не прикрывал целую вечность. Но в то время малышка переживала период брезгливости и эгоцентризма, и у нее было представление, что если он этого не увидит, то, возможно, она вовсе не мертва, а притворяется. Или что ее смерть была наказанием ему самому за участие в недавнем убийстве белки в пустом бассейне. Охотой руководил учитель математики с выпученными глазами по имени Корбо Ворон. Когда белка была надежно поймана, Корбо послал трех мальчиков с хоккейными клюшками вниз по лестнице к бассейну, и Пим был одним из них. “Давай, Пимми. Отдай это ему!” - настаивал Корбо. Пим наблюдал, как искалеченное существо, прихрамывая, приближается к нему. Напуганный его болью, он нанес ему сильный удар, сильнее, чем намеревался. Он видел, как оно катапультировалось к следующему игроку и замерло. “ Молодец, Пимми! Отличный стрелок.

Другой его мыслью было, что банда Сефтона Бойда выдумала все это, чтобы подразнить его, что всегда возможно. Поэтому в качестве временной меры Пим взял на себя кабинетную работу по сбору описаний и формированию, в том первом порыве, прежде чем в школе воцарилась тишина, мысленного представления о ней, которое, вероятно, было таким же четким, как у любого другого человека. Она лежала в позе бегущей, боком на каменных плитах, ее передняя рука была направлена к финишной черте, а задняя нога была направлена не в ту сторону. Сефтон Бойд, который сделал первое наблюдение и предупредил директора школы во время школьного завтрака, на самом деле подумал, что она was бегает, сказал он, пока не увидел подкашивающуюся ногу. Он подумал, что она выполняет специальное упражнение на боку, что-то вроде толчка ногами при езде на велосипеде. И он подумал, что кровь вокруг нее была накидкой или полотенцем, на котором она лежала, пока не заметил, что к нему прилипли старые листья каштана, которые не сдувало ветром. Он не подходил близко, потому что белл-ярд был недоступен даже для шестиклассников из-за опасной крыши над ним. И его не вырвало, хвастался он, потому что у нас, Сефтон-Бойдов, просто огромные участки земли, а я много стрелял со своим отцом и привык постоянно видеть кровь и внутренности. Но он действительно взбежал по лестнице шестиклассницы к окну башни, из которого, как позже сказала полиция, она выпала; должно быть, она высунулась, чтобы что-то сделать. И, должно быть, это было что-то срочное и важное, из-за чего она высунулась наружу, потому что на ней была ночная рубашка, поскольку она посреди ночи проехала на велосипеде милю от Переполненного дома. Ее велосипед с клетчатым чехлом на седле все еще был прислонен к мусорному баку за кухней.

Теория Сефтона Бойда, взволнованно почерпнутая из образа жизни его отца, заключалась в том, что она была пьяна. За исключением того, что он называл ее не “она”, а “Говнючка”, что было остроумной игрой его банды в отношении Липпшица. Но опять же, как он предполагал в течение некоторого времени, Шитлипс, возможно, был немецким шпионом, который проскользнул на вышку, чтобы отправлять сообщения после отключения электричества, сэр. Потому что из окна башни вы можете видеть дорогу через долину к гнезду Куропаток, так что это было бы отличное место для подачи сигналов немецким бомбардировщикам, сэр. Беда была в том, что у нее не было с собой никакого фонаря, кроме велосипедного фонаря, который все еще был надежно закреплен на руле. Так что, возможно, она спрятала его у себя во влагалище, которое, по утверждению Сефтона Бойда, было отчетливо видно, потому что при падении с нее сорвало ночную рубашку.

Таким образом, в то утро ходили слухи, пока Пим стоял на изящном деревянном сиденье туалета для персонала, который он превратил в свое убежище после первого фурора, и, затаив дыхание, краснел и бледнел перед зеркалом в серии озадаченных попыток придать своему лицу соответствующее выражение своего горя. Достав из кармана швейцарский армейский перочинный нож, он отпилил кусочек чуба в качестве своего рода бесполезной дани уважения, а затем слонялся без дела, возясь с кранами и надеясь, что его кто-нибудь ищет. Где Пим? Пим сбежал! Пим тоже мертв! Но Пим не убежал и не был мертв, и в хаосе, вызванном тем, что тело Липси лежало на Белл-ярде, а "скорая помощь" и полиция прибыли, никто никого не искал, и меньше всего в туалете для персонала, который был самым запретным местом в школе, настолько запретным, что сам Сефтон Бойд благоговел перед ним. Занятия отменили, и что вам полагалось делать после всех этих криков и суматохи, так это тихо идти в свою классную комнату и делать ревизию - если только, как Пим, вы не были во втором классе, окна которого выходили на Белл-ярд, и в этом случае вы не должны были идти в зал искусств. Это была переоборудованная хижина Ниссена, построенная канадскими солдатами, где Липси преподавала музыку, живопись и драматургию, а также проводила лечебные упражнения для мальчиков с плоскостопием. Там же она печатала на машинке и занималась бумажной работой в качестве школьного догсбоди: собирала плату за обучение, оплачивала школьные счета для казначея, заказывала такси для мальчиков из класса конфирмации и, как это делают такие люди, практически управляла заведением в одиночку, без всяких денег. Но Пим тоже не пошел в зал искусств, хотя у него была незаконченная модель "Дорнье" из бальзы, над которой он мог поработать перочинным ножом, а также наполовину готовый план переписать несколько малоизвестных стихотворений из старой книги и заявить, что они его собственные. Что ему нужно было сделать, когда он наберется смелости и наступит подходящий момент, так это вернуться в Переполненный Дом, где он жил до сих пор с Липси и одиннадцатью другими мальчиками из Переполнения. Пока он не сделает этого и не предпримет что-нибудь с письмами, он никуда не осмелится пойти, потому что Рик вернется в тюрьму.

То, как он ввязался в это дело, как он приобрел подготовку, которая должна была сослужить ему хорошую службу в этой его первой тайной операции, было в значительной степени историей его жизни на данный момент, которая длилась десять лет и три семестра обучения в школе-интернате.


Даже сегодня пытаться проследить за Липси в жизни Пима - все равно что преследовать блуждающий огонек в непроходимых зарослях. Для Перси Лофта, теперь уже покойного, она была просто невыносимой — он называл ее “выдумкой Титча”, что означало "мое изобретение", "моя выдумка", "мое ничто". Но Перси, великий юрист, при необходимости мог бы придумать Эйфелеву башню после того, как ударился об нее носом. Это была его работа. И это несмотря на показания Сид и других, что именно сам Перси впервые воспользовался ею, Перси, который представил ее суду еще в темные века, до рождения Пима. Мистер Маспол, это чудо с книгами — также теперь переданное — по понятным причинам поддержало Перси. Он бы так и сделал. Он сам был по уши в этом бизнесе. Даже Сид, единственный оставшийся в живых источник, не намного полезнее. Она была немкой ростом четыре на два, сказал он, используя ласковый сленг кокни, рифмующий еврейку. Он подумал, что она родом из Мюнхена, а могла быть и из Вены. Она была одинока, Титч. Обожала детей. Обожала тебя. Он не говорил, что она обожала Рика, но в суде это воспринималось как должное. Она была Прелестна, и с точки зрения придворной этики именно для этого и существовали Красавицы: быть замеченной Риком и купаться в его славе. И Рик по своей доброте заставил ее выучиться на секретаря и получить квалификацию, говорит Сид. А твоя Дороти, она была лучшего мнения о Липси и научила ее английскому, что и предполагалось, говорит Сид, после чего он замолкает, замечая только, что это позор и мы все должны извлечь из этого урок, и, возможно, твой отец слишком усердствовал с ней, потому что у нее никогда не было твоих преимуществ. Да, признает он, она была красавицей. И в ней была капля классности, которой у некоторых других, давайте посмотрим правде в глаза, не всегда было, Титч. И она любила пошутить до тех пор, пока не начала думать о своей бедной семье и о том, что сделали с ними эти придурки.

Мои тайные проверки послужного списка оказались не более поучительными. Оказавшись в Регистратуре во время работы ночным дежурным не так уж много лет назад, я поискал Липпшиц, которую звали Энни, прямо по общему справочнику, но не нашел ни одного варианта написания. Старик Динкель из Вены, который возглавляет отдел кадров австрийской службы безопасности, недавно провел аналогичный поиск для меня, когда я рассказал ему историю; то же самое в другом случае сделал его немецкий коллега в Кельне. Оба сообщили об отсутствии следов.

Однако в моей памяти от нее не осталось и следа. Она высокая, мягковолосая, жизнерадостная девушка с большими испуганными глазами и какой-то волнистой походкой, ничто не происходит медленно. И я помню — должно быть, это были летние каникулы в каком-то доме, где мы временно приютились, — я помню, как Пим больше всего на свете жаждал увидеть ее обнаженной и посвящал часы своего бодрствования тому, чтобы придумать это. О чем Липси, должно быть, каким-то образом догадалась, потому что однажды днем предложила ему разделить с ней ванну, чтобы сэкономить горячую воду. Она даже отмерила воду рукой: патриотам разрешалось пять дюймов, а Липси никогда не была меньше, чем патриоткой. Обнаженная, она наклонилась и позволила мне наблюдать за собой, пока опускала руку в ванну, я уверен, что она это сделала, и снова вытаскивала ее: “Смотри, Магнус!” — показывая мне мокрую растопыренную ладонь, — “как мы можем быть уверены, что не помогаем немцам”.

По крайней мере, я в это искренне верю, хотя, как ни стараюсь, по сей день не могу вспомнить, как она выглядела. И я знаю, что в том же доме или похожей на него ее комната находилась напротив комнаты Пима через коридор, и что в ней был ее картонный чемодан и фотографии ее бородатого брата и серьезных сестер в черных шляпах и серебряных рамках, которые стояли, как крошечные полированные надгробия, на ее туалетном столике. И еще была комната, где она кричала на Рика и предупреждала его, что скорее умрет, чем станет воровкой, и где Рик смеялся своим хриплым сочным смехом, который длился дольше, чем нужно, и снова делал все хорошо до следующего раза. И хотя я не помню ни одного урока, она, должно быть, учила Пима немецкому, потому что годы спустя, когда он официально начал изучать язык, он обнаружил, что обладает хранилищем информации о ней —Аарон вар майн Брудер. Mein Vater war Architekt— все в том же прошедшем времени, к которому она сама к тому времени принадлежала. Еще позже он понял, что, когда она назвала его своим Менхляйном, она имела в виду своего “маленького монаха” и имела в виду трудный путь Мартина Лютера — “маленький монах, иди своей дорогой”, - тогда как в то время он думал, что она представила его в роли привязанной обезьяны шарманщика, а Рика - в роли его шарманщика. Это открытие бесконечно повысило его самоуважение, пока он не понял, что она говорила ему, что он должен обойтись без нее.

И я знаю, что она была с нами в Раю, потому что без Липси не было Рая. Рай представлял собой золотую страну между Джеррардс-Кросс и морем, где Дороти надевала ангорский пуловер для глажки и синее пальто из ольстера для покупок. Рай был тем местом, куда Рик и Дороти сбежали после своего скоропалительного брака, Метроленд новых начинаний и захватывающего будущего, но я не помню ни одного дня, чтобы Липси не барахталась где-нибудь на краю или не говорила мне, что правильно, а что нет, голосом, против которого я не возражал. В часе езды на автомобиле "Бентли" на восток лежал Таун, а в Городе - Вест-Энд, и именно там у Рика был свой офис; в офисе висела большая тонированная фотография дедушки Т.П. в ожерелье мэра, и именно в офисе Рик задерживался допоздна, что было лучшим для младенца Пима, потому что ему разрешалось забираться в кроватку Дороти и согревать ее, она была такой маленькой и дрожала даже для ребенка. Иногда Липси оставалась с нами, иногда она уезжала в Лондон с Риком, потому что ей нужно было пройти квалификацию и, как я теперь понимаю, оправдать свое собственное выживание, когда так много представителей ее вида были мертвы.

Paradise представлял собой вереницу блестящих скаковых лошадей, которых Сид называл “neverwozzers”, и череду еще более блестящих Bentley, которые, как и дома, изнашивались так же быстро, как и кредит, на который они были куплены, и их приходилось менять с поразительной быстротой на еще более новые и дорогие модели. Иногда "Бентли" были настолько драгоценны, что их приходилось загонять за дом и прятать в саду за домом из опасения, что они могут запятнаться от взглядов Неверных. В другое время Пим возил их со скоростью тысяча миль в час, сидя на коленях у Рика, по песчаным неубранным дорогам, вдоль которых стояли бетономешалки, нажимая на большой глубокий гудок строителям, в то время как Рик кричал: “Как дела, ребята?” - и приглашал их всех вернуться в дом на бокал шампанского. И Липси сидела рядом с нами на пассажирском сиденье, прямая, как кучер, и такая же отстраненная, пока Рик не решил заговорить с ней или пошутить. Тогда ее улыбка была подобна праздничному солнечному свету, и она любила нас обоих.

Раем был также Санкт-Мориц, откуда родом швейцарские армейские перочинные ножи, хотя каким-то образом Bentley и те две довоенные зимы в Швейцарии слились в моей памяти в одно место. Даже сегодня мне достаточно понюхать кожаный салон роскошного автомобиля, и я охотно переношусь в гостиные великолепного отеля Санкт-Мориц на волне безудержной любви Рика к фестивалям. Кульм, Сувретта—хаус, Гранд-Пим знал их как единый гигантский дворец с разными наборами слуг, но всегда одним и тем же двором: личным хозяйством Рика, состоящим из шутов, акробатов, советников и жокеев; он почти никуда не ходил без них. Днем итальянские швейцары длинными метлами счищали снег с ваших ботинок каждый раз, когда вы входили в распашные двери. По вечерам, пока Рик и придворные пировали с местными красавицами, а Дороти слишком уставала, Пим шел за руку с Липси по заснеженным аллеям, сжимая в кармане перочинный нож и притворяясь перед самим собой каким-то русским принцем, защищающим ее от всех, кто смеялся над ее серьезностью. А утром, рано встав, он на цыпочках выходил без сопровождения на лестничную площадку и смотрел вниз через перила на армию своих слуг, трудившихся в большом зале под ним, вдыхая застоявшийся сигарный дым, женские духи и восковую полировку, которая блестела, как роса, на паркете, когда они полировали его длинными взмахами швабр. И именно так с тех пор пахли "Бентли" Рика: красавицами, пчелиным воском, дымом его миллионерских сигар. И очень слабо - от катания на санях по морозному лесу рядом с Липси, от холода и лошадиного навоза, пока она болтала по-немецки с кучером.

Снова вернулись домой, и Рай - это пирамиды полированных мандаринов в серебряной обертке, и розовые люстры в столовой, и шумные поездки на дальние ипподромы, чтобы блеснуть значками наших Владельцев и посмотреть, как проигрывают neverwozzers, и крошечный черно-белый телевизор в огромном корпусе красного дерева, по которому показывали лодочные гонки на фоне неба в белых пятнах, а когда мы смотрели "Гранд Нэшнл", лошади были так далеко, что Пим удивлялся, как они вообще нашли дорогу домой, но, боюсь, теперь "Рикс" очень часто этого не делал, вот почему Сид называла их "нэшнл Нэшнл". neverwozzers. И крикет в саду с Сидом, шесть пенсов, если он не выбьет Титча шестью мячами. И боксировал в гостиной с Морри Вашингтоном, придворным экспертом по боевым искусствам, потому что Морри был нашим министром искусств: он разговаривал с Бадом Фланаганом и пожимал руку Джо Луису, он играл роль марионетки фокусника для Человека с рентгеновскими глазами. И когда мистер Маспол, великий бухгалтер, вытаскивал у тебя из ушей полкроны, хотя мистер Маспол никогда не был моим любимцем; слишком часто приходилось заставлять меня заниматься арифметикой в голове. И наблюдал, как сахарные ручки исчезают из-под легальной шляпы Перси Лофт: они превращались в фикцию прямо у меня на глазах. И бегали по саду на плечах жокеев в жилетах, у которых были такие имена, как Билли, Джимми, Гордон и Чарли, и которые были лучшими волшебниками в мире, лучшими эльфами, и читали все мои комиксы, и оставляли мне свои, когда дочитывали их.

Но всегда где-нибудь на этом конкурсе я все еще вижу Липси, то маму, то машинистку, музыкантшу, игрока в крикет и всегда личного наставника Пима по нравственности, мечущуюся по дальнему полю в погоне за большим уловом, в то время как все кричат ей “Ахтунг!” и “Упси, следи за клумбами!” Именно в Раю Рик отвесил молодому Пиму пощечину новеньким футбольным мячом в натуральную величину, это было все равно, что получить удар изнутри от всех "Бентли" сразу, от той же кожи, движущейся с той же головокружительной скоростью. Когда он пришел в себя, Дороти склонилась над ним с зажатым в зубах носовым платком, всхлипывая: “О, не надо, пожалуйста, Боже милостивый, не надо”, потому что кровь была повсюду. Футбольный мяч всего лишь порезал ему лоб, но Дороти настаивала, что он засунул все глазное яблоко глубоко ему в голову и больше никогда оттуда не вытаскивал. Бедное сердечко, она была слишком напугана, чтобы стереть кровь, поэтому Липси пришлось сделать это за нее, потому что Липси могла прикасаться ко мне так же, как прикасалась к раненым животным и птицам. С тех пор я никогда не встречал женщину, в руках которой было бы столько прикосновений. И теперь я верю, что это было то, что я значил для нее: вещь, к которой можно прикасаться, лелеять и защищать, после того, как у нее забрали все остальное. Я был ее надеждой и любовью в позолоченной тюрьме, где Рик держал ее.

В Раю, когда Рик был в резиденции, ночи не было, и никто не ложился спать, кроме Дороти, самозваной Спящей Красавицы при дворе. Пим мог присоединиться к фестивалю в любое удобное для него время, и вот они все были там, Рик, и Сид, и Морри Вашингтон, и Перси Лофт, и мистер Маспол, и Липси, и жокеи, лежали на полу среди куч денег, наблюдая, как шарик рулетки прыгает по жестяным стенам, в то время как ТП в своих регалиях смотрел на них сверху вниз, так что, должно быть, в домах тоже висели его фотографии. И я вижу, как мы все танцуем под граммофон и рассказываем истории о шимпанзе по имени Малышка Одри, которая смеялась над шутками, которые были за пределами интеллектуальной досягаемости Пима. Но он смеялся громче всех, потому что учился быть приятным, с забавными голосами, поступками и анекдотами, чтобы сделать себя привлекательным. В Paradise все любили друг друга, потому что однажды Пим застал Липси сидящей на коленях у Рика, а в другой раз он танцевал с ней щека к щеке, с сигарой в зубах, и пел ”Under the Arches" с закрытыми глазами. И было жаль, что Дороти снова слишком устала, чтобы надеть пеньюар с оборками, который купил ей Рик, - розовый для Дороти, белый для Липси, — спуститься вниз и немного повеселиться. Но чем громче Рик звал ее наверх, тем крепче спала Дороти, в чем Пим убедился сам, когда по указанию Рика его послали поговорить с ней. Он постучал, но никто не ответил. Он на цыпочках подошел к огромной кровати и смахнул с ее щеки то, что поначалу выглядело как паутина. Он что-то прошептал ей, затем попытался докричаться до нее, но безрезультатно. Вернувшись вниз, он сообщил, что Дороти плакала во сне. Но на следующее утро все снова было в порядке, потому что они лежали втроем в постели с Риком посередине, и Пиму разрешили пристроиться рядом с Липси, пока Дороти спускалась вниз и готовила тосты, а Липси серьезно прижимала его к себе и бросала на него обеспокоенный, нравственный взгляд, который, как я полагаю, был ее способом сказать мне, что она стыдится своей слабости и увлеченности и хочет загладить это своей заботой обо мне.

В Раю, это правда, Рик рычал, но никогда на Пима. Он ни разу не повысил на меня голос; его воля была достаточно сильной и без этого, а любовь - еще сильнее. Он рычал на Дороти, он уговаривал и предупреждал ее о вещах, которых Пим не мог понять. Не раз он тащил ее к телефону и заставлял разговаривать с людьми — с дядей Мейкписом, в магазины и с другими, кто нам так или иначе угрожал, и только Дороти могла их успокоить, потому что Липси отказывалась это делать, да и акцент у нее был неправильный. Теперь я верю, что тогда Пим впервые услышал имя Вентворт, потому что помню, как Дороти для храбрости держала меня за руку, когда говорила миссис Вентворт, что с деньгами все будет в порядке, если только все перестанут настаивать. Таким образом, имя Вентворт с самого начала было отвратительным для Пима. Оно стало синонимом страха и конца всему.

“ Кто такой Вентворт? - Спросил Пим Липси, и это был единственный раз, когда она попросила его помолчать.

И я помню, что Дороти знала имена всех операторов на бирже, и чем занимаются их мужья и женихи, и в какой школе учатся их дети, потому что, когда она оставалась наедине с Пимом и шейки в своем ангорском пуловере, она снимала белую телефонную трубку и мило болтала с ними, она, казалось, находила утешение в мире бесплотных голосов. Рик тоже рычал на Липси, когда она сопротивлялась ему, и теперь я думаю, что по мере того, как я рос, она сопротивлялась ему все больше. А иногда он рычал на Дороти и Липси вместе, заставляя их плакать одновременно, пока они все не залатывали это на огромной кровати, где он ел тост на завтрак и капал маслом на розовые простыни. Но никто не обижал Пима и не заставлял его плакать. Я думаю, даже в те дни Пим понимал, что Рик сравнивал свои отношения с женщинами с его отношениями с Пимом, и находил их ничтожными по сравнению с ним. Иногда Рик брал Дороти и Липси покататься на коньках. На Рике был черный фрак и белый галстук, но Дороти и Липси были одеты как участники пантомимы, каждая держала его под руку и избегала смотреть друг другу в глаза.


Падение произошло в темноте. В последнее время мы часто переезжали с места на место, что, должно быть, было головокружительным восхождением на местном рынке недвижимости, и нашим дворцом того времени был особняк на холме, а день был мрачным зимним днем накануне Рождества. Пим делал бумажные украшения вместе с Липси, и у меня есть идея, что если бы я когда-нибудь смог найти это место, если бы к настоящему времени это не муниципальный район или объездная дорога, они все еще висели бы там точно так, как мы их оставили, звезды Давида и звезды Вифлеема — она точно научила меня различать — мерцающие в огромных пустых комнатах. Сначала в огромной детской Пима погас свет, потом погас электрический камин, потом его новенький десятиколейный электропоезд Hornby O перестал работать, потом Липси издала что-то вроде визга и исчезла. Пим спустился вниз и открыл ореховую крышку новенького роскошного коктейльного шкафа Рика. Зеркальный интерьер отказывался загораться, и он не включал “Кто-то на кухне с Дайной”.

Внезапно во всем доме медные шарики барометрических вечных часов оказались единственной вещью, сохранившей свою энергию. Пим побежал на кухню. Ни Печенья, ни мистера Роли, садовника, чьи дети крали его игрушки, но их нельзя было винить, потому что у них не было его преимуществ. Он снова взбежал наверх и, чувствуя сильный холод, срочно обследовал длинные коридоры, зовя “Липси, Липси”, но никто не ответил. Из арочного окна с витражным стеклом на лестничной площадке он выглянул в сад и разглядел черные машины на подъездной аллее. Не "Бентли", а две полицейские "Уолсли". И водители-полицейские в фуражках с козырьками, сидящие за рулем. И мужчины в коричневых макинтошах, стоящие вокруг них и разговаривающие с мистером Роли, пока Куки комкала свой носовой платок и заламывала руки, как дама из пантомимы "Сумасшедшая банда", на которую Рик водил суд всего неделю назад. Теперь я знаю, что люди в осаде поднимаются наверх, что, возможно, объясняет, почему реакцией Пима было взбежать по узкой лестнице на чердак. Там он нашел Рика в большой суматохе, с папками и бумагами на полу вокруг него, и он загружал их охапками в старый облупленный зеленый картотечный шкаф, который Пим за все свои исследования никогда раньше не видел.

“Электричество отключено, Липси напугана, приехала полиция, и они в саду арестовывают мистера Роли”, - на одном дыхании сообщил Пим Рику.

Он повторил это несколько раз, с каждым разом громче, из-за важного момента своего сообщения. Но Рик его не услышал. Он метался между бумагами и шкафом, загружая ящики. Тогда Пим подошел к нему и сильно ударил его по предплечью, изо всех сил по мягкому месту чуть выше стальной пружины, которую он носил, чтобы держать рукав шелковой рубашки прямым, а Рик повернулся к нему, и его рука занеслась, чтобы ударить его, и его лицо стало похоже на лицо мистера Роли, когда он собирался в последний раз сильно ударить по бревну, чтобы расколоть его: красное, напряженное и влажное. Затем он присел на корточки и схватил Пима за плечи своими толстыми, сложенными чашечкой руками. И его лицо обеспокоило Пима гораздо больше, чем взмах топора, потому что в его глазах был испуг и слезы, о которых не подозревало остальная часть его лица, а голос был ровным и святым.

“Никогда больше не бей меня, сынок. Когда меня будут судить, как будут судить нас всех, Бог будет судить меня за то, как я обращался с тобой, не скрывай этого ”.

- Почему здесь полиция? - спросил Пим.

“ У твоего старика временная проблема с ликвидностью. Теперь расчисти путь к тому шкафу и открой нам дверцу, как хороший парень. Быстрее”.

Шкаф находился в углу за кучей старой одежды и чердачного хлама. Каким-то образом Пим пробился к двери и распахнул ее. Рик с грохотом захлопнул ящики картотечного шкафа. Он повернул замок, схватил Пима за руку и засунул ключ поглубже в карман брюк, который был маленьким и ворсистым и по размеру годился только для ключа и маленького пакетика конфет.

“ Отдай это мистеру Масполу, слышишь, сынок? Никому, кроме Маспола. Потом покажи ему, где этот шкафчик. Ты приводишь его сюда и показываешь ему. Больше никому. Ты любишь своего старика?”

-Да.

-Ну что ж.

Гордый, как часовой, Пим придержал дверь, пока Рик поворачивался и катил шкафчик мимо него на колесиках в буфет, а затем в темную обшивку за ним. Затем он бросил вслед за ним кучу хлама, который полностью скрыл его.

- Видишь, к чему это привело, сынок?

-Да.

- Закрой дверь.

Пим так и сделал, а затем затопал вниз по лестнице, выпятив грудь, потому что хотел еще раз взглянуть на полицейские машины. Дороти была на кухне, одетая в свою новую меховую шубку и новые пушистые домашние тапочки, и помешивала в банке томатный суп. У нее во рту был один из тех пузырей, которые появляются у людей, когда они слишком подавлены, чтобы говорить. Пим ненавидел томатный суп, Рик тоже.

“Рик чинит водопроводные трубы”, - торжественно объявил он, чтобы сохранить свою тайну в неприкосновенности. Это было единственное значение, которое он мог придать упоминанию Рика о ликвидности. Еще громче зовя Липси, он бросился в коридор, прямо на пути двух полицейских, сгибавшихся под тяжестью огромного письменного стола, который был кабинетом Рика, когда он был дома.

“Это моего отца”, - агрессивно сказал он, засовывая руку в карман, где у него был ключ.

Первый полицейский - единственный, кого я помню. Он был добрым, у него были седые усы, как у ТП, и он был выше Бога.

“ Да, но, боюсь, теперь он наш, парень. Придержи для нас дверь, будь добр, и не высовывайся.

Официальный привратник Пим подчинился.

- У твоего отца есть еще какие-нибудь столы? - спросил высокий полицейский.

“Нет”.

“ Шкафы? Где-нибудь он хранит свои бумаги?

- Они все там, - сказал Пим, решительно указывая на стол, в то время как другую руку держал в кармане.

- Тогда не хочешь пописать?

“Нет”.

- Где веревка? - спросил я.

- Я не знаю.

- Нет, знаешь.

- Это в конюшне. На большом седельном крюке рядом с новой косилкой. Это недоуздок.

- Как тебя зовут? - спросил я.

“ Магнус. Где Липси? - спросил я.

- Кто такая Липси? - спросил я

- Она леди.

- Она работает на твоего отца?

“Нет”.

“ Проскользни и принеси нам веревку, будь добр, Магнус, там парень. Мы с моими друзьями собираемся ненадолго взять отпуск у твоего отца, и нам нужны его документы, иначе никто не сможет работать ”.

Пим помчался к сараю, который находился на другой стороне территории между загоном для пони и коттеджем мистера Роли. На полке стояла жестянка из-под зеленого чая, в которой мистер Роли хранил свои ногти. Пим положил в нее ключ, думая: зеленая жестянка, зеленый картотечный шкаф. К тому времени, когда он вернулся с поводом, Рик стоял между двумя мужчинами в коричневых плащах. И я до сих пор представляю это в точности: Рик, такой бледный, что не на всех праздниках мира его можно было бы разглядеть как следует, взглядом требующий от меня преданности. И высокий полицейский позволил Пиму примерить свою плоскую фуражку и нажать на кнопку, отчего зазвенел серебряный колокольчик под капотом черного "Уолсли". А Дороти выглядела так, словно нуждалась в отдыхе даже больше, чем Рик, она больше не задыхалась, а стояла неподвижно, как статуя, сложив белые руки на меховом манто.

Память - великая искусительница, Том. Нарисуй трагическую картину. Маленькая группа, зимний день, Рождество в воздухе. Колонна "Уолсли", грохоча, удаляется по переулку, который Пим так долго патрулировал со своим новым шестизарядным пистолетом Harrods. Стол Рика был привязан к последнему вагону с помощью недоуздка из конюшни. Неподвижно они смотрят вслед кортежу, который исчезает в туннеле среди деревьев, увозя нашего единственного Кормильца Бог знает куда. Миссис Роли плачет. Куки воет по-ирландски. Маленькая головка Пима прижалась к груди матери. Тысяча скрипок, играющих “Ты больше не вернешься?” — нет предела пафосу, который я мог бы выжать из этого лимона, если бы поработал над ним. Однако правда, когда я пытаюсь вспомнить ее, оказывается иной. С уходом Рика на Пима снизошло великое спокойствие. Он почувствовал себя освеженным и освобожденным от невыносимого бремени. Он смотрел, как отъезжают машины, стол Рика был последним. И он продолжал с тревогой смотреть им вслед, но только из страха, что Рик уговорит их вернуться. Пока он наблюдал, Липси вышла из леса в платке на голове и направилась к нему, отягощенная картонным чемоданом, в котором лежало все, что принадлежало ее жизни. Ее вид привел Пима в еще большую ярость, чем когда он застал Дороти за приготовлением супа. "Ты спряталась", - обвинил он ее в тайном диалоге, который постоянно вел с ней. Ты была так напугана, что спряталась в лесу и пропустила все самое интересное. Сейчас, конечно, я понимаю, но тогда не мог понять, что Липси и раньше видела, как уводили людей: ее брата Аарона и архитектора, ее отца, не говоря уже о двоих. Но Пима, как и весь остальной мир, в те дни мало заботили погромы, и все, что он мог чувствовать, - это глубокую обиду на то, что любовь его жизни не смогла подняться до исторического момента.

В тот вечер пришел Маспол. Он появился у боковой двери с приготовленным цыпленком для нас, пирогом с ревенем, густым заварным кремом и термосом горячего чая и сказал, что принимает меры для нас и завтра все будет в порядке. Чтобы оставить его в покое, Пим сказал: “Приходи и посмотри на моего Хорнби”, и Дороти сразу же заплакала, потому что к тому времени Хорнби уже не было: отстраненные судебные приставы вели ожесточенную борьбу с владельцами магазинов, которые возвращали имущество, и Хорнби был одним из первых, кто ушел. Но мистер Маспол все равно пошел с Пимом, и Пим отвел его в сарай и дал ему ключ, затем повел на чердак и показал секрет. И все снова смотрели, как мистер Роли и мистер Маспол, тяжело дыша, грузят шкаф в машину мистера Маспола. И снова помахал рукой, когда мистер Маспол въехал в сумерки в своей шляпе.


После Падения наступило, как положено, Чистилище, а в Чистилище не было Липси - я думаю, она пыталась сделать один из своих перерывов от меня, воспользовавшись отсутствием Рика, чтобы отгородиться. Чистилище было местом, где мы с Дороти отбывали наказание, Том, а Чистилище находится прямо за холмом отсюда, в нескольких пунктах прописки Рика на побережье, хотя новые апартаменты с разделением по времени во многом избавили от его остроты. Чистилище было той же лесистой лощиной с расселинами, скалами и сочащимися лаврами, где был зачат Пим, с красными, продуваемыми всеми ветрами пляжами, всегда не по сезону, со скрипучими качелями и промокшими песчаными отмелями, которые были закрыты для развлечений в шаббат, да и для Пима в любой другой день тоже. Чистилищем был большой печальный дом Мейкпис Уотермастер, Глейдс, где Пиму запрещалось покидать огороженный сад, если там было сухо, или входить в главные комнаты, если шел дождь. Чистилище было Скинией с мальчиками из вечерней школы, начисто вычеркнутыми из учебников истории; и ужасными проповедями Мейкписа Уотермастера; и проповедями мистера Филпотта; и проповедями каждой тети, кузины и соседского философа, которые были тронуты несчастьем Рика и считали юного преступника подходящим человеком для обращения.

В "Чистилище" не было шкафчиков для коктейлей, телевизоров, кроссовок jockeys, Bentley или neverwozzers, а вместо тостов с маслом подавали хлеб и маргарин. Когда мы пели, мы бубнили “Вдали есть зеленый холм”, и никогда “Под арками” или что-нибудь из песен Липси. Современные фотографии изображают ухмыляющегося зубастого ребенка, хорошо выросшего и достаточно привлекательно выглядящего, но сутулого, как будто из-за жизни под низкими потолками. Все они не в фокусе, у всех какой-то вороватый вид, и я стараюсь любить их только потому, что верю, что Дороти, должно быть, забрала их, хотя Пиму не хватало именно Липси. В семейной паре ребенок тянет за руку любую мать, которая случайно оказывается рядом с ним, вероятно, пытаясь убедить ее уйти с ним. На одном из них он одет в неряшливые белые перчатки, похожие на руки марионетки, так что я предполагаю, что он страдал каким-то кожным заболеванием, если только Мейкпис не беспокоилась об отпечатках пальцев. Или, возможно, он намеревался стать официантом.

Матери, все крупные, все одеты в одинаковую строгую униформу, настолько похожи на надзирательниц, что я всерьез задумываюсь, не приобрела ли Мейкпис их в агентстве, специализирующемся на уходе за правонарушителями. Один носит медаль, похожую на Железный крест. Я не имею в виду, что они лишены доброты. Их улыбки светятся благочестивым оптимизмом. Но есть что-то в их взгляде, что убеждает меня, что они всегда настороже в отношении скрытой преступности своего обвинения. Липси не фигурирует, а моя бедная Дороти, единственная сокамерница Пима в темном заднем крыле, куда они вдвоем были заперты, стала еще более бесполезной, чем раньше. Если Пима избивали, Дороти перевязывала его раны, но никогда не задавалась вопросом о необходимости этого. Если ему надевали позорные подгузники в наказание за то, что он мочился в постель, Дороти уговаривала его не пить во второй половине дня. А если ему вообще отказывали в чае, Дороти оставляла ему печенье и передавала его в уединении их комнаты наверху, просовывая одно за другим между невидимыми прутьями решетки. В "Раю в хорошие дни" Пиму и Дороти удавалось время от времени обмениваться шутками. Теперь виноватая тишина дома вернула ее к себе. Каждый день все больше загонял ее в себя, и хотя он рассказывал ей свои лучшие шутки, разыгрывал для нее свои лучшие номера и рисовал для нее лучшие картины, которые он знал, ничто из того, что он мог сделать, не могло надолго вызвать у нее улыбку. По ночам она стонала и скрипела зубами, а когда включала свет, Пим лежал рядом с ней без сна, думая о Липси и наблюдая, как Дороти немигающими глазами смотрит на пергаментную вифлеемскую звезду, которая была их абажуром.

Если бы Дороти умирала, Пим, без сомнения, мог бы ухаживать за ней вечно. Но это было не так, и вместо этого он возненавидел ее. На самом деле вскоре он начал совсем уставать от нее и задаваться вопросом, не уехал ли в отпуск не тот родитель, и не была ли Липси его настоящей матерью, и не совершил ли он ужасную ошибку, которая стала причиной всего. Когда началась война, Дороти была не в состоянии радоваться чудесным новостям. Мейкпис включил радио, и Пим услышал, как серьезный мужчина говорит, что он сделал все, что мог, чтобы предотвратить это. Мейкпис выключила радио, и мистер Филпотт, пришедший выпить чаю, скорбно спросил, где, о, где же будет поле боя? Мейкпис, никогда не терявшийся в догадках, ответил, что Бог решит. Но Пим, переполненный волнением, на этот раз осмелился задать ему вопрос.

“ Но, дядя Мейкпис! Если Бог может решать, где находится поле битвы, почему Он не остановит битву совсем? Он не хочет. Он мог бы, если бы захотел, запросто. Он не хочет!” Даже по сей день я не знаю, что было большим грехом: сомневаться в Мейкпис или в Боге. В любом случае средство было одно и то же: посадить его на хлеб и воду, как его отца.

Но самым страшным чудовищем на Полянах был не резиновый дядюшка Мейкпис с его маленькими розовыми ушками, а сумасшедшая тетя Нелл в очках цвета печенки, которая без всякой причины гонялась за Пимом, размахивала на него палкой и называла “моя маленькая канарейка” из-за желтого пуловера, который Дороти умудрилась связать ему, пока плакала. У тети Нелл была белая трость, чтобы видеть, и коричневая для прогулок. Она прекрасно видела, за исключением тех случаев, когда несла свою белую трость.

“Тетя Нелл берет свои воблеры из бутылочки”, - однажды сказал Пим Дороти, думая, что это может вызвать у нее улыбку. “Я видел. У нее в оранжерее припрятана бутылочка.

Дороти не улыбнулась, но очень испугалась и заставила его поклясться, что он никогда больше не скажет ничего подобного. Тетя Нелл заболела, сказала она. Ее болезнь держалась в секрете, и она принимала от нее секретные лекарства, и никто никогда не должен был узнать, иначе тетя Нелл умерла бы, и Бог был бы очень разгневан. В течение нескольких недель после этого Пим носил это замечательное знание с собой так же, как ненадолго носил знание Рика, но это было лучше и позорнее. Это были как бы первые деньги, которыми он когда-либо владел, его первая частица власти. На кого их потратить? он задавался вопросом. С кем ими поделиться? Оставить тетю Нелл в живых или убить ее за то, что она назвала меня своей маленькой канарейкой? Он остановил свой выбор на миссис Баннистер, кухарке. “Тетя Нелл достает свои воблеры из бутылочки”, - сказал он миссис Баннистер, стараясь употреблять именно те слова, которые так ужаснули Дороти. Но тетя Нелл не умерла, а миссис Баннистер уже знала о бутылке и отшлепала его за дерзость. Хуже того, она, должно быть, рассказала его историю дяде Мейкпису, который в ту ночь нанес редкий визит в тюремное крыло, раскачиваясь, ревя, обливаясь потом и указывая на Пима, пока тот рассказывал о Дьяволе, которым был Рик. Когда он ушел, Пим постелил свою кровать поперек двери на случай, если Мейкпис решит вернуться и порычать еще немного, но он так и не сделал этого. Тем не менее начинающий шпион рано усвоил урок опасного дела разведки: все говорят.

Его следующий урок был не менее поучительным и касался опасностей связи на оккупированной территории. К этому времени Пим писал Липси ежедневно и опускал свои письма в ящик, стоявший у задних ворот дома. К его последующему стыду, в них содержалась бесценная информация, почти ничего из которой не было зашифровано. Как проникнуть на Поляны ночью. Его многочасовые упражнения. Карты. Характер его преследователей. Деньги, которые он скопил. Точное местонахождение немецкой охраны. Маршрут, по которому нужно было пройти через сад за домом и где хранился ключ от кухни. “Меня похитили и поместили в опасный дом, пожалуйста, заберите меня поскорее”, - написал он и приложил рисунок тети Нелл с вылетающими изо рта канарейками в качестве еще одного предупреждения об опасностях, которые его окружали. Но тут возникла загвоздка. Не имея адреса Липси, Пим мог только надеяться, что кто-нибудь на почте знает, где ее можно найти. Его уверенность была неуместной. Однажды почтальон доставил всю сверхсекретную посылку лично Мейкпису, который вызвал властную мать, которая вызвала Пима и повела его, как осужденного, которым он и был, к Мейкпису для наказания, хотя тот жеманничал, умолял и упрашивал его изо всех сил, потому что Пим несколько неспортивно ненавидел плеть и редко проявлял галантность, принимая ее. После этого он удовлетворился тем, что искал Липси в автобусах и, где мог это сделать, расспрашивал людей, случайно проходивших мимо задних ворот, видели ли они ее. В частности, он расспрашивал полицейских, которым теперь широко улыбался, где бы ни встречал их.

“У моего отца есть старая зеленая коробка с секретами внутри”, - сказал он однажды констеблю, прогуливаясь с матерью по мемориальным садам.

“ Так это он, сынок? Что ж, спасибо, что рассказал нам, - сказал констебль и притворился, что делает записи в своем блокноте.

Тем временем известие о Рике, хотя и не о Липси, достигло Пима подобно незаконченному шепоту далекого радиопередатчика. С твоим отцом все в порядке. Отпуск пошел ему на пользу. Он похудел, много ест вкусной еды, нам не о чем беспокоиться, он занимается спортом, читает свои юридические книги, он вернулся в школу. Источником этих бесценных фрагментов был Другой Дом, который находился в бедной части Чистилища, рядом с коксовой станцией, и о котором никогда нельзя было упоминать в присутствии дяди Мейкписа, поскольку именно этот дом породил Рика и навлек позор на великую семью Уотермастеров, не говоря уже о памяти ТП. Рука об руку Дороти и Пим ехали там в темноте у камина, на окнах троллейбуса была липкая сетка от разрывов бомб, а огни внутри горели синим, чтобы сбить с толку немецких пилотов. В другом доме стойкая маленькая ирландка с каменной челюстью дала Пиму полкроны из банки с имбирем, одобрительно сжала мышцы его рук и назвала его “сынок”, совсем как Рик, а на стене висела копия такой же тонированной фотографии ТП в рамке не из золота, а из гробового дерева. Тетушки с веселыми лицами пекли для Пима сладости из своего рациона сахара, обнимали, плакали и относились к Дороти как к королевской особе, которой она когда-то была, и улюлюкали, когда Пим исполнял свои забавные голоса, и хлопали, когда он пел “Под арками”. “ Давай, Магнус, тогда отдай нам сэра Мейкписа! Но Пим не осмеливался, опасаясь Божьего гнева, который, как он знал по истории с тетей Нелл, был быстрым и ужасным.

Тетей, которую он любил больше всего, была Бесс. “Расскажи нам, Магнус”, - прошептала ему тетя Бесс, оставшись одна в судомойне, притягивая его голову к своей. - Это правда, что у твоего отца когда-либо была скаковая лошадь по имени принц Магнус, в твою честь?

“Это неправда”, - сказал Пим, не задумываясь ни на секунду, вспоминая волнение, когда он сидел рядом с Липси на ее кровати, слушая комментарии принца Магнуса, который никуда не денется. - Это ложь, придуманная дядей Мейкписом, чтобы навредить моему отцу.

Тетя Бесс поцеловала его, засмеялась и заплакала от облегчения, обняв еще крепче. “ Никогда не говори, что я тебя просила. Обещай.

“ Обещаю, ” сказал Пим. - Ради Бога.

Та же самая тетя Бесс в одну чудесную ночь тайком вывела Пима из "Глейдс" на Театральный пирс, где они увидели Макса Миллера и ряд девушек с длинными голыми ногами, как у Липси. На обратном пути в троллейбусе, переполненный благодарностью, Пим рассказал ей все, что знал на свете, и выдумал все, чего не знал. Он сказал, что написал книгу Шекспира и она находится в зеленой коробке в тайном доме. Однажды он найдет и напечатает ее и заработает кучу денег. Он сказал, что будет полицейским, актером и жокеем, будет водить "Бентли", как Рик, женится на Липси и заведет шестерых детей, которых назовут ТП, как у его дедушки. Это чрезвычайно обрадовало Бесс, за исключением эпизода с жокеем, и он отправил ее домой, сказав, что Магнус - это визитная карточка, чего он хотел больше всего. Его удовлетворение было недолгим. На этот раз Пим действительно сильно разгневал Бога, и, как обычно, Он не замедлил что-нибудь предпринять по этому поводу. Уже на следующий день перед завтраком приехала полиция и навсегда забрала его Дороти, хотя царствующая мать сказала, что это была всего лишь скорая помощь.

И снова, хотя Пим покорно плакал из-за Дороти, отказывался давать ей еду и размахивал кулаками перед многострадальными матерями, он не мог не видеть их правоты в том, что они увезли ее. Матери сказали, что они везут ее туда, где она будет счастлива. Пим позавидовал ее удаче. Не в то же место, что и Рик, нет, но куда-нибудь получше и тише, где о ней будут заботиться добрые люди. Пим планировала присоединиться к ней. Побег, который до сих пор был фантазией, стал его серьезной целью. Известный эпилептик из воскресной школы познакомил его со своими симптомами. Пим подождал день, вбежал на кухню с закатившимися глазами и драматично рухнул перед миссис Баннистер, зажав рот руками и корчась для пущей убедительности. Врач, который, должно быть, был редкостным идиотом, прописал слабительное. На следующий день в очередной попытке привлечь к себе внимание Пим отрезал себе челку ножницами для бумаги. Никто этого не заметил. Теперь, импровизируя, он выпустил какаду миссис Баннистер из клетки, насыпал мыльных хлопьев в газовую плиту и закрыл туалет боа из перьев, принадлежавшим тете Нелл.

Ничего не произошло. Он рубил воздух. Что ему было нужно, так это большое драматическое преступление. Всю ночь он ждал, затем ранним утром, когда его храбрость была наивысшей, Пим прошел через весь дом в кабинет Мейкписа Уотермастера в халате и тапочках и обильно справил нужду прямо на середину белого ковра. В ужасе он бросился на пятно, которое сам же и сотворил, надеясь высушить его теплом своего тела. Вошла горничная и закричала. Была вызвана мать, и из своего мучительного положения на ковре Пиму показали наглядный пример того, как история переписывает себя в кризисных ситуациях. Мать коснулась его плеча. Он застонал. Она спросила его, где болит. Он указал на пах, буквальную причину своих страданий. Привели Мейкпис Уотермастер. Что вы вообще делали в моем кабинете? Боль, сэр, боль, я хотел рассказать вам о боли. С визгом шин вернулся доктор, и теперь все вспомнилось, когда он склонился над Пимом и прощупал его живот своими тупыми кончиками пальцев. Обморок на глазах у миссис Баннистер. Ночные стоны, ежедневная бледность. Безумие Дороти, обсуждаемое приглушенными словами. Даже ночное недержание мочи у Пима было зафиксировано и использовано в качестве доказательства в его пользу.

“Бедный мальчик, из-за этого он попал и сюда”, - сказала мать, когда пациента осторожно положили на диван, а горничная поспешила принести дезинфицирующее средство Джейса и половую тряпку. Температуру Пима измерили, и он мрачно констатировал, что она в норме. “Это ничего не значит”, - сказал доктор, теперь стараясь загладить свою прежнюю небрежность, и приказал матери собрать вещи бедного мальчика. Она так и сделала и в ходе этого неизбежно обнаружила ряд мелких предметов, которые Пим позаимствовал из жизней других людей, чтобы улучшить свою собственную: серьги Нелл из гагата, письма Кук от ее сына из Канады и "Путешествия с ослом" Мейкпис Уотермастер, которые Пим выбрал для названия, единственную часть, которую он прочитал. Во время кризиса даже это мрачное свидетельство его преступности было проигнорировано.

Результат оказался более эффективным, чем Пим мог надеяться. Не прошло и недели, как в больнице, недавно оборудованной для приема жертв приближающегося блица, Магнусу Пиму в возрасте восьми с половиной лет удалили аппендикс в интересах оперативного прикрытия. Когда он пришел в себя, первое, что он увидел, был сине-черный медведь-коала, крупнее его самого, сидящий на изножье его кровати. Второй была корзина с фруктами размером больше медведя, которая выглядела как кусочек Санкт-Морица, по ошибке попавший в Англию военного времени. Третьим был Рик, стройный и подтянутый, как моряк, стоявший по стойке смирно с поднятой в приветствии правой рукой. Рядом с Риком, словно испуганный призрак, неохотно вытащенный из теней царства хлороформа Пима, снова появилась Липси, укутанная в плечи новой меховой накидкой, которую поддерживал Сид Лемон, выглядевший как его собственный младший брат.

Липси опустилась передо мной на колени. Двое мужчин смотрели, как мы обнимались.

“Вот так-то”, - одобрительно повторял Рик. “Обними его по-староанглийски. Вот так-то”.

Мягко, как сука, возвращающая щенка, Липси взяла меня на руки, приподняла остатки моей челки и серьезно посмотрела в глаза, словно опасаясь, что в них попало что-то плохое.


Как они праздновали свое освобождение! Лишенные всего имущества, кроме одежды, в которой они выступали, и авторитета, который они могли завоевать по ходу дела, восстановленные придворные Рика вышли на открытую дорогу и стали крестоносцами в Британии военного времени. Бензин был нормирован, “Бентли” на время исчезли, по всей стране были развешаны плакаты с вопросом “Ваше путешествие действительно необходимо?”, и каждый раз, проезжая мимо одного из них, они притормаживали, чтобы хором прокричать в ответ: "Да, это так!" - через открытые окна своего такси. Водители либо становились сообщниками, либо уезжали в спешке. Через неделю некий мистер Хамфрис выбросил их всех на улицу в Абердине, назвав мошенниками, и уехал без своих денег, чтобы его больше никогда не видели. Но некий мистер Кадлов, с которым Рик познакомился на каникулах - и который устроил суд на неделю в "Империал" в Торки благодаря своей тете, работавшей в бухгалтерии, — он остался навсегда, деля с ними еду и состояние и обучая Пима трюкам со струной. Иногда они брали одно такси, иногда Олли, близкий друг мистера Кадлова, приезжал на своем "Хамбере", и они устраивали многодневные гонки исключительно ради Пима, а Сид, высунувшись из заднего окна, подгонял машину. Матерей у них было ослепительное и разнообразное количество, и часто они приобретали их в такие короткие сроки, что им приходилось запихивать их на два задних сиденья поглубже, а Пима втискивали на волнующие, незнакомые колени. Была леди по имени Топси, от которой пахло розами и которая заставляла Пима танцевать, положив голову ей на грудь; была Милли, которая разрешала ему спать с ней в костюме сирены, потому что он боялся черного шкафа в своей гостиничной спальне, и которая откровенно ласкала его, пока купала. И Эйлин, и Мэйбл, и Джоан, и Фиалку, которую укачало в машине от сидра, немного в ее футляр из-под противогаза, а остальное на Пима. И когда все они убрались с дороги, материализовалась Липси, неподвижно стоявшая в клубах пара на железнодорожной станции, держа в тонкой руке картонный чемодан. Пим любил ее больше, чем когда-либо, но ее нарастающая меланхолия была для него непосильной, и в вихре великого крестового похода ему не нравилось быть ее объектом.

“Старушка Липси немного разбирается в том, что к чему”, - добродушно говорила Сид, замечая разочарование Пима, и они вместе вздыхали с облегчением, когда она уходила.

“Старушка Липси опять зациклилась на своих евреях”, - печально сказала Сид в другой раз. “Они продолжают говорить ей, что сделано еще очень много”.

И однажды: “Старушка Липси виновата в том, что она не умерла, как они”.

Периодические расспросы Пима о Дороти ни к чему его не привели. Твоей маме плохо, сказала бы Сид; она скоро вернется, и лучшее, что наш Магнус может для нее сделать, это не беспокоиться о ней, потому что это только подействует на нее и ей станет хуже.

Рик высказался оскорбленно. “Тебе просто придется какое-то время потерпеть своего старика. Я думал, тогда нам было весело. Разве нам не весело?”

“Самое интересное в мире”, - сказал Пим.

По поводу своего недавнего отсутствия Рик был так же скуп, как и остальные члены суда, так что вскоре Пим начал задаваться вопросом, были ли они вообще в отпуске. Только случайные намеки убеждали его в том, что они разделили цементирующий опыт. Винчестер был хуже Рединга из-за этих чертовых цыган с Солсберийской равнины, Пим однажды подслушал, как Морри Вашингтон рассказывал Перси Лофту. Сид поддержал его. “Эти винчестерские джиппо были грубыми, вы не поверите”, - с чувством сказала Сид. “The screws” тоже были не лучше". И Пим заметил, что их отпуск сделал из них настоящих гурманов. - А теперь ешь свой горошек, Магнус, ” уговаривала его Сид под громкий смех. “Мы можем вам сказать, что есть отели и похуже этого”.

Только год или больше спустя, когда словарный запас Пима сравнялся с объемом собранных им разведданных, он понял, что речь шла о тюрьме.

Но их лидер не разделял этих шуток, и они резко замолчали, потому что авторитет Рика был чем-то таким, к чему никто не относился легкомысленно, и меньше всего те, кто был назначен поддерживать его. Превосходство Рика проявлялось во всем, что он делал. В том, как он одевался, даже когда мы были совсем на мели, в его чистом белье и обуви. В еде, которую он требовал, и в стиле, в котором мы ее ели. Комнаты, которые у него были в отеле. Так же, как ему требовался бренди для игры в бильярд, и он пугал всех, заставляя замолчать своей задумчивостью. В своей озабоченности добрыми делами, которые включали посещение больниц, где люди сильно пострадали, и посещение стариков, пока их дети были далеко на войне.

“Ты тоже увидишь Липси, когда война закончится?” Однажды спросил Пим.

“Крутое блюдо старины Липси”, - сказал Рик.

Тем временем мы торговались. Чем именно, Пим никогда толком не знал, и я тоже сейчас не знаю. Иногда в редких товарах, таких как ветчина и виски, иногда в обещаниях, которые суд называл Верой. Иногда ни в чем более прочном, чем солнечные горизонты, которые сверкали перед нами на пустынных дорогах военного времени. Когда приближалось Рождество, кто-то выпустил тысячи листов цветной гофрированной бумаги. Дни и ночи напролет, дополненные дополнительными матерями, привлеченными для этой жизненно важной военной работы, Пим и корт сидели на корточках в пустом железнодорожном вагоне в Дидкоте, скручивая бумагу в крекеры, в которых не было игрушек и которые не трескались, пока они рассказывали друг другу дикие истории и готовили тосты, раскладывая их на керосиновой плите. В некоторых крекерах, правда, были маленькие деревянные солдатики, но они назывались “образцами” и хранились отдельно. Остальное, объяснила Сид, было для украшения, Титч, как цветы, когда их нет. Пим верил во все это. Он был самым усердным работником для детей в мире, пока за углом его ждало одобрение.

В другой раз они отбуксировали трейлер, набитый ящиками с апельсинами, которые Пим отказался есть, потому что случайно услышал, как Сид сказал, что они горячие. Они продали их в паб по дороге в Бирмингем. Однажды у них была груда мертвых цыплят, которых, по словам Сид, они могли перевозить только ночью, когда было достаточно холодно, так что, возможно, именно из-за этого с апельсинами что-то пошло не так. И в моей памяти навсегда остался фрагмент фильма. На нем изображена тощая, залитая лунным светом вершина холма на вересковых пустошах и два наших такси с погашенными фарами, нервно петляющие к вершине. И темные фигуры, ожидающие нас в кузове своего грузовика. И лампа в маске, которая отсчитывала деньги мистеру Масполу, великому бухгалтеру, пока Сид разгружал трейлер. И хотя Пим наблюдал за происходящим издалека, потому что терпеть не мог перья, ни одно ночное пересечение границы позже в его жизни не было более захватывающим.

“ Мы можем отправить деньги Липси прямо сейчас? - Спросил Пим. - У нее ничего не осталось.

- Откуда ты знаешь такие вещи, старина? - спросил я.

Из ее писем к тебе, подумал Пим. Ты оставил одно у себя в кармане, и я прочитал его. Но в глазах Рика был блеск щелкающего ножа, поэтому он сказал: “Я это придумал”, - и улыбнулся.

Рик не участвовал в наших приключениях. Он спасал себя. Вопрос "Зачем" никто не задавал в присутствии Пима, и, конечно же, он никогда не задавал его себе. Рик посвятил себя своим добрым делам, своим старикам и посещению больницы. “Твой костюм отглажен, сынок?” Рик говорил, когда в качестве особой привилегии отец и сын отправлялись вместе на одно из таких высоких поручений. “Боже всемогущий, Маспол, посмотри на костюм мальчика, это чертовски позорно! Посмотрите на его волосы!” Одной матери в спешке приказывали выгладить костюм, другой - почистить обувь и привести в порядок ногти, третьей - расчесать волосы до тех пор, пока они не станут аккуратными и ухоженными. С ненадежным терпением мистер Кадлов постукивал ключами по крыше машины, пока Пима в последний раз проверяли на наличие признаков непреднамеренной непочтительности. Затем, наконец, они поспешили к дому или постели какого-нибудь пожилого и достойного человека, и Пим сидел, зачарованный, наблюдая, как быстро Рик приспособил свои манеры к их поведению, как естественно он перешел на интонации и местную речь, которые располагали их к наибольшей непринужденности, и как любовь Божья светилась на его добром лице, когда он говорил о либерализме и масонстве, о своем дорогом покойном отце, упокой его Господь, и о первоклассной норме прибыли, гарантированных десяти процентах плюс прибыль до тех пор, пока вы живы. Иногда он приносил с собой в подарок ветчину и был ангелом в мире без ветчины. Иногда пару шелковых чулок или коробку нектаринов, потому что Рик всегда был дарителем, даже когда брал. Когда у него была возможность, Пим подбрасывал на чашу весов свое собственное обаяние, читая молитву, которую он сочинил, или напевая “Под сводами”, или рассказывая остроумную историю с различными региональными акцентами, которые он усвоил в ходе крестового похода. “Немцы убивают всех евреев”, - сказал он однажды с большим эффектом. “У меня есть подруга по имени Липси, и все остальные ее друзья мертвы”. Если его выступление было неудачным, Рик давал ему это понять без грубости. “Когда кто-то вроде миссис Ардмор спрашивает тебя, помнишь ли ты ее, сынок, не чеши свою старую голову и не корчи гримасу. Посмотри ей в глаза, улыбнись и скажи: "Да". Так надо обращаться со стариками, и делать честь своему отцу. Ты любишь своего старика?

- Конечно, хочу.

“ Ну что ж. Как тебе вчерашний стейк?

“Это было супер”.

- Ты знаешь, что в Англии не наберется и двадцати парней, которые ели вчера вечером бифштекс?

- Я знаю.

- Тогда поцелуй нас.

Сид была менее почтительна. “Если ты собираешься научиться брить людей, Магнус, - сказал он, часто подмигивая, - тебе сначала нужно научиться втирать мыло!”

Где-то недалеко от Абердина суд без предупреждения заинтересовался только аптеками. К тому времени мы были компанией с ограниченной ответственностью, что для Пима было все равно что быть полицейским. Рик нашел нового банкира вместе с Фейт, подругой мистера Кадлова, Олли, которая подписывала чеки. А нашим продуктом была смесь из сухофруктов, которые мы разминали вручную на кухне большого загородного дома, принадлежащего энергичной молодой маме по имени Черри. Это был большой дом с белыми колоннами у входной двери и белыми статуями, похожими на Липси в саду. Даже в Раю двор никогда не располагался так величественно. Сначала мы потушили фрукты и размяли их в пюре в прессе, это было самое вкусное блюдо; затем мы добавили желатин, чтобы сделать из него лепешки, которые Пим долго раскатывал в фирменном сахаре голой ладонью, начисто облизывая между порциями. У Черри были эвакуированные люди и лошади, а также она устраивала вечеринки для американских солдат, которые дарили ей канистры с бензином в десятинном амбаре. У нее были фермы и большой парк с оленями, а отсутствующий муж служил на флоте, которого Сид называла “адмиралом”. Вечерами перед ужином старый егерь порол стаю кинг-Чарльз-спаниелей. Они копошились на диванах, тявкая, пока их снова не выгоняли. У Черри, впервые после Санкт-Морица, Пим увидел на обеденном столе серебряные свечи, освещающие обнаженные плечи.

“Есть леди по имени Липси, которая влюблена в моего отца, и они собираются пожениться и завести детей”, - услужливо сообщил Пим Черри однажды вечером, когда они вместе прогуливались по аттракциону; на него произвело большое впечатление то, насколько серьезно Черри восприняла эту новость и как пристально она расспрашивала Пима о достижениях Липси. “Я видел ее в ванне, и она прекрасна”, - сказал Пим.

И когда они уехали несколько дней спустя, Рик унес с собой что—то от достоинства этого места, а также что—то от его владельца, потому что я помню, как он спускался по большим каменным ступеням с белым кожаным чемоданом в каждой руке - Рику всегда нравились красивые чемоданы - и щеголял в элегантном загородном костюме, какой ни один адмирал не наденет в море. Сид и мистер Маспол последовали за ним, как цирковые лилипуты, зажимая между собой облупленный зеленый картотечный шкаф и выкрикивая: “Твой конец, Дейдра!” и “Осторожно спускайся по лестнице, Сибил!”

“Никогда больше не говори с Черри о Липси, сынок”, - предупредил его Рик самым суровым нравоучительным тоном. “ Тебе давно пора понять, что невежливо упоминать одну женщину в разговоре с другой. Потому что, если ты этому не научишься, ты растратишь свои преимущества, и это факт.

Я подозреваю, что именно благодаря Черри Рик сформировал решимость превратить Пима в джентльмена. До сих пор предполагалось, что Пим уже принадлежал к аристократии. Но Черри, сильная и высокомерная женщина, научила Рика, что истинные английские привилегии приобретаются в трудностях, и что лучшие трудности можно найти в английских школах-интернатах. В академии мистера Гримбла у нее также был племянник по имени Сефтон Бойд, но более известный ей как "мой дорогой Кенни". Вторым и менее нежным фактором влияния была армия. Первой жертвой стал Маспол, затем Морри Вашингтон, затем Сид. Каждый с печальной улыбкой неудачника собрал свой маленький чемоданчик и исчез, возвращаясь лишь изредка и с очень короткими волосами. И вот однажды, к его болезненному удивлению, Рик сам был вызван к флагу. Позже он стал более терпимо относиться к мелочности общества, вверенного его попечению, но вид его призывных листов на столе за завтраком вызвал вспышку праведного гнева.

“Черт возьми, Лофт, я думал, мы обо всем позаботились”, - разозлился он на Перси, который был свободен от всего.

“Мы действительно позаботились об этом”, - сказал Перси, ткнув большим пальцем в мою сторону. “Нежный ребенок, мать в сумасшедшем доме, это неопровержимое сострадание”.

“Ну и где, черт возьми, теперь их сострадание?” Потребовал ответа Рик, сунув документ цвета буйволовой кожи под нос Перси. “Это чертовски обидно, Лофт. Вот что это такое. Займись этим”.

“Тебе никогда не следовало рассказывать старушке Черри о Липси”, - позже возмущался Перси Лофт в адрес Пима. “Она пошла и набросилась на твоего отца назло”.

Но армия отказалась сдаваться, и истощенный двор, состоящий из Перси Лофт, компании матерей, Олли и мистера Кадлава, должным образом перебрался в унылый отель в Брэдфорде, где Рику пришлось примирять позор плаца с бременем финансового руководства. Используя копилку отеля и кредит отеля, печатая на машинке и подшивая документы в спальнях отеля, храня свои таинственные товары в гараже отеля, суд предпринял доблестные арьергардные действия против роспуска, но тщетно. В отеле был воскресный вечер. Рик в свежевыглаженной форме рядового готовился вернуться в казарму. Подмышкой у него была зажата новая доска для игры в дартс, которую он планировал подарить сержантской столовой, поскольку Рик всей душой мечтал о должности продавца общественного питания, которая позволила бы ему увидеть нас во всей красе.

“Son. Пришло время тебе поставить свои прекрасные ноги на нелегкий путь становления лордом-верховным судьей и отдать должное твоему старику. Вокруг было слишком много лентяев, и ты часть этого. Кадлав, посмотри на его рубашку. Ни один мужчина никогда не вел дела в грязной рубашке. Посмотри на его волосы. Он станет воздушной феей раньше, чем ты успеешь произнести "Джек Робинсон". Для тебя это школа-интернат, сынок, и да благословит тебя Бог, и да благословит бог меня тоже ”.

Еще одно медвежье объятие, последнее сдерживание слез, одно благородное рукопожатие отсутствующим камерам, когда с доской для дротиков наготове великий человек уезжал на войну. Пим проводил его взглядом, затем украдкой поднялся по лестнице во временные государственные апартаменты. Дверь была не заперта. Пахло женщиной и тальком. Двуспальная кровать была в беспорядке. Он вытащил из-под него портфель из свиной кожи, вытряхнул содержимое и, как часто делал раньше, принялся разбираться с непонятными файлами и корреспонденцией. Загородный костюм адмирала, надетый на несколько часов и все еще теплый, висел в гардеробе. Он пошарил по карманам. Зеленый картотечный шкаф, еще более обшарпанный, чем обычно, прятался в своей обычной темноте. Почему он всегда держит это в шкафах? Пим тщетно дергал запертые ящики. Почему он путешествует отдельно от всего остального, как будто у него болезнь?

“ Ищем деньги, да, Титч? ” спросил его женский голос с порога ванной. Это была Дорис, избранная машинистка и хороший разведчик. “Избавь себя от лишних хлопот, я бы так и сделал. Это все зависит от твоего отца. Я посмотрел”.

- Он сказал, что оставил мне плитку шоколада в своей комнате, - решительно ответил Пим и продолжил копаться, пока она смотрела.

“ В гараже есть три упаковки армейского молочно-орехового. Угощайся, - посоветовала Дорис. - И талоны на бензин тоже, если захочешь пить.

“Это был особый бар”, - сказал Пим.


Я никогда не понимал махинаций, которые привели Пима и Липси в одну школу. Были ли они внедрены поодиночке или в составе группы, одна для обучения, другая для предоставления ей рабочей силы в качестве оплаты? Я подозреваю, что в составе группы, но у меня нет доказательств, кроме общего знания методов Рика. Всю свою жизнь Рик содержал рабочую силу, состоящую из преданных женщин, которых он регулярно бросал и возрождал. Когда они не требовались в суде, их отправили работать на него в большом мире, облегчая его крестовый поход денежными переводами, которые они с трудом могли себе позволить, продавая для него свои драгоценности, обналичивая свои сбережения и переводя свои имена на банковские счета, на которых имя Рика было запрещено. Но у Липси не было ни драгоценностей, ни кредита в банках. У нее было только ее прелестное тело, ее музыка, ее угнетающее чувство вины и маленький английский школьник, который показывал ее миру. Теперь я подозреваю, что Рик уже прочитал предупреждающие знаки, накапливающиеся в ней, и решил отдать ее мне на попечение. Тем не менее, наше партнерство приносило прибыль, а Рик был никем иным, как оппортунистом.

Если Пим и обладал какими-либо знаниями к тому времени, когда поступил в сельскую академию мистера Гримбла для сыновей джентльменов, то этим он был обязан Липси, а не какой-либо из дюжины или около того детских садов, библейских школ и садиков, разбросанных вдоль беспокойного пути прогресса Рика. Липси научила его писать, и по сей день я пишу немецкую букву “т" и ставлю черточку через свою маленькую “з”. Она учила его правописанию, и между ними всегда была отличная шутка, что они не могли вспомнить, сколько букв “д” в английской версии “адреса”, и по сей день я не могу быть уверен в ответе, пока сначала не напишу немецкую. Все, что еще знал Пим, кроме бессмысленных отрывков из Священных Писаний, содержалось в ее картонном чемодане, потому что она никогда и нигде не навещала его, не утащив к себе в комнату и не навязав ему какой-нибудь предмет по географии или истории или не заставив сыграть гаммы на ее флейте.

“Видишь, Магнус, без информации мы ничто. Но с информацией мы можем отправиться в любую точку мира, мы как черепахи, наши дома всегда у нас за спиной. Вы учитесь рисовать, вы можете рисовать где угодно. Скульптору, музыканту, живописцу не нужны разрешения. Только их головы. Наш мир должен быть внутри наших голов. Это единственный безопасный способ. А теперь сыграй Липси какую-нибудь приятную мелодию”.

Договоренность у мистера Гримбла была идеальным расцветом этих отношений. Их мир был у них в головах, но он также заключался в домике садовника из кирпича и кремня в конце длинной подъездной аллеи мистера Гримбла, который назывался "Дом перелива" и занимался "Переливными мальчиками", среди которых Пим был новобранцем. И Липси, его любимая Липси на всю жизнь, их лучшая и внимательнейшая мать. Они сразу поняли, что они изгои. Если они и не понимали, то восемьдесят мальчиков, живших дальше по аллее, ясно дали им это понять. У них был бледный сын бакалейщика без буквы “н” в имени, а торговцы были просто смешны. У них были три еврея, чья речь была забрызгана польским, и безнадежный заика по имени М-М-Марлин, и индеец со сбитыми коленями, чей отец был убит, когда японцы захватили Сингапур. У них был Пим с его прыщами и мокрой постелью. И все же при Липси они умудрялись преуспевать во всех этих недостатках. Если парни на подъездной аллее были первоклассным полком, то парни из "Переполнения" были нерегулярными солдатами, которые еще упорнее сражались за свои медали. Что касается персонала, мистер Гримбл брал то, что мог получить, а то, что он мог получить, было всем, в чем страна не нуждалась. Мистер О'Мэлли так сильно ударил мальчика по уху, что тот потерял сознание, мистер Фарборн стукнулся головами и проломил кому-то череп. Учитель естественных наук принял мародерствующих деревенских мальчишек за большевиков и выстрелил из дробовика в их отступающие задницы. У Гримбла мальчиков пороли за опоздание и за неопрятность, пороли за апатию и за дерзость, а также пороли за то, что порка не принесла улучшения. Лихорадка войны поощряла жестокость, вина нашего некомбатантного персонала усиливала ее, хитросплетения британской иерархической системы обеспечивали естественный порядок для проявления садизма. Их Бог был защитником английских сельских джентльменов, а их правосудие заключалось в наказании людей низкого происхождения и обездоленных, и оно осуществлялось при содействии сильных, из которых Сефтон Бойд был самым сильным и красивым. Самая печальная из всех ироний смерти Липси, как я вижу это сейчас, заключается в том, что она умерла на службе фашистскому государству.

Каждый выходной день, по постоянному приказу Рика, Пим появлялся у входа на школьную аллею, готовый к приезду мистера Кадлова. Когда никто не появился, он с благодарностью поспешил в лес в поисках уединения и земляники. Вечером он вернулся в школу, хвастаясь отлично проведенным днем. Просто иногда случалось худшее, и появлялась целая машина — Рик, мистер Кадлов, Сид в форме рядового и пара жокеев, набитых кое—как, - все хорошо отдохнувшие после перерыва в "Брейс оф Партриджз". Если шел школьный матч, они ревели в поддержку хозяев поля и раздавали неслыханные апельсины из ящика в багажнике машины. Если ничего не было, тогда Сид и Морри Вашингтон прижимали к себе любого мальчика, случайно проезжавшего мимо на велосипеде, и устраивали забег с гандикапом по игровым полям, пока Сид выкрикивал комментарии через сложенные рупором ладони. И Рик лично, одетый в адмиральский костюм, начинал их с мэрского взмаха своим носовым платком, и Рик лично вручал победителю невообразимую коробку шоколадных конфет, в то время как фунтовые банкноты переходили из рук в руки по всему корту. А когда наступал вечер, Рик неизменно заходил в "Overflow House", прихватив с собой бутылку шампанского, чтобы подбодрить старушку Липси, потому что она казалась такой мрачной— “Что на нее нашло, сынок?” И Рик отлично подбадривал ее; Пим слышал, как это продолжалось, стук, скрип и визг, пока он сидел на корточках за ее дверью в своем халате, гадая, дерутся они или притворяются. Вернувшись в постель, он слышал, как Рик на цыпочках спускается по лестнице, хотя Рик мог ступать легко, как кошка.

Пока не наступило утро, когда Рик вообще не ушел тихо. Ни для Пима, ни для остальных мальчиков из "Переполнения", которые были очень взволнованы тем, что их разбудил шум. Липси плакала, а Рик пытался ее успокоить, но чем добрее он был к ней, тем более неразумной она становилась. “Ты сделал меня тиф!” она кричала между громкими возгласами, пока делала очередной глоток воздуха. “Ты сделал меня тифом, чтобы наказать меня. Ты был плохим священником, Рики Пим. Ты заставил меня воровать. Я была честной женщиной. Я была беженкой, но я была честной женщиной ”. Почему она говорила так, как будто это было весь прошлый год? “Мой отец был честным человеком. Мой бродер тоже был честным человеком. Они были хорошими людьми, не такими плохими, как я. Ты заставил меня воровать, пока я не стал преступником, как ты. Может быть, однажды Бог накажет тебя, Рики Пим. Может быть, Он и тебя заставит плакать. Я надеюсь, что Он это сделает. Я надеюсь, я надеюсь!”

“ У старушки Липси что-то не в порядке с головой, сынок, ” объяснил Рик Пиму, обнаружив его на лестнице, когда тот собирался уходить. “Проскользни туда и посмотри, сможешь ли ты рассмешить ее одной из своих историй. Старина Гримбл кормит тебя там, наверху?”

“Это супер”, - сказал Пим.

“Твой старик видит их правильно, знаешь об этом? Это самая здоровая школа в Британии. Спроси их в министерстве. Хочешь полкроны? Ну что ж.


Чтобы добраться до велосипеда Липси, Пим воспользовался пешеходной дорожкой, которую он приобрел у Сефтона Бойда. Вы держали руки слегка сцепленными за спиной, наклонили голову вперед и устремили взгляд на какой-то смутно приятный объект на горизонте. Ты шел широко и высоко, слегка улыбаясь, как будто прислушиваясь к другим голосам, именно так цветок из нас пользуется авторитетом. Он был слишком мал, чтобы сидеть в клетчатом седле, но в женском велосипеде есть отверстие, а не перекладина, как всегда с удовольствием указывал Сефтон Бойд, и Пим, покачиваясь, пролезал в отверстие, раскачивая ногами из стороны в сторону, покачивая рулем между заполненными дождем воронками на асфальте. Я официальный коллекционер велосипедов. Справа от него был огород, где они с Липси копали землю для "Виктори", слева - рощица, куда упала немецкая бомба, забросав обломками почерневших веток окно спальни, которую он делил с индейцем и мальчиком из бакалейной лавки. Но позади него в его испуганном воображении был Сефтон Бойд со своими ликторами, которые вовсю кричали, передразнивая Липси, потому что знали, что он любит ее: “Куда ты идешь, мой маленький черный рынок? Что ты делаешь со своей возлюбленной на маленьком черном рынке, теперь, когда она мертва?” Перед ним были ворота, у которых он ждал мистера Кадлова, а слева от ворот - Перегрузочный пункт с железными перилами, сорванными в ходе военных действий, и полицейским, стоящим в проеме.

“ Меня послали забрать мою книгу по изучению природы, ” сказал Пим полицейскому, глядя ему прямо в глаза, когда прислонил велосипед Липси к кирпичному столбу. Пим и раньше лгал полицейским и знал, что нужно выглядеть честным.

“ У вас есть книга о природе? ” спросил полицейский. - Тогда как вас зовут?

“ Пим, сэр. Я здесь живу.

- Какой Пим? - спросил я.

“Магнус”.

“Тогда прыгай, Пим Магнус”, - сказал полицейский, но Пим по-прежнему шел медленно, отказываясь проявлять какие-либо признаки нетерпения. Семейство Липси в серебряной рамке выстроилось в очередь на прикроватном столике, но тяжелая голова Рика доминировала над большинством из них, чувствительная и политизированная в оправе из свиной кожи, а мудрые глаза Рика следовали за ним, куда бы он ни пошел. Он открыл гардероб Липси и вдохнул ее запах, он отодвинул в сторону ее белый халат с оборками, меховую накидку и пальто из верблюжьей шерсти с капюшоном феи, которое Рик купил ей в Санкт-Морице. Из глубины шкафа он достал ее картонный чемодан. Он поставил его на пол и открыл ключом, который она прятала в кувшинчике Тоби на кафельной каминной полке рядом с мягкой игрушкой-шимпанзе, Маленькой Одри, которая смеялась, смеялась и смеялась. Он достал книгу, похожую на Библию, написанную маленькими черными лезвиями мечей, и музыкальные сборники, и книги для чтения, которых он не понимал, и паспорт с ее фотографией, когда она была маленькой, и пачки писем на немецком от ее сестры Рейчел, произносимое “Ра-ха-эл", которая больше ей не писала, и с самого дна чемодана письма Рика, перевязанные в пачки обрезками бечевки для сбора урожая. Некоторые он знал почти наизусть, хотя ему было трудно разгадать предзнаменование, скрывавшееся за их многословием:

“Это вопрос недель, нет, дней, моя дорогая, прежде чем нынешние нависшие тучи рассеются как нечто постоянное. Лофт добьется моего увольнения, и мы с вами сможем насладиться нашей заслуженной Наградой.... Присматривай за моим мальчиком, который относится к тебе как к матери, и убедись, что из него не получится воздушная фея. . . .

“Ваши сомнения относительно Доверия совершенно неуместны ... вам не следует забивать себе голову, поскольку это еще больше беспокоит меня, ожидающего вызова Горна, который, возможно, никогда не вернется ... то, что здесь происходит, принесет неисчислимую пользу многим, таким как Вентворт ... не говорите мне о W или его жене, эта женщина - профессиональная нарушительница спокойствия худшего сорта ...

“Мои наилучшие пожелания Теду Гримблу, которого я считаю великим Педагогом и директором школы. Скажите ему, что скоро будет еще центнер чернослива ... Он также должен приготовить на кухне два самых свежих апельсина высшего сорта. Лофт освободил меня на три недели из сострадания, что означает, что я возобновлю свой базовый курс с нуля, если меня отзовут. Что касается другого вопроса, Маспол просит продолжать отправлять товары, как и раньше. Пожалуйста, быстро устраните чисто временную проблему ликвидности, которая мешает таким порядочным людям, как Вентворт, быть увиденными правильно ....

“Если вы немедленно не пришлете больше чеков на гонорар, вы можете с таким же успехом отправить меня обратно в тюрьму и всех Парней, за исключением Перси, как обычно, и это Факт.... Разговоры о самоубийстве - глупость, когда так много людей убивают друг друга по всему миру в этой бессмысленной и трагической войне . . . . Маспоул говорит, что если вы отправите ресторанный экспресс post завтра, он будет в Почтамте, когда они откроются в субботу, и немедленно отправит в Вентворт . . . . ”

Письмо Липси, которое он оставил напоследок, было, напротив, чудом краткости:

“Мой дорогой дорогой Магнус,

“Ты должен всегда быть хорошим мальчиком, дорогой, играть свою музыку и быть сильным, как мужчина, по отношению к своему отцу, я люблю тебя.

Липси”

Пим сделал из них связку, включая Липси, засунул их в свою книгу о природе, а книгу о природе засунул за пояс. Он медленно проехал мимо полицейского, чувствуя на спине кошачьи когти. Школьная котельная представляла собой кирпичную печь, встроенную в подвал, питавшуюся от желоба на кухонном дворе. Приближаться к желобу считалось преступлением, подлежащим побоям, сжигать бумагу - актом квислинга, и моряки тонули за это. С холмов лил сильный дождь, меловые холмы казались оливковыми на фоне грозовых туч. Стоя перед открытым желобом, высоко подняв плечи, Пим сунул в него письма и смотрел, как они исчезают. Его, должно быть, видела дюжина человек, персонал и заключенные, и некоторые наверняка были союзниками Сефтона Бойда. Но открытость, с которой он действовал, убедила их, что он действовал по приказу. Определенно, это убедило Пима. Он сунул в конверт последнее письмо, в котором говорилось ему быть сильным, и ушел, ни разу не обернувшись, чтобы посмотреть, заметили ли его.

Ему снова понадобился туалет для персонала. Ему нужен был его тайный Санкт-Мориц с его обшитым панелями уединением, ему нужно было тайное величие его медных кранов и зеркала в раме из красного дерева, потому что Пим любил роскошь так, как могут любить только те, у кого отняли любовь. Он поднялся по запретной лестнице в учительскую; он достиг половины лестничной площадки. Дверь туалета была приоткрыта. Он толкнул ее, проскользнул внутрь и запер за собой. Он был один. Он смотрел на свое лицо, делая его жестче, потом мягче, потом еще жестче. Он открыл краны и умыл щеки, пока они не засияли. Его внезапная изоляция, добавленная к величию его достижений, сделала его уникальным в его собственных глазах. Его разум кружился от головокружения от величия. Он был Богом. Он был Гитлером. Это был Вентворт. Он был королем зеленого картотечного шкафа, благородным потомком TP. Отныне ничто на земле не должно происходить без его вмешательства. Он достал свой перочинный нож, раскрыл его и поднес большое лезвие к своему лицу в зеркале, произнося обет времен Артура. Клянусь Экскалибуром. Прозвенел звонок на обед, но переклички не было, и он не был голоден; он никогда больше не будет голоден, он был бессмертным рыцарем. Он думал перерезать себе горло, но его миссия была слишком важной. Он подумал об именах. У кого самая лучшая семья в школе? У меня есть. Пимы - крутые ребята, а принц Магнус - самая быстрая лошадь в мире. Он прижался щекой к деревянной обшивке, вдыхая запах крикетных бит и швейцарского леса. Нож все еще был у него в руке. В глазах запылало, в ушах звенело. Божественный голос внутри него велел ему посмотреть, и он увидел инициалы “КС-Б”, вырезанные очень глубоко на лучшей панели. Наклонившись, он собрал осколки у своих ног и бросил их в унитаз, где они плавали. Он вытащил пробку, но они все еще плавали. Он оставил их там, пошел в дом искусств и закончил свой бомбардировщик "Дорнье".

Весь день он ждал, уверенный, что ничего не произошло. Я этого не делал. Если бы я вернулся, его бы там не было. Это был Мэггс из третьего класса. Это был Джеймсон, владелец "кукри", я видел, как он входил. Это сделал оик из деревни, я видел, как он крался по территории с кинжалом за поясом, его зовут Вентворт. Вечером он молился, чтобы немецкая бомба разрушила туалет для персонала. Этого не произошло. На следующий день он подарил Сефтону Бойду его самое большое сокровище - медвежонка коалу, которого Липси подарила ему после операции по удалению аппендицита. В перерыве он закопал свой перочинный нож в рыхлой земле за павильоном для игры в крикет. Или, как я бы сказал сегодня, кэшировал его. Только на вечерней линейке дежурный мастер, садист О'Мэлли, обреченным голосом произнес полное имя достопочтенного Кеннета Сефтона Бойда. Озадаченного молодого аристократа провели в кабинет мистера Гримбла. Сам заинтригованный, Пим смотрел ему вслед. Зачем он может быть им нужен — моему другу, моему лучшему другу, владельцу моего медвежонка коалы? Дверь из красного дерева закрылась, восемьдесят пар глаз, в том числе и Пима, уставились на ее тонкую работу. Пим услышал голос мистера Гримбла, затем протестующий голос Сефтона Бойда. Затем наступила глубокая тишина, пока Божье правосудие вершилось, удар за ударом. Считая, Пим чувствовал себя очищенным и оправданным. Итак, это был не Мэггс, это был не Джеймсон и это был не я. Сефтон Бойд сделал это сам, иначе его бы не избили. Справедливость, как он начинал понимать, хороша настолько, насколько хороши ее слуги.

“Там был дефис”, - сказал ему Сефтон Бойд на следующий день. “Тот, кто это сделал, поставил нам дефис, когда у нас его не было. Если я когда-нибудь найду этого мерзавца, я убью его.

“Я тоже”, - преданно пообещал Пим, имея в виду каждое слово. Как и Рик, он учился жить в нескольких плоскостях одновременно. Искусство этого состояло в том, чтобы забыть обо всем, кроме земли, на которой ты стоял, и лица, с которого ты говорил в этот момент.


Последствия смерти Липси для молодого Пима были многочисленными, и ни в коем случае не все негативными. Ее кончина укрепила его как уверенного в себе человека, подтвердив его знания о том, что женщины непостоянны и подвержены внезапным исчезновениям. Он усвоил великий урок на примере Рика, а именно важность респектабельного внешнего вида. Он понял, что единственная безопасность заключается в кажущейся легитимности. Он развил в себе решимость быть тайным двигателем жизненных событий. Именно Пим, например, спустил шины мистера Гримбла и высыпал в бассейн три шестифунтовых пакетика поваренной соли. Но именно Пим возглавил охоту на преступника, подбросив множество дразнящих улик и поставив под сомнение многие солидные репутации. С уходом Липси его любовь к Рику снова стала беспрепятственной, и, что еще лучше, он мог любить его на расстоянии, потому что Рик снова исчез.

Вернулся ли он в тюрьму, как обещал Липси? Нашла ли полиция зеленый картотечный шкаф? Пим не знал тогда, а Сид, я подозреваю, по собственному желанию, не знает и сейчас. Армейские архивы разрешают Рику досрочно уволиться за шесть месяцев до истечения указанного срока, отсылая читателя в Отдел уголовного учета за разъяснениями. Ни один из них не доступен, возможно, потому, что у этого Перси была подруга, которая там работала, леди, которая была о нем самого высокого мнения. Какова бы ни была причина, Пим снова выплыл один и получил изрядное удовольствие. На выходные Олли и мистер Кадлов приняли его в своей квартире на цокольном этаже в Фулхэме и баловали всеми мыслимыми способами. Мистер Кадлов, как всегда подтянутый после упражнений, научил его бороться, а когда они все вместе отправились покататься на реке, Олли надел женскую одежду и так хорошо пискнул, что только Пим и мистер Кадлов во всем мире знали, что внутри них сидит мужчина. Во время более продолжительных каникул Пиму приходилось бродить по обширным владениям Черри с Сефтоном Бойдом, слушая все более ужасные истории о великой государственной школе, членом которой он вскоре стал : как новеньких мальчиков связывали в корзины для белья и сбрасывали с пролетов каменных лестниц, как их запрягали в капканы для пони с рыболовными крючками в ушах и заставляли таскать старосту по школьному двору.

“Мой отец попал в тюрьму и сбежал”, - сказал ему в ответ Пим. “У него есть ручная галка, которая присматривает за ним”. Он представил Рика в пещере в Дартмуре, Сид и Мэг уносят ему пироги, завернутые в носовой платок, в то время как собаки вынюхивают его след.

“Мой отец работает в Секретной службе”, - сказал ему Пим в другой раз. “Гестапо замучило его до смерти, но мне не разрешают говорить. Его настоящее имя Вентворт.

Удивив самого себя этим заявлением, Пим поработал над ним. Другое имя и доблестная смерть превосходно подходили Рику. Они дали ему урок, которого, как начинал подозревать Пим, ему не хватало, и наладили отношения с Липси. Поэтому, когда однажды Рик пришел в себя, не замученный и никак не измененный, но в сопровождении двух жокеев, коробки нектаринов и новенькой мамы с пером на шляпе, Пим всерьез задумался о работе в гестапо и удивился, как ты к нему присоединился. И наверняка сделал бы то же самое, если бы мир нелюбезно не лишил его этого шанса.

Здесь также необходимо сказать последнее слово о политике Пима в этот поучительный период. Черчилль дулся и был слишком популярен. Де Голль со своей склоненной ананасовой головой был слишком похож на дядю Мейкписа, в то время как Рузвельт со своей тростью, очками и инвалидным креслом явно был переодетой тетей Нелл. Гитлера так отчаянно не любили, что Пим относился к нему более чем справедливо, но именно Иосифа Сталина он назначил своим доверенным отцом. Сталин не дулся и не проповедовал. Он проводил время, посмеиваясь, играя с собаками и собирая розы в новостных кинотеатрах, в то время как его верные войска выигрывали для него войну в снегах Санкт-Морица.


Отложив ручку, Пим уставился на то, что написал, сначала со страхом, затем постепенно с облегчением. Наконец он рассмеялся.

“Я не сломался”, - прошептал он. “Я остался над схваткой”.

И налил себе водки размером с маковую ложку, как в старые добрые времена.

OceanofPDF.com


5

Fкровать рау бауэр была узкой и бугристой, как кровать служанки в сказке, и Мэри лежала в ней точно так, как братство бросило ее туда, завернувшись в гагачье одеяло, подтянув колени для самозащиты, обхватив плечи руками. Он соскользнул с нее, она больше не чувствовала запаха его пота и дыхания. Но она чувствовала его тело в изножье кровати, и иногда ей было трудно вспомнить, что они не занимались любовью несколькими минутами ранее, потому что в те дни у него была привычка оставлять ее дремать, а сам он сидел, как сидит сейчас, делая телефонные звонки, проверяя свои расходы или делая что-то еще, что служило наведению порядка в его чисто мужской жизни. Он где-то раздобыл магнитофон, и у Джорджи был второй на случай, если его не сработает.

Для палача Найджел был невысок ростом, но чрезвычайно щеголеват. На нем был костюм в тонкую полоску с завышенной талией и шелковым носовым платком в рукаве.

“ Попроси Мэри сделать добровольное заявление, ладно, Джек? Найджел сказал так, как будто делал это каждую неделю. - Добровольный, но официальный тон. Боюсь, это может быть использовано. Решение принимает не только Бо.

“Кто, черт возьми, говорит о добровольности?” - спросил бразерхуд. “Она подписала Закон о государственной тайне, когда присоединилась, она подписала его снова, когда уходила. Она подписала его снова, когда выходила замуж за Пима. Все, что ты знаешь, принадлежит нам, Мэри. Услышала ли ты это на крыше автобуса или увидела дымящийся пистолет в его руке ”.

- И твоя милая Джорджи может это засвидетельствовать, - сказал Найджел.

Мэри слышала, как она говорит, но многого не понимала, потому что одним ухом прижималась к подушке, а другим вслушивалась в утренние звуки Лесбоса через открытое окно их маленького коричневого домика с террасой на полпути к вершине холма, на котором был построен Пломари, в грохот мопедов и лодок, музыку бузуки и шум грузовиков в переулках. Под крик овец, которым перерезают горло в мясной лавке, под топот ослиных копыт по булыжнику и вопли продавцов на портовом рынке. Если бы она достаточно крепко зажмурилась, то смогла бы разглядеть оранжевые крыши на другой стороне улицы, мимо дымовых труб, бельевых веревок и садов на крышах, полных герани, до набережной и длинного причала с подмигивающим красным огоньком на мысу и злыми рыжими кошками, нежащимися на солнышке, наблюдая, как из тумана выныривает бродяга.

И именно так Мэри отныне видела свою историю, рассказывая ее Джеку Бразерхуду: как кошмарный фильм, который она осмеливалась смотреть только по частям, с самой подлой злодейкой на свете. Бродяга причаливает к борту, кошки потягиваются, трап опускается, английская семья Пим - Магнус, Мэри и сын Томас — высаживаются на берег в поисках еще одного идеального места вдали от всего этого. Потому что нигде больше нет места достаточно далекому, нигде нет места достаточно удаленному. Пимы стали Летучими голландцами Эгейского моря, едва причалив к берегу, они снова пакуют вещи, меняют лодки и острова, как загнанные души, хотя только Магнус знает о проклятии, только Магнус знает, кто их преследует и почему, и Магнус скрывает этот секрет за своей улыбкой вместе со всеми остальными. Она видит, как он весело шагает впереди нее, прижимая к себе соломенную шляпу от ветра, а в другой руке у него болтается портфель. Она видит, как Том крадется за ним в длинных серых фланелевых брюках и школьном блейзере с его фирменными цветами на кармане, который он продолжает носить, даже когда температура за восемьдесят. И она видит себя все еще одурманенной вчерашней выпивкой и нефтяными парами, уже планирующей предать их обоих. И, следуя за ними босиком, она видит носильщиков-туземцев с непомерно большим багажом Пимов, полотенцами и постельным бельем, "Weetabix Тома" и всем прочим барахлом, которое она упаковала в Вене для их великого творческого отпуска, как Магнус называет этот семейный отпуск, который бывает раз в жизни, о котором все они, по-видимому, мечтали, хотя Мэри не помнит, чтобы об этом упоминалось за несколько дней до их отъезда, и, честно говоря, она предпочла бы вернуться в Англию, забрать собак у садовника и длинношерстную сиамку у тети Тэб, и провести время в плюшевом .

Носильщики опускают свою ношу. Магнус, щедрый, как всегда, дает каждому на чай из сумочки Мэри, пока она открывает ее для него. Таращась на комитет по приему лесбосских кошек, Том заявляет, что у них уши как сельдерей. Раздается свисток, носильщики запрыгивают на трап, бродяга возвращается в туман. Магнус, Том и Мэри-предательница смотрят ему вслед, как в любой печальной морской истории, вокруг них разбросан багаж их жизни, а красный маяк медленно горит у них над головами.

“Можем ли мы после этого вернуться в Вену?” - спрашивает Том. “Я бы хотел увидеть Бекки Ледерер”.

Магнус не отвечает ему. Магнус слишком занят, проявляя энтузиазм. Он с энтузиазмом отнесется к собственным похоронам, и Мэри любит его за это, как любит и за многое другое, любит до сих пор. Иногда меня обвиняет его абсолютная доброта.

“Вот оно, Мэбс!” - кричит он, величественно взмахивая рукой в сторону безлесного конического холма с коричневыми домами, который является их новым домом. “Мы нашли его. Плюш-сюр-мер. И он поворачивается к ней с улыбкой, которой она не видела до этого самого праздника — такой галантной, такой усталой, яркой в своем отчаянии. “Мы здесь в безопасности, Мэбс. У нас все в порядке”.

Он обнимает ее, она позволяет ему. Он притягивает ее к себе, они обнимаются. Том протискивается между ними, обнимая каждого из них. “Эй, дай мне немного этого”, - говорит он. Держась вместе, как самые близкие союзники в мире, все трое спускаются по причалу, оставляя свой багаж до тех пор, пока не найдут, куда его положить. Чего они достигают в течение часа, потому что умный Магнус знает, в какую таверну пойти в первый раз, кого очаровать и кого завербовать в удивительно сносной греческой идентичности, которую он каким-то образом состряпал для себя за время их путешествия. Но еще не наступил вечер, а вечера становятся все хуже и хуже, они нависают над ней с того момента, как она просыпается, она чувствует, как они подкрадываются к ней на протяжении всего дня. Чтобы отпраздновать их новый дом, Магнус привез бутылку скотча, хотя за последние несколько дней они несколько раз соглашались отказаться от крепких напитков и ограничиться местным вином. Бутылка почти пуста, и Том, слава Богу, наконец-то засыпает в своей новой спальне. По крайней мере, так молится Мэри, потому что Том недавно стал педиком, как сказал бы ее отец, ошиваясь вокруг них в поисках того, что он может подцепить.

“Эй, перестань, Мэбс, у тебя немного плохое лицо, не так ли?” - говорит Магнус, подбадривая ее. “Тебе не нравится наш новый замок?”

- Ты был забавен, и я улыбнулся.

“Это не было похоже на улыбку”, - говорит Магнус, сам улыбаясь, чтобы показать ей, как это делается. - С того места, где я сижу, больше похоже на гримасу, дорогая.

Но кровь бурлит в жилах Мэри, и, как обычно, она не может остановиться. Перспектива того, что ее преступление не будет раскрыто, уже возлагает вину на нее.

“Ты об этом пишешь, да?” - огрызается она. “Как ты тратишь свое остроумие не на ту женщину?”

Потрясенная собственной неприятностью, Мэри разражается рыданиями и ударяет кулаками по подлокотникам плетеного кресла. Но Магнус совсем не потрясен. Магнус ставит свой бокал и подходит к ней, он легонько похлопывает ее по руке кончиками пальцев, ожидая, когда ее впустят. Он деликатно отодвигает ее бокал подальше от себя. Мгновение спустя пружины их новой кровати звенят и скулят, как настраивающийся духовой оркестр, ибо отчаянный эротический пыл в последнее время пришел Магнусу на помощь. Он занимается с ней любовью так, как будто никогда больше ее не увидит. Он зарывается в нее, как будто она его единственное прибежище, и Мэри слепо следует за ним. Она взбирается, он тянет ее за собой, она кричит ему— “Пожалуйста, о Боже!” Он попадает в точку, и на благословенный миг Мэри может поцеловать весь чертов мир на прощание.

“Кстати, мы используем Pembroke”, - говорит Магнус позже, но недостаточно поздно. “Я уверен, что в этом нет необходимости, но я хочу подстраховаться на всякий случай”.

Пембрук - одно из рабочих имен Магнуса. Он хранит паспорт Пембрука в своем портфеле, она уже нашла его. На нем искусно замаранная фотография, на которой может быть Магнус, а может и нет. В мастерской по изготовлению подделок в Берлине такие фотографии называли плавающими.

- Что мне сказать Тому? - спрашивает она.

-Зачем ему что-то говорить? - спросил я.

- Нашего сына зовут Пим. Ему может показаться немного странным, что ему сказали, что он Пемброк.

Она ждет, ненавидя себя за свою несговорчивость. Магнусу не часто приходится искать ответ, даже когда речь идет о руководстве, как обмануть их ребенка. Но сейчас он охотится, она чувствует, как он это делает, когда без сна лежит рядом с ней в темноте.

“Да, тогда скажи ему, что дом, в котором мы находимся, принадлежит Пемброкам, я должен. Мы пользуемся их именем, чтобы заказывать товары в магазине. Естественно, только если тебя попросят.

-Естественно.

“Те двое мужчин все еще там”, - говорит Том от двери, который, оказывается, все это время участвовал в их разговоре.

- Какие мужчины? - спрашивает Мэри.

Но у нее покалывает кожу на затылке, тело становится липким от паники. Как много Том услышал? Видел?

“ Те, кто чинит свой мотоцикл у реки. У них есть специальные армейские спальные мешки, фонарик и специальная палатка.

“Отдыхающие разбросаны по всему острову”, - говорит Мэри. “Возвращайся в постель”.

“Они тоже были на нашем корабле”, - говорит Том. “За спасательной шлюпкой играли в карты. Наблюдали за нами. Говорили по-немецки”.

“На корабле было много людей”, - говорит Мэри. Почему ты ничего не говоришь, ублюдок? она мысленно кричит Магнусу. Почему ты лежишь мертвый, вместо того чтобы помочь мне, когда я все еще мокрая от тебя?

С Томом по одну сторону от нее, с Магнусом по другую, Мэри слушает, как колокола Пломари отбивают часы. Еще четыре дня, говорит она себе. В воскресенье Том улетает обратно в Лондон на новый учебный семестр. А в понедельник я сделаю это, и будь я проклят.


Братство трясло ее. Найджел что—то сказал ему: спроси ее о начале - прижми ее.

“Мы хотим, чтобы ты вернулась на сцену, Мэри. Ты можешь это сделать? Ты забегаешь вперед”.

Она услышала бормотание, затем звук того, как Джорджи меняет катушку в своем магнитофоне. Бормотание было ее собственным.

“ Расскажи нам, пожалуйста, дорогой, как ты вообще решился на этот отпуск? Кто это предложил? ... О, Магнус, неужели он? Понятно. И это было здесь, в этом доме? . . . Это было.... Итак, в какое время дня это могло быть? Сядь, пожалуйста?”

Итак, Мэри села и начала снова с того, о чем рассказывал ей Джек: чудесным ранним летним вечером в Вене, когда все было еще совершенно прекрасно и ни Лесбос, ни все острова, которые были до него, не привлекли внимания умного Магнуса. Мэри была в подвале в комбинезоне и переплетала первое издание "Летописи человека" Карла Крауса, которое Магнус нашел в Леобене, когда встретил там некоего Джо и Мэри...

— Это обычный “Леобен”?

- Да, Джек, Леобен был постоянным клиентом.

-Как часто он туда ходил?

“ Два раза в месяц. Три раза. У него была старая венгерка, никого особенного.

“ Он тебе это сказал, да? Я думал, он держит свои шутки при себе.

“ Давний венгерский виноторговец с офисами в Леобене и Будапеште. В основном Магнус держал свои секреты при себе. Иногда он рассказывал мне. Теперь я могу продолжать?”

Том был в школе, фрау Бауэр ушла молиться, сказала Мэри. Это был какой-то католический бобовый праздник, Успение, Вознесение, Молитвы и Покаяние, Мэри сбилась со счета. Магнус должен был быть в американском посольстве. Новый комитет только начал заседать, и она не ожидала, что он вернется так поздно. Она как раз заканчивала клеить, когда внезапно, не услышав ни звука, увидела его, стоящего в дверях — Бог знает, как долго он там пробыл, — выглядящего очень довольным собой и наблюдающего за ней так, как ему нравилось.

“ Как это было, дорогая? Как я наблюдал за тобой? Вмешался Бразерхуд.

Мэри удивила саму себя. Она запнулась. “ Превосходство, так или иначе. Болезненное превосходство. Джек, не заставляй меня ненавидеть его, пожалуйста.

“Хорошо, он наблюдает за тобой”, - сказал Бразерхуд.

Он наблюдает за ней, и когда она замечает его, он разражается смехом и закрывает ей рот страстными поцелуями, исполняя свой номер Фреда Астера, а затем поднимается наверх для полного и откровенного обмена мнениями, как он это называет. Они занимаются любовью, он тащит ее в ванную, моет, вытаскивает и вытирает, и двадцать минут спустя Мэри и Магнус скачут через маленький парк на вершине Деблинга, как счастливая пара, которой они почти и являются, мимо песчаных ям и скалодрома, для которого Том слишком велик, мимо клетки со слонами, где Том пинает футбольный мяч, вниз по склону к ресторану "Тегеран", который является их невероятным пабом, потому что Магнус так обожает черно-белые видеозаписи арабских романсов, которые они проигрывают для вас с выключенным звуком, пока вы слушаете музыку. ты ешь свой кускус и пей свой Кальтерер. За столом он яростно держит ее за руку, и она чувствует, как его возбуждение проносится по ней, как заряд, как будто обладание ею заставило его хотеть ее еще больше.

“ Давай уедем отсюда, Мэбс. Давай действительно уедем. Давай жить для разнообразия, а не притворяться. Давай возьмем отпуск Тома и всех наших на середину тура и свалим отсюда на все лето. Ты рисуешь, я напишу свою книгу, и мы будем заниматься любовью до тех пор, пока не развалимся на части”.

Мэри говорит, куда ехать, Магнус говорит, какая разница, я завтра пойду в турагентство на Ринге. Мэри говорит, что насчет нового комитета. Он держит ее руку в своей, прикасаясь кончиками пальцев к маленьким вершинкам, и она снова сходит по нему с ума, что ему нравится.

“ Новый комитет, Мэри, ” объявляет Магнус, - это самая дурацкая чертова шарада, в которую я когда-либо был вовлечен, и, поверь мне, я видел несколько таких. Все это - болтовня, призванная потешить эго Фирмы и позволить им рассказывать всем, кто их будет слушать, что мы обнимаемся в постели с американцами. Ледерер и представить себе не может, что мы раскроем ему наши сети, а что касается Ледерера, то он не назвал бы мне имени своего портного, не говоря уже о его агентах — если предположить, что у него есть и то, и другое, в чем я сомневаюсь.

Снова братство: “Он сказал вам, почему Ледерер, возможно, не склонен с ним разговаривать?”

- Нет, - ответила Мэри.

Найджел для разнообразия: “И никаких других причин, объясняющих, почему или каким образом комитет может оказаться шарадой?”

“Это была шарада, это был обман, это была самоделка. Это все, что он сказал. Я спросил о его Джо, он сказал, что Джо могут позаботиться о себе сами, и если Джек беспокоится о них, он может прислать местоблюстителя. Я спросил, что бы подумал Джек...

- А что бы подумал Джек? - спросил Найджел с нескрываемым любопытством.

Он сказал, что Джек тоже притворщик: ‘Я замужем не за Джеком, я замужем за тобой. Фирме следовало отправить его на пенсию десять лет назад. Мерзавец Джек.’Извини. Он так и сказал”.

Засунув руки в карманы, Бразерхуд прошелся по маленькой комнате, рассматривая фотографии фрау Бауэр с ее внебрачной дочерью, изучая ее полку с романами в мягких обложках.

- Что-нибудь еще обо мне? - спросил он.

Джек слишком много миль провел в седле. Эра бойскаутов закончилась. Это новая сцена, и он к ней не готов”.

- Еще есть? - спросил бразерхуд.

Найджел опустил подбородок на руку и изучал маленькую, но идеальной формы туфельку.

- Нет, - ответила Мэри.

“ Он ходил гулять в тот вечер? Познакомился с П.?

- Он был там прошлой ночью.

“ Я сказал это той ночью. Отвечай на чертов вопрос!

- А я говорил накануне вечером!

“ С газетой. Полностью?

-Да.

Все еще держа руки в карманах, высоко втянув голову в плечи, Бразерхуд чопорно повернулся к Найджелу. “Я собираюсь рассказать ей”, - сказал он. - Ты хочешь закатить истерику?

“ Ты спрашиваешь меня официально? - Спросил Найджел.

- Не особенно.

- Если да, то мне придется передать это Бо, - сказал Найджел и уважительно посмотрел на свои золотые часы, как будто получал от них приказы.

“ Ледерер знает, и мы знаем. Если Пим тоже знает, кто остается? Братство настаивало.

Найджел подумал об этом. “ Решать тебе. Твой человек, твое решение, твой хвост. Откровенно говоря.

Бразерхуд склонился над Мэри и приблизил голову к ее уху. Она вспомнила его запах: твидовый и отеческий. - Слушаешь?

Она покачала головой. Я не такая, и никогда не буду такой, лучше бы никогда не была.

“Новый комитет, который высмеял твой Магнус, формировался как очень влиятельная организация. Возможно, это лучшие потенциальные рабочие отношения на полевом уровне, которые у нас были с американцами за многие годы. Игра называлась "взаимное доверие". В наши дни установить их не так легко, как раньше, но нам это удалось. Ты собираешься спать?”

Она кивнула.

“ Ваш Магнус не только знал об этом, он был одним из главных инициаторов создания комитета. Если не первопроходцем. Он даже зашел так далеко, что пожаловался мне, когда мы вели переговоры о сделке, что Лондон был недалек в своей интерпретации условий бартера. Он думал, что мы должны дать американцам больше. В обмен на большее. Это номер один”.

Мне больше абсолютно нечего сказать. Вы можете узнать мой домашний адрес, моих ближайших родственников, и это ваше дело. Ты сам научил меня этому, Джек, на случай, если они когда-нибудь схватят меня.

“Во-вторых, по причинам, которые я в то время считал надуманными и оскорбительными, американцы возражали против присутствия вашего мужа в этом комитете менее чем через три недели после его заседания и попросили меня заменить его кем-нибудь, кто им больше нравится. Поскольку Магнус был главным фигурантом чехословацкой операции и нескольких других небольших шоу в Восточной Европе, это было совершенно нереалистичное требование. Они выдвинули те же возражения против него в Вашингтоне годом ранее, и Бо уступил им, на мой взгляд, ошибочно. Я не собирался позволить им сделать это снова. Так уж случилось, что мне наплевать на американских джентльменов или кого-то еще, указывающих мне, как управлять моим магазином. Я сказал "нет" и приказал Магнусу взять отпуск в середине тура и держаться подальше от Вены, пока я не прикажу ему вернуться. Это правда, и я думаю, пришло время тебе кое-что услышать ”.

- Это тоже очень секретно, - сказал Найджел.

Она тщетно ожидала удивления. Ни всплеска протеста, ни вспышки знаменитого семейного гнева. Бразерхуд подошел к окну и уставился на улицу. Утро наступило рано из-за снега. Он выглядел старым и избитым. Его седые волосы растрепались на свету, и она могла видеть розовую кожу головы.

“Ты защищал его”, - сказала она. “Ты был верен”.

- Похоже, я тоже был чертовым дураком.

Дом перевернулся вверх дном. Снизу, из гостиной, донесся стук передвигаемой мебели. Здесь было самое безопасное место. Наверху с Джеком.

- О, не будь так строг к себе, Джек, - сказал Найджел.


Братство усадило Мэри в кресло и протянуло ей виски. Выпей только одну, сказал он; пусть этого хватит надолго. Найджел занял кровать и развалился на ней, вытянув одну маленькую ножку в костюме перед собой, как будто он вывихнул ее, пытаясь подняться по ступенькам своего клуба. Бразерхуд повернулся к ним обоим спиной. Он предпочитал вид из окна.

“Итак, сначала ты отправляешься на Корфу. У твоей тети там дом. Ты одолжил его у нее. Расскажи эту часть. Осторожно.

- Тетя Тэб, - сказала Мэри.

- Думаю, полностью, - ответил Найджел.

“ Леди Табита Грей. Папина сестра.

“ Бывший сотрудник Фирмы, ” пробормотал Бразерхуд Найджелу. “Если подумать, то вряд ли найдется хоть один член ее семьи, который не был бы в наших книгах в то или иное время”.

Она позвонила тете Тэб, как только они вернулись после выпивки в тот вечер, и каким-то чудом все отменилось, и ее дом был свободен. Они согласились, позвонили в школу Тома и договорились, что он прилетит туда сразу после окончания семестра. Как только Ледереры узнали, они, конечно, тоже захотели приехать. Грант сказал, что бросит все, но Магнус и слышать об этом не хотел. Ледереры - это именно та социальная опора, от которой мне нужно избавиться, сказал он. Какого черта я должен брать свою работу с собой в отпуск? Пять дней спустя они поселились в доме Тэба, и все было в полном порядке. Том брал уроки тенниса в отеле выше по улице, плавал, кормил хозяйских коз и возился вокруг лодки с Костасом, который присматривал за ней и поливал сад. Но его лучшим увлечением были сумасшедшие матчи по крикету на окраине города, на которые Магнус водил его по вечерам. Магнус сказал, что британцы привезли эту игру на остров, когда защищали его от Наполеона. Магнус знал все это. Или делал вид, что знает.

На турнире по крикету на Корфу Магнус был ближе к Тому, чем когда-либо. Они лежали на траве, жевали мороженое, болели за своих любимых игроков и вели те самые мужские беседы, которые были так важны для счастья Тома: потому что Том любил Магнуса до безумия; он был мальчиком для мужчин, всегда им был. Что касается Мэри, то она выбрала пастель, потому что летом на Корфу было действительно слишком жарко для ее стиля акварелей, краска просто высыхала на странице, прежде чем она успевала к ней приблизиться. Но она хорошо рисовала, у нее получались красивые черты и фигуры, и она играла роль хозяйки для половины собак на острове, потому что греки не кормят их, не присматривают за ними или за чем угодно. Так что все были счастливы, все были в полном порядке, и у Магнуса была прохладная оранжерея, в которой он мог писать, и прогулки по суше, чтобы избавиться от беспокойства, которое приходило к нему первым делом утром и снова поздно вечером, после того как он весь день сдерживался. Они обедали допоздна, обычно в таверне — и, честно говоря, часто довольно скромно, но почему бы и нет, ведь они были в отпуске. Затем долгие сексуальные сиесты, пока Мэри и Магнус занимались любовью на балконе, а Том лежал на пляже, изучая обнаженных девушек по ту сторону залива в бинокль Магнуса, так что, как выразился Магнус, каждый получал свой фунт плоти. Пока однажды часы не остановились намертво, и Магнус, вернувшись с поздней прогулки, не признался, что немного зашел в тупик со своим писательством. Он просто вошел, налил себе крепкого узо, плюхнулся в кресло и сказал прямо:

“ Извини, Мэбс. Извини, Том, старина. Но это место чертовски идиллическое. Мне нужно немного привести себя в порядок. Мне нужны люди, ради всего Святого. Дым, грязь и немного страданий вокруг нас. Мэбс, здесь как на Луне. Хуже, чем в Вене. Правда.

Он отнесся к этому мило, но был непреклонен. Очевидно, он был пьян, но это потому, что был расстроен. “Я схожу с ума, Мэбс. Это действительно трогает меня. Я рассказала Тому. Не так ли, Том? Я сказал, что действительно больше не могу этого выносить и чувствую себя дерьмово, потому что вы двое так хорошо проводите время ”.

- Да, он это сделал, - сказал Том.

“ Несколько раз. И сегодня меня просто осенило, Мэбс. Ты должна мне помочь. Вы обе.

Поэтому, конечно, они оба сказали, что так и сделают. Мэри сразу же позвонила Тэбу, чтобы та могла снова выставить дом на продажу, они все по-медвежьи обнялись и отправились спать, чувствуя себя решенными, а на следующий день Мэри собрала вещи, в то время как Магнус уехал в город покупать билеты и готовить следующий этап их одиссеи. Но у Тома, за мытьем посуды, которое всегда было для него временем разговоров, была другая версия того, почему они уезжают с Корфу. Папа познакомился с этим загадочным человеком в крикете. Это был действительно супер матч, мама, между двумя лучшими командами острова, настоящая вендетта. Мы смотрели это как сумасшедшие, и вдруг появился этот мудрый жилистый мужчина с грустными усами, как у фокусника, и хромотой, и папа совсем встревожился. Он подошел к папе, улыбаясь, они немного поговорили, они ходили кругами по площадке вместе с худым мужчиной, который шел медленно, как инвалид, но он был ужасно добр к папе, хотя папа был так взволнован.

“Оживленный”, - машинально поправила его Мэри. “Не говори слишком громко, Том. Я думаю, папа где-то работает”.

И там был один действительно невероятный игрок с битой, сказал Том. Его звали Филиппи. Просто абсолютный лучший игрок с битой, которого Том когда-либо видел . “Он забил восемнадцать голов в одном овертайме, и толпа обезумела, но папа этого не заметил, он был так занят, слушая доброго человека”.

“ Откуда ты знаешь, что он был таким добрым? спросила Мэри со странным раздражением. “ Говори потише. В оранжерее не было света, но иногда Магнус сидел там в темноте.

“ Он был ему как отец, мама. Он старше его, но вроде как спокойный. Он продолжал предлагать папе прокатиться на его машине. Папа продолжал отказываться. Но он не рассердился или что-то в этом роде, он был слишком мудр. Он успокоил его и улыбнулся.”

“ Какая машина? Это просто большой роман, Том. Ты знаешь, что это так.

“Вольво". "Вольво" мистера Калуменоса. Один мужчина был за рулем, другой - сзади. Они не отставали от них по ту сторону забора, когда те ходили вокруг да около, разговаривая. Честно, мам. Худой мужчина никогда не выходил из себя или что-то в этом роде, и он действительно любит папу, это видно. Это не просто держаться за руки. Они друзья друг другу. Гораздо больше, чем дядя Грант. Больше похожи на дядю Джека ”.

Мэри спросила Магнуса тем вечером. Они собрали вещи, она была взволнована переездом и действительно с нетерпением ждала посещения музеев Афин.

“Том говорит, что на крикетном матче к тебе приставал какой-то надоедливый мужчина”, - сказала Мэри, пока они наслаждались довольно крепким напитком на ночь после тяжелого дня.

- А я был?

“ Какой-то маленький человечек, который гонялся за тобой по всей земле. Мне показалось, что это сердитый муж. У него были усы, если только Тому это не почудилось.

Затем Магнус смутно вспомнил. “О, точно. Он был каким-то скучным старым британцем, который продолжал настаивать, чтобы я поехал посмотреть его виллу. Хотел выпороть его. На самом деле, чертов маленький вредитель ”.

- Он говорил по-немецки, - сказал Том на следующий день за завтраком, когда Магнус вышел прогуляться.

- Кто это сделал?

“ Папин худой друг. Мужчина, который подобрал папу на крикетной площадке. И папа тоже ответил ему по-немецки. Почему папа сказал, что он древний британец?”

Мэри набросилась на него. Она уже много лет так на него не злилась. “Если ты хочешь послушать наши разговоры, то, черт возьми, заходи и слушай их, а не прячься за дверью, как шпион”.

Тогда ей стало стыдно за себя, и она играла с ним в теннис, пока лодка не отчалила. На пароходе Том был болен как собака, и к тому времени, когда они добрались до Пирея, у него была температура сто три градуса, так что ее вина была неоспорима. В афинской больнице греческий врач диагностировал креветочную сыпь, что было абсурдно, потому что Том ненавидел креветки и не притронулся ни к одной; к настоящему времени его лицо распухло, как у хомяка, поэтому они сняли дорогие номера и уложили его в постель с пакетом льда, и Мэри читала ему фэнтези, пока Магнус слушал или сидел в комнате Тома, чтобы писать. Но в основном ему нравилось слушать, потому что, как он всегда говорил, лучшее в его жизни - наблюдать, как она утешает их ребенка. Она верила ему.

“ Он вообще никуда не выходил? - Спросил Бразерхуд.

“ Не для начала. Он не хотел.

“ Звонил кому-нибудь? - спросил Найджел.

“ В посольство. Чтобы проверить. Чтобы вы знали, где он.

- Это он тебе сказал? - спросил Бразерхуд.

-Да.

“ Тебя там не было, когда он их готовил? - Спросил Найджел.

“Нет”.

“ Слышишь его через стену? Снова Найджел.

“Нет”.

“ Знаете, с кем он разговаривал? Все тот же Найджел.

“Нет”.

Со своего места на кровати Найджел поднял глаза на Братство. “Но он позвонил тебе, Джек”, - сказал он ободряюще. “ Время от времени перекидывается парой словечек в отдаленных местах со своим бывшим боссом? Это практически обязательно, не так ли? Проведать Джо — ”Как поживает наш старый приятель сами-знаете-откуда?"

Найджел - один из новых непрофессионалов, вспомнила Мэри слова Магнуса. Он один из идиотов, которые, как предполагается, привносят дух реализма Уайтхолла. - Если я когда-нибудь слышал противоречие в терминах, то это оно, - сказал Магнус.

“Ни звука”, - отвечало Братство. “Все, что он сделал, это прислал мне пачку дурацких открыток со словами ”Слава Богу, тебя здесь нет" и дал свой последний адрес".

- Когда он начал выходить из дома? - спросил Найджел.

- Когда у Тома спала температура, - ответила Мэри.

“ Неделю? ” с вызовом спросил Найджел. - Две?

- Меньше, - сказала Мэри.

- Опиши, - попросил Бразерхуд.

Был вечер, вероятно, четвертого дня их совместной жизни. Лицо Тома снова стало нормальным, поэтому Магнус предложил Мэри пройтись по магазинам, пока он посидит с Томом, чтобы дать ей передохнуть. Но Мэри не горела желанием бродить по улицам Афин в одиночку, поэтому вместо нее пошел Магнус; Мэри собиралась утром сходить в музей. Он вернулся около полуночи, очень довольный собой, и рассказал, что нашел этого замечательного старого греческого турагента в подвале напротив отеля "Хилтон", чрезвычайно культурного парня, и как они вместе пили узо и решали проблемы вселенной. Старик управлял службой аренды вилл на островах и надеялся, что через неделю или около того все отменят, когда им всем надоест Афины.

- Я думала, островов нет, - сказала Мэри.

На мгновение показалось, что Магнус забыл причину, по которой они покинули Корфу. Он неловко улыбнулся и сказал что-то о том, что не все острова одинаковы. После этого она, казалось, потеряла счет дням. Они переехали в отель поменьше; Магнус писал и писал, вечерами гулял, а когда Тому стало достаточно хорошо, повел его купаться. Мэри нарисовала Акрополь и повела Тома в пару музеев, но он предпочел поплавать. Тем временем они ждали, что старый грек что-нибудь придумает.

Братство снова прервало меня. “Это его сочинение. Сколько именно он говорил об этом?”

“ Он хотел сохранить свою тайну. Обрывки. Это все, что он мне дал.

“ Как его Джо. То же самое, - предположил Бразерхуд.

“Он хотел, чтобы я был свежим до того момента, когда ему действительно будет что мне показать. Он не хотел говорить об этом сам”.

Это было тихое и, как теперь помнила Мэри, странно скрытное время, пока однажды ночью Магнус не исчез. После ужина он ушел, сказав, что собирается подтолкнуть старика. На следующее утро он не вернулся, и к обеду Мэри была напугана. Она знала, что должна позвонить в посольство. С другой стороны, она не хотела напрасно пугать Магнуса или делать что-то, что могло навлечь на него неприятности.

Снова вмешался Бразерхуд. - Что за неприятности?

“ Если бы он ушел в запой или что-то в этом роде. В его личном деле это выглядело бы не очень хорошо. Как раз тогда, когда он надеялся на повышение.

- Он раньше занимался магией?

“ Ни в коем случае. Время от времени они с Грантом напивались вместе, но дальше этого дело не заходило.

Найджел резко вскинул голову. “ Но почему он должен ожидать повышения? Кто ему что-нибудь говорил о повышении?

“Я так и сделал”, - сказал бразерхуд без малейшего намека на раскаяние. “Я посчитал, что после всего, что с ним сделали, он был в долгу перед своим восстановлением”.

Найджел сделал аккуратную пометку в своей записной книжке и невесело улыбнулся, продолжая писать. Мэри продолжила.

Как бы то ни было, она дождалась вечера, затем отвезла Тома в отель "Хилтон", и они вместе исследовали все дома напротив, пока не нашли культурного старого грека в его подвале, в точности такого, каким его описал Магнус. Но грек не видел Магнуса целую неделю, а Мэри не захотела остаться на кофе. Когда они вернулись в таверну, то обнаружили Магнуса с двухдневной щетиной, одетого в ту же одежду, в которой он исчез, сидящим во дворе и пьяным, поедающим яичницу с беконом. Не глупый пьяница, он не мог так поступить. Не злой пьяница, или сентиментальный, или агрессивный, и уж тем более нескромный, потому что выпивка только укрепляла его обороноспособность. Следовательно, вежливый пьяница и дружелюбен до безобразия, как всегда, и его легенда совершенно нетронута, за исключением одной редкой ошибки.

“ Извините, банда. Немного разозлился на Дмитрия. Свинья выпила меня дочиста под столом. Привет, Том.

- Привет, - сказал Том.

“ Кто такой Дмитрий? - Спросила Мэри.

“ Ты знаешь, кто такой Дмитрий. Старый греческий турагент, который перебирает четки через дорогу от ”Хилтона".

“Культурный человек”.

-Это он.

- Прошлой ночью?

- Насколько я помню, старушка, прошлая ночь была такой же, как всегда.

“ Дмитрий не видел тебя с прошлого понедельника. Он сам сказал нам час назад.

Магнус обдумал это. Том нашел экземпляр "Афинских новостей" и стоял за соседним столиком, внимательно изучая страницу с фильмом.

“ Ты проверяла меня, Мэбс. Тебе не следовало этого делать.

- Я не проверял, как ты, я искал тебя!

“ Не устраивай сейчас сцен, девочка. Пожалуйста. Видишь ли, здесь едят другие люди.

“ Я не устраиваю сцен. Устраиваешь ты. Это не я исчезаю на два дня и возвращаюсь с ложью. Том, иди к себе в комнату, дорогой. Я поднимусь через минуту.

Том ушел, лучезарно улыбаясь, чтобы показать, что он ничего не слышал. Магнус сделал большой глоток кофе. Затем он взял Мэри за руку, поцеловал ее и нежно усадил на стул рядом с собой.

“ Что бы ты предпочла, чтобы я тебе сказал, Мэбс? Я пьянствовал со шлюхой или у меня проблемы с парнем?

- Почему бы тебе просто не сказать мне правду?

Это предложение позабавило его. Не жестоко и не цинично. Просто он воспринял это с печальной снисходительностью, которую проявил бы по отношению к Тому, когда тот предложил бы одно из своих решений по искоренению мировой нищеты или гонки вооружений.

“ Знаешь что? Он снова поцеловал ее руку и прижал к своей щеке. “ В жизни ничего не проходит бесследно. К своему удивлению, она почувствовала влагу на его щетине и поняла, что он плачет. “Я на площади Конституции, верно? Выхожу из бара Grande Bretagne. Занимаюсь своими делами. Что происходит? Я попадаю прямо в объятия чешского Джо, которым я раньше управлял. Настоящий крут, фабрикатор, доставил нам кучу проблем. Держит меня за руку вот так. ‘Полковник Манчестер! Полковник Манчестер!’ Угрожает вызвать полицию и разоблачить меня как британского шпиона, если я не дам ему денег. Говорит, что я единственный друг, который у него остался в мире. ‘Пойдемте выпьем со мной, полковник Манчестер. Как мы привыкли.’Что я и сделал. Напоил его прямо под столом. Потом улизнул. Боюсь, я сам немного обоссался. При исполнении служебных обязанностей. Давай ляжем спать.

И они это делают. И занимаются любовью. Отчаянный перепихон незнакомцев, пока Том читает фэнтези по соседству. И два дня спустя они отправляются на Гидру, но Гидра слишком тесная, слишком зловещая, внезапно становится некуда идти, кроме Спецаи: в это время года у нас не будет проблем. Том спрашивает, может ли Бекки присоединиться к ним, Магнус отвечает, что нет, она категорически не может, потому что они все захотят прийти, и он не собирается, чтобы pride of Lederers сидела у него на голове, пока он пытается писать. В остальном, если не считать его пьянства, Магнус никогда не был таким заботливым и вежливым, как сейчас.

Она остановилась. Как будто отступила от картины на полпути. Пока что изучая сюжет. Она выпила немного виски, закурила сигарету.

“ Господи, ” тихо сказал бразерхуд. Потом ничего.

Найджел нашел кусочек омертвевшей кожи на тыльной стороне маленького пальца и тщательно счищал его.


Это снова Лесбос, другой рассвет, но та же греческая кровать, и Пломари снова просыпается, хотя Мэри молится, чтобы все снова погрузилось в сон, чтобы звуки стихли и солнце скрылось за крышами, откуда оно доносилось, потому что сегодня понедельник, а вчера Том вернулся в школу. У Мэри под подушкой есть улика, куда она обещала положить кроличью шкурку, которую он ей дал, чтобы обезопасить ее — и как будто это было нужно ей для укрепления ее решимости, — ужасное воспоминание о его последних словах, сказанных ей перед уходом. Мэри и Магнус отвезли его в аэропорт, взвесили перед очередным вылетом. Том и Мэри стоят, не в силах прикоснуться друг к другу, пока ждут объявления рейса, Магнус в баре покупает Тому пакетик фисташек в дорогу и узо для себя, пока он этим занят. Мэри шесть раз подтверждала, что у Тома есть паспорт и деньги, и его письмо старшей сестре о креветочной сыпи, и его письмо бабушке, которое нужно передать ей в момент, когда ты встретишь ее в лондонском аэропорту, дорогая, чтобы ты не забыла. Но Том отвлекся еще больше, чем обычно; он оглядывается на главный вход, наблюдая за людьми, проходящими через вращающиеся двери, и в его лице читается отчаяние, такое отчаяние, что Мэри действительно задается вопросом, не собирается ли он броситься наутек.

“ Мамочки? Иногда, когда он отвлекается, он все еще называет ее так.

- Да, дорогая.

- Они здесь, мамочки.

- Кто такие? - спросил я

“ Те двое отдыхающих из Пломари. Они сидят на парковке аэропорта на своем мотоцикле и наблюдают за папой.

“Теперь, дорогая, просто остановись”, - твердо возражает Мэри, полная решимости прогнать эти тени, все до единой. “Просто полностью остановись, ладно?”

“ Видите ли, только я узнал их. Я разобрался с этим сегодня утром. Я вспомнил. Это те люди, которые объезжали на машине крикетную площадку на Корфу, пока папин друг пытался уговорить его прокатиться.

На мгновение, хотя Мэри уже десятки раз проходила через эту мучительную процедуру, ей хочется закричать: “Останься, не уходи, мне наплевать на твое чертово образование, останься со мной!” Но вместо этого дурочка машет ему рукой через барьер и приберегает свои слезы для обратного пути, в то время как Магнус абсолютно мил с ней, как всегда. И вот уже следующее утро, Том вот-вот прибудет в свою школу, а Мэри смотрит на тюремные решетки гниющих ставен Кирии Катины, в то время как небо безжалостно белеет сквозь щели, и она пытается не слышать лязг водопроводных труб под ней и плеск воды, свободно падающей на каменные плиты, пока Магнус празднует свой утренний душ.

“ Вау! Господи! Ты не спишь, девочка? Здесь внизу медные обезьянки, поверь мне!

"Верю тебе", - повторяет она про себя и глубже закутывается в одеяло. За пятнадцать лет он ни разу не назвал меня девочкой до этого момента. Теперь вдруг она весь день ведет себя как девочка, как будто он осознал ее пол. Всего одна половица шириной отделяет ее от него, и если она осмелится выглянуть из-за кровати, то увидит обнаженное тело незнакомца сквозь щели между досками. Не получив от нее ответа, Пим начинает напевать свою единственную пьесу из "Гилберта и Салливана", прихлебывая воду.

“Встав рано утром, Мы приступаем к разжиганию огня ...’ Как у меня дела?” он звонит, когда споет все, что знает.

Мэри из "Другой жизни" имеет небольшую репутацию благодаря своей музыке. В Plush она руководила сносной группой, исполняющей мадригалы. Когда она работала в Головном офисе, то пела соло в хоре Фирмы. "Просто никто никогда не ставил для тебя пластинки", - обычно говорила она ему, завуалированно критикуя его первую жену Белинду. Однажды твой певческий голос будет так же хорош, как и устный, дорогая.

Она переводит дыхание. “Лучше, чем Карузо!” - кричит она.

Обмен совершен, Магнус может возобновить принятие душа.

“Все прошло хорошо, Мэбс. Действительно хорошо. Семь страниц бессмертной прозы. Подшерсток, но хороший”.

“Отлично”.

Он начал бриться. Она слышит, как он выливает воду из чайника в пластиковый таз для мытья посуды. Контурные лезвия, думает она: "О Боже, я забыла купить ему эти чертовы Контурные лезвия". Всю дорогу до аэропорта и обратно она знала, что забыла что-то, потому что мелочи в наши дни пугают ее не меньше, чем большие дела. А теперь я куплю сыр на обед. Сейчас я куплю хлеба к сыру. Она закрывает глаза и делает еще один глубокий вдох.

- Ты спал? - спрашивает она.

“ Как мертвые. Разве ты не заметил?

Да, я заметил. Я заметил, как ты выскользнула из постели в два часа ночи и прокралась вниз, в свою мастерскую. Как ты ходила по комнате и перестала ходить. Я услышал скрип вашего стула и шелест вашего фломастера, когда вы начали писать. Кому? Каким голосом? Каким именно?

Грохот музыки заглушает звук его бритья. Он включил свое хитроумное радио, чтобы послушать BBC Мировые новости. Магнус знает время с точностью до минуты, днем и ночью. Если он смотрит на часы, то только для того, чтобы подтвердить расписание в своем мозгу. Она оцепенело слушает перечисление событий, которые никто не в состоянии контролировать. В Бейруте взорвалась бомба. В Сальвадоре стерт с лица земли город. Курс фунта упал. Или вырос. Русские не участвуют в следующих Олимпийских играх — или, в конце концов, участвуют в них. Магнус следит за политикой, как игрок, который слишком умен, чтобы делать ставки. Шум становится все громче, когда Магнус несет радио наверх, шлеп, шлеп, голый, если не считать сандалий. Он наклоняется к ней, и она чувствует запах его мыла для бритья и плоских греческих сигарет, которые он курил, пока писал.

-Все еще хочешь спать?

- Немного.

-Как Рэт? -спросил я.

Мэри ухаживала за наполовину выпотрошенной крысой, которую нашла в саду. Она лежит в соломенном ящике в комнате Тома.

“Я не смотрела”, - говорит она.

Он целует ее близко к уху, взрываясь, и начинает ласкать ее грудь в знак того, что она может взять его, но она неловко бормочет “Позже” и переворачивается на другой бок. Она слышит, как он подходит к шкафу, слышит, как старая дверца сопротивляется и с грохотом открывается. Если он надевает шорты, значит, собирается на прогулку. Если он выберет джинсы, то отправится в город, чтобы выпить с бездельниками. Полковник, зовите меня Паки Паркер, с моим греческим красавчиком и моим морским лайамским псом, которого я держу на поводке, как чайник. Элси и Этель, школьные учительницы-лесбиянки на пенсии из Ливерпуля. Качок какой-нибудь, у меня небольшое дельце в Данди. Магнус достает рубашку и натягивает ее. Она слышит, как он застегивает шорты.

“ Куда ты идешь? - спрашивает она.

- На прогулку.

“ Подожди меня. Я пойду с тобой. Ты можешь рассказать мне об этом.

Кто это вдруг заговорил в ней — эта зрелая, прямолинейная женщина?

Магнус удивлен не меньше нее: “Ради всего святого, о чем?”

“ Что бы тебя ни беспокоило, дорогая. Я не возражаю. Просто скажи мне, что бы это ни было, чтобы мне не пришлось ...

- Что “Не должен”?

“Держи это в себе. Отвернись”.

“ Ерунда. Все в порядке. Просто нам обоим немного грустно без Тома. Он подходит к ней и укладывает обратно на подушку, как будто она инвалид. “ Ты отоспишься, а я пойду прогуляюсь. Увидимся в таверне в третьем раунде.

Только Магнус может заставить входную дверь Кирии Катины закрыться так тихо.

Внезапно Мэри становится сильной. Его уход освободил ее. Дыши. Она подходит к северному окну, все по плану. Она делала это раньше и теперь помнит, что у нее это хорошо получается, часто она более уравновешенна, чем мужчины. В Берлине, когда Джеку нужна была лишняя девушка, Мэри несла вахту, выманивала ключи от номеров у консьержек, подменяла украденные документы в опасных письменных столах, отвозила перепуганных Джо на конспиративные квартиры. "Я знала игру лучше, чем думала", - подумала она. Джек всегда хвалил мое хладнокровие и острый глаз. Из окна она видит новую асфальтированную дорогу, вьющуюся среди холмов. Иногда он ходит туда, но не сегодня. Открыв окно, она высовывается наружу, словно наслаждаясь этим местом и утром. Эта ведьма Катина рано подоила своих коз; это значит, что она ушла на рынок. Мэри позволяет себе бросить лишь один мимолетный взгляд в сторону высохшего русла реки, где в тени каменного пешеходного моста те же два мальчика возятся со своим зарегистрированным в Германии мотоциклом. Если бы они вот так появились перед домом в Вене, Мэри мгновенно вышла бы на Магнуса — позвонила бы ему, если понадобится, в посольство. “Похоже, ангелы сегодня летают довольно низко”, - сказала бы она. И Магнус сделал бы то, что он сделал — предупредил дипломатический патруль, послал своих людей проверить их. Но теперь, в их раздельных жизнях, они как будто договорились между собой, что на ангелов, даже тех, кого подозревают, не следует обращать внимания.

Его мастерская находится на первом этаже. Он не запирает за ней дверь, но между ними существует этика, согласно которой она входит только по его особому знаку. Она поворачивает ручку и входит внутрь. Ставни закрыты, но они не закрывают верхние оконные стекла, и в них достаточно света, чтобы она могла видеть. Ступай тяжело, говорит она себе, вспоминая свое обучение. Если вам нужно шуметь, делайте это смело. В комнате мало народу, что нравится Магнусу. Стол, стул, односпальная кровать, на которую можно завалиться в перерывах между очередями написания творческой матрицы. Она отодвигает стул, и бутылка водки опрокидывается. Стол завален книгами и бумагами, но она ни к чему не прикасается. Его старый экземпляр "Симплициссимуса" в желтом переплете, как обычно, занимает почетное место. Его талисман. Его нечто. Мэри постоянно обижается на то, что он никогда не позволит ей связать это. Потому что мне это нравится таким, какое оно есть, упрямо говорит он. Вот так оно мне досталось. Несомненно, от какой-нибудь женщины. “Сэру Магнусу, который никогда не будет моим врагом”, - гласит надпись на немецком. К черту ее. И к черту модные прозвища.

Братство снова прервали.

- Где она сейчас, эта книга? - спросил я.

С трудом и легкой обидой Мэри вернулась в настоящее время.

Но Бразерхуд настаивал: “Его нет в его столе внизу. Я также не видел его валяющимся в гостиной. Его нет ни в спальне, ни в комнате Тома. Где оно?”

“ Я же говорила тебе, ” сказала она. - Он повсюду носит это с собой.

“Ты этого не делал, но спасибо тебе”, - возразил Бразерхуд.

На ней пара хлопчатобумажных перчаток от пота и следов грязи. Он использует хитрость. Он делает это инстинктивно. Его старый портфель лежит на полу, широко открытый, но она и к нему не прикасается. Другие книги разбросаны, как пресс-папье, чтобы удерживать рукопись, и, похоже, как попало. Она читает название. Это написано по-немецки: "Свобода и совесть" кем-то, о ком она никогда не слышала. Рядом с ним экземпляр "Бравого солдата" Мэдокса Форда, который Магнус постоянно читает в эти дни; он стал его Библией. Рядом снова старый альбом с фотографиями. Она осторожно приподнимает незнакомую обложку и, не двигая ее, переворачивает несколько страниц. Магнус, восьми лет, в футбольной форме, командная группа. Пятилетний Магнус в альпийской обстановке, держащий в руках сани. Магнус в возрасте Тома, уже с его обаятельной улыбкой, приглашающий вас войти, но не ожидающий, что его пригласят. Магнус в свадебном путешествии с Белиндой, ни один из них не выглядит старше двенадцати лет. Она никогда раньше не видела этих фотографий. Опуская обложку, Мэри отступает назад и снова рассматривает композицию на столе. По мере того, как она это делает, ей становится очевидным его мастерство. Каждая из трех книг, лежащих, казалось бы, беспорядочно на бумагах, выровнена по центру острием ножниц для бумаги. Идя на кухню, Мэри берет скатерть, возвращается и кладет ее на пол рядом со столом, затем рукой в перчатке измеряет расстояние между каждым предметом на столе. Так осторожно, как будто снимает бинты с раны, она раскладывает их в том же порядке на скатерти. Бумаги на столе теперь лежат свободно, чтобы она могла их осмотреть. Она не учла, что пыли так много. Просто проходя по полу, она подняла ее облака. "Я расхитительница гробниц", - думает она, когда пыль обжигает ей горло. Она смотрит на пачку рукописных листов. Верхняя страница темная, с зачеркнутыми страницами. Она берет пачку, оставляя все остальное лежать. Она берет его с собой на маленькую кровать, садится. В Plush, когда она была девочкой, они называли это “Игрой Ким” и играли в нее каждую новогоднюю ночь вместе с актерскими играми, "Убийством" и "барабанами". В тренировочном центре, когда она должна была стать взрослой, они называли это Наблюдением и разыгрывали его в сонных деревушках Дедхэм, Мэннингтри и Бергхолт: у кого на этой неделе покрасили дверь, подрезали розы, купили новую машину; сколько бутылок молока у дома № 18 стояло на пороге? Но где бы они ни играли, Мэри всегда лидирует на много миль; она проклята мгновенной памятью, из которой почти ничего не исчезает.

Отрывки из романа, сказала она Братству, все начинается.

Дюжина Глав, некоторые напечатаны на машинке, некоторые от руки, все жестко зачеркнуты. В основном они рассказывали о сиротском детстве мальчика по имени Бен.

Каракули. Рисунки руки, протянутой, чтобы украсть. Женская промежность.

Заметки для себя, сплошь оскорбительные: “сентиментальная чушь” ... “перепиши или уничтожь” ... “Ты пропустил проклятие, которое мы передаем от мужчины к ребенку” ... “Однажды Вентворт доберется до нас всех”.

Розовая папка с пометкой “Случайные отрывки”. Бен сдается властям. Бен обнаруживает, что существует другая, настоящая Секретная служба, и присоединяется к ней в самый последний момент. Синяя папка с надписью “Финальные сцены”, несколько из них адресованы “Поппи, дорогой чертовой Поппи”. Лист бумаги, украденный из ее блокнота для рисования, на котором Магнус нарисовал схему связанных мыслительных пузырей, чтобы сформировать блок-схему своих идей, точно так, как Тома учат готовить эссе в школе. Пузырь: “Если вся Природа не терпит вакуума, как вакуум ощущается по отношению ко всей Природе?” Пузырь: “Двуличие - это когда вы доставляете удовольствие одному человеку за счет другого”. Пузырь: “Мы патриоты, потому что боимся быть космополитами, космополитичны, потому что боимся быть патриотами”.

Раздался стук в дверь, но Бразерхуд покачал головой, говоря Джорджи, чтобы она не обращала на это внимания.

“Это был не его настоящий почерк”, - сказала Мэри. “Он был весь колючий. Какое-то время тек, потом прекратился. Казалось, ему было больно продолжать”.

Братству было наплевать, кому это причинит боль.

“ Еще, - сказал он. “ Еще. Поторопись.

“ Это я, сэр, ” позвал Фергюс через дверь. “ Срочное сообщение, сэр. Очень.

- Я сказал ждать, - приказал Братство.

“Все системы жизни Бена рушатся”, - продолжила Мэри. “Всю свою жизнь он придумывал версии самого себя, которые не соответствовали действительности. Теперь правда настигает его, и он в бегах. Его Вентворт стоит у двери ”.

- Еще, - сказал Бразерхуд, возвышаясь над ней.

“Рик изобрел меня, Рик умирает. Что произойдет, когда Рик опустит свой конец веревки?”

“Продолжай”.

Цитата из святого Луки. Я никогда в жизни не видел, чтобы он открывал Библию. ”Тот, кто верен в очень малом, верен и во многом".

-Ичто?

“Тот, кто нечестен в малом, нечестен и во многом’. Он часами подсвечивал края страницы. Разными чернилами”.

-Ичто?

“Вентворт был заклятым врагом Рика. Поппи была моей. Каждый из нас потратил свою жизнь, пытаясь исправить то, что мы с ними сделали”.

“И еще раз!”

“Теперь все охотятся за мной. За мной охотится Фирма, за мной охотятся американцы, за мной охотитесь вы. Даже бедняжка Мэри преследует меня, а она не знает о твоем существовании”.

-Ты кто такой? Кто ты в этом стихотворении?”

“Поппи. Моя судьба. Дорогая поппи, лучшая из лучших подруг, убери своих чертовых собак с моего порога”.

“Поппи нравятся цветы”, - подсказал Бразерхуд, отодвигая микрофон Джорджи, когда тот опустился на колени рядом с ней. “Как цветы в камине. Но необычный. Один мак”.

-Да.

“ И Вентворту нравится это место. Солнечный Вентворт в изысканном Суррее?

-Да.

— Знаете его—ее - кого-нибудь с таким именем?

“Нет”.

-Или Поппи?

“Нет”.n

“Включено”.

“Там была восьмая глава”, - сказала она. “Как гром среди ясного неба. Не со второго по седьмой, а вот эта восьмая глава, написанная его собственной рукой и без зачеркивания. Озаглавленная "Просроченные счета", тогда как первые главы были без названия. Описываю день, когда Бен восстает против всех своих обещаний. Соскальзываю с третьего лица на первое и остаюсь там, тогда как в Первой главе были "он" и "Бен’. ‘ Кредиторы ломятся в дверь, Вентворт на первом месте, но Бену на это наплевать. Я опускаю голову и поднимаю плечи, я бросаюсь на них вброд, я бью их кулаками, молотю и бодаю, пока они разбивают мне лицо. Но даже без лица я делаю то, что должен был сделать тридцать пять лет назад, по отношению к Джеку, Рику и всем матерям и отцам за то, что они украли у меня жизнь, пока я наблюдал, как ты это делаешь. Поппи, Джек, все вы, кто заставляет меня жить целую жизнь... целую жизнь... целую жизнь...”

Она остановилась. Железные тиски выбили из нее дыхание. Дверь открылась, и в комнату ворвался Фергюс - нарушение дисциплины, за которое он наверняка был бы наказан. Найджел смотрел на него без всякого выражения. Джорджи закатила глаза, показывая на дверь и одними губами крича "Убирайся, убирайся", но Фергюс стоял на своем.

“ Ради Бога, целая жизнь - это что? Братство кричало ей в ухо.

Она шептала. Она кричала. Она боролась со словом во рту, тяжело дыша и надавливая на него, но ничего не выходило. Братство потрясло ее, сначала нежно, потом гораздо сильнее, потом действительно очень сильно.

“Предательство”, - сказала она. “Мы предаем, чтобы быть верными. Предательство похоже на воображение, когда реальность недостаточно хороша’. Это написал он. Предательство как надежда и компенсация. Как создание лучшей страны. Предательство как любовь. Как дань уважения нашим непрожитым жизням. Снова и снова эти тяжеловесные афоризмы о предательстве. Предательство как бегство. Как созидательный акт. Как утверждение идеалов. Поклонение. Как приключение души. Предательство как путешествие: как мы можем открывать новые места, если никогда не покидаем дом? ‘Ты была моей Землей обетованной, Поппи. Ты дала повод для моей лжи”.

И это была та самая фраза, до которой она добралась во время чтения, объяснила она, — та, что про Поппи и Землю Обетованную, — когда она обернулась и увидела Магнуса в шортах, стоящего в открытой двери своей мастерской, держащего большой синий конверт в одной руке и телеграмму в другой, улыбающегося, как староста одной из его школ.

“Внутри него был кто-то другой”, - сказала Мэри, шокировав саму себя. “Это был не он”.

“ Что, черт возьми, это значит? Ты только что сказал, что в дверях стоял Магнус. К чему ты клонишь?

Она тоже не знала. “ С ним что-то случилось, когда он был молодым. Кто-то стоял в дверях и наблюдал за ним. Каким-то образом он отвечал тем же. Я увидел узнавание на его лице.

- Что он сказал? - спросил я. Найджел услужливо подсказал.

У нее был голос, похожий на голос Магнуса, или, возможно, это было просто выражение лица. Пустой, но непроницаемый. Без Устали вежливый: “Привет, старая любовь. Догоняем великий роман, не так ли? Боюсь, это не совсем Джейн Остин, но кое-что из него может пригодиться, когда я как следует разберусь с ним ”.

Скатерть была расстелена на полу, на ней лежали его книги и половина бумаг. Но его улыбка сияла победой и облегчением, когда он протягивал ей телеграмму. Она взяла листок у него из рук и подошла с ним к окну, чтобы прочесть. Или чтобы отвлечь его внимание от письменного стола.

“ Это было от тебя, Джек, - сказала она, - под псевдонимом Виктор. Адресовано "Пим кэр оф Пембрук". Ты сказал, возвращайся немедленно. Все прощено. Комитет вновь собирается в Вене в понедельник, в 10 утра, Виктор ”.

Не торопясь, Бразерхуд наконец повернулся к Фергусу.

- Какого черта тебе нужно? - спросил он.

Фергюс говорил так, как говорил Том, когда слишком долго сдерживался, ожидая, когда взрослые впустят его.

“ Срочное сообщение от дежурного в посольстве, сэр, - выпалил он. “ Он передал его кодом word. Я только что расстегнул его. Из хранилища пропал станционный архивный ящик.

У Найджела был забавный маленький жест, призванный разрядить напряженную атмосферу. Он поднял свои любимые руки и, небрежно направив кончики пальцев к Небу, взмахнул ими, как будто сушил ногти. Но Братство, все еще стоявшее на коленях рядом с Мэри, казалось, внезапно впало в летаргию. Он медленно поднялся, затем медленно провел рукой по рту, как будто почувствовал неприятный привкус на кончике языка.

-С каких это пор?

“ Неизвестно, сэр. Не выписан. Они искали это последний час. Они не могут найти. Это все, что они знают. К нему прилагается карточка дипломатического курьера. Карточка тоже исчезла.

Мэри еще не уловила настроения. Синхронизация пошла не так, подумала она. Кто стоит в дверях, Фергюс или Магнус? Джек оглох. У Джека, который задает вопросы залпами, закончились боеприпасы.

“ Охрана канцелярии говорит, что мистер Пим первым делом заехал в посольство в четверг утром по пути в аэропорт, сэр. Охраннику не пришло в голову упомянуть об этом, потому что он не занес его в свой журнал регистрации. Это было наверху, потом снова внизу, и я сожалею о вашем отце, сэр. Но когда он спускался по лестнице, у него в руках был этот тяжелый черный мешочек.

- И охраннику вообще не пришло в голову допросить его?

“ Ну, он бы не стал, сэр, не так ли? Не сейчас, когда его отец мертв и он торопится.

-Что-нибудь еще пропало?

“ Нет, сэр, только архив, сэр, насколько у него есть. И карточка, как я сказал.

“ Куда ты идешь? - спросила Мэри.

Найджел вскочил на ноги, одергивая кончики жилета, в то время как Бразерхуд складывал вещи в карман пиджака для долгого путешествия в одиночку. Его желтые сигареты. Его ручка и блокнот. Его старая немецкая зажигалка.

- Что такое “ящик для хранения”? Мэри спросила, почти запаниковав. “ Куда ты идешь? Я говорю! Садись!”

Наконец Братство вспомнило о ней и уставилось на то место, где она сидела.

“ Ты ведь не знаешь, правда? - спросил он. “ Конечно, не знаешь. Ты был в девятом классе. Ты так и не забрался достаточно высоко, чтобы узнать.”Объяснять было рутиной, но он справился с этим ради старых добрых времен. “Ящик для хранения, вот что на нем написано. Маленькая металлическая коробочка. В данном случае это дипломатический пакет со стальной подкладкой. Сжигает все, что в нем находится, как только вы прикажете. Здесь начальник резидентуры хранит свои коронные драгоценности ”.

- Так что же в нем такого? - спросил я.

Найджел и Бразерхуд обменялись взглядами. Глаза Фергюса все еще были широко открыты.

- Что в нем? - повторила она, когда другой, более неуловимый страх начал охватывать ее.

“О. Немного, ” сказал Бразерхуд. “Агенты на месте. Все наши чехи. Несколько поляков. Пара венгров. Почти все, что у нас есть, работает из Вены. Или раньше работало. Кто такой Вентворт?”

“ Ты спрашивал. Я не знаю. Место. Что еще в сейфе?

“ Так оно и есть. Место.

Она потеряла его. Джек. Ушел. Потеряла его как любовника, как друга, как авторитет. Его лицо было лицом ее отца, когда она сообщила ему о смерти Сэма. Любовь покинула его, а вместе с ней и остатки веры.

“ Ты знала, ” сказал он небрежно. Он был на полпути к двери, даже не глядя на нее. - Ты, черт возьми, знал много лет.

Мы все так думали, подумала она. Но у нее не хватило духу сказать это ему или, если уж на то пошло, интереса.

Как будто прозвенел звонок к окончанию времени посещений, Найджел тоже приготовился уходить. “А теперь, Мэри, я оставляю тебе Джорджи и Фергюса для компании. Они согласуют с тобой свою обложку и расскажут, как все играть. Они будут постоянно отчитываться передо мной. С этого момента и ты тоже. Только для меня. Ты понимаешь? Если вам нужно оставить сообщение или что-нибудь в этом роде, я Найджел, я глава секретариата, моего личного помощника зовут Марсия. Вообще ни с кем больше в Фирме не разговаривайте. Боюсь, это приказ. Даже Джеку, - добавил он, имея в виду именно Джека.

- Что еще в сейфе? - повторила она.

“ Ничего. Совсем ничего. Обычные запасы. Сам не волнуйся. Он подошел к ней и, ободренный близостью Братства с ней, неловко положил руку ей на плечо. “Послушай. Не обязательно, чтобы все было так плохо, как кажется. Естественно, мы должны принимать меры предосторожности. Мы должны предполагать худшее и прикрываться. Но у Джека иногда довольно готический взгляд на вещи. Менее драматичные объяснения часто гораздо ближе к истине. Джек не единственный, у кого есть опыт.

OceanofPDF.com


6

AТемный морской дождь окутал Англию Пима, и он осторожно ступал по нему. Был ранний вечер, и он писал дольше, чем когда-либо за всю свою жизнь, и теперь он был опустошен, доступен и напуган. Прозвучал туманный сигнал — один короткий, два долгих — маяк или корабль. Остановившись под лампой, он снова посмотрел на часы. Осталось сто десять минут, прошло пятьдесят три года. Эстрада пуста, боулинг-грин залит водой. Витрины магазинов все еще прикрыты засиженным мухами желтым целлофаном от летнего солнца.

Он направлялся за город. Он купил пластиковую накидку у галантерейщика Блэнди. - Добрый вечер, мистер Кентербери, сэр, чем мы можем быть вам полезны? Под дождем капюшон колыхался вокруг него, как жестяная крыша. За пазухой он нес свои покупки для мисс Даббер: бекон от мистера Эйткена, только помни и скажи ему, что он должен нарезать его под номером пять, дай ему шанс, что он получится потолще. И скажите мистеру Кроссу, что на прошлой неделе три его помидора были гнилыми, не просто гнилыми, гнилыми. Если у меня не будет замены, я никогда больше не обращусь к нему. Пим следовал ее инструкциям в точности, хотя и не с той свирепостью, которой ей бы хотелось, поскольку и Кросс, и Эйткен были получателями его тайных субсидий и в течение многих лет посылали мисс Даббер счета только на половину того, что она потратила. От турагента Farways он также узнал подробности о туре пожилых людей по Италии, который отправляется из Гатвика через шесть дней. "Я позвоню ее кузине Мелани в Богнор", - подумал он. Если я предложу заплатить и за Мелани, мисс Даббер не сможет отказаться.

Прошло сто шесть минут. Прошло всего четыре. Из бесчисленных давящих воспоминаний в его голове, требующих подтверждения, Пим выбрал вместо этого Вашингтон и воздушный шар. Из всех безумных способов общения, которые у нас когда-либо были, на самом деле этот шарик съел печенье. Ты хотел поболтать, я не стал с тобой встречаться. Я был напуган и назначил тебя своим доверенным лицом. Но тебя бы не унизили, ты бы никогда этого не сделал. Чтобы развеселить меня, ты запустил миниатюрный газовый баллон с серебристым покрытием над крышами Вашингтона, округ Колумбия, диаметром в полметра; иногда Том получает их бесплатно в супермаркетах. Когда мы ехали на разных машинах по разным концам города, ты сказала мне по-немецки, какой я была дурой, когда изобразила на тебе Гарбо. Слишком подобранные трубки, которые прыгали, как клопы, между частотами и, должно быть, приводили слушателей в такое же неистовство.

Он поднимался по тропинке на утесе мимо освещенных бунгало, окружавших сады большого дома. Я позвоню ее врачу и попрошу его убедить ее, что перерыв - это то, что ей нужно. Или викарию, она бы его послушала. Под ним волшебные огоньки Дворца развлечений светились в тумане, как сочные ягоды. Рядом с ними он мог разглядеть бело-голубые неоновые украшения кафе Softa Ice. "Пенни", - подумал он. Ты никогда больше не увидишь меня, если только мое лицо не появится в газете. Пенни принадлежала к его тайной армии любовниц, настолько тайной, что не знала, что является членом. Пять лет назад она продавала рыбу с жареной картошкой в переносном киоске на набережной и была влюблена в парня в кожаной куртке по имени Билл, который избивал ее, пока Пим не пробил номер мотоцикла Билла через фирменный компьютер и не установил, что он женат и у него дети в Тонтоне. Замаскированной рукой он отправил подробности местному викарию, и год спустя Пенни вышла замуж за веселого итальянского продавца мороженого по имени Эудженио. Но не сегодня она не была замужем. Сегодня вечером, когда Пим зашел в ее кафе, чтобы выпить свои обычные две ложки корнишского, она столкнулась лицом к лицу с дородным мужчиной в фетровой шляпе, вид которого Пиму ничуть не понравился. Это был всего лишь обычный путешественник, сказал он себе, когда порыв ветра подул на его плащ. Продавец продуктов питания, налоговый инспектор. Кто в наши дни охотится в одиночку, кроме Джека? И Джек, это не так, по крайней мере, через тридцать лет. Все дело в машине, подумал он. Эти чистые крылья, шикарная антенна. Наклон его головы, когда он слушал.

- Кто-нибудь заходил, мисс Ди? - спросил Пим, ставя свои пакеты на буфет.

Мисс Даббер сидела на кухне и смотрела американскую мыльную оперу "Один в один". Тоби сидел у нее на коленях.

“Они такие злые, мистер Кентербери”, - сказала она. “Среди них нет ни одной, которую мы бы оставили здесь даже на ночь, не так ли, Тоби? Что это за чай, который ты купил? Я сказал, Ассам, глупый ты человек, возьми его обратно”.

“ Это Ассам, ” мягко сказал Пим, наклоняясь, чтобы показать ей. “ Они упаковали его в новую упаковку и дали вам скидку в три пенса. Кто-нибудь звонил, пока меня не было?

- Только газовщик для проверки счетчика.

“ Как обычно? Или кто-то новенький?

“ Новенькая, дорогая. В наши дни все новенькое. Слегка поцеловав ее в щеку, он поправил новую шаль у нее на плечах. - Налей себе хорошей крепкой водки, дорогой, - сказала она.

Но Пим отказался, сказав, что ему нужно работать.

Вернувшись в свою комнату, он проверил бумаги на столе. Прикрепил степлер к ручке чайной чашки. Прикрепил спички к карандашу. Коробку для записей прикрепил к ножке стола, игнорировать. Мисс Даббер - не Мэри. Бреясь, он поймал себя на том, что думает о Рике. "Я видел твой призрак", - подумал он. "Не здесь, а в Вене". Точно так же, как я привык видеть тебя во плоти в Денвере, Сиэтле, Сан-Франциско, Вашингтоне. Я видел твой призрак в каждой витрине магазина и осеннем подъезде, когда пытался избавиться от зуда в спине. Ты был одет в свое пальто из верблюжьей шерсти и курил сигару, которую никогда не затягивал, не нахмурившись. Ты следовал за мной, и твои голубые глаза затуманились, как у утопленника, зрачки выпучились из-под верхних век, чтобы напугать меня. “Куда это ты собрался, старина, куда твои прекрасные ножки ведут тебя так поздно ночью? У тебя есть милая дама? Кто-то, кто о тебе высокого мнения? Давай, старина. Можешь рассказать своему старику. Обними нас.” В Лондоне ты лежал на смертном одре, но я бы не пошел к тебе, я бы не узнал о тебе и не говорил о тебе, это был мой способ оплакивать тебя. “Нет, я не буду. Нет, я не буду”, - говорила я каждый раз, когда моя пятка касалась булыжника. Поэтому вместо этого ты пришел ко мне. В Вену и устроил мне Вентворт. За каждым углом, за который я сворачивал, ты был рядом. Пока я не почувствовал твой любящий взгляд, словно жар на спине, от которого я никогда не мог избавиться. Отвали от меня, черт бы тебя побрал, прошептал я. Какой смерти я желал тебе? Всех по очереди. Умри, я тебе сказал. Сделай это на тротуаре, где все могут видеть. Перестань обожать меня. Перестань верить в меня. Тебе нужны были деньги? Больше нет. Ты отказался от своих притязаний на это в пользу величайшего притязания из всех. Ты хотел Магнуса. Ты хотел, чтобы мой живой дух вошел в твое умирающее тело и вернул тебе жизнь, которой я был тебе обязан. “Немного развлекаемся, да, сынок? "Крекерджек старины Поппи", я вижу это для начала. Что вы там вдвоем высиживаете? Давай, можешь рассказать своему старому приятелю! У тебя есть какое-нибудь дело, не так ли? Рассовываешь по карманам несколько шиллингов, как учил тебя твой старик?

Три минуты. Я всегда люблю мелко нарезать. Пим вытер лицо и достал из внутреннего кармана свой верный экземпляр "Симплициссимуса" Гриммельсгаузена, переплетенный в потертую коричневую пряжу и много путешествовавший. Он положил его на стол рядом с блокнотом и карандашом, пересек комнату и опустился на колени перед радиоприемником старого доброго Уинстона, вращая бакелитовый диск настройки, пока не нашел нужную длину волны.

Убавьте громкость. Включите. Подождите. Мужчина и женщина обсуждают на чешском экономику фруктового кооператива. Дискуссия обрывается на полуслове. Сигнал времени объявляет вечерние новости. Приготовьтесь. Пим спокоен. Рабочее спокойствие.

Но он также немного взволнован. Здесь есть безмятежность, которая не совсем от мира сего, намек на мистическую близость в его юношеской любящей улыбке, которая говорит “Привет” кому-то не совсем от мира сего. Из всех, кто знал его, кроме этого инопланетного пришельца, возможно, только мисс Даббер видела такое же выражение лица.

Пункт первый, речь против американских империалистов после срыва последнего раунда переговоров по вооружениям. Звук переворачиваемой страницы, сигнал к приготовлению. Принято к сведению. Вы собираетесь поговорить со мной. Я благодарен. Я ценю этот жест. Начинается вторая тема. Ведущий представляет профессора колледжа из Брно. Добрый вечер, профессор, а как дела у чешской секретной службы сегодня вечером? Профессор говорит, отрывок для перевода. Все нервы натянуты, я весь на пределе. Первое предложение: ПЕРЕГОВОРЫ ЗАШЛИ В ТУПИК. Игнорировать. В ДРУГОЙ ЗАЯВКЕ. Запишите это. Медленно. Не торопитесь. Еще раз наберитесь терпения, пока мы ждем первую цифру. Вот она. ПЯТИДЕСЯТИПЯТИЛЕТНИЙ СВАРЩИК Из ПЛЬЗЕНЯ. Он выключил радиоприемник и с блокнотом в руке вернулся за свой стол, глядя прямо перед собой. Открыв книгу "Гриммельсгаузен" на странице 55, он нашел пять строк ниже, даже не считая, и на чистом листе бумаги выписал первые десять букв этой строки, затем преобразовал их в цифры в соответствии с их положением в алфавите. Вычтите, не перенося. Не рассуждайте, сделайте это. Он снова складывал, все еще не перенося. Он преобразовывал цифры в буквы. Не рассуждайте. НЕВ . . . ВЕР . . . РМИ . . . ИНД . . . ДЬЮ. . . . Здесь ничего нет. Это проглот. Настройтесь снова на десять и прочтите заново. Он улыбался. Он улыбался как святой, когда агония закончилась. На его глазах выступили слезы. Позвольте им. Он стоял, держа страницу обеими руками над головой. Он плакал. Он смеялся. Он едва мог прочесть то, что написал. НЕВАЖНО, Э. ВЕБЕР ЛЮБИТ ТЕБЯ ВСЕГДА. ПОППИ.

“ Ты дерзкий ублюдок, ” прошептал он вслух, смахивая еще больше слез. “ О, поппи. О боже.


“ Что-нибудь не так, мистер Кентербери? - Строго спросила мисс Даббер.

“ Я пришел забрать у вас водку, мисс Д., ” объяснил он. - Водку и еще что-нибудь.

Он уже смешивал его.

“ Вы были наверху всего час, мистер Кентербери. Мы не называем это работой, не так ли, Тоби? Неудивительно, что в стране поднялась суматоха”.

Улыбка Пима стала шире. - Что за шумиха?

“Футбольные толпы. Показываю такой плохой пример иностранцам. Вы бы никогда не позволили этому случиться, не так ли, мистер Кентербери?

- Конечно, я бы не стал.

Теплый апельсиновый сок из бутылки, о чудо! Вода из-под крана с примесью мела, где еще ты ее найдешь? Он просидел с ней около часа, рассказывая о прелестях Неаполя, прежде чем вернулся к своей задаче по спасению страны.


Как Рик завоевал мир, я никогда толком не узнаю, Том, но завоевать его он смог, как обычно, за одну ночь, и никому из нас больше никогда не придется беспокоиться, сынок, этого хватит на всех, и твой старик справился. В порыве к новому процветанию отец и сын выбрали профессию сельских джентльменов. Поскольку на счету "виктори в Европе" все еще оставались деньги, новоиспеченный подросток Пим купил себе темно-серый костюм от Harrods с вожделенными длинными брюками, черным галстуком и жестким белым воротничком - и все это за его счет - и собрался с духом, чтобы в мочки ушей воткнули обещанные Сефтоном Бойдом рыболовные крючки. Рик тем временем, достигнув огромной зрелости, приобрел особняк площадью двадцать акров в Аскоте с белой оградой вдоль подъездной дорожки, и ряд твидовых костюмов, кричаще, чем у адмирала, и пару бешеных рыжих сеттеров, и пару двухцветных деревенских туфель для прогулок с ними, и пару дробовиков Purdey для своего портрета с ними, и бар длиной в милю, чтобы коротать деревенские вечера за шампанским и рулеткой, и бронзовый бюст головы Ти на постаменте в холле рядом с его собственным бюстом побольше. Для укомплектования заведения был привлечен взвод перемещенных поляков, новоиспеченная мамаша ходила по лужайке на высоких каблуках, орала на слуг и давала Пиму советы по гигиене и дикции, свойственные представителям высших классов. Появился "Бентли", который несколько недель не меняли и не прятали, хотя какой-то недовольный поляк ухитрился наполнить его водой из шланга через щель в окне и облить достоинство Рика, когда он открыл дверь на следующее утро. Мистер Кадлов получил униформу mulberry и коттедж на территории, где Олли выращивал герань, пел "Микадо", и красил кухню, чтобы успокоиться. Домашний скот и угрюмый пастух придавали ферме характер, поскольку Рик стал налогоплательщиком, что, как я теперь знаю, стало вершиной его героической борьбы за ликвидность: “Это чертовски обидно, Макси”, - с гордостью заявил он майору Максвелл-Кавендишу, которого пригласили консультировать по вопросам Отрасли. “Господь на Небесах, если в наши дни человек не может наслаждаться плодами своих трудов, то какого дьявола мы затеяли эту войну?” Майор, носивший затемненный монокль, спросил: “В самом деле, что?” - и поджал губы, превратив их в лист остролиста. И Пим, искренне соглашаясь, наполнил бокал майора. Все еще ожидая отправки в школу, он переживал безликий период, и ему пришлось бы пополнять запасы чего угодно.

В Лондоне двор реквизировал здание рейхсканцлера с колоннами на Честер-стрит, укомплектованное труппой Красавиц, которых меняли по мере их износа. Плюшевый жокей в спортивных цветах "Пим", машущий им своим маленьким хлыстом, фотографии Rick's neverwozzers и Почетная доска в память о непобедимых компаниях последнего Рика Т. Империя Пима и Сына завершила Стену славы. Их имена, по-видимому, живут во мне вечно, потому что мне потребовались годы заявлений под присягой, чтобы отречься от них, и большинство из них я знаю наизусть по сей день. Лучшие празднуют победу с оружием в руках, которую, как теперь был убежден Рик, он добыл для нас в одиночку: Alamein Sickness & Health Company, Военный и постоянный пенсионный фонд, Dunkirk Mutual & General, T.P. Veteran Alliance Company — все они кажутся неограниченными, но все они сателлиты великого Рика Т. Холдинговая компания "Пим и сын", юридические ограничения которой как вместилища вдовьих лепт были выявлены лишь постепенно. Я навел справки, Том. Я спрашивал юристов, которые кое-что знают. Ста фунтов капитала было достаточно, чтобы покрыть все расходы. И у нас были книги, представьте себе! Уинфилд по делам о правонарушениях, Макджилливрей по страхованию, Снелл по справедливости, кто-то еще по Риму, какими бы седыми старыми юристами они ни были, они всегда первыми исчезали в невзгодах и первыми возвращались с улыбкой, когда борьба была выиграна. А за Честер-стрит располагались клубы, приютившиеся, как конспиративные квартиры, в более тихих уголках Мейфэра. Олбани, Берлингтон, Регентство, Королевская семья — их титулы были ничем по сравнению с тем великолепием, которое ожидало нас внутри. Существуют ли такие места сегодня? Не за счет расходов Фирмы, Джек, это уж точно. А если и так, то в мире, уже посвященном удовольствиям, а не строгой экономии. Они не продают вам нелегальные талоны на бензин в баре, нелегальные стейки в гриль-зале и не принимают нелегальных ставок в нелегальном спортивном зале. У них нет незаконных матерей в глубоких платьях, которые клянутся, что однажды ты разобьешь множество сердец. Или настоящие живые члены нашей любимой Сумасшедшей Банды, мрачно облокотившиеся у бара, за час до того, как довести нас до слез смеха в партере. Или жокеи, снующие вокруг бильярдного стола, который был слишком высок для них, сто фунтов за угловой и Магнус, почему ты еще не в школе и где этот чертов джиггер? Или мистер Кадлов, стоящий на улице в своем "малберри" и читающий "Капитал", прислонившись к рулю "Бентли", пока он ждет, чтобы отвезти нас на следующую важную конференцию с каким-нибудь несчастным джентльменом или леди, нуждающимся в божественном прикосновении.

За клубами снова располагались пабы: "Бидлс" в Мейденхеде, "Сахарный остров" в Брее, "Часы" здесь, "Козел" там, "Колокол" где-то еще, и все с серебряными грилями, серебряными пианистами и серебряными леди за стойкой. На одной из них маленький официант, которого он оскорбил, назвал мистера Маспола кровавым спекулянтом, и Пим ухитрился вовремя вставить забавное словечко, чтобы остановить драку. Что это было за слово, я не помню, но мистер Маспол как-то показал мне кастет, который он любил брать с собой на скачки, и я знаю, что в тот вечер он был у него с собой. И я знаю, что официанта звали Билли Крафт и что он отвез меня домой, чтобы познакомить со своей недоедающей женой и детьми в их квартире Боба Крэтчита на окраине Слау, и что Пим провел с ними веселую ночь и спал на костлявом диване под шерстяными одеялами каждого. Потому что пятнадцать лет спустя на конференции по ресурсам в Головном офисе кто должен выделяться из толпы, как не тот же самый Билли Крафт, руководитель отдела внутреннего наблюдения. “Я подумал, что лучше последую за ними, чем буду их кормить, сэр”, - сказал он с застенчивым смешком, пожимая мне руку около пятидесяти раз. “Имейте в виду, это не проявление неуважения к вашему отцу. Естественно, он был великим человеком ”. Как выяснилось, Пим был не единственным, кто исправил плохое поведение мистера Маспола. Рик прислал ему упаковку шампанского и дюжину пар нейлоновых чулок для миссис Крафт.

После пабов, если нам повезет, предрассветный рейд в Ковент-Гарден за яичницей с беконом, чтобы взбодриться перед скачкой со скоростью сто миль в час в конюшню, где жокеи надевают коричневые кепи и бриджи для верховой езды и превращаются в рыцарей-тамплиеров, какими Пим всегда их знал, гоняя neverwozzers галопом по морозным взлетно-посадочным полосам, отмеченным сосновыми веточками, пока в его верноподданном воображении они не уносятся в небо, чтобы снова выиграть для нас Битву за Британию.

Спишь? Я помню это только один раз. Мы ехали в Торки, чтобы приятно провести выходные в отеле "Империал", где Рик организовал нелегальную игру в chemin de fer в номере с видом на море, и, должно быть, это был один из тех случаев, когда мистер Кадлов подал в отставку, потому что внезапно мы оказались посреди залитого лунным светом кукурузного поля, которое Рик, сильно пахнущее служебными заботами, принял за открытую дорогу. Растянувшись бок о бок на крыше "Бентли", отец и сын позволили жаркой луне опалять их лица.

“ С тобой все в порядке? - Спросил Пим, имея в виду, ты в порядке, мы направляемся в тюрьму?

Рик крепко сжал руку Пима. “Son. Когда ты рядом со мной, и Бог сидит там, наверху, со Своими звездами, и ”Бентли" под нами, я самый правильный парень в мире ". И он, как всегда, говорил искренне, каждым словом, и самым гордым для него был день, когда Пим стоял в Олд-Бейли по правую руку от ограждения, одетый во все регалии лорда-главного судьи, вынося приговоры, которые когда-то были вынесены Рику в те дни, когда мы в этом не признавались.

“ Отец, ” сказал Пим. И остановился.

“ В чем дело, сынок? Можешь рассказать своему старику.

Просто дело в том, что ... Ну, если ты не можешь оплатить пансион за первый семестр заранее, ничего страшного. Я имею в виду, что пойду в дневную школу. Я просто думаю, что мне нужно куда-нибудь съездить.

- Это все, что ты можешь мне сказать?

“ Это не имеет значения. Правда.

- Вы читали мою переписку, не так ли?

-Нет, конечно, нет.

“ Ты когда-нибудь чего-нибудь хотел? За всю свою жизнь?

-Никогда.

- Ну что ж, - сказал Рик и чуть не сломал шею Пиму, обхватив его руками.


“Так откуда же взялись деньги, Сид?” Я настаиваю снова и снова. “Почему это вообще закончилось?” Даже сегодня в своей неизлечимой серьезности я жажду найти серьезный источник хаоса этих лет, даже если это всего лишь одно великое преступление, которое, согласно Бальзаку, стоит за каждым состоянием. Но Сид никогда не был объективным хроникером. Его ясный взгляд затуманивается, далекая улыбка озаряет птичье личико, когда он делает глоток своего виски. В глубине души он все еще видит в Рике великую блуждающую реку, которую каждый из нас может познать только на том участке, который отведен нам Судьбой. “Нашим большим другом был Добби”, - вспоминает он. “Я не говорю, что не было других, Титч, были. Были прекрасные проекты, многие очень дальновидные, просто фантастические. Но старина Добби был у нас большим другом.

С Сидом всегда должно быть что-то большое. Подобно игрокам и актерам, он жил ради этого всю свою жизнь и живет до сих пор. Но история Добби в том виде, в каком он рассказал ее мне той ночью за Бог знает каким количеством поливов, может послужить не хуже любой другой, даже если она оставила неисследованными самые темные уголки.

В течение некоторого времени, Титч, — говорит Сид, пока Мэг подкладывает нам еще пирога и подбрасывает поленья в огонь, — по мере того, как военные приливы и отливы, Титч, с Божьей помощью, естественно, все больше благоволит союзникам, твой отец был очень озабочен тем, чтобы найти новое применение своим фантастическим талантам, о которых мы все прекрасно осведомлены, и это справедливо. Нельзя рассчитывать, что к 1945 году дефицит будет продолжаться вечно. Давайте посмотрим правде в глаза, Титч, что дефицит стал делом рискованным. В условиях угрозы миру ваш шоколад, нейлоновые чулки, сухофрукты и бензин могут затопить рынок за один день. "Грядущее, Титч, — говорит Сид, - из которого ритмы Рика звучат как мелодии, от которых я не могу избавиться, — это твоя Реконструкция". И твой отец, с его мозгами, которые у него есть, так же стремится, как и любой другой прекрасный патриот, получить свою долю, и это единственно верное решение. Загвоздка, как всегда, в том, чтобы найти точку опоры, поскольку даже Рик не сможет загнать британский рынок недвижимости в угол без гроша в кармане. И совершенно случайно, говорит Сид, эта точка опоры обеспечена через маловероятное посредничество сестры мистера Маспола Флоры — ну, ты помнишь Флору! Конечно, хочу. Флора - хороший скаут, любимица жокеев из-за ее статной груди и щедрого использования, которое она им находит. Но на самом деле, напоминает мне Сид, она присягнула на верность джентльмену по имени Доббс, который работает на правительство. И однажды вечером в Аскоте за бокалом вина — твой отец в это время был в отъезде на конференции, Титч, — Флора как бы невзначай проговорилась, что ее Добби по призванию городской архитектор и что он получил эту важную работу. Что это за работа, дорогая? суд вежливо осведомляется. Флора запинается. Длинные слова ей не к лицу. “Оцениваю компенсацию”, - отвечает она, цитируя что-то, чего она не до конца поняла. Компенсация за что, дорогая? суд спрашивает, навострив уши, поскольку компенсация еще никому не причиняла вреда. - Компенсация за ущерб от бомбы, - говорит Флора и сердито оглядывается вокруг с растущей неуверенностью.

“Это было естественно, Титч”, - говорит Сид. Добби вскакивает на велосипед, подъезжает к разбомбленному дому, забирает вентилятор и едет в Уайтхолл. ‘Доббс слушает", - говорит он. ‘К четвергу у меня будет сумма в двадцать тысяч фунтов, и никаких перепалок’. И правительство платит как леди. Почему?” Сид тычет указательным пальцем в мою верхнюю часть колена — жест Рика в жизни. “Потому что Добби беспристрастен, Титч, и никогда не забывай об этом”.

Смутно я помню и Добби, взбитый, лживый человечек, облепленный двумя стаканами шампанского. Я помню, как мне приказали быть с ним вежливой — а когда Пим этого не делал? “Сынок, если мистер Доббс здесь попросит тебя о чем—то - если он захочет снять вон ту прекрасную картину со стены — ты отдашь это ему. Понял?”

С того дня Пим рассматривал изображение кораблей на красном море в другом свете, но Добби никогда об этом не просил.

С обнародованием удивительного секрета Флоры, продолжает Сид, колеса коммерции заработали на полную мощность. Рика отзывают с конференции, устраивают встречу с Добби, устанавливают взаимность. Оба мужчины либералы, или масоны, или сыновья Великих людей, оба следят за "Арсеналом", восхищаются Джо Луисом, считают Ноэля Кауарда неженкой или разделяют одно и то же видение мужчин и женщин всех рас, марширующих рука об руку к единому великому Небу, которое, давайте посмотрим правде в глаза, достаточно велико для всех нас, независимо от нашего цвета кожи или вероисповедания — это одна из обязательных речей Рика, которая гарантированно заставит его плакать. Доббс становится почетным членом суда и через несколько дней представляет любимого коллегу по имени Фокс, которому тоже нравится делать добро для человечества, и чья работа заключается в выборе земли под застройку для послевоенной Утопии. Таким образом, волны заговора множатся, находят друг друга и распространяются.

Следующий, кто получит благословение, - Персе Лофт. Занимаясь бизнесом в Мидлендсе, Перс услышал голоса о вымирающем Дружественном обществе, которое сидит на деньгах, и навел справки. Председатель Общества по имени Хиггс — Судьба распорядилась, чтобы все заговорщики говорили односложно, — оказывается пожизненным баптистом. Как и Рик; без этого он никогда не смог бы достичь того, что он есть сегодня. Состояние получено от семейного траста, за которым присматривает деревенский юрисконсульт по имени Крэбб, который отправился на войну, как только он стал доступен, предоставив трасту самому заботиться о себе, как он считал наилучшим. Как баптист, Хиггс не может распоряжаться никакими средствами без того, чтобы Крэбб не прикрывал его. Рик добивается увольнения Крэбба из полка, отвозит его на "Бентли" на Честер-стрит, где он может осмотреть Стену славы, юридические книги и Красавиц, а оттуда в старый добрый Олбани, где он может приятно побеседовать и расслабиться.

Крэбб оказывается сварливым, идиотским человечком, который протягивает локоть, чтобы выпить, сэр, шевелит усами, демонстрируя свою военную смекалку, и после нескольких бокалов требует рассказать, что вы, полосатые гражданские, делали, пока я участвовал в определенном соревновании, сэр, рискуя своей шеей среди пуль и снарядов? Однако позже, выпив немного в "Козле", он заявляет, что Рик - именно тот парень, которого он хотел бы видеть комендантом и, если понадобится, умереть за него, что, черт возьми, несколько раз чуть было не произошло, но главное - мама. Он даже называет Рика “полковник”, тем самым вызывая странную интерлюдию в возвышении великого человека, поскольку Рик настолько восхищен этим званием, что всерьез решает присвоить его себе, подобно тому, как в дальнейшей жизни он убеждает себя, что был тайно посвящен в рыцари герцогом Эдинбургским, и хранит набор визитных карточек для тех, кто удостоен этого звания.

Однако ни одна из этих дополнительных обязанностей не задерживает дыхание Рика в вальсе ни на минуту. Всю ночь напролет, все выходные в доме в Аскоте проходит конкурс великих, красивых и легковерных, потому что Рик стал коллекционером знаменитостей, а также дураков и лошадей. Опытные игроки в крикет, жокеи, футболисты, модные адвокаты, коррумпированные парламентарии, сияющие заместители секретарей из услужливых министерств Уайтхолла, греческие судовладельцы, парикмахеры-кокни, незарегистрированные магараджи, пьяные магистраты, продажные мэры, правящие принцы стран, которые прекратили существование, прелаты в замшевых ботинках и нагрудных крестах, комики радио, певицы, аристократические бездельники, военные миллионеры и кинозвезды — все проходят по нашей сцене как ошеломленные бенефициары великого видения Рика. Похотливые менеджеры банков и председатели строительных обществ, которые никогда раньше не танцевали, сбрасывают пиджаки, признаются в бесплодной жизни и поклоняются Рику, подателю их солнца и дождя. Их жены получают недоступные нейлоновые чулки, духи, талоны на бензин, незаметные аборты, меховые шубы и, если они окажутся в числе счастливчиков, самого Рика — ведь у каждого должно что-то быть, о каждом должна быть забота, каждый должен быть высокого мнения о нем. Если у них есть сбережения, Рик удвоит их. Если им нравится трепыхаться, Рик предложит им лучшие коэффициенты, чем букмекеры — переведи мне наличные, увидимся сразу. Их детей передают Пиму для развлечения, освобождают от Национальной службы благодаря вмешательству дорогого старого человека, дарят золотые часы, билеты на финал Кубка, щенков рыжего сеттера и, если они заболели, лучших врачей, которые их осматривают. Было время, когда такая щедрость пугала подрастающего Пима и вызывала у него зависть. Не сегодня. Сегодня я бы назвал это не более чем обычным благосостоянием агента.

И среди них, непринужденно, как кошки, крадутся тихие люди из расширенного состава суда, люди со стороны мистера Маспола, в костюмах с широкими плечами и коричневых шляпах цвета слоновой кости, называющие себя консультантами и прижимающие телефонную трубку к уху, но не говорящие в микрофон. Кем они были, как они туда попали, куда направились — по сей день знают только Дьявол и призрак Рика, а Сид наотрез отказывается говорить о них, хотя со временем, я думаю, у меня сложилось четкое представление о том, что они сделали. Они - воины с топорами из трагикомедии Рика, то опускающиеся на колени и прикрывающиеся фальшивыми улыбками, то расставленные, как шекспировские часовые, вокруг его сцены, с белесыми глазами во мраке, ожидающие, когда его выпотрошат.

И, пробираясь на цыпочках между всем этим зверинцем — как будто у них между ног, хотя он уже был ростом с половину из них, — я снова мельком вижу Пима, усердного официанта, чистый лист, назначенного лордом-верховным судьей, который обрезает сигары и наполняет их все. Пим отдает должное своему старику, дипломату в зачаточном состоянии, спешащему на каждый вызов: “Послушай, Магнус, что они сделали с тобой в твоей новой школе, облили тебя удобрениями?” “Вот, Магнус, кто тогда подстриг тебя?” “Вот, Магнус, расскажи нам историю о таксисте, который воспитывает свою жену по-семейному!” И Пим — самый неотразимый рассказчик для своего возраста и веса во всем Большом Аскоте — любезничает, улыбается и обходит стороной их аномальные, сталкивающиеся массы, а для расслабления посещает ночные занятия по радикальной политике с Олли и мистером Кадловом в их коттедже, на которых за украденными канапе и какао от души соглашаются, что все люди братья, но ничего не имеют против твоего отца. И хотя политические доктрины сегодня для меня в основе своей так же бессмысленны, как и для Пима тогда, я помню простую человечность наших дискуссий, когда мы обещали исправить мировые беды, и искреннее добросердечие, с которым, отправляясь спать, мы желали друг другу мира в духе Джо Сталина, который, давай посмотрим правде в глаза, Титч, и ничего против твоего отца никогда, выиграл войну для всех этих капиталистических ублюдков.

Придворные каникулы возвращаются в учебную программу, поскольку ни один мужчина не может выложиться по максимуму, не расслабившись. Санкт-Мориц исчез с карты после неудачной попытки Рика купить курорт вместо того, чтобы оплачивать там свои счета, но в качестве компенсации, ставшей любимым выражением, Рик и его советники выбрали Юг Франции, прокатились по Монте-Карло на поезде Bleu, отпраздновали поездку в отделанном латунью и бархатом вагоне-ресторане, остановившись лишь для того, чтобы дать чаевые машинисту-лягушатнику, первоклассному либералу, прежде чем отправиться в казино с незаконной валютой наготове. Там, стоя за плечом Рика в большом зале, Пим может наблюдать, как плата за год обучения исчезает за считанные секунды, и никто ничему не научился. Если он предпочитает бар, он может обменяться мнениями с майором де Уайлдманом из армии Бог знает кого, который называет себя конюшим короля Фарука и утверждает, что у него есть частная телефонная связь с Каиром, чтобы сообщать выигрышные номера и получать королевские приказы, вдохновленные предсказателями о том, как растратить богатства Египта. Для наших средиземноморских рассветов у нас есть мрачный поход к круглосуточному ломбарду на набережной, где золотые часы Рика, золотой портсигар, золотая палочка для коктейлей и золотые запонки спортивного цвета "Пим" приносятся в жертву неуловимому богу ликвидности. Для наших послеобеденных размышлений у нас есть tir aux pigeons, на котором придворные, хорошо пообедав, ложатся ничком в окурки и набрасываются на незадачливых голубей, когда они вылезают из своих туннелей и устремляются в голубое небо, прежде чем рухнуть в море в смятом водовороте. Затем снова домой, в Лондон, со всеми счетами, о которых позаботились, то есть подписали, и с консьержами и метрдотелями, о которых позаботились должным образом, что означало щедрые чаевые из последних наших наличных, чтобы возобновить постоянно растущие заботы империи "Пим и сын".

Ибо ничто не может стоять на месте, слишком многого недостаточно, как признает сам Сид. Ни один доход не является настолько священным, чтобы расходы не могли превысить его; ни один расход не является настолько большим, чтобы нельзя было привлечь больше займов, чтобы удержать плотину от полного прорыва. Если строительный бум временно прекратится из-за принятия недружественного закона о строительстве, то у майора Максвелла-Кавендиша есть план, который глубоко откликается на спортивную душу Рика: он заключается в том, чтобы скупать всех, кто выставил лошадь на ирландских соревнованиях, и таким образом автоматически выигрывать первое, второе и третье призовые места. Мистер Маспол знает заброшенного владельца газеты, который связался с плохой компанией и должен быстро распродавать; Рик когда-либо считал себя формирователем человеческого разума. Великий юрист Перси Лофт хочет купить тысячу домов в Фулхэме; Рик знает строительное общество, председатель которого верит. Мистер Кадлав и Олли в близких отношениях с молодым дизайнером одежды, который приобрел концессию на катание на ослах для планируемого Фестиваля в Британии; Рик ничего так не любит, как дать нашим английским детям отдохнуть, и, боже мой, сынок, если кто-то и заслужил это, то только он. Автомобиль-амфибия был разработан племянником Морри Вашингтона, Национальный крикетный бассейн планируется создать в дополнение к зимним футбольным бассейнам, у Perce есть еще одна схема заключения контракта с ирландской деревней на выращивание человеческих волос для рынка париков, который быстро расширяется благодаря щедрости недавно созданной Национальной службы здравоохранения. Автоматические очистители апельсинов, ручки, которые могут писать под водой, гильзы от временно прекращенных войн: каждый проект вызывает интерес великого мыслителя, привлекает экспертов и алхимиков, добавляет еще одну строчку к Почетной доске Пима и Сына в доме на Честер-стрит.

Так что же пошло не так? Я снова спрашиваю Сид, глядя вперед, на неизбежный конец. Какая причуда судьбы на этот раз, Сид, остановила поступь великого человека? Мой вопрос вызывает необычный гнев. Сид ставит свой бокал.

“ Добби пошел наперекосяк, вот что. Ему больше не хватало Флоры. Ему нужно было все. Добби сходил с ума от всех своих женщин, не так ли, Мег?

“Добби слишком хорошо проявил себя в детстве”, - говорит Мэг, всегда сурово изучавшая человеческие слабости.

Бедняга Доббс, как выяснилось, настолько увлекся, что присудил компенсацию в размере ста тысяч фунтов стерлингов жилому комплексу, который был построен только через год после окончания бомбардировки.

“Добби всем все испортил”, - говорит Сид, кипя моральным негодованием. “Добби был эгоистом, Титч. Вот кем был Добби. Эгоистом”.

Одно последующее примечание относится к этому короткому, но славному периоду процветания Рика. Записано, что в октябре 1947 года он продал свою голову. Я случайно наткнулся на эту информацию, когда стоял на ступеньках крематория, тайно пытаясь разгадать некоторых менее знакомых участников похорон. Запыхавшийся юноша, заявивший, что представляет учебную больницу, помахал передо мной листом бумаги и потребовал, чтобы я прекратил церемонию. “В качестве вознаграждения в пятьдесят фунтов наличными я, Ричард Т. Пим с Честер-стрит, даю согласие на то, что после моей смерти моя голова может быть использована в целях развития медицинской науки”. Шел небольшой дождь. Под прикрытием веранды я выписал мальчику чек на сто фунтов и сказал ему купить такой же где-нибудь в другом месте. Если бы этот парень был ловкачом, рассуждал я, Рик был бы первым, кто восхитился бы его предприимчивостью.


И всегда где-то в этом шуме имя Вентворта тихо звенело в ушах Пима, словно оперативное кодовое имя, известное только посвященным: Вентворт. И Пим — аутсайдер, которого нет в списке, — изо всех сил пытается присоединиться, узнать. Как модное словечко, которым обменивались пожилые люди в баре для старших офицеров Головного офиса, и новенький Пим, слушающий краем уха, не зная, притворяться ли осведомленным или глухим: “Мы подхватили его на Вентворте”. “Совершенно секретно” и "Вентворт" — с вас, Вентворт, сняли подозрения? Пока само это имя не стало для Пима дразнящим символом отказа в мудрости, вызовом его собственной желанности. “Этот ублюдок устраивает нам Вентворт”, - слышит он однажды вечером, как Перси Лофт ворчит себе под нос. “Эта женщина Вентворт - тигрица”, - говорит Сид в другой раз. “Хуже, чем когда-либо был ее глупый муж”. Каждое упоминание подстегивало Пима возобновить поиски. И все же ни карманы Рика, ни ящики его письменного стола, ни прикроватная тумбочка, ни записная книжка из свиной кожи, ни всплывающий пластиковый телефонный справочник, ни даже его портфель, который Пим еженедельно осматривал с помощью ключа от брелка Рика Asprey, не дали ни единой зацепки. Как и непроницаемый зеленый шкаф для хранения документов, который, подобно путешествующей иконе, стал центром мигрантской веры Рика. Ни один известный ключ к нему не подходил, никакие манипуляции с ним не заставляли его поддаваться.


И, наконец, была школа. Чек был отправлен, чек был оплачен.

Поезд дернулся. В окне мистер Кадлов и матери других людей закрыли лица носовыми платками и исчезли. В его купе хныкали дети крупнее его самого и грызли манжеты своих новых серых курток. Но Пим, одним поворотом головы оглянувшись назад, на свою прежнюю жизнь, и вперед, на железную тропу долга, извивающуюся в осеннем тумане, подумал: "Вот и я, твой лучший рекрут на свете". Я тот, кто тебе нужен, так что возьми меня. Поезд прибыл, школа превратилась в средневековую темницу с бесконечными сумерками, но святой Пим из Отречения немедленно оказался рядом, чтобы помочь своим товарищам втащить их чемоданы и коробки по винтовой каменной лестнице, побороться с незнакомыми запонками для воротничков, найти их кровати, шкафчики и прищепки для одежды и наградить себя за худшее. И когда пришла его очередь предстать перед учителем для вводной беседы, Пим не скрывал своего удовольствия. Мистер Уиллоу был крупным невзрачным мужчиной в твидовом костюме и галстуке для игры в крикет, и христианская простота его комнаты после Аскота сразу наполнила Пима уверенностью в честности.

- Ну-ну, тогда что здесь? - добродушно спросил мистер Уиллоу, поднося сверток к своему огромному уху и встряхивая его.

- Это запах, сэр.

Мистер Уиллоу неправильно понял, что он имел в виду. “ Отправлено? Я думал, ты принесла это с собой, - сказал он, все еще улыбаясь.

“ Это для миссис Уиллоу, сэр. От Монте. Они сказали мне, что это лучшее, что делают эти французы ”, - добавил он, цитируя майора Максвелла-Кавендиша, джентльмена.

У мистера Уиллоу была очень широкая спина, и внезапно это было все, что увидел Пим. Он наклонился, послышался звук открывающегося и закрывающегося пакета, и он исчез в его огромном столе. Будь у него девятифутовый грейфер, он не смог бы отнестись к подарку Пима с большим отвращением.

“Ты должен остерегаться Титаниды”, - предупредил Сефтон Бойд. “Он тренируется по пятницам, так что у тебя есть выходные, чтобы восстановиться”.

Но Пим по-прежнему боролся, истекал кровью, добровольно шел на все и повиновался каждому зовущему его звонку. Условия этого. Жизнь этого. Бегал перед завтраком, молился перед бегом, принимал душ перед молитвой, испражнялся перед душем. Бросался по фландрской грязи на поле для раггера, карабкался по мокрым от пота плитам в поисках того, что считалось учебой, так усердно тренировался, чтобы стать хорошим солдатом, что сломал ключицу о затвор своей огромной винтовки Ли-Энфилда, и дал себя побить до полусмерти на боксерском ринге. И все же он натянул ухмылку и поднял лапу за печеньем проигравшего, ковыляя в раздевалку, и он бы тебе понравился, Джек; ты бы сказал, что детей и лошадей нужно приучать, что меня сделала государственная школа.

Я не думаю, что это было вообще. Я думаю, что это чуть не убило меня. Но не Пим—Пим счел все это совершенно замечательным и отодвинул свою тарелку за добавкой. И когда этого требовали от него суровые законы случайного правосудия, которое, оглядываясь назад, повторяется каждую ночь недели, он опускал свой безвольный чуб в грязный умывальник, сжимал по крану в каждой трясущейся руке и искупал череду преступлений, о совершении которых он не подозревал, пока мистер Уиллоу или его представители не вдумчиво объясняли ему их в перерывах между ударами. И все же, когда он наконец лежал в дрожащей темноте своей спальни, прислушиваясь к скрипам и собачьему кашлю подростковой тоски, он все еще умудрялся убедить себя, что он - принц в процессе становления и, подобно Иисусу, берет на себя ответственность за божественность своего отца. И его искренность, его сочувствие к ближним не ослабевали.

Всего за один день он мог посидеть с садовником Ноуксом, съесть торт и бисквиты в его коттедже рядом с сидровым заводом и вызвать слезы на глазах старого спортсмена своими выдуманными историями о проделках великих спортсменов, которые распустили волосы на праздниках в Аскоте. Все это чепуха, но все это совершенно верно для него, когда он творил свою магию. “Не Дон?” Ноукс недоверчиво восклицал. “Сам великий Дон Брэдмен, танцующий на кухонном столе? В твоем доме, Пимми? Продолжай! “И пел ‘Когда я был пятилетним ребенком’, пока он был занят этим”, - сказал Пим. Затем, пока Ноукс все еще сиял от этих прозрений, прямо в гору отправился Пим к блеклому мистеру Гловеру, помощнику мастера рисования, который носил сандалии, чтобы помочь ему вымыть палитры и удалить остатки порошковой краски с гениталий мраморного херувима в главном зале. И все же мистер Гловер был полной противоположностью Ноуксу. Без Пима двое мужчин были непримиримы. мистер Гловер считал школьный спорт тиранией похуже гитлеровской, и я бы хотел, чтобы они выбросили свои окровавленные футбольные бутсы в реку, я бы хотел, вспахали свои игровые поля и для разнообразия занялись искусством и Красотой. И Пим тоже этого хотел и поклялся, что его отец собирается сделать пожертвование на восстановление школы искусств в два раза больше — возможно, миллионы, но сохранит это в секрете.

“На твоем месте я бы промолчал о твоем отце”, - сказал Сефтон Бойд. - Здесь не любят спиваков.

“ Они тоже не любят разведенных матерей, ” сказал Пим, в кои-то веки огрызаясь. Но главным образом его стратегия заключалась в том, чтобы умиротворять и примирять, а также держать все нити в своих руках.

Еще одним завоеванием был Беллог, немецкий повелитель, который, казалось, был физически раздавлен грехами своей приемной страны. Пим нагрузил его дополнительной работой, купил ему дорогую немецкую пивную кружку за счет Рика в "Thomas Goode's", выгулял его собаку и пригласил оплатить все расходы, от которых Рик из милосердия отказался. Сегодня я бы покраснел за такой бесхитростный пас и мучился из-за того, что Беллог прокис и был изгнан. Только не Пим. Пим любил Беллога, как любил их всех. И ему нужна была эта немецкая душа, он упорно шел по этому пути со времен Липси. Ему нужно было отдаться этому, прямо в испуганные руки мистера Беллога, хотя Германия для него ровным счетом ничего не значила, кроме побега в непопулярный заповедник, где его таланты были бы оценены по достоинству. Он нуждался в объятиях этого, в тайне, в уединении другой стороны жизни. Ему нужно было иметь возможность закрыть дверь перед своей англичанкой, полюбить ее так, как он мог бы, и вырезать новое имя где-нибудь по-новому. Иногда он даже заходил так далеко, что изображал легкий немецкий акцент, который доводил Сефтона Бойда до пароксизмов ярости.

А женщины? Джек, никто так хорошо, как Пим, не понимал потенциальных достоинств женщины-агента, с которой хорошо справлялись, но в той школе они были сущим дьяволом, и обращаться с кем угодно, включая тебя самого, было тяжким преступлением. Миссис Уиллоу, хотя он был готов любить ее в любое время, казалось, была постоянно беременна. Томные взгляды Пима были потрачены впустую. Домоправительница была достаточно представительной, но когда он зашел к ней поздно ночью с притворной головной болью в смутной надежде сделать ей предложение руки и сердца, она резко приказала ему вернуться в постель. Только маленькая мисс Ходжес, которая преподавала игру на скрипке, дала недолгое обещание: Пим подарил ей футляр из свиной кожи от Harrods и сказал, что хочет стать профессионалом, но она заплакала и посоветовала ему взять другой инструмент.

“Моя сестра хочет заняться этим с тобой”, - сказал Сефтон Бойд однажды ночью, когда они без энтузиазма лежали в постели Пима, обнявшись. “Она прочитала твое стихотворение в школьной газете. Она думает, что ты Китс”.

Пим не был особо удивлен. Его стихотворение, безусловно, было шедевром, и Джемайма Сефтон Бойд несколько раз хмурилась на него через ветровое стекло семейного "Лендровера", когда заезжала за братом на выходные.

“Она жаждет этого”, - объяснил Сефтон Бойд. “Она делает это со всеми. Она нимфоманка.

Пим сразу же написал ей письмо поэта.

В твоих мягких волосах должна остаться сказка. У тебя когда-нибудь возникало ощущение, что красота - это своего рода грех? Два лебедя опустились на ров аббатства. Я часто смотрю на них, мечтая о твоих волосах. Я люблю тебя.

Она ответила тем же, но не раньше, чем Пим испытал муки раскаяния из-за своего безрассудства.

Спасибо за твое письмо. Двадцать пятого числа меня надолго увольняют из школы, и это тоже один из твоих выходных. Как судьбоносно, что они совпали. Мама пригласит тебя на воскресный вечер и получит разрешение мистера Уиллоу, чтобы ты переспала с нами. Ты подумываешь о побеге?

Второе письмо было более точным:

“ Лестница для прислуги вполне безопасна. Я зажгу свет и приготовлю вино на случай, если тебе захочется пить. Приноси любую работу, которая у тебя еще не закончена, и, пожалуйста, сначала приласкай меня. На моей двери ты найдешь красную розетку, которую я выиграла на прошлых каникулах за ”прыгающего Смоки".

Пим был до смерти напуган. Как он мог вести себя с женщиной с таким опытом? Груди, о которых он знал и которые любил. Но у Джемаймы, похоже, их не было. Все остальное в ней представляло собой неразборчивую чащу опасностей и болезней, и его воспоминания о Липси в ванне с каждой минутой становились все более туманными.

Пришла открытка:

“Мы все были бы очень рады, если бы вы посетили нас в Хэдвелле на выходные двадцать пятого. Я пишу мистеру Уиллоу отдельно. Не беспокойтесь об одежде, так как летом мы не одеваемся по вечерам.

Элизабет Сефтон Бойд”

На холме над домом мистера Уиллоу стояла школа для девочек, населенная коричневыми весталками. Мальчиков, проникавших на ее территорию, пороли и исключали. Но Элфик из Нельсон-Хауса утверждал, что если постоять под пешеходным мостом, когда девочки переходили дорогу на хоккей, можно многому научиться. Увы, все, что увидел Пим, последовав этому совету, - это несколько холодных коленей, которые были очень похожи на его собственные. Хуже того, ему пришлось вытерпеть грубый юмор учительницы игр, которая перегнулась через мостик и пригласила его прийти поиграть. Испытывая отвращение, Пим вернулся к своим немецким поэтам.

Городской библиотекой заведовал пожилой Фабиан, агент Пим. Пим пропустил обед и беспрепятственно пробрался в секцию с надписью “Только для взрослых”. Руководство по вступлению в брак оказалось справочником по ипотечным кредитам. Книга "Искусство китайской подушки" начиналась хорошо, но перешла к описанию игр в дартс и прыжков белых тигров. "Любовь и женщина в стиле рококо", с другой стороны, богато иллюстрированная, была совсем другим делом, и Пим прибыл в Хэдвелл, ожидая увидеть обнаженных граций, резвящихся со своими кавалерами в парке. За ужином, который, к его облегчению, был подан одетым, Джемайма зарезала Пима, спрятав лицо в волосах и читая Джейн Остин. Некрасивая девушка по имени Белинда, объявленная лучшей подругой Джемаймы, отказалась от выступления в знак сочувствия.

“Вот какой становится Джем, когда она возбуждена”, - объяснил Сефтон Бойд в присутствии Белинды, на что Белинда попыталась ударить его, а затем в ярости убежала.

Отправленный спать, Пим поднялся по большой лестнице, пока дюжина часов отбивала похоронный звон по нему. Как часто Рик не предостерегал его от женщин, которым не нужно ничего, кроме его денег? Как сильно он тосковал по безопасности своей школьной кровати. Пересекая лестничную площадку, он увидел розетку, блестевшую в тусклом свете, как кровь. Он поднялся еще на один пролет и увидел голову Белинды, хмуро смотревшую на него из-за двери. “Ты можешь войти сюда, если хочешь”, - грубо сказала она.

“ Все в порядке, спасибо, ” сказал Пим. Он вошел в свою комнату.

На подушке лежали восемь его любовных писем и четыре стихотворения к Джемайме, перевязанные лентой и пахнущие хозяйственным мылом.

“Пожалуйста, заберите свои письма, которые я нахожу угнетающими, поскольку сожалею, что мы больше не совместимы. Я не знаю, что заставило тебя пригладить челку, как мальчика на побегушках, но отныне мы встречаемся как незнакомцы.

Подавленный унижением и отчаянием, Пим поспешил обратно в школу и в тот же вечер написал каждой матери, работающей или вышедшей на пенсию, чье имя и адрес он смог найти.

“Дорогие Топси, Черри, дорогая миссис Огилви, Мейбл, дорогая Вайолет, меня безжалостно бьют за то, что я пишу стихи, и я очень несчастна. Пожалуйста, заберите меня из этого ужасного места”. Но когда они ответили на его мольбу, готовность их любви возмутила его, и он выбросил их письма, едва прочитав. И когда одна из них, самая лучшая, бросила все и проехала сотню дорогих миль, чтобы купить ему жаркое в "Перьях", Пим отнесся к ее расспросам с отстраненной вежливостью. “Да, спасибо, школа супер, все в полном порядке. Как у тебя дела?” Затем на час раньше повел ее на железнодорожную станцию, чтобы побыть хорошим парнем в "кикабуте".

“Дорогая Белинда” — написал он своим поэтическим почерком“ — большое спасибо за твое письмо, в котором объясняется, что Джем неуравновешен. Я знаю, что девочки ужасно чувствительны в этом возрасте и проходят через всевозможные изменения, так что это действительно нормально. Наша домашняя команда выиграла юниорский турнир, что здесь является своего рода сенсацией. Я часто думаю о твоих прекрасных глазах. Магнус.


“Дорогой отец”, — написал он в грубоватой эдвардианской манере, скопированной у Сефтона Бойда, — “Я занимаюсь здесь множеством важных развлечений, которые очень важны и заводят меня. Все очень благодарны мне за то, что я делаю, но цены в магазине повысились, и я подумала, не могли бы вы прислать мне еще пять фунтов, чтобы я выглядела правильно ”.

К его удивлению, Рик ничего ему не прислал, но лично спустился с горы, принеся не деньги, а любовь, о чем Пим и написал ему в первую очередь.


Это был первый визит Рика. До сих пор Пим запрещал ему посещать это место, объясняя, что выдающиеся родители считаются дурным тоном. И Рик с непривычной застенчивостью принял свое исключение. Теперь с такой же застенчивостью он пришел, выглядя подтянутым, любящим и загадочно скромным. Он не рискнул зайти в школу, но собственноручно отправил письмо с предложением встретиться по дороге в Фарли Эббот, который находился на берегу моря. Когда Пим приехал на велосипеде, как было велено, ожидая "Бентли" и половину корта, вместо этого из-за угла выехал Рик один, тоже на велосипеде, с очаровательной улыбкой, которую Пим мог видеть за много миль, и фальшиво напевающий ”Under the Arches". В велосипедной корзинке он привез для пикника их любимые блюда: бутылку имбирной шипучки для Пима, шампанское для себя и футбольный мяч, оставшийся от "Рая". Они катались на велосипедах по песку и подбрасывали гальку на волнах. Они лежали в дюнах, жуя фуа-гра и Райвиту. Они бродили по маленькому городку и размышляли, стоит ли Рику купить это. Они уставились на церковь и пообещали никогда не забывать о своих молитвах. Они забили гол в сломанные ворота и пинали друг в друга футбольным мячом по всему миру. Они целовались, плакали, обнимались по-медвежьи и поклялись быть друзьями всю жизнь и кататься на велосипеде каждое воскресенье, даже когда Пим был лордом-верховным судьей и женился, у него были внуки.

“ Мистер Кадлов подал в отставку? - Спросил Пим.

Рику едва удалось расслышать, хотя его лицо уже приобрело мечтательное выражение, которое появлялось при приближении прямого вопроса.

“Что ж, сынок, - признал он, - у старины Кадди на протяжении многих лет были взлеты и падения, и он решил, что пришло время дать себе немного отдохнуть”.

-Как продвигается строительство плавательного бассейна?

“ Почти готово. Почти готово. Мы должны набраться терпения.

“Супер”.

“ Скажи мне, сынок, ” сказал Рик, теперь уже в самом почтенном виде. - У тебя есть один-два приятеля, которые могли бы оказать тебе услугу и предоставить койко-место на время школьных каникул, которые уже маячат на горизонте?

- О, массы, - сказал Пим, стараясь, чтобы его голос звучал беспечно.

- Что ж, я думаю, вам следует принять их приглашения, потому что из-за всей этой перестройки, происходящей в Аскоте, я не думаю, что вы сможете насладиться отдыхом и уединением, на которые имеет право ваш тонкий ум.

Пим сразу же согласился и поднял еще больший шум вокруг Рика, чтобы убедить его, что он ничего не подозревает.

“Я тоже влюблен в довольно классную девушку”, - сказал Пим, когда уже почти пришло время расставаться, в очередной попытке убедить Рика в своем счастье. “Это довольно забавно. Мы пишем друг другу каждый день”.

“Сынок, в этой жизни нет ничего прекраснее, чем любовь хорошей женщины, и если кто-то и заслужил ее, так это ты”.


“Скажи мне, мальчик”, - спросила Уиллоу однажды вечером во время интимного урока конфирмации. “Чем конкретно занимается твой отец?”

На что Пим с природным чутьем нашел путь к сердцу Уиллоу ответил, что он, похоже, какой-то, ну, вольный бизнесмен, сэр, я не знаю. Уиллоу сменила тему, но на их следующем занятии вынудила Пима рассказать о своей матери. Его первым побуждением было сказать, что она умерла от сифилиса, болезни, которая часто упоминалась в лекциях мистера Уиллоу о посеве семян жизни. Но он сдержался.

“Она просто исчезла, когда я был маленьким, сэр”, - признался он с большей правдивостью, чем намеревался.

“ С кем? ” спросил мистер Уиллоу. Итак, Пим, без всякой особой причины, которую он впоследствии не смог придумать, сказал: “С армейским сержантом, сэр, он уже был женат, поэтому увез ее в Африку, чтобы сбежать”.

- Она пишет тебе, мальчик?

- Нет, сэр.

- Почему бы и нет?

- Полагаю, ей слишком стыдно, сэр.

- Она присылает тебе деньги?

“ Нет, сэр. У нее их нет. Он обманом лишил ее всего, что у нее было.

- Я так понимаю, мы все еще говорим о сержанте?

- Да, сэр.

Мистер Уиллоу задумался. - Знакомы ли вы с деятельностью компании, известной как “Маспол Френдли энд Академик Лимитед”?

- Нет, сэр.

- Вы, кажется, директор этой компании.

- Я не знал, сэр.

“Тогда, по-видимому, вы также ничего не знаете о том, почему эта компания должна платить за ваше обучение? Или, возможно, не платить их?”

- Нет, сэр.

Мистер Уиллоу выпятил челюсть и прищурил глаза, что указывало на отточенность его техники ведения допроса. “А как вы думаете, живет ли ваш отец в какой-нибудь роскоши по сравнению с теми стандартами, которые применяются здесь к другим родителям?”

- Полагаю, что знает, сэр.

-Предположим?

- Так и есть, сэр.

- Вы не одобряете его образ жизни?

- Полагаю, немного да.

- А тебе не приходит в голову, что однажды тебе, возможно, придется выбирать между Богом и Маммоной?

- Да, сэр.

- Вы обсуждали это с отцом Мерго?

- Нет, сэр.

- Сделай это.

- Да, сэр.

- Ты когда-нибудь думал о том, чтобы войти в Церковь?

- Часто, сэр, - ответил Пим, напустив на лицо одухотворенность.

- У нас здесь есть фонд, Пим, для малообеспеченных мальчиков, желающих поступить в Церковь. Казначею пришло в голову, что вы, возможно, имеете право на получение пособий из этого фонда ”.

- Да, сэр.

Отец Мерго был зубастым, целеустремленным человечком, чьей маловероятной задачей, учитывая его пролетарское происхождение, было выступать в качестве странствующего Божьего наставника по выявлению талантов в государственных школах. Там, где Уиллоу была грозной и скалистой, своего рода Мастером Воды Мейкписа без секрета, Мерго извивался в своем одеянии, как хорек, запрятанный в мешок. Там, где бесстрашный взгляд Уиллоу был невозмутим знанием, взгляд Мерго свидетельствовал об одинокой тоске камеры.

“Он сумасшедший”, - заявил Сефтон Бойд. “Посмотрите на струпья у него на лодыжках. Свинья подбирает их, пока молится”.

- Он унижает себя, - сказал Пим.

“ Магнус? - Эхом отозвался Мерго со своим резким северным акцентом. “ Кто бы тебя ни назвал так? Бог - Магнус. Ты - Парвус. Его быстрая красная улыбка сверкнула, как незаживающая рана. “Приходи вечером”, - настаивал он. “Лестница Алленби". Комната для гостей для персонала. Стучите”.

“Ты, сумасшедший ублюдок, он тебя подправит!” Сефтон Бойд кричал, вне себя от ревности. Но Мерго ни к кому не прикасался, как и предполагал Пим. Его одинокие руки оставались связанными в рукавах невидимыми ремнями, вылезая наружу только для того, чтобы поесть или помолиться. Остаток летнего семестра Пим парил в облаках неслыханной свободы. Неделей ранее Уиллоу поклялась выпороть мальчишку, который осмелился назвать крикет развлечением. Теперь Пиму оставалось только упомянуть, что он предложил прогуляться с Мерго, чтобы тот извинился за то, какие игры он пожелает. Забытые эссе были таинственным образом отменены, избиения, смутно связанные с ним, отложены. Во время затаивших дыхание прогулок, велосипедных прогулок, в маленьких чайных домиках за городом или ночью, забившись в угол убогой спальни Мерго, Пим охотно предлагал версии самого себя, которые попеременно шокировали и взволновали их обоих. Беспечный материализм его семейной жизни. Его поиски веры и любви. Его борьба с демонами самобичевания и такими искусителями, как Кеннет Сефтон Бойд. Его отношения брата и сестры с девушкой Белиндой.

“ А каникулы? Однажды вечером Мерго предложил, когда они скакали по тропинке мимо влюбленных, ласкающихся в траве. “ Весело, да? Обеспеченный образ жизни?”

“ Каникулы - это пустыня, ” преданно сказал Пим. - Как и каникулы Белинды. Ее отец - биржевой маклер.

Это описание подействовало на Мерго как стимул.

“О, это что, пустыня? Дикая местность? Хорошо. Я соглашусь с этим. Христос тоже был в пустыне, Парвус. Чертовски долго. Как и святой Антоний. Двадцать лет он служил в маленьком грязном форте на Ниле. Возможно, ты забыл.

- Нет, совсем не знал.

“Ну, он так и сделал. И это не помешало ему разговаривать с Богом или Богу разговаривать с ним. У Энтони не было привилегий. У него не было ни денег, ни собственности, ни прекрасных машин’ ни дочерей биржевых маклеров. Он молился”.

- Я знаю, - сказал Пим.

“Приезжай в Лайм. Ответь на звонок. Будь как Энтони”.

“Что, черт возьми, ты сделал со своими волосами спереди?” Сефтон Бойд накричал на него в тот же вечер.

- Я отрезал его.

Сефтон Бойд перестал смеяться. “ Ты будешь обезьяной Мерго, ” тихо сказал он. - Ты влюбилась в него, сумасшедшая шлюха.

Дни Сефтона Бойда были сочтены. Действуя на основе полученной информации — даже сейчас я краснею при мысли о ее источнике — мистер Уиллоу решила, что юный Кеннет становится слишком взрослым для школы.


Итак, для тебя есть еще один Пим, Джек, и тебе лучше добавить его в мое досье, даже если он не вызывает восхищения и, я подозреваю, не понятен тебе, хотя Поппи знала его вдоль и поперек с первого дня. Он - Пим, который не может успокоиться, пока не прикоснется к любви в людях, а затем не может успокоиться, пока не прорубит себе путь из нее, и чем решительнее, тем лучше. Пим, который ничего не делает цинично, ничего без убеждения. Который приводит события в движение, чтобы стать их жертвой, что он называет решением, и связывает себя бессмысленными отношениями, которые он называет лояльностью. Затем ждет следующего события, которое вытащит его из последнего, которое он называет судьбой. Это Пим, который отказывается от двухнедельного приглашения погостить у Сефтон Бойдс в Шотландии, все найдены, включая Джемайму, потому что он поклялся броситься через холмы Дорсета вслед за замученным фанатиком манкунианства, готовясь к жизни, которую у него нет ни малейшего намерения вести, среди людей, которые холодят его до глубины души. Это Пим, который ежедневно пишет Белинде, потому что Джемайма усомнилась в его божественности. Это Пим, субботний ночной жонглер, прыгающий вокруг стола и крутящий одну дурацкую тарелку за другой, потому что он не может подвести кого-либо ни на секунду и таким образом потерять их уважение. Итак, он уходит, наполовину задыхаясь от благовоний, и спит в камере, воняющей, как мокрая собака, и чуть не умирает от крапивного рагу, чтобы стать набожным, платить за учебу и быть обожаемым Мерго. Тем временем он накладывает новые обещания на старые и убеждает себя, что находится на пути к Небесам, в то время как сам все глубже увязает в собственном беспорядке. К концу недели ему обещают поездку в лагерь для мальчиков в Херефорде, общеконфессиональный ретрит в Шропшире, паломничество профсоюзных активистов в Уэйкфилд и Празднование Свидетельства в Дерби. К концу двух недель в Англии не останется ни одного графства, где он не принес бы клятву своей святости шестью различными способами — это не значит, что время от времени он представляет себя изможденным апостолом отреченной жизни, обращающим красивых женщин и миллионеров в христианскую нищету.

Прошел целый месяц, прежде чем Бог обеспечил спасение, которого ждал Пим.

ВАШЕ НЕПОСРЕДСТВЕННОЕ ПРИСУТСТВИЕ На ЧЕСТЕР-СТРИТ НЕОБХОДИМО

В ДЕЛЕ ЖИЗНЕННО ВАЖНОГО НАЦИОНАЛЬНОГО И МЕЖДУНАРОДНОГО

ЗНАЧЕНИЯ РИЧАРД Т. ПИМ, УПРАВЛЯЮЩИЙ ДИРЕКТОР PYMCORP.

“Ты должен уехать”, - сказал Мерго, и слезы отчаяния покатились по его впалым щекам, когда он коротко вручил ему роковую телеграмму.

“Не думаю, что смогу это вынести”, - сказал Пим, не менее взволнованный. “Это просто деньги, деньги постоянно”.

Они прошли мимо типографии и магазина корзин, через огороды к маленькой плетеной калитке, которая скрывала мир Рика.

“ Ты ведь не сам себе это отправил, Парвус? - Спросил Мерго.

Пим поклялся, что нет, и это была чистая правда.

“ Ты не понимаешь, какая ты сила, - сказал Мерго. - Не думаю, что я снова буду таким, как прежде.

До сих пор Пиму и в голову не приходило, что Мерго способен меняться.

- Что ж, - сказал Мерго с последней печальной гримасой.

“ До свидания, ” сказал Пим. - И спасибо.

Но впереди у них обоих праздник. Пим пообещал вернуться к Рождеству, когда приедут бродяги.

Безумные замахи, Том. Безумные прыжки и любовь, еще безумнее за углом. Я тоже написал Дороти где-то в то время. Заботился о сэре Мейкписе Уотермастере в Палате общин, хотя я знал, что он мертв. Я ждал неделю, потом забыл, пока однажды ни с того ни с сего моя уловка не была вознаграждена маленьким потрепанным письмом, в пятнах от слез или выпивки, на разлинованной бумаге, вырванной из блокнота, без адреса, но с почтовым штемпелем Восточного Лондона, страны, в которой я никогда не бывал. Сейчас это передо мной.

“Твой голос звучал в Коридорах много лет, моя дорогая, я положила его на кухонный столик вместе со своей посудой, чтобы по крайней мере посмотреть. Я буду на станции Юстон, на верхней платформе, в четверг в 3 часа дня без моего Херби, и я буду нести букет лаванды, который ты всегда любила ”.

Уже сильно сожалея о своем решении, Пим опоздал на вокзал и занял место в уголке стрелка под железной аркой рядом с какими-то почтовыми мешками. Вокруг толпилась целая стайка матерей, некоторые были подходящими, некоторые менее подходящими, но среди них не было ни одной, которую он хотел, и несколько были пьяны. И один из них, казалось, сжимал в руках букет цветов, завернутый в газету, но к тому времени он уже решил, что ошибся платформой. Пим хотел заполучить свою дорогую Дороти, а не какую-то распущенную старую ведьму в шляпе для пантомимы.


Вечер буднего дня, Том. Движение на Честер-стрит рыгает и потрескивает под дождем, но внутри рейхсканцлера воскресенье в Грин-Хилл. Все еще набожный из своего монастыря, Пим нажимает на звонок, но ответа не слышит. Он нажимает на большой медный дверной молоток. Кружевная занавеска раздвигается и закрывается. Дверь открывается, но недалеко.

“ Меня зовут Каннингем, сквайр, ” говорит грузный мужчина на густом иностранном кокни и быстро закрывает за собой дверь, словно боится впустить микробов. “ Наполовину хитрец, наполовину хам. Ты будешь сыном и наследником. Приветствую тебя, оруженосец, Салам.

- Здравствуйте, - говорит Пим.

“Я настроен оптимистично, сквайр, спасибо”, - отвечает мистер Каннингем со среднеевропейской буквальностью. “Я думаю, мы на пути к взаимопониманию. Поначалу следует ожидать некоторого сопротивления. Но я верю, что вижу, как начинает забрезжить свет ”.

Это больше, чем делает Пим, потому что коридор, по которому мистер Каннингем ведет его с такой уверенностью, погружен в кромешную тьму, и единственный свет исходит от бледных пятен на стене, оставшихся от исчезнувших юридических книг.

“ Насколько я понимаю, сквайр, вы изучаете немецкий, ” говорит мистер Каннингем более хрипло, как будто напряжение повлияло на его аденоиды. “Прекрасный язык. Я не уверен в людях. Но прекрасный язык в умелых руках, можете процитировать меня”.

“ Зачем мы идем наверх? - спрашивает Пим, который к этому времени распознал несколько знакомых признаков надвигающегося погрома.

“Проблема с лифтом, сквайр”, - отвечает мистер Каннингем. “Я так понимаю, за инженером послали, и в данный момент он спешит в путь”.

- Но офис Рика на первом этаже.

“Но наверху есть уединение, сквайр”, - объясняет мистер Каннингем, открывая двойную дверь. Они входят в опустошенную государственную квартиру, освещенную светом уличных фонарей. - Ваш сын, сэр, только что с богослужения, - объявляет мистер Каннингем и с поклоном пропускает Пима вперед.

Сначала Пим видит только бровь Рика, поблескивающую в свете свечи. Затем вокруг него формируется огромная голова, за которой следует широкая масса тела, когда оно быстро приближается, чтобы заключить его во влажные и пылкие медвежьи объятия.

“Как поживаешь, старина?” он настойчиво спрашивает. “Как поезд?”

“Отлично”, - говорит Пим, который добрался автостопом из-за временной проблемы с ликвидностью.

“ Тогда они дали тебе немного поесть? Что они тебе дали?

“Только сэндвич и стакан пива”, - говорит Пим, которому пришлось довольствоваться куском хлеба, похожего на камень, из столовой Мерго.

“Мой мальчик, каким вы меня видите!” - с жаром восклицает мистер Каннингем. “Никогда не бывает доволен, пока не поест”.

“Сынок, ты бы лучше посмотрел, как ты пьешь”, - говорит Рик почти бессознательно, подхватывая Пима под мышку и ведя его по голым доскам пола к кровати императорских размеров. “ Вот тебе пять тысяч фунтов наличными, если ты не будешь курить и употреблять спиртное до двадцати одного года. Ладно, моя дорогая, что ты думаешь об этом моем мальчике?

Одетая в темное фигура, словно тень, поднялась с кровати.

Это Дороти, думает Пим. Это Липси. Это мать Джемаймы подает жалобу. Но когда темнота рассеивается, начинающий монах замечает, что на фигуре перед ним нет ни платка Липси, ни шляпки Дороти клош, и у нее нет устрашающего авторитета леди Сефтон Бойд. Как и Липси, она носит антикварную форму довоенной Европы, но на этом сравнение заканчивается. Ее расклешенная юбка с зауженной талией. На ней блузка с кружевными оборками и шляпка с перьями, которая придает всему наряду легкомысленный вид. Ее груди в лучших традициях Женской любви и стиля рококо, и тусклый свет подчеркивает их округлость.

“Сынок, я хочу познакомить тебя с благородной и героической леди, которая познала великие преимущества и несчастья, участвовала в великих битвах и жестоко страдала от рук судьбы. И который сделал мне величайший комплимент, который женщина может сделать мужчине, придя навестить меня в трудную минуту”.

- Держись, дорогой, - мягко говорит леди, поднимая свою безвольную руку так, чтобы Пим мог поцеловать или пожать ее.

“ Слышал ли ты где-нибудь это имя, сынок, с твоим прекрасным образованием? Барон Ротшильд? Лорд Ротшильд? Граф Ротшильд? Банк Ротшильда? Или ты собираешься сказать мне, что тебе незнакомо имя некой великой еврейской семьи, у которой под рукой все богатство Соломона?

“Ну да, конечно, я слышал об этом”.

“ Ну что ж. Просто сядь сюда и послушай, что она скажет, потому что это баронесса. Садись, моя дорогая. Встань между нами. Что ты о нем думаешь, Елена?

- Прекрасно, дорогой, - говорит баронесса.

Он продает меня ей, думает Пим, отнюдь не противясь. Я - его последняя отчаянная сделка.

Итак, вот и мы все, Том. Все в пути, и безумие здесь, чтобы остаться. Ваши отец и дед сидели бок о бок с еврейской баронессой в наполовину обставленной директорской мастерской в вест-эндском дворце без электричества, а мистер Каннингем, как я постепенно понимаю, стоял на страже у двери. Атмосфера безумной конспирации, сравнимой только с более поздними безумными заговорами, организованными Фирмой, когда ее мягкий голос начинает один из тех терпеливых монологов беженки, которые мы с твоим дядей Джеком слушали столько раз, что никто из нас не может вспомнить, за исключением того, что сегодня вечером Пим девственница в этих вопросах, и бедро баронессы уютно прижато к бедру начинающего монаха.

“Я скромная вдова из простой, но набожной семьи, замужем счастливо, но, ох, так недолго, за покойным бароном Луиджи Свобода-Ротшильдом, последним из великого чешского рода. Мне было семнадцать, ему двадцать один, представьте нашу радость. Мое самое большое сожаление в том, что я не родила ему ребенка. Нашей загородной резиденцией был Дворец нимф в Брно, который сначала немцы, а затем и русские буквально насилуют хуже, чем женщину. Моя двоюродная сестра Анна вышла замуж за главу компании "Де Бирс Даймондс Кейптаун", у нее дома, какие вы и представить себе не можете, слишком много роскоши, которую я не одобряю ”. Пим тоже этого не одобряет, поскольку пытается сказать ей об этом с монашеской ухмылкой сочувствия. “С моим дядей Вольфрамом я никогда не разговариваю и, слава Богу, говорю. Он сотрудничал с нацистами. Евреи повесили его вниз головой”. Пим сжимает челюсть в мрачном одобрении. “Мой двоюродный дед Дэвид передал все свои гобелены в Прадо. Теперь он беден, как кулак, почему музей не дает ему чего-нибудь поесть?” Пим в отчаянии качает головой из-за низости испанской души. — Моя тетя Уолдорф... - Она красиво ломается, пока Пим гадает, видно ли ей возбуждение его тела в темноте.

“Это чертовски обидно!” - восклицает Рик, пока баронесса берет себя в руки. “Боже мой, сынок, эти большевики могут завтра напасть на Аскот без твоего разрешения и сколотить состояние. Продолжай, мой дорогой. Сынок, скажи ей, чтобы она продолжала. Зови ее Еленой, ей это нравится. Она не сноб. Она одна из нас.

- Привет, битте, - говорит Пим.

- Вейтер, - одобрительно повторяет баронесса и промокает глаза носовым платком Рика. “Джавол, дорогая. Sehr gut!”

“О, но вы бы слышали его акцент”, - кричит мистер Каннингем от двери. “Ни единой морщинки, можешь процитировать меня, как моего собственного сына”.

- Что она говорит, сынок?

“Она справится”, - говорит Пим. “Она справится”.

“ Она чертово сокровище. Я собираюсь разглядеть ее как следует, попомни мои слова.

Как и Пим. По крайней мере, он собирается на ней жениться. Но тем временем, к его раздражению, он должен услышать больше похвал в адрес моего дорогого покойного мужа, барона. Мой Луиджи был не только владельцем огромного дворца, он был финансовым гением и до начала войны был председателем Дома Ротшильдов в Праге.

“Они были самыми богатыми из всех”, - говорит Рик. “Не так ли, сынок? Ты читал свою историю. Каков ваш вердикт?”

“Они даже не смогли это сосчитать”, - подтверждает мистер Каннингем от двери с гордостью импресарио. “А они могли, Елена? Спроси ее. Не стесняйся”.

“Мы даем такие концерты, дорогой”, - признается баронесса Пиму. “Принцы из всех стран. У нас дома из мрамора. У нас зеркала, культура. Как здесь, ” любезно добавляет она, указывая на бесценную картину маслом, изображающую принца Магнуса в его загоне, сделанную по фотографии. “Мы теряем все”.

- Не совсем все, - говорит Рик себе под нос.

“Когда придут немцы, мой Луиджи откажется бежать. Он столкнулся с нацистскими свиньями с балкона, у него в руке пистолет, и с тех пор о нем никто не слышал”.

Следует еще одна необходимая пауза, во время которой баронесса позволяет себе сделать небольшой глоток бренди из ряда хрустальных графинов на полу, и Рик, к ярости Пима, начинает рассказ, отчасти потому, что Рик уже устал слушать, но в большей степени потому, что приближается раскрытие секрета, а секреты придворного этикета должен разглашать только Рик.

— Этот барон был прекрасным человеком и прекрасным мужем, сынок, и он сделал то, что сделал бы любой хороший муж, и поверь мне, если бы твоя мать была в состоянии оценить это, я бы сделал то же самое для нее завтра...

- Я знаю, что ты бы так и сделал, - поспешно говорит Пим.

- Этот барон забрал из дворца несколько лучших сокровищ, сложил их в шкатулку и подарил эту шкатулку своим очень хорошим друзьям и друзьям этой прекрасной леди, и он приказал, чтобы, когда британцы выиграют войну, эта же шкатулка была передана его прекрасной молодой жене со всем, что в ней находилось, как бы сильно она ни подорожала за это время.

Баронесса знает меню наизусть и снова выбирает Пима в качестве своей аудитории, для чего ей необходимо привлечь его внимание, положив изящную руку ему на запястье.

“Одна Библия Гутенберга, в хорошем состоянии, дорогая, один ранний Ренуар, два медицинских Леонардо. Одно первое издание ”Капризов Гойи", аннотация художника, триста лучших золотых американских доллара, пара карикатур на Рубенса".

“Каннингем говорит, что это стоит бомбы”, - говорит Рик, когда она, кажется, закончила.

“Это Хиросима”, - говорит мистер Каннингем от двери.

Пим изображает неземную улыбку, призванную показать, что великое искусство не знает цены. Баронесса перехватывает ее и понимает.


Проходит час. Баронесса и ее покровитель ушли, оставив отца и сына одних в большой неосвещенной комнате. Движение под окном стихло. Плечом к плечу на кровати они едят рыбу с жареной картошкой, которую Пим отправил купить на драгоценные фунтовые банкноты из заднего кармана Рика. Они запивают это бутылкой "Шато д'Икем" из ящика "Харродс".

“ Они все еще там, сынок? ” спрашивает Рик. “ Они видели тебя? Те люди в "Райли". Крепкого телосложения.

“Боюсь, что так оно и есть”, - говорит Пим.

“ Ты веришь в нее, не так ли, сынок? Не щади моих чувств. Ты веришь в эту прекрасную женщину или считаешь ее черносотенной лгуньей и авантюристкой в придачу?

“Она фантастическая”, - говорит Пим.

“ Звучит неубедительно. Выкладывай, сынок. Она - наш последний шанс, я скажу тебе это просто так.

- Просто я не совсем понимал, почему она не пошла к своим.

“Ты не знаешь этих евреев так, как знаю я. Они одни из лучших людей в мире. Есть и другие, они сняли бы с нее куртку, как только посмотрели на нее. Я задал ей тот же вопрос. Я тоже не сдержался ”.

- Кто такой Каннингем? - спрашивает Пим, с трудом скрывая отвращение.

“ Старина Канни первоклассный. Я приведу его в бизнес, когда все это закончится. Экспорт и зарубежье. Он будет сногсшибателен. Одно только его чувство юмора стоит нам пять тысяч в год. Сегодня вечером он был не в форме. Он был напряжен ”.

“В чем дело?” - спрашивает Пим.

“Верь в своего старика, вот в чем дело. ‘Рики, ’ говорит она мне — так она меня называет, она тоже не перебивает — ‘Рики, я хочу, чтобы ты достал для меня эту коробку, продал содержимое и вложил деньги в одно из своих прекрасных предприятий, и я хочу, чтобы ты снял заботы с моих плеч и давал мне десять процентов в год пожизненно, пока я жив, со всеми необходимыми условиями страхования и пожертвований, если ты уйдешь раньше меня. Я хочу, чтобы эти деньги были твоими, чтобы ты мог видеть мир правильным, каким бы ты ни считал в своей мудрости. Это большая ответственность, сынок. Если бы у меня был паспорт, я бы поехал сам. Я бы послал Сида, если бы он был свободен. Сид пошел бы. Крупный рогатый скот и свиньи. Вот чем я собираюсь заняться после этого. Всего несколько акров и немного домашнего скота. Я ухожу на пенсию”.

- Что случилось с твоим паспортом? - спросил Пим.

“Сынок, я собираюсь быть с тобой откровенным, как всегда. В твоей школе воздушных фей трудно торговаться. Им нужны наличные, и они хотят их в назначенный день, и все. Ты говоришь на ее языке, вот и все. Ты ей нравишься. Она доверяет тебе. Ты мой сын. Я мог бы послать Маспола, но я никогда не был уверен, что он вернется. Лофт Перси слишком легален. Он бы напугал ее. Теперь проскользни к окну и посмотри, ушел ли этот Райли. Смотри, чтобы свет не падал тебе на лицо. Они не могут войти. У них нет ордера. Я честный гражданин”.

Наполовину скрытый за облупленным зеленым картотечным шкафом, Пим, прищурившись, смотрит вниз, на улицу, ведя скрытое контрнаблюдение. Райли все еще там.

Одеял для кровати нет, поэтому приходится обходиться занавесками и пыльными простынями. Пим спит прерывисто и ежится, ему снится баронесса. Однажды рука Рика яростно ложится на него, однажды его будит сдавленный голос Рика, выкрикивающий оскорбления в адрес сучки по имени Пегги. И иногда ранним утром он чувствует мягкую женскую тяжесть обнаженного тела Рика в шелковой рубашке и трусах, неумолимо прижимающегося к нему, что убеждает его, что на полу спокойнее. Утром Рик все еще не выходит из дома, поэтому Пим идет один на вокзал Виктория, неся свои немногочисленные пожитки в великолепном белом чемодане из телячьей кожи с инициалами Рика, выбитыми латунью под ручкой. На нем одно из пальто Рика из верблюжьей шерсти, хотя оно ему великовато. Баронесса, выглядящая еще более очаровательной, чем когда-либо, ждет на платформе. Мистер Каннингем стоит там, чтобы помахать им рукой. В туалете поезда Пим открывает конверт, который дал ему Рик, и извлекает пачку белых десятифунтовых банкнот и свои первые в истории инструкции по тайной встрече.

“Вы должны отправиться в Берн и снять номера в отеле "Гранд Палас". мистер Бертл, заместитель управляющего, первоклассный специалист, о счете позаботятся. Синьор Лапади свяжется с баронессой и проводит вас до австрийской границы. Когда Лапади отдаст тебе Коробку и ты подтвердишь на нашем языке, что все в ней на месте, обращайся к нему прямо с Вложенным Товаром, и не раньше. Это будет нашим спасением, сынок. Те деньги, которые ты носишь с собой, пришлось немало заработать, но когда все закончится, никому из нас больше никогда не придется беспокоиться ”.

Я буду вкратце описывать оперативные детали задания Ротшильда, Джек, — дни надежды, дни сомнений, внезапные скачки от одного к другому. И я действительно забыл, какие углы улиц или кодовые слова предшествовали медленному спуску к безрезультатности, которая с тех пор сохранилась в моей памяти о стольких операциях, — точно так же, как я забыл, знал ли я когда-либо, с каким количеством скептицизма и слепой веры Пим шел к своей миссии до ее неизбежного конца. Конечно, с тех пор я знал операции, которые проводились с такой же малой вероятностью успеха и стоили гораздо больше, чем просто деньги. Синьор Лапади разговаривал только с баронессой, которая с презрением передала его информацию.

- Лапади, он поговорил со своим Вертрауэнсманом, дорогая. Она снисходительно улыбается, когда Пим спрашивает, что такое Вертрауэнсманн. “Вертрауэнсманн - человек, которому мы доверяем. Не вчера, возможно, и не завтра. Но сегодня мы доверяем ему навсегда”.

“Лапади, ему нужно сто фунтов, дорогая” — день или два спустя — “Вертрауэнсманны знают человека, сестра которого знакома с главой таможни. Лучше бы он заплатил ему сейчас за дружбу”.

Помня инструкции Рика, Пим оказывает символическое сопротивление, но баронесса уже протягивает руку и потирает большой и указательный пальцы с восхитительным намеком. “Ты хочешь покрасить дом, дорогой, сначала купи кисть”, - объясняет она и, к изумлению Пима, задирает юбки до талии и засовывает банкноты в чулок. “Завтра мы купим тебе хороший костюм”.

“Отдал ей деньги, сынок?” Той ночью Рик рычит по ту сторону Ла-Манша. “Боже всемогущий, за кого ты нас принимаешь? Приведи мне Елену”.

“Не кричи на меня, дорогая”, - спокойно говорит баронесса в трубку. “У тебя здесь чудесный мальчик, Рики. Он очень строг со мной. Я думаю, что однажды он станет великим актером”.

“ Баронесса говорит, что ты первоклассный, сынок. Ты говоришь с ней на нашем языке?

“Все время”, - говорит Пим.

- Вы уже пробовали настоящий английский микс-гриль?

“Нет, мы вроде как сохраняем это”.

“ Тогда выпей за мой счет. Сегодня вечером.

“ Мы так и сделаем, отец. Спасибо.

- Да благословит тебя Бог, сынок.

- И тебе того же, отец, - вежливо говорит Пим и, как дворецкий, сводит колени вместе, пока кладет трубку.

Гораздо важнее для меня мои воспоминания о первом платоническом медовом месяце Пима с мудрой леди. Вместе с Еленой Пим бродил по старому городу Берна, пил легкие вина Вале, наблюдал за танцами в великолепных отелях и оставил свое прошлое в истории. В надушенных бутиках с оборками, которые она, казалось, находила инстинктивно, они сменили ее потрепанный гардероб на меховые накидки и сапоги для верховой езды "Анна Каренина", которые скользили по замерзшей мостовой, а унылую школьную одежду Пима - на кожаную куртку и брюки без пуговиц вместо подтяжек. Даже в смятении баронесса настаивала на мнении Пима, подзывая его к маленькой зеркальной шкатулке, чтобы он помог ей выбрать, и позволяя ему, словно неосознанно, восхитительно любоваться ее прелестями в стиле рококо: то соском, то чашечкой ягодицы, небрежно не прикрытой шторой, то изумительной тенью в центре ее округлых бедер, когда она перескакивала с одной юбки на другую. "Она Липси, - взволнованно подумал он. - Она такая, какой была бы Липси, если бы не думала так много о смерти".

“Gefall’ ich dir, darling?”

“Du gefällst mir sehr.”

“Однажды у тебя есть симпатичная девушка, ты говоришь с ней вот так, и она сходит с ума. Тебе не кажется, что это слишком дерзко?”

“Я думаю, идеально”.

“ Ладно, мы покупаем две. Одну для моей сестры Заса-Заса, у нее мой размер.

Наклон белых плеч, небрежное подтягивание сбившегося подола нижнего белья - принесли счет, Пим подписал его и адресовал предусмотрительному герру Бертлю, повернувшись к ней спиной и наклонившись вперед, чтобы скрыть признаки своего волнения. У ювелира на Херренгассе они купили жемчужное ожерелье для другой сестры в Будапеште и, подумав, кольцо с топазом для ее матери в Париже, которое баронесса должна была подарить ей по дороге домой. И сейчас я вижу это кольцо, поблескивающее на ее только что наманикюренном пальце, когда она водит форелью взад-вперед по аквариуму в гриль-зале нашего гранд-отеля, в то время как метрдотель стоит над ней с сачком, приготовленным для заброса.

- Нет, нет, дорогая, нитогоне! Ja, ja, prima.”

Именно на одном из таких ужинов, возможно, их последнем, Пим был настолько тронут любовью и смятением, что счел своим долгом признаться баронессе в своем намерении вести монашескую жизнь. Она со стуком положила нож и вилку.

“Не рассказывай мне больше о монахах!” - сердито приказала она ему. “Я вижу слишком много монахов. Я вижу монахов Хорватии, монахов Сербии, России. Боже, Он разрушил этот чертов мир с помощью монахов”.

“Ну, это не совсем точно”, - сказал Пим.

Потребовалось услышать от него много забавных голосов и много интимных измышлений, прежде чем свет осторожно вернулся в ее карие глаза.

- И ее звали Липси?

“ Ну, мы так ее называли. Я не должен называть вам ее настоящее имя.

“ И она спала с таким молодым парнем, как ты? Ты занимался с ней любовью таким молодым? Я думаю, она была шлюхой.

- Наверное, просто одиноко, - мудро заметил Пим.

Но ее задумчивость никуда не делась, и когда Пим, как обычно, проводил ее до двери спальни, она внимательно посмотрела на него, прежде чем обхватить его голову руками и поцеловать в губы. Внезапно ее рот открылся, рот Пима тоже. Поцелуй стал интенсивным, он почувствовал незнакомый бугорок, неудержимо упиравшийся в его бедро. Он чувствовал ее тепло, он чувствовал, как мягкие волосы скользят по шелку, когда она нажимала более ритмично. Она прошептала “Шац”, он услышал писк и подумал, не причинил ли он ей какую-нибудь боль. Она повернула голову, прижавшись шеей к его губам. Доверчивыми пальцами она протянула ему ключ от двери своей спальни и отвернулась, когда он открывал ее. Он нашел замочную скважину, повернул ключ и придержал для нее дверь. Он вложил ключ ей в ладонь и увидел, как свет в ее глазах померк.

“ Итак, мой дорогой, ” сказала она. Она поцеловала его в одну щеку, в другую, она смотрела на него так, словно искала что-то, что потеряла. Только на следующее утро он обнаружил, что она целовала его на прощание.

“Дорогой, — написала она, — Ты хороший человек, у тебя тело от Микеланджело, но у твоего Папочки серьезные проблемы. Тебе лучше остаться в Берне. Не бери в голову. Э. Вебер всегда будет любить тебя”.

В конверте были золотые запонки, которые мы купили для ее кузины в Оксфорде, и двести фунтов из пятисот, которые Пим дал ей за невидимого мистера Лапади. Когда я пишу, я надеваю запонки. Золотая корона с крошечными бриллиантами. Баронессе всегда нравился королевский налет.


У мисс Даббер тоже было утро. Сквозь задернутые занавески Пим слышал, как звякает фургон для перевозки молока. С ручкой в руке он придвинул к себе розовую папку, помеченную просто “R.T.P.”, облизал указательный и большой пальцы и начал методично просматривать записи, пока не извлек около полудюжины.

Копия письма Ричарда Т. Пима отцу-опекуну Лайму Реджису от 1 октября 1948 года с угрозой судебного разбирательства за похищение его сына Магнуса. (Файлы бывшего R.T.P.)

Меморандум Отдела по борьбе с мошенничеством в Отдел паспортного контроля от 15 сентября 1948 года, рекомендующий изъять паспорт R.T.P. до проведения уголовного расследования по делу некоего Дж. Р. Вентворта. (Получено неофициально через отдел по связям с полицией Головного офиса.)

Письмо школьного казначея в R.T.P. с отказом принимать сухофрукты, консервированные персики или любые другие товары в качестве частичной или полной оплаты сборов и сожалением о том, что руководящий совет не может найти способ обучать Пима даром. “Я также с сожалением отмечаю, что вы отказываетесь называть себя безденежным родителем, чей сын предназначен для духовенства”. (Досье бывшего R.T.P.).

Гневное письмо от юристов, представляющих герра Эберхардта Бертля, бывшего заместителя управляющего отелем "Гранд Палас" в Берне, адресованное полковнику сэру Ричарду Т. Пиму, окружному прокурору, одному из преемников, с требованием выплаты порядка одиннадцати тысяч восемнадцати швейцарских франков сорока сантимов плюс проценты в размере четырех процентов в месяц. (Файлы бывшего R.T.P.)

Выдержка из лондонской хроники от 8 ноября 1949 года, объявляющая R.T.P. о личном банкротстве и принудительной ликвидации восьмидесяти трех компаний империи Пима, включая, без сомнения, Muspole Friendly & Academic Ltd.

Выдержка из Daily Telegraph от 9 октября 1948 года, в которой сообщается о смерти в больнице Труро, Корнуолл, некоего Джона Реджинальда Вентворта, любимого мужа Пегги, после продолжительной болезни, полученной в результате полученных травм.

И небольшая забавная вырезка, извлеченная бог знает откуда, фиксирующая арест в море, на круизном лайнере "С.С." Grande Bretagne, печально известных мошенников Вебера и Вулфа по прозвищу Каннингем, выдававших себя за герцога и герцогиню Севильских.

Один за другим, красной ручкой, Пим пронумеровал каждый документ в правом верхнем углу, затем ввел те же цифры в соответствующие места своего текста в качестве ссылки. С аккуратными манерами бюрократа он скрепил экспонаты и вложил их в папку с пометкой “Приложение”. Закрыв папку, он встал, безудержно вздохнул и заложил руки за спину, как человек, снимающий сбрую. Призрачная бесформенность юности закончилась. Мужественность и зрелость манили, даже если он так и не преодолел расстояние. Наконец-то он был в своей любимой Швейцарии, духовном доме прирожденных шпионов. Подойдя к окну, он в последний раз окинул взглядом площадь, на его глазах угасали усталые огни Англии. Он степенно разделся, выпил последнюю рюмку водки, степенно взглянул на себя в зеркало и приготовился лечь спать. Но осторожно, очень осторожно. Почти на цыпочках. Как будто боялся разбудить самого себя. По пути он задержался у письменного стола и еще раз перечитал расшифрованное сообщение, которое на этот раз не потрудился уничтожить.

Поппи, подумал он, оставайся там, где стоишь.

OceanofPDF.com


7

Fпять лет назад Джек Бразерхуд застрелил суку своего лабрадора. Она лежала в своей корзинке, ревматичная и трясущаяся; он дал ей таблетки, но она проглотила их, а потом опозорилась, испачкав ковер. И когда он накинул ветровку и достал из-за двери свой револьвер двенадцатого калибра, желая ее, она посмотрела на него как на преступника, потому что знала, что в конце концов слишком больна, чтобы искать для него. Он приказал ей встать, но она не смогла. Когда он крикнул “Ищи!”, она перекатилась на передние лапы и снова легла, глупо высунув голову из корзины. Поэтому он отложил ружье, взял из сарая лопату и выкопал для нее яму в поле за коттеджем, немного выше по склону, откуда открывался приличный вид на устье реки. Затем он завернул ее в свой любимый твидовый пиджак, отнес наверх, выстрелил ей в затылок, повредив спинной мозг на затылке, и похоронил. После этого он сидел рядом с ней с ополовиненной бутылкой скотча, пока саффолкская роса оседала на нем, и он решил, что у нее, вероятно, была лучшая смерть, которая могла быть у кого-либо в мире, не отличающемся хорошими смертями. Он не оставил для нее надгробия или скромного деревянного креста, но сориентировался на месте, используя церковную колокольню, сухую иву и ветряную мельницу, и всякий раз, проезжая мимо, посылал ей грубоватое мысленное приветствие, которое было самым близким к размышлениям о загробной жизни, которые он когда-либо видел до этого пустого воскресного утра, когда он ехал по пустынным улочкам Беркшира и наблюдал, как солнце встает над Холмами. “Джек слишком много пробежал в седле”, - сказал Пим. “Фирме следовало отправить его на пенсию десять лет назад”.

И как давно мы должны были отправить тебя на пенсию, мой мальчик? он задумался. Двадцать лет? Тридцать? Сколько миль ты проехал в седле? Сколько миль проявленной пленки вы скрутили в сколько газет? Сколько миль газет вы опустили в ящики для мертвых писем и перебросили через стены кладбища? Сколько часов вы слушали пражское радио, сидя над своими программными блоками?

Он опустил стекло. В воздухе пахло силосом и древесным дымом, и это приводило его в восторг. Братство было деревенским племенем. Его предками были цыгане и священнослужители, егеря, браконьеры и пираты. Утренний ветер дул ему в лицо, и он снова превратился в мальчишку с потрепанной задницей, скачущего на охотнике мисс Самнер без седла по ее парку и поплатившегося за это жизнью. Он до смерти замерзал в плоской грязи саффолкских болот, слишком гордый, чтобы вернуться домой без добычи. Он впервые сбрасывался с аэростата заградительного действия на аэродроме Абингдон и обнаружил, что ветер не дает ему открыть рот после того, как он закричал. Я уйду, когда меня вышвырнут. Я уйду, когда мы с тобой дадим слово, мой мальчик.

Он проспал шесть часов из сорока восьми, большую часть из них на комковатой раскладушке в комнате, отведенной для машинисток с парами, но не устал. “Можно тебя на минутку, Джек?” - спросила Кейт, весталка с пятого этажа, задержав на нем взгляд, который задержался на секунду дольше, чем следовало. “Бо и Найджел хотели бы еще пару слов”. И когда он не спал, не отвечал на телефонные звонки и не предавался своим обычным озадаченным мыслям о Кейт, он наблюдал, как его жизнь проходит в каком-то растерянном свободном падении на вражескую территорию: так вот на что это похоже, это бесплодная земля, и вот мои ноги несутся к ней, как ветка платана. Он представлял себе Пима на всех этапах, на которых они росли вместе, пили вместе с ним и работали вместе, включая ночь в Берлине, которую он полностью забыл до сих пор, когда они переспали с парой армейских медсестер в соседних палатах. Он вспомнил, как созерцал свою искалеченную руку зимним днем 1943 года, когда она висела рядом с ним, украшенная тремя немецкими пулеметными пулями, и испытал то же чувство недоверчивой отстраненности.

“ Если бы ты только мог сообщить нам об этом чуть раньше, Джек. Если бы ты только мог предвидеть, к чему это приведет.

Да, прости, Бо. Это было неосторожно с моей стороны.

- Но, Джек, мы привыкли говорить, что он практически твой родной сын.

Да, мы это сделали, не так ли, Бо. Действительно глупо, я согласен.

И укоризненный взгляд Кейт, как всегда, говорящий: "Джек, Джек, где ты?"

Естественно, в его жизни были и другие случаи. С тех пор как закончилась война, профессиональная жизнь Brotherhood регулярно переворачивалась с ног на голову из-за последнего смертельного скандала в Фирме. Пока он был главой резидентуры в Берлине, это случалось с ним не дважды, а трижды: ночные телеграммы, вспышка, только для глаз Братства. Телефонный звонок — где он? Джек, оторви локти и иди сюда сейчас же. Мчись по мокрым улицам, абсолютно трезвый. Телеграмма первая, субъект моей следующей телеграммы является сотрудником этой службы и теперь был раскрыт как агент советской разведки. Вы конфиденциально сообщите об этом своим официальным контактам, прежде чем они прочтут это в утренних газетах. Затем следует долгое ожидание возле кодовых книг, пока ты думаешь: это он, это она, это я? Телеграмма номер два, назови по буквам имя из шести букв, кого, черт возьми, я знаю, у кого из них шесть букв? Первая группа М — Господи, это Миллер! Вторая группа А — боже мой, это Маккей! Пока не всплывет имя, о котором вы никогда не слышали, из раздела, о существовании которого вы и не подозревали, и когда удаленная история болезни наконец попадет к вам на стол, все, что у вас есть, - это видение малообеспеченного маленького мальчика-ненси в шифровальной комнате в Варшаве, который думал, что играет в мировую игру, в то время как на самом деле он хотел надуть своих работодателей.

Но до сих пор эти отдаленные скандалы были лишь отголосками войны, которая, как он был уверен, никогда не коснется его. Он рассматривал их не как предупреждения, а как подтверждение всего, что ему не нравилось в том, как развивалась Фирма: ее ухода в бюрократию и полудипломатию, ее потворства американским методам и примеру. По сравнению с этим его собственный, подобранный вручную персонал казался ему только лучше, и когда охотники на ведьм собрались у его двери во главе с Грантом Ледерером и его мерзкими маленькими мормонскими разносчиками сумок, требуя крови Пима и высказывая причудливые подозрения, основанные не более чем на нескольких компьютерных совпадениях, именно Джек Бразерхуд ударил открытой ладонью по столу для совещаний, отчего стаканы с водой подпрыгнули: “Прекрати это сейчас же. В этой комнате нет ни одного мужчины или женщины, которые не будут выглядеть как предатели, когда вы начнете выворачивать истории нашей жизни наизнанку. Мужчина не может вспомнить, где он был вечером десятого? Тогда он лжет. Он может вспомнить? Тогда у него чертовски сомнительное алиби. Вы пройдете с этим еще один ярд, и каждый, кто говорит правду, станет неприкрытым лжецом, каждый, кто делает достойную работу, будет работать на другую сторону. Продолжайте в том же духе, и вы потопите нашу службу лучше, чем когда-либо могли русские. Или вы этого хотите?”

И да поможет ему Бог, с его репутацией, его гневом, его связями и послужным списком своего отдела, выражаясь современным жаргоном, который он ненавидел, с низкими затратами и высокой производительностью, он выстоял день, ни на минуту не задумываясь о том, что может наступить другой день, когда он пожалеет об этом.

Закрыв окно, Бразерс остановил машину в деревне, где его никто не знал. Он приехал слишком рано. Ему нужно было уехать из Лондона, подальше от контактов, от карих глаз Кейт. Дайте ему еще одну безнадежную конференцию по ограничению ущерба, еще одно заседание о том, как скрыть это от американцев, еще один взгляд жалости или упрека от Кейт или откровенной ненависти от серой армии пригородных мандаринов Бо, и, возможно, только возможно, Джек Бразерхуд мог бы сказать вещи, о которых все, но больше всего он сам, впоследствии пожалели бы. Поэтому вместо этого он вызвался выполнить это поручение, и Бо с редкой оперативностью сказал, что это хорошая идея, кто может быть лучше? И как только он переступил порог кабинета Бо, он понял, что они были так же рады его отъезду, как и он сам. За исключением Кейт.

“ Просто продолжай звонить, если не возражаешь, ” крикнул ему вслед Бо. “ Максимум через три часа. Кейт будет знать счет. Правда, Кейт?”

Найджел последовал за ним по коридору. “ Когда ты позвонишь, я хочу, чтобы ты прошел через Секретариат. Вы не должны пользоваться его прямой линией, и мне нужно будет сначала поговорить с вами.

“И это приказ”, - предположил Бразерхуд.

“Это временная лицензия, и она может быть отозвана в любое время”.

У церкви было деревянное крыльцо, пешеходная дорожка вела рядом с игровым полем. Он миновал фермерский двор с кирпичными амбарами и почувствовал в осеннем воздухе запах теплого молока.

“Мы эвакуируем их эшелонами, Джек”, - говорит Френкель на своем сложенном от руки евроанглийском. “Это если мы вообще их эвакуируем”.

“И с моего разрешения”, - добавляет Найджел из-за кулис.

Помещение низкое, без окон и слишком освещенное. Охранник в форме смотрит в глазок. Вдоль стены за своими столами на козлах сидят седеющие ассистентки Франкеля. Они принесли термосы и делятся сигаретами друг с другом. Они делали все это раньше, как день на скачках. Френкель - толстый и уродливый латыш, метрдотель. Brotherhood завербовал его, Brotherhood повысил в должности. Теперь он заправлял столовой Brotherhood. Так продолжается. Сейчас три часа ночи. Это было сегодня, шесть часов назад.

“День первый, Джек, мы перемещаем только главных агентов”, - говорит Франкель с фальшивой уверенностью врача. “Конгер и сторож в Праге, Вольтер в Будапеште, Весельчак в Гданьске”.

“Когда мы начнем?” - спрашивает Brotherhood.

“Когда Бо взмахнет флагом, но не раньше”, - говорит Найджел. “Мы все еще оцениваем лояльность Пима и по-прежнему считаем ее, вполне возможно, безупречной”, - говорит Найджел, как человек, осваивающий скороговорку.

“Мы перевозим их очень тихо, Джек”, - говорит Франкель. “Никаких прощаний, никаких цветов для соседей, никаких поисков места для кошки. Второй день - радисты, третий день - вырезанные, субагенты. Четвертый день - те, кто остался.

“Как нам связаться с ними?” Спрашивает Brotherhood.

“У вас нет, у нас есть”, - говорит Найджел. “Если и когда Пятый этаж скажет, что это необходимо, что на данный момент, повторяю, является чистой гипотезой”.

Кейт последовала за ними. Кейт - наша овдовевшая английская старая дева, бледная, статная и красивая, которая в свои сорок лет оплакивает любовь, которой у нее никогда не было. А Кейт все еще остается Кейт, он, как всегда, ясно видит это в ее глазах.

“Может быть, мы подбираем их на улице, когда они идут на работу”, - продолжает Франкель. “Может быть, мы стучим в дверь, рассказываем другу, оставляем где-нибудь записку. Просто все, что нам придет в голову, лишь бы это не было сделано раньше ”.

“Вот тут вы сможете помочь, если мы зайдем так далеко”, - объясняет Найджел. “Расскажите нам, что было сделано раньше”.

Френкель остановился перед картой Восточной Европы. Братство ждет в шаге позади него. Главные агенты красные, субагенты синие. Гораздо легче убить кнопку, чем человека. Все еще глядя на карту, Братство вспоминает вечер в Вене. Пим играет хозяина, Братство - полковника Питера, приносящего благодарность Лондона за десятилетнюю службу. Он вспоминает любезную речь Пима на чешском, шампанское и медали, рукопожатия, заверения, тихие вальсы под граммофон. И эта коренастая пара в коричневом, он физик, она высокопоставленная дама в чешском министерстве внутренних дел, влюбленные в предательстве, их лица блестят от возбуждения, когда они кружатся по гостиной под звуки Иоганна Штрауса.

“ Так когда ты начинаешь? Братство снова спрашивает.

- Джек, это решение Бо, - настаивает Найджел с опасным терпением.

“Джек, Пятый этаж постановил, что самое важное - выглядеть занятым, вести себя естественно, поддерживать все в норме”, - говорит Франкель, беря пачку телеграмм со своего стола. “Они используют почтовые ящики? Так что очистите почтовые ящики, как обычно. У них есть радио? Так что передавайте радио как обычно, придерживайтесь всех обычных графиков, надейтесь, что оппозиция вас слушает ”.

“Это самое важное на данный момент”, - говорит Найджел, как будто все, что говорит Франкель, недействительно, пока он сам этого не скажет. “Полная нормальность во всех областях. Один преждевременный шаг был бы фатальным”.

“Так поступил бы и опоздавший”, - говорит Бразерхуд, и его голубые глаза начинают загораться.

- Они ждут тебя, Джек, - говорит Кейт, имея в виду: “уходи, ты ничего не можешь сделать”.

Братство не двигается. “Сделай это сейчас”, - говорит он Франкелю. “Отведи их в посольства. Передай предупреждение. Отбой”.

Найджел не произносит ни слова. Френкель смотрит на него в поисках помощи, но Найджел скрестил руки на груди и смотрит через плечо одной из женщин Френкеля, пока она набирает сигнал.

“Джек, мы ни за что не возьмем этих Джо в посольства или консульства”, - говорит Франкель, корча рожи в сторону Найджела. “Verboten. Максимум, что мы сможем сделать, когда получим приказ с Пятого этажа, - это свежие документы о побеге, деньги, транспорт и пара молитв. Это верно, Найджел?

-Если ты получишь приказ, - поправляет его Найджел.

“Конджер отправится на восток”, - говорит Бразерхуд. “Его дочь учится в университете в Бухаресте. Он поедет к ней”.

“Хорошо, так куда же он направляется из Бухареста?” - спрашивает Франкель.

Братство почти кричит. Кейт ничего не может сделать, чтобы остановить его. “На юг, в чертову Болгарию, что вы думаете! Если мы назовем ему дату и место, мы сможем отправить самолет и перебросить его в Югославию!”

Теперь Франкель тоже повышает голос. “Джек. Послушай меня, ладно? Найджел, подтверди это для меня, чтобы мой голос не звучал все время слишком негативно. Никаких маленьких самолетиков, никаких посольств, никаких авиакатастроф на границе любого рода. Сейчас уже не шестидесятые. Ни пятидесятые, ни сороковые. Мы не разбрасываем самолеты и пилотов по Восточной Европе, как птичий корм. Мы не в восторге от комитетов по приему нас самих или наших друзей, которые навязываются оппозицией ”.

- Он все правильно понял, - подтверждает Найджел с достаточным удивлением.

“Я должен сказать тебе вот что, Джек. Твои сети в данный момент настолько заражены, что Министерство иностранных дел даже не выбросило бы их в мусорное ведро, не так ли, Найджел? Ты изолирован, Джек. "Уайтхолл" должен завернуться в полиэтилен, прежде чем пожать тебе руку. Это верно, Найджел? Франкель слышит себя и останавливается. Он снова смотрит на Найджела, но не получает ни слова утешения. Он ловит взгляд Братства и смотрит на него с долгим и неожиданным страхом, как мы смотрим на памятники и обнаруживаем, что размышляем о собственной смертности. “ Я выполняю приказы, Джек. Не смотри на меня так. Твое здоровье.

Братство медленно поднимается по лестнице. Поднимаясь по ней впереди него, Кейт замедляется и показывает ему пару пальцев, чтобы он за них взялся. Он делает вид, что ничего не видел.

- Когда я тебя увижу? - спрашивает она.

Братство тоже оглохло.


Ответственность, которая легла в то утро на плечи Тома Пима, была такой же тяжелой, как и все, с чем ему приходилось сталкиваться в течение его первого месяца в качестве школьного старосты и капитана "Панд". Сегодня было первое дежурство Панды. Сегодня и в последующие шесть потрясающих дней Том должен звонить в утренний звонок, помогать старшей сестре следить за душем и объявлять перекличку перед завтраком. Поскольку сегодня воскресенье, он должен отвечать за написание писем в комнате отдыха, прочитать Урок в часовне и осмотреть раздевалки на предмет неопрятности и неприличия. Когда, наконец, наступал вечер, он должен был председательствовать в комитете мальчиков, который получает предложения по организации школьной жизни, и после редактирования представлять их на мучительное рассмотрение мистеру Кэрду, директору школы, поскольку мистер Кэрд ничего не умел делать легкомысленно и видел все стороны каждого аргумента. И когда он каким-то образом справился со всем этим и позвонил, требуя отбоя, наступил понедельник, к которому нужно было просыпаться. На прошлой неделе была очередь Лайонса дежурить, и Лайонс хорошо справился. Лайонс, как заявил мистер Кэрд с редкой убедительностью, продемонстрировал демократический подход к власти, проводя голосования и формируя комитеты по каждому спорному вопросу. В церкви, ожидая, когда отзвучат последние строки гимна, Том искренне помолился за душу своего покойного дедушки, за мистера Кэрда и за победу в матче по сквошу в среду против церкви Святого Спасителя в Ньюбери на выезде, хотя и опасался, что это будет еще одно унизительное поражение, поскольку мистер Кэрд разделился во мнениях относительно достоинств спортивного соревнования. Но больше всего он молился, чтобы в следующую субботу — если суббота вообще когда—нибудь наступит - панды тоже заслужили расположение мистера Кэрда, потому что разочарование мистера Кэрда было на самом деле большим, чем Том мог вынести.

Том был очень высоким мальчиком, и в нем уже чувствовалась подпрыгивающая походка британского администратора, характерная для его отца. Его залысины придавали ему вид зрелости, что, возможно, и объясняло его продвижение на высокое положение в школе. Наблюдая, как он, сцепив руки за спиной, отделяется от скамьи старосты, выходит в проход, наклоняет голову к алтарю и поднимается по двум ступенькам к кафедре, можно было бы простить недоумение, был ли это вообще ученик, а не член впечатляюще молодого персонала мистера Кэрда. Только его лягушачий голос, когда он выкрикивал дневной текст, выдавал подменыша под сенаторской внешностью. Том мало что слышал из того, что читал. Этот урок был первым, который он прочитал, и он практиковался в нем, пока не выучил наизусть. Но теперь, когда он приступил к его выполнению, красно-черный шрифт перед ним не имел ни звука, ни смысла. Только вид его обгрызенных больших пальцев, лежащих по обе стороны от него на кафедре, и белой головы, парящей над ними в заднем ряду прихожан, вообще удерживал его от мира. Без них, решил он, он мог бы взлететь, пробить потолок часовни и взмыть в небо, а затем левитировать, как его газовый баллон в День Поминовения, который долетел до Мейденхеда и приземлился с его именем на нем в саду за домом пожилой леди, заработав пять фунтов книжными знаками и письмо от нее, в котором говорилось, что у нее тоже есть сын по имени Том, который работает в Lloyd's.

“Я один наступил на винный пресс”, - проревел он, к собственному удивлению. “И из народа не было никого со мной; ибо Я растопчу их в гневе моем и растопчу их в ярости моей”. Угроза встревожила его, и он удивился, почему он произнес ее и кому. “И кровь их будет окроплена на одежды мои, и я запачкаю всю одежду мою”.

Продолжая читать, чувствуя, как тыльная сторона коленей ударяется о брюки, Том обдумал ряд других вопросов, которые, как оказалось, не давали ему покоя, некоторые из которых до этого момента были для него в новинку. Он больше не ожидал, что его разумом будет управлять то, что происходит вокруг, даже на работе. На пятничном уроке физкультуры он обнаружил, что обдумывает задачу по латинской грамматике. На вчерашнем уроке латыни он беспокоился о том, что его мать пьет. И в разгар французского толкования он обнаружил, что больше не влюблен в Бекки Ледерер, несмотря на их пылкую переписку, а предпочитает одну из дочерей казначея. Под давлением высокого поста его разум превратился в кусок подводного кабеля, похожего на тот, что был в научной лаборатории. Сначала была эта связка проводов, все они несли свои надлежащие сообщения и выполняли назначенную работу; а затем, плавая вокруг них, как косяк невидимых рыб, побежало гораздо больше сообщений, которые по какой-то причине вообще не нуждались в проводах. И именно так чувствовал себя его разум сейчас, когда он произносил священные слова своим самым низким голосом только для того, чтобы услышать, как они звенят, как треснувшие колокольчики, в далекой комнате.

“Ибо день отмщения в моем сердце, и год моего искупления настал”, - сказал он.

Он подумал о газовых баллонах и о Томе, который работал в "Ллойде", и о грядущем апокалипсисе, когда он провалил общий вступительный экзамен, и о дочери казначея, когда она ехала на велосипеде в блузке, расправленной на груди ветром. И он беспокоился о том, обладает ли Картер Мейджор, который был вице-капитаном "Панд", качествами демократического лидера, чтобы справиться с послеобеденной забастовкой. Но была одна мысль, от которой он вообще отказывался, потому что на самом деле все эти другие мысли были ее заменителями. Была одна мысль, которую он не мог выразить словами или даже картинками, потому что она была настолько плоха, что даже мысль об этом могла превратить ее в правду.

“ Как твои дела, сынок? - спросил я. - Спросил Джек Бразерхуд, казалось, секунд двадцать спустя, за ланчем в отеле "Дигби", куда они всегда ходили.

- Супер, дядя Джек, спасибо, - сказал Том.

В остальном они ели в тишине, которую в основном соблюдали до конца обеда. У Brotherhood был свой Sunday Telegraph, у Тома был фантастический роман, который он перечитывал снова и снова, потому что это была книга, в которой все было правильно, а другие книги могли быть опасны. "Никто лучше дяди Джека не понимает, как забирают людей из школы", - решил Том, пока читал, ел и думал о своей матери. Даже у его отца не было такого четкого представления о том, как все должно быть каждый раз одинаково, но в то же время изысканно отличаться в мелочах. Как вам приходилось быть абсолютно спокойным и невозмутимым, но при этом тянуть день, делая массу разных дел до последнего момента. О том, что школа - это место, которое большую часть дня не должно существовать, так что о возвращении туда никогда не могло быть и речи. Только во время последнего обратного отсчета он должен быть достаточно реконструирован, чтобы сделать возможным возврат.

-Хочешь секунду?

-Нет, спасибо.

- Еще йоркширского?

“ Да, пожалуйста. Немного.

Бразерхуд приподнял брови, обращаясь к официанту, и тот сразу же подошел, что официанты и делали для дяди Джека.

- Что-нибудь слышно от твоего отца?

Том ответил не сразу, потому что у него внезапно заболели глаза и он не мог дышать.

“ Ну вот, ” мягко сказал Бразерхуд, откладывая газету. - Тогда что это?

“ Это просто урок, ” сказал Том, сдерживая слезы. - Теперь все в порядке.

“Ты проделал чертовски хорошую работу, прочитав этот Урок. Если кто-то скажет тебе обратное, сбей его с ног”.

“Это был неподходящий день”, - объяснил Том, все еще пытаясь подняться над водой. “Мне следовало перейти к следующей закладке, но я забыла”.

“Черт возьми, не тот день”, - прорычал Бразерхуд так выразительно, что пожилая пара за соседним столиком повернула к нему головы. “Если вчерашний урок был хоть сколько-нибудь полезен, никому не повредит, если я послушаю его дважды. Выпей еще имбирного пива”.

Том кивнул, и Бразерхуд сделал заказ, прежде чем снова взяться за свой "Санди Телеграф". “Вероятно, я даже не понял этого с первого раза”, - сказал он с презрением.

Но настоящая проблема заключалась в том, что Том прочитал не неправильный Урок; он прочитал правильный. Он очень хорошо знал, что прочитал, и подозревал, что дядя Джек тоже это знал. Ему просто нужно было поплакать о чем-нибудь полегче, чем о рыбках, которые плавали вокруг кабеля в его голове, и о мыслях, которые он отказывался принимать.

Они согласились обойтись без пудинга, чтобы не упустить прекрасную погоду.

Шугарлоф-Хилл был меловым холмом в Беркшир-Даунс, обнесенным колючей проволокой Министерства обороны и предупреждением общественности держаться подальше, и, вероятно, за всю жизнь Тома нигде в мире не было ничего лучше, чем дома в Плюше во время ягненка. Не Лех, катающийся на лыжах со своим отцом, не Вена, катающийся верхом со своей матерью: нигде, где он когда-либо был или о чем мечтал, не было такого уединенного, такого удивительно привилегированного места, как этот секретный комплекс на вершине холма, огороженный колючей проволокой от врагов, где Джек Бразерхуд и Том Пим, крестные отец и крестный сын и лучшие друзья на свете, могли по очереди запускать глиняных голубей из гранатомета и подстреливать их или промахиваться из двадцатизарядного ружья Тома. Когда они приехали сюда в первый раз, Том не поверил. “Дядя Джек, там все заперто”, - возразил он, когда дядя Джек остановил машину. До этого день был хорошим. И вдруг все пошло наперекосяк. Они проехали десять миль по карте и, к его огорчению, остановились у пары высоких белых ворот, которые были заперты и запрещены приказом. День закончился. Ему хотелось снова вернуться в школу и готовиться к добровольному наказанию.

“Тогда подойди и крикни "Сезам, откройся!", ” посоветовал дядя Джек, протягивая Тому ключ из кармана. А в следующее мгновение белые ворота власти снова закрылись за ними, и они стали особыми людьми с особым пропуском, позволяющим находиться здесь, на вершине холма, с открытым багажником, вытаскивая ржавую пусковую установку, которую дядя Джек держал в секрете весь обед. И следующим после этого было то, что Том забросил девять шайб из двадцати, а дядя Джек девятнадцать, потому что дядя Джек был лучшим стрелком всех времен, лучшим во всем, хотя он был таким старым, и он не отдал бы ни одной спички, чтобы угодить кому-либо, даже Тому. Если Том когда-нибудь победит дядю Джека, он победит его честно, чего они оба и хотели, не произнося этого вслух. И это было то, чего Том хотел сегодня больше всего на свете: нормального обмена мнениями, нормального соревнования, с нормальной беседой, в которой дядя Джек был великолепен. Он хотел спрятать свои худшие мысли в глубокую яму и никому никогда не показывать их, пока не умрет за Англию.

Именно прогулки на свежем воздухе сделали Тома свободным. Дядя Джек не имел к этому никакого отношения. Он не любил слишком много разговоров, и уж точно не о вещах личного характера. Это было ощущение дневного света, похожего на воскрешение. Это был грохот выстрелов, свист октябрьского ветра, который бил его по щекам и забирался под школьный свитер. Внезапно все это заставило его заговорить как мужчину, вместо того чтобы хныкать под одеялом с мягкими игрушками, которые поощрял прогрессивный мистер Кэрд. Внизу, в долине реки, вообще не было ветра, только усталое осеннее солнце и коричневые листья вдоль тропинки. Но здесь, на голой меловой вершине холма, ветер несся, как поезд по туннелю, увлекая Тома за собой. В новом пилоне Министерства обороны, возведенном с тех пор, как они были здесь в последний раз, слышался звон и смех.

“ Если мы обрушим пилон, то впустим чертовых русских! Дядя Джек заорал на него, сложив руки рупором. “Мы же не хотим этого делать, не так ли?”

“Нет!”

“ Тогда ладно. Что нам делать?

“Поставьте пусковую установку прямо рядом с пилоном и стреляйте в сторону от него!” Том радостно закричал в ответ, и когда он закричал, он почувствовал, как последние остатки беспокойства ушли из его груди, а плечи опустились, и он понял, что при таком ветре, как этот, бушующем над вершиной холма, он может рассказать кому угодно все, что захочет. Дядя Джек запустил в него десятью глинистыми снарядами, и он сбил восемь из них одиннадцатью патронами, что было его абсолютным лучшим результатом, учитывая ветер. И когда настала очередь Тома выходить на старт, дядя Джек устроил драку, чтобы сравняться с ним. Но он справился, и Том любил его за это. Он не хотел побеждать дядю Джека. Может быть, его отец, но не дядя Джек; от него бы ничего не осталось. На втором десятке у Тома дела шли хуже, но он не возражал, потому что у него болели руки, в чем не было его вины. Но дядя Джек оставался тверд, как крепость. Даже когда он перезаряжал, белая головка оставалась выдвинутой вперед, навстречу поднимающемуся прикладу.

“ Четырнадцать восемнадцать тебе, - крикнул Том, скакая галопом по комнате и собирая пустые гильзы. “ Отличный выстрел! И затем, так же громко и жизнерадостно: “А с папой все в порядке, да?”

“ А почему бы и нет? Братство крикнуло в ответ.

- Он казался немного подавленным, когда пришел навестить меня после похорон дедушки, вот и все.

- Я бы подумал, что он, черт возьми, был подавлен. Как бы ты себя чувствовал, если бы только что похоронил своего старика?”

Они оба все еще кричали на ветру. Болтали о пустяках, пока заряжали 20-ствольный патронник и снова заводили гранатомет.

“Он все время говорил о свободе!” Том завопил. “Он сказал, что никто никогда не сможет нам ее дать, мы должны добыть ее сами. Вообще-то, мне это порядком наскучило.

Дядя Джек был так занят перезарядкой, что Том даже засомневался, слышал ли он. А если слышал, то заинтересовался ли.

“Он абсолютно прав”, - сказал Бразерхуд, захлопывая затвор. “Патриотизм в наши дни - ругательное слово”.

Том выпустил глину и наблюдал, как она сворачивается и рассыпается в порошок под точным прицелом дяди Джека.

- Он говорил не совсем о патриотизме, - объяснил Том, доставая еще пару патронов.

-Воткак?

“ Я думаю, он говорил мне, что, если я буду несчастлива, мне следует сбежать. Он тоже сказал это в своем письме. Это вроде как...

-Ну?-спросиля

“Как будто он хотел, чтобы я сделал что-то, чего он сам не делал, когда он был в школе. На самом деле это немного странно”.

“ Мне это совсем не кажется странным. Он проверяет тебя, вот и все. Говорит, что дверь открыта, если ты захочешь сбежать. Судя по всему, это больше похоже на жест доверия. Ни у одного мальчика не было лучшего отца, Том.

Том выстрелил и промахнулся.

- Что значит “письмо”? - спросил бразерхуд. - Я думал, он приходил и видел тебя.

“Он так и сделал. Но он написал и мне. Большое длинное письмо. Я просто подумал, что это странно, - повторил он, не в силах удержаться от нового любимого прилагательного.

“Ладно, его порезали. Что в этом плохого? Его старик умирает, он садится и пишет своему сыну. Ты должен чувствовать себя польщенным — хороший выстрел, парень. Хороший выстрел.

“Спасибо”, - сказал Том и с гордостью смотрел, как дядя Джек отмечает попадание в его карточку. Дядя Джек всегда вел счет.

“Хотя он этого не говорил”, - неловко добавил Том. “Он не обиделся. Он был доволен”.

- Это он написал, не так ли?

“Он сказал, что дедушка поглотил естественную человечность в нем и не хотел проглотить ее во мне”.

“Это просто еще один способ быть порезанным”, - невозмутимо сказал бразерхуд. “Кстати, твой отец когда-нибудь рассказывал о секретном месте? Где-нибудь, где он мог бы обрести заслуженный покой, когда-нибудь?

-Не совсем.

- Но у него ведь был один, не так ли?

-Не совсем.

- Где это? - спросил я.

- Он сказал, чтобы я никому никогда не рассказывала.

- Тогда не надо, - твердо сказал дядя Джек.

Внезапно после этого разговоры об отце стали необходимой функцией демократического префекта. Мистер Кэрд сказал, что долг привилегированных людей - жертвовать тем, что им дороже всего в жизни, а Том любил своего отца невыносимо. Он почувствовал на себе пристальный взгляд Братства и был рад, что вызвал его интерес, хотя тот, казалось, и не был особенно одобрительным.

- Ты ведь очень давно его знаешь, дядя Джек? - спросил Том, садясь в машину.

- Если тридцать пять лет - это большой срок.

“Так и есть”, - сказал Том, для которого неделя все еще была целым возрастом. В машине внезапно совсем стих ветер. “ Итак, если с папой все в порядке, - сказал он с фальшивой смелостью, пристегивая ремень безопасности, “ почему полиция его ищет? Вот что я хочу знать.


“ Собираешься сегодня погадать нам, Мэри Лу? - Спросил дядя Джек.

- Не сегодня, дорогая, я не в настроении.

“Ты всегда в настроении”, - сказал дядя Джек, и они вдвоем расхохотались, а Том покраснел.

Мэри Лу была цыганкой, сказал дядя Джек, хотя Том считал ее больше похожей на пиратку. Она была толстой, черноволосой, с искусственно подведенными губами, как у фрау Бауэр в Вене. Она готовила пирожные и подавала чай со сливками в деревянном кафе на краю площади. Том попросил тост с яйцами-пашот, и яйца были сливочными и свежими, как в "Плюше". Дядя Джек заказал чай и кусочек ее лучшего фруктового пирога. Казалось, он забыл все, о чем говорил Том, за что Том был благодарен, потому что от свежего воздуха у него разболелась голова и он был смущен собственными мыслями. Оставалось два часа восемь минут до того, как он должен был позвонить к вечерне. Он думал, что может последовать совету отца и сбежать.

- Так что там еще было насчет полиции? - немного рассеянно спросил Бразерхуд спустя много времени после того, как Том решил, что забыл или не слышал.

“ Они пришли и увидели Кэрда. Тогда Кэрд послал за мной.

-МистерКэрд, сынок, ” совершенно любезно поправил его Бразерхуд и с благодарностью сделал глоток чая. “Когда?”

“В пятницу. Мистер Кэрд послал за мной, и в кресле мистера Кэрда сидел какой-то мужчина в плаще, и он сказал, что он из Скотленд-Ярда по поводу папы, и спросил, есть ли у меня случайно его адрес для отпуска, потому что из-за своей рассеянности после похорон дедушки папа взял отпуск и никому не сказал, где он ”.

- Чушь собачья, - сказал Бразерхуд после долгой паузы.

“ Это правда, сэр. Это действительно так.

- Ты сказал “они”.

- Я имел в виду его.

-Какогороста?

-Пять футов десять дюймов.

-Возраст?

-Сорок.

- Цвет волос?

- Как у меня.

-Чисто выбритый?

-Да.

-Глаза?

“Коричневый”.

В эту игру они часто играли в прошлом.

-Машина?

- На вокзале он взял такси.

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

“ Его привел мистер Меллор. Он водит меня на виолончель и работает на стоянке такси на станции.

“ Будь точен, парень. Он приехал на машине мистера Меллора. Он сказал тебе, что приедет поездом?

“Нет”.

- Неужели Меллор?

“Нет”.

- Так кто сказал, что он был полицейским?

“ Мистер Кэрд, сэр. Когда он представлял меня.

- Во что он был одет? - спросил я.

“ Костюм, сэр. Серый.

- Он назвал свое звание?

“Инспектор”.

Братство улыбнулось. Чудесная, успокаивающая, нежная улыбка. “Ты глупый болван, он был инспекторомМинистерства иностранных дел. Это просто лакей из лавки твоего отца. Это не полицейский, сынок; это недоделанный клерк из Отдела кадров, у которого слишком мало дел. Кэрд, как обычно, все перепутал.

Том готов был расцеловать его. Он почти сделал это. Он выпрямился и почувствовал себя примерно на девять футов выше, и ему захотелось зарыться лицом в толстый твид спортивной куртки дяди Джека. Конечно, он не был полицейским! Он говорил не как полицейский, он не чувствовал себя полицейским, у него не было больших ног или коротких волос, как у полицейского, или манеры полицейского держаться отдельно от вас, даже когда он был милым. Все в порядке, сказал себе Том в восторге. Дядя Джек все исправил, как он всегда может.

Братство протягивало ему носовой платок, и Том вытер им глаза.

“ Так что же ты все-таки ему сказал? - Спросил Бразерхуд. И Том объяснил, что он тоже не знает, где его отец, он говорил о том, что потерялся в Шотландии на несколько дней, прежде чем вернуться в Вену. Из-за чего папа почему-то казался виноватым, своего рода преступником или того хуже. И когда Том рассказал дяде Джеку все, что помнил об интервью, вопросах и телефонном номере на случай, если всплывет папа — у Тома его не было, но был у мистера Кэрда, — дядя Джек подошел к телефону в гостиной Мэри Лу и позвонил мистеру Кэрду, и Тому продлили встречу до девяти часов на том основании, что возникли семейные проблемы, о которых нужно поговорить.

“А как же мои колокольчики?” встревоженно спросил Том.

“Ими занимается Картер Мейджор”, - сказал дядя Джек, который понимал абсолютно все.

Должно быть, он тоже звонил в Лондон, потому что потратил много времени и дал Мэри Лу дополнительные пять фунтов, чтобы заполнить то, что он называл ее рождественским чулком, отчего у них обоих снова начались припадки, и на этот раз к ним присоединился Том.


Как они заговорили о Корфу, Том впоследствии так и не понял, и, возможно, у них больше не было реального пути к разговору; это была просто болтовня о том, чем они оба занимались с момента их последней встречи, которая, в конце концов, была перед летними каникулами, так что было о чем поговорить, если вы были в настроении поговорить. И Том был таким; он не разговаривал так целую вечность, может быть, никогда, но дяде Джеку было легко, в нем была та смесь терпимости и дисциплины, которая для Тома была идеальным сочетанием, потому что ему нравилось чувствовать силу границ дяди Джека, а также безопасную почву внутри.

“Как проходит твоя конфирмация?” Спросил Brotherhood.

- Хорошо, спасибо.

“ Ты уже в возрасте, Том. Должен признать это. В некоторых странах ты бы уже носил форму.

- Я знаю.

- С работой все еще проблемы?

- Немного, сэр.

- Все еще положил глаз на Сандхерста?

“ Да, сэр. И в полку моего дяди говорят, что возьмут меня, если я буду хорошо себя вести.

- Ну, тебе ведь придется все обдумать, не так ли?

- На самом деле я действительно пытаюсь.

Затем дядя Джек подошел ближе и понизил голос. “ Я не уверен, что должен говорить тебе это, сынок. Но я все равно собираюсь, потому что думаю, ты готов хранить секрет. Ты можешь это сделать?”

- У меня есть много секретов, сэр, о которых я никогда никому не рассказывал.

“ Вообще-то, твой отец сам довольно скрытный человек. Полагаю, ты знал это, не так ли?

- Ты ведь тоже, не так ли?

“Он тоже довольно великий человек. Но он должен держать это в секрете. Ради своей страны”.

- И для тебя, - добавил Том.

“Большая часть его жизни полностью заблокирована. Можно сказать, скрыта от человеческого взгляда”.

- А мама знает? - спросил я.

“В принципе, да, она знает. В деталях, почти ничего. Так мы работаем. И если у вашего отца когда-либо создавалось впечатление, что он лжет или уклончив, иногда не совсем правдив, вы можете поспорить на что угодно, что причиной тому были его работа и его преданность. Для него это напряжение. Это касается всех нас. Секреты - это тяжкое бремя”.

“ Это опасно? - Спросил Том.

“ Может быть. Вот почему мы даем ему телохранителей. Как мальчишки на мотоциклах, которые следуют за ним по Греции и околачиваются возле его дома”.

“Я видел их!” Взволнованно заявил Том.

— Как высокие худые мужчины с усами, которые подходят к нему на матчах по крикету...

“ Так и есть, так и есть! На нем была соломенная шляпа!

“ А иногда то, чем занимается твой отец, настолько секретно, что ему приходится полностью исчезать. И даже телохранители не могут знать его адреса. Я знаю. Но остальной мир не знает и не должен знать. И если этот инспектор снова придет к вам, или к мистеру Кэрду, или если это сделает кто-нибудь еще, вы должны рассказать им все, что вам известно, и немедленно доложить мне. Я дам тебе специальный номер телефона и перемолвлюсь парой слов с мистером Кэрдом. Он заслуживает большой помощи, твой отец заслуживает. И получает ее.

- Я действительно рад, - сказал Том.

“ Итак. То его письмо, которое он написал тебе. Длинное, которое пришло после его ухода. Там говорилось о подобных вещах?”

“Я не знаю. Я не все это прочитал. Там было много всего о перочинном ноже Сефтона Бойда и каких-то надписях в туалете для персонала ”.

- Кто такой Сефтон Бойд?

“ Это мальчик из нашей школы. Он мой друг.

- Он тоже друг твоего отца?

“ Нет, но его отец был. Его отец тоже учился в школе.

- Итак, что вы сделали с этим письмом?

Наказал себя этим. Размял его, пока он не стал тугим и колючим, и держал в кармане брюк, где оно кололо его бедро. Но Том этого не сказал. Он просто с благодарностью передал остатки дяде Джеку, который пообещал позаботиться о них должным образом и обсудить все с ним в следующий раз — если будет что-то, что нужно обсудить, в чем дядя Джек очень сомневался.

- Конверт у тебя, не так ли? - спросил я.

Том этого не сделал.

“ Откуда же он тогда это отправил? Полагаю, там есть подсказка, если мы ее поищем.

“На почтовом штемпеле было написано”, - сказал Том.

-В какой день?

“ Во вторник, ” с несчастным видом сказал Том, “ но это могло быть после отправки почты в понедельник. Я думал, он собирался вернуться в Вену в понедельник днем. Если, конечно, он не уехал в Шотландию.

Но дядя Джек, казалось, не слышал, потому что он снова говорил о Греции, разыгрывая то, что они вдвоем называли написанием репортажа об этом тощем парне с усами, который появился на крикетном поле на Корфу.

“ Я полагаю, ты беспокоился о нем, не так ли, сынок? Я полагаю, ты думал, что у него были недобрые намерения по отношению к твоему отцу, хотя он был таким дружелюбным. Я имею в виду, если они знали друг друга так хорошо, почему твой отец не пригласил его домой, чтобы познакомить с твоей мамой? Я вижу, что, поразмыслив, ты бы встревожился. Тебе показалось не очень приятным, что у твоего отца должна быть тайная жизнь на пороге маминой квартиры. ”

“ Полагаю, что нет, ” признался Том, как всегда удивляясь всеведению дяди Джека. - Он держал папу за руку.

Они вернулись в "Дигби". Обрадованный избавлением от забот, Том вновь обрел аппетит и ел стейк с жареной картошкой, чтобы заполнить пробел. Бразерхуд заказал себе виски.

- Рост? - переспросили Братья, вернувшись к своей особой игре.

-Шесть футов.

“ Ладно, отличная работа. Шесть футов - это точно. Цвет волос?

Том поколебался. - Что-то вроде мышино-рыжего в полоску, - сказал он.

- Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать?

“ На нем была соломенная шляпа. Разглядеть было трудно.

“ Я знаю, что на нем была соломенная шляпа. Вот почему я спрашиваю вас. Цвет волос?

“ Карие, ” сказал наконец Том. - Карие, выгоревшие на солнце. И большой лоб, как у гения.

- А теперь скажи, как, черт возьми, солнце попадает под поля шляпы?

- Серо-коричневый, - сказал Том.

“ Тогда так и скажи. Только два очка. Лента на шляпе?

“Красный”.

“О боже”.

- Оно было красным.

- Продолжай пытаться.

“Он был красный, красный, красный!”

“ Три очка. Цвет бороды?

“ У него нет бороды. У него лохматые усы, густые брови, как у тебя, но не такие густые, и хитрые глаза.

“ Три очка. Построение?

“Сутулый и прихрамывающий”.

- Что, черт возьми, такое “хромает”?

“Как чампи. Чампи - это когда море неспокойное и неровное. Неуклюжий - это когда он быстро ходит и прихрамывает”.

- Ты имеешь в виду хромоту.

-Да.

“ Так и скажи. На какой ноге?

-Налево.

- Еще одна попытка?

-Налево.

-Уверен?

“Налево!”

“ Три очка. Возраст?

-Семьдесят.

“Не будь чертовски глупым”.

“Он старый!”

“ Ему не семьдесят. Мне не семьдесят. Мне не шестьдесят. Ну, только что. Он старше меня?

-Тот самый.

-Нести что-нибудь?

“ Портфель. Серая штука, похожая на слоновью кожу. И он был жилистый, как мистер Тумбс.

- Кто такой Тумбс? - спросил я

“ Наш учитель физкультуры. Он преподает айкидо и географию. Он убивал людей ногами, хотя не должен был этого делать.

“ Ладно, жилистый, как мистер Тумбс, с портфелем из слоновой кожи. Два очка. В другой раз опусти субъективную ссылку”.

- Что это? - спросил я.

“ Мистер Тумбс. Вы его знаете, а я нет. Не сравнивай одного человека, которого я не знаю, с другим, которого я не знаю”.

- Ты сказал, что знал его, - сказал Том, очень взволнованный тем, что поймал дядю Джека на слове.

“ Да. Я дурачусь. У него была машина, у вашего человека?

“Вольво". Арендован у мистера Калуменоса.

- Откуда ты это знаешь? - спросил я.

“Он раздает это всем подряд. Он спускается в гавань и слоняется там, и если кто-нибудь хочет взять напрокат машину, мистер Калуменос дает им свой ”Вольво".

-Какогоцвета?

“ Зеленый. И у него помятое крыло, и регистрация на Корфу, и лисий хвост с антенны, и...

- Оно красное.

“Оно зеленое!”

“Никаких замечаний”, - твердо сказал Бразерхуд, к возмущению Тома.

- Почему бы и нет?

Братство натянуло волчью улыбку. “ Это была не его машина, не так ли? Откуда ты знаешь, что это был парень с усами, который нанял его, когда в нем ехали два других парня? Ты потерял объективность, сынок.”

- Он был главным!

- Ты не знаешь этого. Ты догадываешься. Ты можешь развязать войну, выдумывая подобные вещи. Ты когда-нибудь вообще встречал тетю Поппи, сынок?

- Нет, сэр.

-Дядя?-спросиля.

Том хихикнул. - Нет, сэр.

- Как вас зовут, мистер Вентворт?

- Нет, сэр.

- Совсем никаких звонков?

“ Нет, сэр. Я думал, это место в Суррее.

“ Молодец, сынок. Никогда не выдумывай, если считаешь, что не знаешь и не должен знать. Таково правило.

- Ты снова дразнился, не так ли?

“ Может, я так и думал. Когда твой отец сказал, что увидит тебя снова?

- Он этого не делал.

- А он когда-нибудь?

-Не совсем.

- Тогда нет никакой суеты, не так ли?

- Это всего лишь буква.

- А что насчет письма? - спросил я.

- Как будто он мертв.

“ Чушь собачья. Ты воображаешь. Хочешь, я расскажу тебе еще кое-что, что ты знаешь? То тайное убежище твоего отца, куда он ушел. Все в порядке. Мы знаем об этом. Он дал тебе адрес?”

“Нет”.

- Как называется ближайший шотландский городок?

“ Нет. Он просто сказал "Шотландия". На море в Шотландии. Место, где можно писать, где он в безопасности от всех.

“ Он рассказал тебе все, что мог, Том. Больше ему рассказывать нельзя. Сколько у него комнат?

- Он не сказал.

- Тогда кто же ходит за покупками?

“ Он не сказал. У него отличная хозяйка. Она старая.

“ Он хороший человек. И мудрый мужчина. И она хорошая женщина. Одна из нас. А теперь больше не волнуйся. Дядя Джек искоса взглянул на часы. “ Вот. Доедай и закажи себе имбирного пива. Мне нужно поговорить с человеком по поводу собаки. Все еще улыбаясь, он направился к двери с надписью "Туалеты и телефон". Том был никем иным, как наблюдателем. На щеках дяди Джека проступили пятна счастливого румянца. Ощущение веселья, подобное его собственному, и все в полном порядке.


У Бразерхауса были жена и дом в Ламбете, и теоретически он мог бы уехать к ним. У него была другая жена в его коттедже в Саффолке, правда, разведенная, но получившая уведомление, готовая услужить. У него была дочь, вышедшая замуж за адвоката в Пиннере, и он желал их обеих ко всем чертям, и это было взаимно. Тем не менее, они были бы обязаны иметь его. И был никчемный сын, который зарабатывал на жизнь на сцене, и если Братство испытывало к нему милосердие, что, как ни странно, в наши дни иногда случалось, и если бы он мог выносить убожество и запах марихуаны, что иногда удавалось, он был бы желанным гостем на куче засаленных покрывал, которые Адриан называл своей запасной кроватью. Но сегодня вечером и в течение всех последующих ночей, пока он не дал слово Пиму, он не хотел никого из них. Он предпочитал изгнание из своей вонючей маленькой конспиративной квартирки на Шепард-Маркет, где перепачканные сажей голуби трахались друг с другом на парапете, а шлюхи несли караульную службу по тротуару под ним, как это было во время войны. Периодически Фирма пыталась отобрать у него это место или вычесть арендную плату из его зарплаты у источника. Конторские жокеи ненавидели его за это и говорили, что это его гребаная контора, что иногда и было правдой. Их возмущали его претензии на гостеприимство, выпивку и уборщиц, которых у него не было. Но Братство было выносливее их всех, и они более или менее это знали.

“Исследования выявили больше информации об использовании газет чешской разведкой”, - сказала Кейт в подушку. “Но ничто из этого не является окончательным”.

Бразерхуд сделал большой глоток водки. Было два часа ночи. Они были здесь уже час. “ Не говори мне. Великий шпион прокалывает булавкой буквы своего послания и отправляет газету своему начальнику разведки. Упомянутый начальник разведки подносит газету к свету и читает планы Армагеддона. Следующим они будут использовать семафор ”.

Она лежала рядом с ним на маленькой кровати, белая и сияющая, сорокалетняя дебютантка из Кембриджа, сбившаяся с пути. Серо-розовое свечение сквозь грязные занавески разрезало ее на классические фрагменты. Вот бедро, вот икра, вот округлость груди или линия ножа на боку. Она повернулась к нему спиной, слегка согнув одну ногу. Черт возьми, чего она хочет от меня, эта печальная, красивая игрокка в бридж с Пятого этажа, с ее видом потерянной любви и чопорной чувственностью? После семи лет общения с ней Brotherhood все еще понятия не имели. Он будет разъезжать по станциям, он будет в стране Бонгабонга. Он не будет говорить и писать ей месяцами. И все же едва он распаковал свою зубную щетку, как она оказалась в его объятиях, требуя его своим печальным и голодным взглядом. У нее нас сотня — мы что, ее пилоты-истребители, требующие ее благосклонности каждый раз, когда прихрамываем домой с очередного задания? Или я единственный, кто штурмует статую?

“ И Бо пригласила какого-то ведущего психиатра присоединиться к пиршеству, ” сказала она, безупречно выговаривая гласные. “ Кого-то, кто специализируется на безвредных нервных срывах. Они подбросили ему досье Пима и велели составить портрет лояльного англичанина, находящегося в состоянии сильного стресса, который вызывает беспокойство у других людей, особенно у американцев ”.

“Следующим он вызовет медиума”, - сказал Бразерхуд.

“ Они проверили рейсы на Багамы, Шотландию и Ирландию. Это так же, как и везде. Они проверили корабли, фирмы по прокату автомобилей и бог знает что еще. У них есть ордера на арест каждого телефона, которым он когда-либо пользовался, и общий ордер на все остальные. Они отменили отпуска и выходные для всех расшифровщиков и привели группы наблюдения в круглосуточную готовность, но они до сих пор никому не сказали, в чем дело. Столовая - это похоронное бюро, здесь никто ни с кем не разговаривает. Они допрашивают всех, кто делил с ним офис или покупал у него подержанную машину, они выгнали жильцов из дома Пимсов в Далвиче и обчистили дом сверху донизу, притворяясь экспертами по древесным червям. Теперь Найджел говорит о переводе всей поисковой группы на конспиративную квартиру на Норфолк-стрит, она становится такой большой. Включая прислугу, это около полутора сотен сотрудников. Что в сейфе для сжигания?”

-Почему? -спросиля.

“ Над этим нависла тень. Не при детях. Бо и Найджел замолкают, как только кто-нибудь упоминает об этом.

- Пресса? - переспросил Бразерхуд, как будто ответил на ее вопрос, а не уклонялся от него.

“Зашито, как обычно. Начиная с лакомых кусочков. Вчера Бо обедал с редакторами. Он уже написал их лидерам на случай, если что-нибудь выйдет наружу. Как слухи ослабляют нашу безопасность. Неинформированные домыслы как истинный враг внутри. Найджел всем своим весом опирается на сотрудников радио и телевидения ”.

“ Всего два стоуна. А как насчет фальшивой меди?

“Тот, кто звонил директору школы Тома, не был членом семьи. Он был не из Фирмы и не из полиции”.

“ Может быть, он был из конкурентов. Им не обязательно сначала спрашивать нас, не так ли?

“Ужас Бо заключается в том, что американцы начинают свою собственную охоту на человека”.

“Если бы он был американцем, таких, как он, было бы трое. Он был дерзким чехом. Так они работают. Так же, как они летали во время войны.

Директор описывает его как первоклассного англичанина, без малейшего намека на иностранность. Он не приехал и не уехал на поезде. Он представился инспектором Бэрингом из Особого отдела. Такого нет. Счет за такси, возвращенный между станцией и школой, составил двенадцать фунтов, и он не попросил у водителя квитанцию. Представьте себе полицейского, которому не нужен чек на двенадцать фунтов. Он оставил поддельную визитную карточку. Они ищут принтер, производителя бумаги и, насколько я знаю, производителей чернил, но они не будут привлекать полицию, конкурентов или связных. Они проведут любое расследование, какое только придет им в голову, до тех пор, пока это не напугает лошадей.

- А лондонский номер телефона, который он дал?

“Фальшивка”.

“Я бы почти рассмеялся над этим, если бы юмор был в моем настроении. Что Бо думает об усатом джентльмене с сумочкой, который держит Пима за руку на матчах по крикету?”

“Он отказывается смотреть. Он говорит, что если бы мы все проверяли наших друзей на матчах по крикету, у нас не было бы ни друзей, ни крикета. Он набрал дополнительных девушек для составления индекса чешских личностей и дал сигнал афинскому вокзалу послать кого-нибудь на Корфу, чтобы поговорить с человеком, арендующим машину. Это отсрочка и молитва, и Магнус, пожалуйста, вернись домой”.

“ Где мне стоять? В углу?

“Они в ужасе от того, что ты снесешь Храм”.

- Я думал, Пим это уже сделал.

“Тогда, возможно, это виновный контакт”, - сказала Кейт своим четким голосом Пчелиной матки.

"Братство" сделало еще один большой глоток водки. “Если бы они убрали эти чертовы сети. Если бы они сделали очевидную вещь, хотя бы раз.

“Они не сделают ничего, что могло бы насторожить американцев. Они предпочли бы лгать до самой могилы. ‘За три неполных года у нас было три главных предателя. Еще по одной, и мы могли бы с таким же успехом признать, что вечеринка окончена ’. Это говорит Бо ”.

“ Значит, Джо умрут за Особые отношения. Мне это нравится. Джо тоже. Они поймут.

- Они найдут его? - спросил я.

-Можетбыть.

“ Может быть, этого недостаточно. Я спрашиваю тебя, Джек. Они найдут его? А ты?

Ее голос прозвучал неожиданно властно и настойчиво. Она взяла стакан из его рук и допила остатки водки, пока он наблюдал за ней. Она перегнулась через край кровати и выудила сигарету из сумочки. Она протянула ему спички, и он прикурил для нее.

“Бо посадил множество обезьян перед множеством пишущих машинок”, - сказал бразерхуд, все еще пристально наблюдая за ней. “ Может быть, кто-нибудь из них привезет товар. Я не знал, что ты куришь, Кейт.

- Я не знаю.

“ Я рад видеть, что ты тоже хорошо пьешь. Я не помню, чтобы ты так сильно прикладывался к водке, уверен, что нет. Кто научил тебя так пить водку?”

- А почему я не должен?

“ Более важно то, почему ты должен? Ты пытаешься мне что-то сказать, не так ли? Что-то, что, кажется, мне совсем не нравится. Я на минуту подумал, что ты шпионишь для Бо. Я подумал, что ты изображаешь из себя Иезавель. Потом я подумал, нет, она пытается мне что-то сказать. Она пытается сделать небольшое и интимное признание.

- Он богохульник.

- Кто это, дорогая?

“Магнус”.

“О, так и есть, не так ли? Магнус богохульник. И почему же это?”

- Обними меня, Джек.

“ Черта с два я это сделаю. Он отстранился от нее и увидел, что то, что он принял за высокомерие, было стоическим принятием отчаяния. Ее печальные глаза смотрели прямо на него, а на лице застыло выражение смирения.

“ ‘Я люблю тебя, Кейт”, - сказала она. “Избавь меня от этого, и я выйду за тебя замуж, и мы будем жить долго и счастливо”.

Братство взяло у нее сигарету и затянулось.

“Я брошу Мэри. Мы уедем и будем жить за границей. Франция. Марокко. Кого это волнует? Телефонные звонки с другого конца земли. ‘Я звонил, чтобы сказать, что люблю тебя". Цветы со словами "Я люблю тебя". Открытки. Маленькие записки, завернутые в какие-то вещи, подсунутые под дверь, личные только для моих глаз, в конвертах со сверхсекретным содержанием. ‘Я слишком долго жил с "что, если". Я хочу действовать, Кейт. Ты - мой путь к отступлению. Помоги мне. Я люблю тебя. М.”

Братство снова ждало.

“Я люблю тебя”, - повторила она. “Он продолжал повторять это. Как ритуал, в который он пытался поверить. ‘Я люблю тебя’. Полагаю, он думал, что если скажет это достаточному количеству людей достаточное количество раз, однажды это может оказаться правдой. Это было не так. Он никогда в жизни не любил женщину. Мы были врагами, все мы. Прикоснись ко мне, Джек!”

К своему удивлению, он почувствовал, как волна родства захлестнула его. Он привлек ее к себе и крепко прижал к груди.

“Разумно ли поступает Бо во всем этом?” - спросил он.

Он чувствовал, как пот собирается у него на спине. Он чувствовал близость Пима в ложбинках ее тела. Она прижалась к нему головой, но он мягко встряхнул ее, заставляя произнести вслух: Бо ничего не знает. Нет, Джек. Бо понятия не имеет.

“Магнус не был заинтересован, пока не объявил всю игру”, - сказала она. “Он мог заполучить меня в любой момент. Ему этого было недостаточно. ‘ Подожди меня, Кейт. Я собираюсь перерезать кабель и освободиться. Кейт, это я, где ты? Я здесь, идиот, иначе я бы не брал трубку, не так ли? . . . У него нет романов. У него есть жизни. Мы для него на разных планетах. Места, которые он может посетить, пока парит в космосе. Знаешь его любимую фотографию со мной?”

- Не думаю, что понимаю, Кейт, - сказал Бразерхуд.

“Я голая на пляже в Нормандии. Мы украли выходные. Я стою к нему спиной, я захожу в море. Я даже не знал, что у него есть фотоаппарат.

“ Ты красивая девушка, Кейт. Я бы и сам мог разгорячиться из-за такой фотографии, - сказал Бразерхуд, откидывая назад ее волосы, чтобы он мог видеть ее лицо.

“Ему это нравилось больше, чем он любил меня. Повернувшись к нему спиной, я была кем угодно — его девушкой на пляже, его мечтой. Я оставила его фантазии нетронутыми. Ты должен вытащить меня из этого, Джек.

“Насколько глубоко ты увяз?”

- Достаточноглубоко.

- Сама писала ему какие-нибудь письма?

Она покачала головой.

“ Окажи ему какую-нибудь маленькую услугу? Наруши правила ради него? Лучше скажи мне, Кейт. Он ждал, чувствуя, как ее голова прижимается к нему все сильнее. “Ты меня слышишь?” Она кивнула. “Я мертв, Кейт. Но у тебя впереди еще много времени. Если когда-нибудь всплывет, что вы с Пимом хотя бы вместе пили клубничный молочный коктейль в McDonald's, пока ждали автобус домой, они побреют тебе голову и переведут в отдел экономического развития, прежде чем ты успеешь сказать "Джек" кому бы то ни было. Ты ведь знаешь это, не так ли?

Еще один кивок.

“ Что ты для него сделала? Украла несколько секретов, не так ли? Что-нибудь пикантное из собственной тарелки Бо? Она покачала головой. “ Брось, Кейт. Он и меня одурачил. Я не собираюсь бросать тебя на съедение волкам. Что ты для него сделала?

- В его личном деле была запись, - сказала она.

-Ичто?

“ Он хотел, чтобы его убрали. Это было очень давно. Армейский отчет о его национальной службе в Австрии.

- Когда ты это сделал? - спросил я.

“ Рано. Мы собирались около года. Он вернулся из Праги.

“ И ты сделал это ради него. Ты рылся в его досье?

“Это было тривиально, - сказал он. В то время он был очень молод. Совсем еще мальчишка. Он переправлял какого-то низкопробного Джо в Чехословакию. Кажется, она пересекла границу. Действительно, мелочь. Но там была девушка по имени Сабина, которая участвовала в этом спектакле, хотела выйти за него замуж и дезертировала. Я не очень внимательно слушал. Он сказал, что если кто-нибудь порылся в его досье и пришел на этот эпизод, он никогда не поднимется на Пятый этаж ”.

“Ну, это ведь еще не конец света, не так ли?”

Она покачала головой.

“ У Джо было имя, не так ли? Спросил Бразерхуд.

“ Кодовое имя. Зеленые рукава.

“Это причудливо. Мне это нравится. Зеленые рукава. Настоящий английский Джо. Ты выудила бумагу из папки и что ты с ней сделала? Просто скажи мне, Кейт. Теперь она опубликована. Пошли.

- Я украл это.

“ Хорошо. Что ты с ним сделал?

- Именно об этом он меня и спросил.

-Когда? -спросиля.

- Он позвонил мне.

-Когда? -спросиля.

- В прошлый понедельник вечером. После того, как он должен был уехать в Вену.

“ Во сколько? Перестань, Кейт, это хорошо. Во сколько он тебе позвонил?

- В десять. Позже. Половина одиннадцатого. Раньше. В десять я смотрел Новости.

- Какой кусочек?

“Ливан. Обстрел. Триполи или где-то еще. Я убавил звук, как только услышал его, а обстрел продолжался и продолжался, как в немом кино. ‘ Мне нужно было услышать твой голос, Кейт. Прости меня за все. Я позвонил, чтобы извиниться. Я не был плохим человеком, Кейт. Это все было не понарошку”.

-Небыло?

“Да. Не был. Он проводил ретроспективу. Не был. Я сказал, что это просто смерть твоего отца, с тобой все будет в порядке, не плачь. Не говори так, будто ты сам умер. Приди в себя. Где ты? Я приду к тебе. Он сказал, что не может. Больше нет. Потом о его досье. Я должна чувствовать себя свободной и рассказать всем, что я сделала, не пытаться больше выгораживать его. Но дать ему неделю. ‘ Одну неделю, Кейт. Это не так уж много после стольких лет. Тогда, сохранилась ли у меня бумага, которую я достал для него? Уничтожил ли я ее, сохранив копию?”

- Что ты сказал? - спросил я.

Она сходила в ванную и вернулась с вышитым пакетом для губок, в котором хранила свой набор. Она вытащила из него сложенный квадратик коричневой бумаги и протянула ему.

- Вы дали ему копию?

“Нет”.

- Он просил об этом?

“ Нет. Я бы этого не сделала. Я думаю, он знал. Я взяла его и сказала, что взяла, и он должен мне поверить. Я думал, что когда-нибудь верну это обратно. Это была ссылка ”.

- Где он был, когда звонил вам в понедельник?

-Телефонная будка.

-Обратные заряды?

- На среднем расстоянии. Я насчитал четыре монеты по пятьдесят пенсов. Имейте в виду, зная его, это все еще может быть Лондон. Мы разговаривали около двадцати минут, но большую часть времени он не мог говорить”.

“ Опиши. Давай, старая любовь. Тебе придется сделать это только один раз, я обещаю тебе, так что можешь делать это тщательно.

- Я спросил: “Почему ты не в Вене?”

- И что он на это сказал?

“ Он сказал, что у него закончилась мелочь. Это было последнее, что он мне сказал. ”У меня закончилась мелочь".

“ У него было место, куда он тебя когда-нибудь водил? Убежище?

- Мы пользовались моей квартирой или останавливались в отелях.

- Какие именно?

“Гросвенор в Виктории был одним из них. "Грейт Истерн" на Ливерпуль-стрит. У него любимые комнаты с видом на железнодорожные пути”.

- Назови мне цифры.

Прижимая ее к себе, он подвел к письменному столу и записал две цифры под ее диктовку, затем надел свой старый халат, завязал его вокруг талии и улыбнулся ей. “ Я тоже любила его, Кейт. Я еще большая дура, чем ты. Но он не удостоился ответной улыбки. “ Он когда-нибудь говорил о месте вдали от всего этого? Какой-то сон ему приснился? Он налил ей еще водки, и она выпила.

“Норвегия”, - сказала она. “Он хотел посмотреть миграцию северных оленей. Однажды он собирался взять меня с собой”.

- А где же еще?

“ Испания. Север. Он сказал, что купит для нас виллу.

- Он рассказывал о своем творчестве?

- Не очень.

- Он сказал, где хотел бы написать свою великую книгу?

“ В Канаде. Мы бы впали в спячку в каком-нибудь заснеженном месте и питались консервами.

“Море — ничего у моря?”

“Нет”.

“ Он когда-нибудь упоминал при тебе Поппи? Кого-нибудь по имени Поппи, как в его книге?

“ Он никогда не упоминал ни об одной из своих женщин. Я же говорила тебе. Мы были разными планетами.

- Как насчет человека по фамилии Вентворт?

Она покачала головой.

“Вентворт был заклятым врагом Рика”, - процитировал Бразерхуд. “Поппи была моей. Каждый из нас потратил свою жизнь, пытаясь исправить то зло, которое мы ему причинили. ’Вы слышали записи. Вы видели стенограммы. Вентворт.”

- Он сумасшедший, - сказала она.

“ Оставайся здесь, ” сказал он. - Оставайся, сколько захочешь.

Вернувшись к письменному столу, он одним движением руки смахнул с него книги и бумаги, включил настольную лампу, сел и положил лист коричневой бумаги рядом со смятым письмом Пима к Тому, надписав почтовый штемпель. Телефонные справочники Лондона лежали на полу рядом с ним. Сначала он выбрал отель "Гросвенор", Виктория, и попросил ночного портье соединить его с номером комнаты, который дала ему Кейт. Ответил сонный мужчина.

“ Это домашний детектив, - сказал Бразерхуд. - У нас есть основания полагать, что у вас в комнате женщина.

“Конечно, у меня в номере чертова леди. Я плачу за двухместный номер, и она моя жена”.

Это не был ни один из голосов Пима.

Он посмеялся над ней, позвонил в отель "Грейт Истерн" и получил аналогичный результат. Он позвонил в "Независимые телевизионные новости" и попросил соединить с ночным редактором. Он представился инспектором Маркли из Скотленд-Ярда со срочным запросом: его интересует время передачи сюжета о взрыве в Ливане в вечерних новостях понедельника в десять часов . Он продержался столько, сколько потребовалось, продолжая листать страницы письма Пима. Почтовый штемпель читается. Отправлено в понедельник вечером или во вторник утром.

“ Десять семнадцать и десять секунд. После этого он позвонил тебе, - сказал он и огляделся, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Она сидела, откинув голову на подушку, как боксер в перерыве между раундами.

Он позвонил в отдел расследований почтового отделения и вызвал ночного дежурного. Он назвал ей кодовое слово Фирмы, и она ответила обреченным “Я вас слышу”, как будто вот-вот должна была начаться третья мировая война.

“Я прошу невозможного и хочу получить это ко вчерашнему дню”, - сказал он.

“Мы сделаем все, что в наших силах”, - сказала она.

“ Мне нужны данные о любых звонках наличными в Лондон, сделанных из телефонной будки в Рединг-зоне между десятью восемнадцатью и десятью двадцатью одной в понедельник вечером. Продолжительность около двадцати минут”.

- Ничего не поделаешь, - быстро ответила она.

“ Я люблю ее, ” сказал он Кейт через плечо. Она перевернулась и лежала на животе, уткнувшись лицом в руку.

Он повесил трубку и всерьез занялся страницами, украденными Кейт из личного дела Пима. Три из них, извлеченные из армейского досье первого лейтенанта Магнуса Пима, номер указан, из Разведывательного корпуса, приданного Полевому допросному подразделению № 6, Грац, описанному в сноске как наступательное военное подразделение по сбору разведданных с ограниченным разрешением использовать местных информаторов. Датировано 18 июля 1951 года, автор неизвестен, соответствующий отрывок исключен из Реестра. Дата поступления в P.F. Пима, 12 мая 1952 года. Причина поступления, официальная кандидатура Пима для поступления на эту службу. Выдержка была из отчета о поведении его командира по окончании срока службы Пима в Граце, Австрия: “... исключительный молодой офицер ... популярный и вежливый в столовой ... заслужил высокую репутацию за умелое управление источником ГРИНСЛИВЗ, который в течение последних одиннадцати месяцев снабжал это подразделение секретными разведданными о советских боевых порядках в Чехословакии”.

- С тобой там все в порядке? он окликнул Кейт. “ Послушай. Ты не сделала ничего плохого. Никто даже не пропустил этот материал. Никто бы от этого не узнал. Никто никогда не пытался продолжить это ”.

Он перевернул страницу: “... между источником и оперативным сотрудником установились тесные личные отношения ... Спокойный авторитет Пима во время кризиса ... Настойчивость источника в том, чтобы действовать только через Пима ...” Он быстро дочитал до конца, затем начал с начала, помедленнее.

“ Его командир тоже был влюблен в него, ” крикнул он Кейт. “... его превосходная память на детали”, - прочел он, - “... четкое составление отчетов, часто ранним утром после длительного подведения итогов ... высокая развлекательная ценность..."

“Даже не упоминает Сабину”, - пожаловался он Кейт. “Не понимаю, о чем, черт возьми, он так беспокоился. Зачем рисковать своей горячей линией, чтобы скрыть клочок бумаги из темных веков, который не принес ему ничего, кроме чести? Должно быть, что-то в его собственном мерзком маленьком мозгу, совсем не в нашем. Меня это тоже не удивляет.

Звонил телефон. Он огляделся. Кровать была пуста, дверь в ванную закрыта. Испугавшись, он вскочил и быстро распахнул ее. Она спокойно стояла у раковины, плескала водой в лицо. Он снова закрыл дверь и поспешил обратно к телефону. Это был замшелый зеленый шифратор с хромированными кнопками. Он поднял трубку и прорычал: “Да?”

“ Джек? Давай подойдем. Готов? Прямо сейчас.

Братство нажало кнопку и услышало тот же тенор, заливающийся трелью в электронной буре.

“ Тебе это понравится, Джек— Джек, ты меня слышишь? Привет?

- Я слышу тебя, Бо.

“Мне только что звонил Карвер”. Карвер был американским главой резидентуры в Лондоне. “Он настаивает, что его люди нашли новые зацепки, касающиеся нашего общего друга. Они хотят немедленно возобновить расследование по нему. Гарри Векслер прилетает из Вашингтона, чтобы посмотреть на честную игру”.

- И это все? - спросил я

-Разве этого недостаточно?

- Как они думают, где он? - спросил Бразерхуд.

“ В том-то и дело. Они не спрашивали, они не беспокоились. Они предполагают, что он все еще справляется с делами своего отца”, - сказал Браммел, очень довольный. “Они действительно отметили, что это было бы отличное время для встречи. Пока наш друг занят своими личными делами. С их точки зрения, все по-прежнему на своих местах. За исключением новых зацепок, конечно. Какими бы они ни были.

“За исключением сетей”, - сказал Brotherhood.

“ Я хочу, чтобы ты был со мной на собрании, Джек. Я хочу, чтобы ты был там и бил вместо меня, как обычно. Ты сделаешь это?”

- Если это приказ, я сделаю все, что угодно.

Голос Бо звучал так, словно он организовывал веселую вечеринку: “Я приглашаю всех, кто у нас обычно бывает. Никого нельзя упустить или добавить. Я хочу, чтобы ничего не выделялось, ни малейшей ряби, пока мы продолжаем его искать. Все это дело все еще может быть бурей в чайной чашке. Уайтхолл убежден в этом. Они утверждают, что мы имеем дело с продолжением предыдущего, а вовсе не с новой ситуацией. В наши дни у них есть ужасно умные люди. Некоторые из них даже не государственные служащие. Ты спишь?”

- Не очень много.

“ Никто из нас не боится. Мы должны держаться вместе. Найджел в данный момент в Министерстве иностранных дел.

- А он все-таки есть? - громко спросил Бразерхуд, вешая трубку. - Кейт?

- В чем дело? - спросил я.

“ Просто держи свои пальцы подальше от моих лезвий, слышишь? Мы оба слишком взрослые для драматических жестов.

Он подождал секунду, набрал номер Главного офиса и попросил соединить его с ночным дежурным.

- У тебя там есть наездник?

-Да.

“Братство". Мне нужно досье Военного министерства. Британская оккупационная армия в Австрии, старое полевое дело. Операция "Зеленые рукава", хотите верьте, хотите нет. Где это будет?”

- Министерство обороны, я полагаю, учитывая, что Военное министерство было расформировано около двухсот лет назад.

- Кто вы? - спросил я.

“Николсон”.

“ Ну, черт возьми, даже не предполагай. Узнай, где это, принеси и позвони мне, когда оно будет у тебя на столе. У тебя есть карандаш?

“ Вообще-то, я так не думаю. Найджел оставил инструкции, что любой запрос от вас сначала должен быть обработан Секретариатом. Извини, Джек.

“ Найджел в Министерстве иностранных дел. Свяжись с Бо. Раз уж вы об этом заговорили, попросите Защиту назвать вам имя начальника шестого следственного изолятора, Грац, Австрия, 18 июля 1951 года. Я спешу. Зеленые рукава, ты понял? Может, ты не разбираешься в музыке”.

Он повесил трубку и яростно притянул к себе потрепанное письмо Пима к Тому.

“Он - раковина”, - сказала Кейт. “Все, что тебе нужно сделать, это найти рака-отшельника, который забрался в него. Не ищи правду о нем. Правда - это то, что мы рассказали ему о себе”.

“Конечно”, - сказал бразерхуд. Он приготовил лист бумаги, чтобы писать на нем, пока молча читал: “Если я какое-то время не напишу тебе, помни, я все время думаю о тебе”. Сентиментальная слякоть. - Если тебе нужна помощь и ты не хочешь обращаться к дяде Джеку, вот что ты делаешь. Он продолжил читать, выписывая инструкции Пима своему сыну одно за другим. “Не забивай себе голову так сильно религиозными вещами, просто постарайся верить в Божью благость”. “Черт бы побрал этого человека!” - громко возмутился он ради Кейт и, швырнув карандаш, прижал оба кулака к виску, когда телефон зазвонил снова. Он подождал, пока телефон зазвонит, пришел в себя и поднял трубку, взглянув на часы, что было его постоянной привычкой.

“В любом случае файл, который вы хотите пропала лет назад”, - сказал Николсон с удовольствием.

- Кому? - спросил я.

“ Мы. Они говорят, что это указано нам, и мы так и не вернули его.

- Кто из нас конкретно?

“ Чешский отдел. Он был реквизирован одним из наших сотрудников в Лондоне в 1953 году.

- Который из них?

“M.R.P., Это, должно быть, Пим. Хочешь, я позвоню в Вену и спрошу его, что он с этим сделал?”

“Я сам спрошу его утром”, - сказал он. “Что насчет командира?”

“Майор Харрисон Мембери из Учебного корпуса”.

-В чем?

- Он был прикомандирован к армейской разведке в период с 1950 по 54 год.

“ Боже всемогущий. Адрес есть?

Он записал это, вспомнив остроту Пима, перефразированную из Клемансо: “Военная разведка имеет примерно такое же отношение к разведке, как военная музыка к музыке”.

Он повесил трубку.

“Они даже не провели идеологическую обработку бедному чертову дежурному офицеру!” Братство возразило, снова за Кейт.

Довольный, он вернулся к домашнему заданию. Где-то за Грин-парком лондонские часы пробили три.

“ Я ухожу, ” сказала Кейт. Она стояла в дверях, одетая.

Бразерхуд через мгновение был уже на ногах.

“ О нет, это не так. Ты останешься здесь, пока я не услышу твой смех.

Он подошел к ней и снова раздел. Он уложил ее обратно в постель.

“Почему ты думаешь, что я собираюсь покончить с собой?” спросила она. “С тобой кто-нибудь когда-нибудь это делал?”

“Давайте просто скажем, что один раз было бы слишком часто”, - ответил он.

“ Что в сейфе? ” спросила она во второй раз за ночь. Но и во второй раз Братство, казалось, было слишком занято, чтобы ответить.

OceanofPDF.com


8

Мояпамять здесь становится избирательной, Джек. Больше, чем обычно. Он у меня на прицеле, как, я полагаю, и у тебя. Но в них есть и ты. Все, что не указывает на вас обоих, проскальзывает мимо меня, как пейзаж за окном железной дороги. Я мог бы описать вам печальные разговоры Пима с незадачливым герром Бертлем, в ходе которых, по указанию Рика, он неоднократно заверял его, что это было в "Пост", об этом позаботились, все будут в порядке, и его отец собирался сделать предложение по отелю. Или мы могли бы немного поразвлечься с Пимом, днями и ночами томясь в своей гостиничной спальне в качестве заложника горы неоплаченных счетов внизу, мечтая о молочно-белом теле Елены Вебер, отражающемся во множестве восхитительных поз в зеркальных раздевалках Берна, ругая себя за свою робость, питаясь запасенными континентальными завтраками, оплачивая все новые счета и ожидая звонка. Или тот момент, когда Рик исчез из эфира. Он не звонил, и когда Пим набрал его номер, единственным ответом был вой, похожий на волчий вой, застрявший на одной ноте.

Когда он обратился к Сиду, то получил Мэг, и совет Мэг был поразительно похож на совет Э. Вебера. “Тебе лучше оставаться там, где ты есть, дорогой”, - сказала она резким голосом человека, который сообщает тебе, что его подслушали. “Здесь сильная жара, и многие люди обгорели”. “Где Сид?” “Охлаждается, дорогая”. Или воскресным днем, когда в отеле воцарилась милосердная тишина, и Пим, собрав свои немногочисленные пожитки, с замиранием сердца спустился по лестнице для персонала и вышел через боковую дверь в то, что внезапно стало враждебным иностранным городом — его первый тайный выход и самый легкий.

Я мог бы предложить вам Пима-младенца-беженца, хотя я никогда не голодал, у меня был действующий британский паспорт, и, оглядываясь назад, я редко нуждался в добром слове. Но он макал сало для религиозного свечника, подметал проход в соборе, катал пивные бочки для пивовара и распарывал мешки с коврами для старого армянина, который продолжал уговаривать его жениться на его дочери, и, если подумать, он мог бы поступить и хуже; она была красивой девушкой, все вздыхала и разваливалась на диване, но Пим был слишком вежлив, чтобы подойти к ней. Все это он делал и даже больше. Все это ночью, как ночной зверек на пробежке по этому прекрасному городу, освещенному свечами, с его часами, колодцами, булыжниками и аркадами. Он подметал снег, возил сыры, водил слепую ломовую лошадь и преподавал английский начинающим турагентам. И все это в укрытии, пока он ждал, когда гончие герра Бертля вынюхают его и предадут правосудию, хотя теперь я знаю, что бедняга не держал на меня зла и даже в разгар своей ярости избегал упоминать о роли Пима в этом деле.

“Дорогой Отец,

“Я действительно счастлив здесь, и вы не должны беспокоиться обо мне, потому что швейцарцы добры и гостеприимны и предоставляют всевозможные замечательные стипендии молодым иностранцам, увлекающимся юриспруденцией”.

Я мог бы спеть о другом великолепном отеле, недалеко от первого, где Пим отправился на землю ночным официантом и снова стал школьником, спящим под рядами просевших труб в подвальном общежитии размером с фабрику, где никогда не гас свет; как он с благодарностью снова лег на свою маленькую железную кровать и как он веселил своих коллег-официантов, как он веселил своих приятелей-новичков, потому что они оказались крестьянами из Тичино, которые хотели только одного - вернуться домой. Как он охотно вставал при каждом звонке и надевал белый халат, который, хотя и был густо заляпан вчерашним жиром, и вполовину не был таким тесным, как воротнички мистера Уиллоу. И как он разносил подносы с шампанским и фуа-гра неоднозначным парам, которые иногда хотели, чтобы он остался, и их взгляды манили Любовью и рококо. Но он снова был слишком вежлив и слишком неосведомлен, чтобы услужить. Его манеры в те дни были клеткой из колючей проволоки. Он испытывал вожделение, только когда был один. И все же, даже когда я позволяю своей памяти пронестись мимо этих дразнящих эпизодов, мое сердце устремляется вперед, к той ночи, когда я встретил святого герра Оллингера в буфете третьего класса Бернского вокзала и благодаря его благотворительности столкнулся со встречей, которая изменила всю мою жизнь до сегодняшнего дня - и я боюсь за твою жизнь тоже, Джек, хотя тебе еще предстоит узнать, насколько сильно.

Об университете, о том, как Пим туда поступил и почему, мои воспоминания столь же нетерпеливы. Это было для прикрытия. Все для прикрытия, как обычно, оставим там. Он работал в цирке в его зимнем доме, который представлял собой участок земли прямо под той же железнодорожной станцией, где его шаги так часто замирали после дневных прогулок. Каким-то образом слоны привлекли его. Вымыть слона может любой дурак, но он был удивлен, узнав, как трудно окунуть головку двадцатифутовой щетки в ведро, когда единственный свет исходит от прожекторов в верхней части шатра. Каждый рассвет, закончив работу, он возвращался домой, в общежитие Армии спасения, которое было его временным Аскотом. Каждый рассвет он видел зеленый купол университета, возвышающийся над ним сквозь осенний туман, как уродливый маленький Рим, бросающий вызов его обращению. И каким-то образом он должен был попасть внутрь заведения, потому что у него был второй страх, больший, чем собаки герра Бертля: а именно, что Рик, несмотря на свои проблемы с ликвидностью, появится в облаке "Бентли" и увезет его домой.

Он красиво и изобретательно сфабриковал для Рика. Я выиграл ту иностранную стипендию, о которой говорил. Я читаю швейцарское, немецкое, римское право и все другие существующие законы. Я посещаю вечернюю школу на стороне, чтобы уберечься от неприятностей. Он хвалил эрудицию своих несуществующих преподавателей и благочестие университетских капелланов. Но система интеллекта Рика, хотя и неустойчивая, впечатляла. Пим знал, что он не будет в безопасности, пока не воплотит свои выдумки в реальность. Поэтому однажды утром он набрался храбрости и отправился туда. Сначала он солгал о своей квалификации, а затем о возрасте, потому что первое нельзя было бы заработать, не приспособившись к другому. Он отдал последнюю из белых банкнот Э. Вебера коротко стриженной кассирше и взамен получил серую матерчатую карточку со своей фотографией, описывающую его как законного жителя. Никогда в жизни я не испытывал такого удовлетворения при виде фальшивого документа. Пим отдал бы за него все свое состояние, а это составляло еще семьдесят один франк. Философия Цвей была факультетом Пима, и я до сих пор имею лишь самое приблизительное представление о том, что он из себя представлял, поскольку Пим хотел поступить на юридический, но его каким-то образом перенаправили. Он узнал больше, переводя студенческие бюллетени на доске объявлений, которые приглашали его на ряд неожиданных форумов и вызвали у него первые шумы политической перестрелки с тех пор, как Олли и мистер Кадлов выместили свой гнев на богатых, а Липси предупредила его о ничтожестве собственности. Ты тоже помнишь те форумы, Джек, хотя и с другой стороны, и по причинам, к которым мы скоро вернемся.

Именно с университетской доски объявлений Пим узнал о существовании английской церкви в Эльфенау, дипломатической сказочной стране. Он шел вперед — он едва мог дождаться — часто два или три воскресенья подряд. Он молился, потом слонялся у дверей, пожимая руки всему, что двигалось, хотя почти ничего не делал. Он проникновенно смотрел на пожилых матерей, влюбился в нескольких из них, ел пирожные и безжизненный чай в их домах с плотными занавесками и очаровывал их экстравагантными рассказами о своем воспитании без родителей. Вскоре эмигрант в нем уже не мог обходиться без еженедельной порции английской банальности. Английская церковь с ее непреклонными дипломатическими семьями, древними британцами и сомнительными англофилами стала его школьной часовней и всеми другими церквями, из которых он дезертировал.

Его аналогом был железнодорожный буфет третьего класса, где, если он не работал, он мог просидеть всю ночь, покуриваясь "Голубым диском" за одной кружкой пива и воображая себя самым апатридным, уставшим от мира путешественником, которого он когда-либо встречал. Сегодня вокзал представляет собой закрытый мегаполис с шикарными бутиками и ресторанами с пластиковыми крышками, но сразу после войны это все еще был плохо освещенный перевалочный пункт в эдвардианском стиле, с набитыми сценами в вестибюле, фресками с изображением освобожденных крестьян, размахивающих флагами, и запахом боквурст и жареного лука, который никогда не выветривался. В буфете первого класса было полно джентльменов в черных костюмах с салфетками на шее, но в третьем классе царил полумрак и пивной привкус, пахло балканским беззаконием и пьяницами, которые фальшиво распевали. Любимый столик Пима находился в обшитом панелями углу рядом с "пальто", где священная официантка по имени Элизабет подала ему дополнительный суп. Должно быть, это было любимое блюдо и герра Оллингера, потому что он остановился на нем, как только вошел, и, с любовью поклонившись Элизабет, на которой был Tracht с дырявыми вставками, поклонился и Пиму, и поерзал с его бедным портфелем, и потрепал его по непослушным волосам, и спросил, задыхаясь от беспокойства: “Мы вам не помешали?”, Поглаживая старую желтую собаку чау-чау, которая, ворча, повисла на поводке. Таким образом, как я теперь знаю, наш Создатель маскирует Своих лучших агентов.

Герр Оллингер не имел возраста, но сейчас, я думаю, ему пятьдесят. Цвет лица у него был рыхлый, улыбка печальная, щеки с ямочками обвисли, как задница старика. Даже когда он, наконец, допустил, что его кресло занято не высшими существами, он опустил в него свое круглое тело так осторожно, что можно было подумать, он ожидал, что в любую минуту его прогонит кто-то более достойный. С уверенностью завсегдатая Пим взял коричневый плащ из его безвольной руки и повесил на него вешалку. Он решил, что ему срочно нужны герр Оллингер и его желтая собака чау-чау. В то время его жизнь переживала период спада, и за неделю он ни с кем не обменялся ни парой слов. Его жест погрузил герра Оллингера в водоворот безнадежной благодарности. Герр Оллингер просиял и объявил Пима самым дружелюбным. Он схватил со стойки номер "Бунда" и уткнулся в него лицом. Он прошептал собаке, чтобы она вела себя прилично, и безрезультатно похлопал ее по морде, хотя та вела себя с образцовой терпимостью. Но он заговорил, что дало Пиму повод коротко объяснить, что, к сожалению, я иностранец, сэр, и еще не освоился с вашим местным диалектом. Поэтому, пожалуйста, будьте так любезны говорить на верхненемецком и извините меня. После этого, как он научился, он добавил свою фамилию “Пим”, на что герр Оллингер признался, что он Оллингер, как будто это имя подразумевало какое-то ужасное оскорбление, а затем представил чау как герра Бастла, что на мгновение неприятно напомнило о несчастном Бертле.

“Но вы прекрасно говорите по-немецки!” Герр Оллингер запротестовал. “Я бы сразу подумал, что вы из Германии! Вы не из Германии? Тогда откуда вы взялись, если я позволю себе такую дерзость?

И это было в некотором роде в духе герра Оллингера, потому что в те дни никто в здравом уме не смог бы спутать немецкий Пима с настоящим. Итак, Пим рассказал герру Оллингеру историю своей жизни, что и было его намерением с самого начала, и ослепил его нежными вопросами о себе, и всеми известными ему способами возложил на герра Оллингера всю тяжесть своего чувствительного обаяния — что, как позже выяснилось, было совершенно ненужным усилием со стороны Пима, поскольку герр Оллингер не выбирал знакомых. Он восхищался всеми, жалел всех, кто был внизу, — не в последнюю очередь из-за их ужасного несчастья делить с ним этот мир. Герр Оллингер сказал, что был женат на ангеле и у него было три дочери-ангела, которые были музыкальными вундеркиндами. Герр Оллингер сказал, что он унаследовал фабрику своего отца в Остермундигене, что его очень беспокоило. И так действительно и должно было быть, ибо оглядываясь назад, становится ясно, что бедняга старательно вставал каждое утро, чтобы загнать его поглубже в землю. Герр Оллингер сказал, что герр Бастл проработал с ним три года, но лишь временно, потому что все еще пытался найти владельца собаки.

Отвечая взаимностью с не меньшей щедростью, Пим описал свой опыт во время блица и ту ночь, когда он навещал свою тетю в Ковентри, когда они напали на собор; как она жила всего в сотне ярдов от главных дверей, и ее дом чудом не пострадал. Разрушив Ковентри, он описал себя в образной форме как сына адмирала, стоящего у окна своего общежития в халате, спокойно наблюдающего за волнами немецких бомбардировщиков, пролетающих над его школой, и гадающего, собираются ли на этот раз сбросить парашютисток, переодетых монахинями.

“Но разве у вас не было приютов?” Герр Оллингер воскликнул. “Это позор! Боже мой, вы были ребенком! Моя жена была бы в ярости. Она из Вильдерсвиля ”, - объяснил он, пока герр Бастл ел крендель и пукал.

Таким образом, Пим перешел к делу, нагромождая одну выдумку на другую, апеллируя к швейцарской любви герра Оллингера к катастрофам, увлекая нейтрального в нем ужасными реалиями войны.

“Но вы были так молоды”, - снова запротестовал герр Оллингер, когда Пим рассказал о тяготах своей начальной военной подготовки на базе связи в Брэдфорде. “У тебя не было тепла в гнездышке. Ты был ребенком!”

“Ну, слава Богу, им никогда не приходилось пользоваться нами”, - сказал Пим безразличным голосом, требуя свой счет. “Мой дедушка умер в первом случае, моего отца сочли умершим во втором, так что я не могу отделаться от ощущения, что нашей семье пора сделать перерыв”. Герр Оллингер и слышать не хотел о том, чтобы Пим платил. Герр Оллингер, возможно, и дышит свободным воздухом Швейцарии, сказал он, но за эту привилегию он должен благодарить три поколения англичан. Сосиски и пиво Пима были лишь ступенькой в стремительном развитии щедрости герра Оллингера. За этим последовало предложение на тот срок, пока Пим пожелает оказать ему честь, снять комнату в маленьком узком домике на Ленггассе, который герр Оллингер унаследовал от своей матери.


Это была небольшая комната. На самом деле это была действительно очень маленькая комната. Чердак, один из трех, и квартира Пима находилась посередине, и только середина была достаточно большой, чтобы он мог стоять, и даже тогда ему было удобнее просунуть голову в слуховое окно. Летом дневной свет длился всю ночь, зимой снег затемнял мир. Для отопления у него был большой черный радиатор, врезанный в стену для вечеринок, который он топил от дровяной печи в коридоре. Ему приходилось выбирать между замораживанием и варкой, в зависимости от настроения. И все же, Том, я нигде не был так доволен, пока не нашел мисс Даббер. Раз в жизни нам дано познать по-настоящему счастливую семью. Фрау Оллингер была высокой, светящейся и бережливой. Однажды во время обычного патрулирования дома Пим наблюдал за ней через щель в двери, пока она спала, и она улыбалась. Я уверен, что она улыбалась, когда умирала. Ее муж суетился вокруг нее, как толстый буксир, расстраивая экономику, сваливая на нее всех беспризорников и тунеядцев, которые попадались ему на пути, обожая ее. Дочери были одна некрасивее другой, ужасно играли на музыкальных инструментах, к ярости соседей, и одна за другой выходили замуж за еще более некрасивых мужчин и худших музыкантов, которых Оллингеры считали блестящими и восхитительными — и своим мышлением сделали их такими. С утра до вечера вереница мигрантов, неудачников и неоткрытых гениев сновала по их кухне, готовя себе омлеты и туша сигареты о линолеум. И горе вам, если вы оставите свою спальню незапертой, потому что герр Оллингер вполне способен забыть о вашем присутствии — или, если понадобится, убедить себя, что вас сегодня вечером не будет дома, или что вы не будете возражать против незнакомца, просто пока он куда-нибудь не уйдет. Сколько мы заплатили, я не помню. То, что мы могли себе позволить, было почти ничем и уж точно недостаточным для финансирования фабрики в Остермундигене, поскольку последнее, что я слышал о герре Оллингере, он счастливо работал клерком на главном почтамте Берна, очарованный компанией "Эрудит". Единственное, что у меня ассоциируется с ним, кроме герра Бастля, - это коллекция эротики, которой он утешал себя в своей застенчивости. Как и все остальное в нем, этим можно было поделиться, и это было гораздо более откровенно, чем Любовь и Женщина в стиле рококо.

Таков был дом, в котором было построено "воронье гнездо" Пима. На этот раз его жизнь была почти полной. У него была кровать, у него была семья. Он был влюблен в Элизабет в буфете третьего класса и подумывал о женитьбе и раннем отцовстве. Он был поглощен дразнящей перепиской с Белиндой, которая сочла своим долгом сообщить ему о любовных похождениях Джемаймы, “которые, я уверена, у нее были только потому, что ты так далеко”. Если Рик и не исчез, то, по крайней мере, был спокоен, поскольку единственным признаком его присутствия был поток проповедей о том, как всегда быть верным своим преимуществам и избегать внешних соблазнов и ловушек синацизма, которые ни он, ни его секретарша не могли сформулировать. Эти письма явно печатались на ходу и никогда не приходили из одного и того же места дважды: “Напиши кэру Топси Итону в "Фирс", Ист-Гринстед, нет необходимости ставить мое имя на конверте”. “Напиши полковнику Меллоу, главному почтальону корпуса, который обязан забирать мою почту”. Однажды написанное от руки любовное письмо разнообразило рацион, начинавшееся так: “Энни, моя милая, твое тело значит для меня больше, чем богатства земли”. Рик, должно быть, вложил его не в тот конверт.

Поэтому единственное, по чему скучал Пим, - это по другу. Он встретил его в подвале герра Оллингера в субботу в полдень, когда тот выносил белье для еженедельной стирки. Наверху, на улице, первый снегопад вытеснял осень. Пим держал перед лицом охапку мокрой одежды и был обеспокоен каменными ступенями. Свет в подвале включался с помощью часового выключателя; в любую секунду он мог погрузиться в темноту и споткнуться о герра Бастля, владельца бойлера. Но свет продолжал гореть, и, проходя мимо выключателя, он заметил, что кто-то хитроумно воткнул в него спичку, очень гладкую, обрезанную ножом. Он почувствовал запах сигарного дыма, но Берн не был Аскотом — любой, у кого было несколько пенсов, мог выкурить сигару. Когда он увидел кресло, то мысленно причислил его к хламу, который герр Оллингер отложил в подарок герру Руби, оборванцу, который приезжал по субботам на своей конной упряжке.

- Разве вы не знаете, что иностранцам запрещено вешать свою одежду в подвалах Швейцарии? - произнес мужской голос, но не на диалекте, а на четком высоком немецком.

“ Боюсь, что нет, ” ответил Пим. Он огляделся в поисках кого-нибудь, перед кем можно было бы извиниться, но вместо этого увидел неясную фигуру стройного мужчины, свернувшегося калачиком в кресле, прижимая к шее лоскутное одеяло одной длинной белой рукой и книгу в другой. На нем был черный берет и обвисшие усы. Ног не было видно, но его тело выглядело как что-то остроконечное и неправильно сложенное, как треножник, который застрял наполовину. Трость герра Оллингера была прислонена к креслу. В пальцах, вцепившихся в одеяло, тлела маленькая сигара.

“В Швейцарии запрещено быть бедным, запрещено быть иностранцем, полностью запрещено вешать одежду. Вы заключенный этого заведения?

- Я друг герра Оллингера.

- Друг-англичанин?

- Меня зовут Пим.

Обнаружив усы, пальцы белой руки начали задумчиво поглаживать их вниз.

- Лорд Пим?

- Просто Магнус.

- Но вы аристократического происхождения.

- Ну, ничего особенного.

- А вы герой войны, - сказал незнакомец и издал чавкающий звук, который по-английски прозвучал бы скептически.

Пиму совсем не понравилось это описание. Отчет о себе, который он дал герру Оллингеру, устарел. Он был встревожен, услышав, что она ожила.

- Так кто же вы, если я могу спросить? - спросил Пим.

Пальцы незнакомца поднялись, чтобы поцарапать раздраженную щеку, в то время как он, казалось, рассматривал ряд альтернатив. “Меня зовут Аксель, и с неделю я ваш сосед, поэтому вынужден слушать, как вы по ночам скрипите зубами”, - сказал он, затягиваясь сигарой.

- Герр Аксель? - спросил Пим.

“ Герр Аксель Аксель. Мои родители забыли дать мне второе имя. Он отложил книгу и протянул тонкую руку в знак приветствия. “ Ради Бога! - воскликнул он, вздрогнув, когда Пим схватил его. “ Полегче, ладно? Война окончена.

Слишком обеспокоенный своим комфортом, Пим отложил стирку на другой день и поднялся наверх.

“Как другое имя Акселя?” на следующий день он спросил герра Оллингера.

“Может быть, у него их и нет”, - лукаво ответил герр Оллингер. “Может быть, поэтому у него и нет документов”.

- Он студент? - спросил я.

“Он поэт”, - гордо сказал герр Оллингер, но в зале было полно поэтов.

“ Должно быть, это очень длинные стихи. Он печатает всю ночь, - сказал Пим.

“ Конечно, знает. И на моей пишущей машинке, - сказал герр Оллингер, не скрывая гордости.

Мой муж нашел его на фабрике, - сказала фрау Оллингер, пока Пим помогал ей готовить овощи к ужину. То есть его нашел герр Харпрехт, ночной сторож. Аксель спал на мешках на складе, и герр Харпрехт хотел передать его полиции, потому что у него не было документов, он был иностранцем и от него воняло, но, слава богу, мой муж вовремя остановил герра Харпрехта, накормил Акселя завтраком и отвел его к врачу из-за потливости.

“ Откуда он взялся? - Спросил Пим.

Фрау Оллингер стала нехарактерно настороженной. Аксель родом из друбена, сказала она.друбен находится по ту сторону границы, друбен — это те иррациональные районы Европы, которые не были Швейцарией, где люди ездили на танках, а не на троллейбусах, и у голодающих были плохие манеры подбирать еду из-под обломков вместо того, чтобы покупать ее в магазинах.

“ Как он сюда попал? - Спросил Пим.

“Мы думаем, он шел пешком”, - сказала фрау Оллингер.

“ Но он инвалид. Он весь искалеченный и худой.

“Мы думаем, что у него была сильная воля и большая потребность”.

- Он немец? - спросил я.

- Есть много разновидностей немецкого языка, Магнус.

- К какому сорту относится Аксель?

“ Мы не спрашиваем. Может, тебе тоже не стоит спрашивать.

- Вы можете догадаться по его голосу?

“Мы тоже не строим догадок. С Акселем лучше быть совсем без любопытства”.

- Чем он болен? - спросил я.

“Может быть, он пострадал на войне, как и вы”, - предположила фрау Оллингер с понимающей улыбкой. “Вам не нравится Аксель? Он тебе там не мешает?

Как он может беспокоить меня, если не разговаривает со мной? подумал Пим. Когда все, что я слышу о нем, - это стук пишущей машинки герра Оллингера, крики экстаза от его посетительниц по вечерам и шарканье его ног, когда он тащится в туалет, опираясь на трость герра Оллингера? Когда все, что я вижу от него, - это пустые бутылки из-под водки, голубое облако сигарного дыма в коридоре и его бледное пустое тело, исчезающее на лестнице?

“Аксель - супер”, - сказал он.

Пим уже решил, что Рождество будет самым веселым в его жизни— и так оно и было, несмотря на письмо Рика, полное ужасающих страданий, в котором он описывал лишения “маленького частного отеля в глуши Шотландии, где самые скудные предметы первой необходимости являются Даром Божьим”. Позже я выяснил, что он имел в виду Глениглз. Наступил сочельник. Пим, как самый младший, зажег свечи и помог фрау Оллингер разложить подарки вокруг елки. Весь день было удивительно темно, а во второй половине дня густые снежинки начали кружиться в свете уличных фонарей и забивать трамвайные пути. Дочери Оллингера прибыли со своими сопровождающими, за ними следовала застенчивая супружеская пара из Базеля, над которыми нависла какая-то тень, я забыл какая. Следующим был французский гений по имени Жан-Пьер, который рисовал рыбу в профиль, всегда на фоне сепией. А после него извиняющийся японский джентльмен по имени мистер Сан — загадочно, поскольку, как я теперь знаю, "Сан" само по себе является японским обращением. Мистер Сан работал на фабрике герра Оллингера своего рода промышленным шпионом, что в ретроспективе кажется мне действительно очень забавным, потому что, если японцы когда-либо пытались копировать методы герра Оллингера, они, должно быть, снизили свое промышленное производство на десятилетие.

Наконец сам Аксель медленно спустился по деревянной лестнице и вошел. Впервые Пим смог рассмотреть его на досуге. Несмотря на отчаянную худобу, его лицо от природы было округлым. У него был высокий лоб, но прядь каштановых волос, которые росли над ним сбоку, придавала ему изогнутый и печальный вид. Это было так, как если бы его Создатель приложил большой и указательный пальцы к виску и дернул все лицо вниз в качестве предупреждения его легкомыслию: сначала изогнутые брови, затем глаза, затем усы, которые представляли собой лохматую подкову. И каким-то образом внутри всего этого был сам Аксель, его глаза мерцали из собственных теней, благодарный человек, переживший то, чем Пиму не разрешили поделиться. Одна из дочерей связала ему неряшливый кардиган, который он носил как накидку на свои истощенные плечи.

“Schön guten Abend, Sir Magnus,” he said. В руках у него была перевернутая соломенная шляпка. Пим увидел в нем красиво завернутые свертки. “Почему мы там никогда не разговариваем друг с другом? Нас могли бы разделять километры, а не двадцать сантиметров. Ты все еще сражаешься с немцами? Мы союзники, ты и я. Скоро мы будем сражаться с русскими”.

- Полагаю, так и сделаем, - слабым голосом ответил Пим.

“Почему бы тебе ни разу не постучать в мою дверь, когда тебе одиноко? Мы могли бы выкурить вместе сигару, немного спасти мир. Тебе нравится нести чушь?

-Очень хочу.

“Ладно. Мы несем чушь”. Но уже собираясь отойти, чтобы поприветствовать мистера Сана, Аксель остановился и обернулся. И через плечо, прикрытое плащом, он одарил Пима насмешливым, почти вызывающим взглядом, словно спрашивая себя, не слишком ли легко он доверился ему.

“Aber dann können wir doch Freunde sein, Sir Magnus?”—then we may be friends after all?

“Ich würde mich freuen!” Пим сердечно ответил, без страха встретив его взгляд: "Я был бы счастлив!"

Они снова пожали друг другу руки, но на этот раз слегка. В тот же момент лицо Акселя расплылось в такой искрящейся весельем улыбке, что сердце Пима наполнилось сочувствием к нему в ответ, и он пообещал себе, что последует за Акселем куда угодно на все Рождество, которое ему выпадет. Вечеринка началась. Девушки исполнили рождественские гимны, и Пим спел лучше всех, используя английские слова там, где ему не хватало немецких. Были произнесены речи, а после них поднят тост за отсутствующих друзей и родственников, во время которого длинные веки Акселя почти прикрыли его глаза, и он замолчал. Но затем, словно стряхнув с себя плохие воспоминания, он резко встал и начал распаковывать принесенную шляпку, в то время как Пим был рядом, чтобы помочь ему, зная, что именно так Аксель всегда делал на Рождество, где бы оно ни было. Для дочерей он сделал музыкальные дудочки, на каждой из которых внизу было вырезано ее имя. Как ему удавалось вырезать такими тонкими белыми руками? Так изысканно, что Пим не слышал его через перегородку? Где он раздобыл дерево, краски и кисти? Для Оллингеров он изготовил то, что, как я позже понял, было еще одним символом тюремной жизни, - модель из спичек. Это был ковчег с нарисованными фигурами нашей большой семьи, машущими из иллюминаторов. Для мистера Сана и Жан-Пьера у него были зажаты между гвоздями квадраты ткани, похожие на те, что Пим когда-то сшил для Дороти на самодельном ручном ткацком станке. Для базельской пары - шерстяной платок с рисунком, защищающий от всего, что их беспокоит. А для Пима — я все еще считаю комплиментом то, что он оставил меня напоследок, — для сэра Магнуса у него был сильно потрепанный экземпляр "Симплициссимуса" Гриммельсгаузена в старом коричневом переплете, о котором Пим не слышал, но ему не терпелось прочесть, поскольку это дало бы ему повод постучать в дверь Акселя. Он открыл его и прочитал надпись. “Сэру Магнусу, который никогда не будет моим врагом”. И в левом верхнем углу, более старыми чернилами, но более молодой версией того же почерка: “А. Х. Карлсбад, август 1939 года”.

-А где это Карлсбад? - спросил я. - Спросил Пим, прежде чем позволил себе секунду подумать, и сразу заметил неловкость вокруг себя, как будто все слышали плохие новости, кроме него самого, которого сочли недостаточно взрослым, чтобы получить их.

“ Карлсбада больше не существует, сэр Магнус, ” вежливо ответил Аксель. “Когда вы прочтете ”Симплициссимуса", вы поймете почему".

- Где это было? - спросил я.

“Это был мой родной город”.

- Тогда ты подарил мне сокровище из своего собственного прошлого.

“Ты бы предпочел, чтобы я подарил тебе что-то, чего я не ценю?”

А Пим — что он привез? Да поможет ему Бог, сын председателя и управляющего директора не привык к многозначительным церемониям и не придумал ничего лучшего, чем коробка сигар, чтобы убедиться, что дорогой старина Аксель прав.


“ Почему Карлсбад больше не существует? - Спросил Пим герра Оллингера, как только смог остаться с ним наедине. Герр Оллингер знал все, кроме того, как управлять фабрикой. Карлсбад находился в Судетской области, объяснил он. Это был прекрасный курортный город, и туда ездили все: Брамс и Бетховен, Гете и Шиллер. Сначала это была Австрия, потом она стала Германией. Теперь это была Чехословакия с новым названием, и все немцы были изгнаны.

“ Так кому же принадлежит Аксель? - Спросил Пим.

“ Я думаю, только для нас, ” серьезно сказал герр Оллингер. - И мы должны быть осторожны с ним, иначе они заберут его у нас, можете быть уверены.

- У него в комнате женщины, - сказал Пим.

Лицо герра Оллингера порозовело от озорного удовольствия. “Я думаю, что у него есть все женщины Берна”, - согласился он.

Прошло два дня. На третий Пим постучал в дверь Акселя и обнаружил, что тот стоит и курит у открытого окна, а перед ним на подоконнике лежит несколько тяжелых на вид книг. Должно быть, он замерз, но, похоже, ему нужен был свежий воздух, чтобы почитать.

- Пойдем прогуляемся, - смело предложил Пим.

- С моей скоростью?

- Но мы же не можем пойти ко мне, не так ли?

“ Моя натура не терпит многолюдных мест, сэр Магнус. Если мы собираемся идти пешком, лучше держаться подальше от города.

Они одолжили Бастла и побродили с ним по пустой тротуарной дорожке рядом со скаковым полем, пока герр Бастл мочился и отказывался следовать за ними, а Пим изо всех сил высматривал любого, кто был похож на полицейского. В лишенной солнца долине реки зловещими облаками плыл иней, и холод был беспощаден. Аксель, казалось, ничего не замечал. Он попыхивал сигарой, задавая вопросы своим мягким, веселым голосом. "Если он так добирался из Австрии, - подумал Пим, дрожа всем телом, - то, должно быть, на это ушли годы".

“ Как вы добрались до Берна, сэр Магнус? Вы наступали или отступали? - Спросил Аксель.

Никогда не упускавший возможности изобразить себя на новой странице, Пим принялся за работу. И хотя, по своему обыкновению, он постарался улучшить действительность, переставив факты так, чтобы они соответствовали его сложившемуся представлению о самом себе, инстинктивная осторожность, тем не менее, советовала ему сдерживаться. Верно, он наделил себя благородной и эксцентричной матерью, и верно, когда он стал описывать Рика, он наградил его многими качествами, к которым Рик безуспешно стремился, такими как богатство, военные отличия и ежедневный доступ к Высшему обществу в Стране. Но в остальном он был бережлив и насмехался над собой, и когда он дошел до истории Э. Вебера, которую до сих пор никому не рассказывал, Аксель так смеялся, что ему пришлось сесть на скамейку и закурить еще одну сигару, чтобы перевести дух, в то время как Пим смеялся вместе с ним, восхищенный его успехом. И когда он показал ему ее письмо, в котором говорилось: “Неважно. Э. Вебер всегда любит тебя”, он закричал: “Ночмаль! Скажи это снова, сэр Магнус! Я приказываю тебе! И убедись, что на этот раз все будет совершенно по-другому. Ты спал с ней?”

-Конечно.

- Сколько раз? - спросил я.

- Четыре или пять.

“И все это за одну ночь? Ты тигр! Была ли она благодарна?”

- Она была очень, очень опытной.

- Больше, чем твоя Джемайма?

-Ну, почти совсем.

- Больше, чем твоя злая Липси, которая соблазнила тебя, когда ты был еще маленьким мальчиком?

- Ну, Липси училась в своем собственном классе.

Аксель весело хлопнул его по спине. “Сэр Магнус, вы принц, без вопросов. Вы темная лошадка, вы это знаете? Такой хороший мальчик, и все же ты спишь с опасными авантюристками и молодыми английскими аристократами. Я люблю тебя, слышишь меня? Я люблю всех английских аристократов, но тебя больше всего.

Снова идя, Акселю пришлось просунуть руку под руку Пима, чтобы не упасть, и с тех пор он беззастенчиво использовал его в качестве трости. Всю оставшуюся жизнь мы редко ходили каким-либо другим путем.


Где-то в тот вечер под мостом Пим и Аксель нашли пустое кафе, и Аксель настоял на том, чтобы заплатить за две бутылки водки из черного кошелька, который он носил на кожаном ремешке на шее. Где-то по пути домой они договорились, что Аксель и Пим должны начать обучение, которого у них никогда не было, и что они назначат завтрашний день первым днем мира, и что Гриммельсгаузен будет их первым предметом, потому что он учил, что мир - безумное место, и с каждой минутой становится все более безумным, и все, что кажется правильным, почти наверняка неправильно. Они договорились, что Аксель возьмет на себя заботу о разговорном немецком языке Пима и не успокоится, пока тот не овладеет им в совершенстве. Таким образом, за день и вечер Пим стал ногами Акселя, интеллектуальным спутником Акселя и, хотя изначально это не предполагалось, учеником Акселя, поскольку в течение следующих нескольких месяцев он представил Пиму немецкую музу. Если знания Акселя были больше, чем у Пима, его любопытство было не меньшим, а энергия столь же неутомимой. Возможно, возрождая культуру своей страны для невинных людей, он примирялся с ее недавним прошлым.

Что касается Пима, то он наконец-то увидел великолепие королевства, о котором так долго мечтал. Немецкая муза не питала к нему особой симпатии ни тогда, ни позже, несмотря на весь его громкий энтузиазм. Будь она китаянкой, полячкой или индианкой, это не имело бы никакого значения. Суть заключалась в том, что она впервые дала Пиму возможность интеллектуально считать себя джентльменом. И за это Пим был ей бесконечно благодарен. Пожелав Пиму денно и нощно сопровождать Акселя в его исследованиях, она подарила ему мир в его голове, который, по словам Липси, он сможет унести с собой куда угодно. И Липси была права, потому что, когда он отправился на склад в Остринге, где герр Оллингер добыл для него нелегальную ночную работу через коллегу-филантропа, он не пошел пешком и не сел в трамвай, а поехал с Моцартом в его карете в Прагу. Когда он мыл своих слонов по ночам, он терпел унижения солдата Ленца. Когда он сидел в буфете третьего класса, одаривая Элизабет проникновенными взглядами, он представлял себя молодым Вертером, планирующим свой гардероб перед самоубийством. И когда он собрал воедино все свои неудачи и надежды, он смог сравнить свой "Вердеганг" с годами ученичества Вильгельма Мейстера и уже тогда задумал великий автобиографический роман, который показал бы миру, каким благородным и чувствительным парнем он был по сравнению с Риком.

И да, Джек, там были и другие семена, конечно, были: усиленная диета из Гегеля, столько, сколько они оба могли проглотить за раз, всплеск Маркса и Энгельса и злых медведей коммунизма — в конце концов, сказал Аксель, это был первый день мира. “Если мы должны судить о христианстве по страданиям, которые оно принесло человечеству, кто когда-либо был христианином? Мы не приемлем предрассудков, сэр Магнус. Мы верим всему, что читаем, и только потом отвергаем это. Если Гитлер так сильно ненавидел этих парней, то они не могут быть такими уж плохими, говорю я. Вышли Руссо и революционеры, "Капитал", и Антидюринг, и на несколько недель зашло солнце, хотя, клянусь, мы не пришли ни к каким выводам, насколько я помню, за исключением того, что мы были рады, когда все закончилось. И теперь я, честно говоря, сомневаюсь, имело ли значение содержание учения Акселя по сравнению с радостью Пима от того, что он вообще его учил. Важно было то, что Пим был счастлив с того момента, как встал, и до раннего утра следующего дня; и что, когда они наконец легли спать по обе стороны от своего черного радиатора, спя, по выражению Акселя, как Бог во Франции, разум Пима продолжал исследовать мир во сне.

“Аксель заказал замороженное мясо”, - с гордостью сказал однажды Пим фрау Оллингер, нарезая хлеб для семейного фондю.

Фрау Оллингер издала возглас отвращения. “Магнус, что за чушь ты сейчас несешь?”

“Это правда! На сленге немецких солдат так обозначается медаль за русскую кампанию. Он пошел добровольцем из своего спортивного зала. Его отец мог бы найти ему надежную должность во Франции или Бельгии. В Друкпостен, где он мог не высовываться. Аксель ему не позволил. Он хотел быть героем, как его одноклассники”.

Фрау Оллингер была недовольна. “Тогда вам лучше помалкивать о том, где он воевал”, - строго сказала она. “Аксель здесь, чтобы учиться, а не хвастаться”.

“ У него там женщины, ” сказал Пим. - Днем они крадутся вверх по лестнице и визжат, когда он занимается с ними любовью.

“Если они приносят ему счастье и помогают учиться, они желанны. Ты хочешь пригласить свою страстную Джемайму?”

Взбешенный, Пим прошествовал в свою комнату и написал Рику длинное письмо о несправедливости среднестатистического швейцарца в повседневных делах. “Иногда я думаю, что здешний закон исполняет долг ради общей доброты”, - сухо написал он. “Особенно когда дело касается женщин”.

Рик написал в ответ, призывая к целомудрию: “Тебе лучше оставаться Чистой до тех пор, пока ты не сделаешь выбор, предназначенный именно тебе”.

“Дорогая Белинда,

“На данный момент здесь немного неспокойно. Некоторые иностранные студенты в этом доме заходят немного далеко со своими женщинами, и мне пришлось вмешаться, иначе я никогда не закончу свою работу. Возможно, если бы ты придерживался такой же твердой линии с Джем, то в конечном итоге оказал бы ей услугу.

Настал день, когда Аксель заболел. Пим поспешил вернуться из зоопарка, полный забавных историй о его приключениях, и застал его в постели, где он больше всего ненавидел находиться. В его крошечной комнате было густо от сигарного дыма, его светлая голова потемнела от щетины и теней. Поблизости крутилась девушка, но Аксель приказал ей выйти, когда появился Пим.

“Что с ним не так? - спросил я. - Что случилось? - спросил Пим врача герра Оллингера, заглядывая ему через плечо и пытаясь расшифровать рецепт.

“ Что с ним не так, сэр Магнус, так это то, что его разбомбили героические британцы, ” свирепо сказал Аксель с кровати резким незнакомым голосом. “Что с ним не так, так это то, что у него в заднице половина британского снаряда, и ему трудно его выплюнуть”.

Доктор поклялся не просто хранить тайну, но и молчать и, дружески похлопав Пима по плечу, удалился.

“ Может быть, это вы стреляли в меня, сэр Магнус. Вы случайно не приземлились в Нормандии? Может быть, вы возглавили вторжение?

“Я вообще ничего подобного не делал”, - сказал Пим.

Так Пим снова стал ногами Акселя, приносил ему лекарства и сигары, готовил для него и рылся в университетских библиотеках в поисках новых книг, которые он мог бы читать ему вслух.

“Больше никакого Ницше, спасибо, сэр Магнус. Я думаю, мы достаточно знаем об очищающем эффекте насилия. Клейст не так плох, но вы не понимаете его должным образом. Вы должны облаять Клейста. Он был прусским офицером, а не английским героем. Найдите художников ”.

- Какие именно?

Абстракционисты. Декаденты. Евреи. Все, кто был entartet или запрещен. Дай мне отдохнуть от этих сумасшедших писателей”.

Пим посоветовался с фрау Оллингер. “Тогда ты должен спросить у библиотекаря, кто не понравился нацистам, Магнус”, - объяснила она голосом гувернантки.

Библиотекарем был эмигрант, который знал потребности Акселя наизусть. Пим привез Кли и Нольде, Кокошку и Климта, Кандинского и Пикассо. Он поставил их книжки с картинками и каталоги открытыми на каминную полку, чтобы Аксель мог видеть их, не поворачивая головы. Он переворачивал страницы и читал подписи вслух. Когда пришли женщины, Аксель снова отослал их. “За мной ухаживают. Подождите, пока я не поправлюсь”. Пим привел Макса Бекманна. Он привел Стейнлена, затем Шиле и еще раз Шиле. На следующий день сценаристов восстановили в должности. Пим привел Брехта и Цукмайера, Тухольского и Ремарка. Он читал их вслух, часами. “ Музыку, ” скомандовал Аксель. Пим одолжил заводной граммофон герра Оллингера и играл ему Мендельсона и Чайковского, пока Аксель не заснул. Он проснулся в бреду, пот стекал с него дождевыми каплями, пока он описывал отступление по снегу, когда слепые цеплялись за хромых, а кровь застывала в ранах. Он говорил о больнице, двое на койку и мертвых, лежащих на полу. Он попросил воды. Пим принес ее, и Аксель, сильно дрожа, взял стакан обеими руками. Он поднимал стакан, пока у него не замерзли руки, затем рывками опустил голову, пока его губы не коснулись краев. Затем он стал сосать воду, как животное, расплескивая ее, в то время как его воспаленные глаза были настороже. Он подтянул ноги, обмочился и сидел, дрожа и ворча, в кресле, пока Пим менял ему простыни.

“ Кого ты боишься? - Снова спросил Пим. “ Здесь никого нет. Здесь только мы.

“ Тогда я, должно быть, боюсь тебя. Что это за пудель в углу?

- Это герр Бастл, и он чау-чау, а не пудель.

- Я думал, это Дьявол.

До того дня, когда Пим проснулся и обнаружил Акселя, стоящего полностью одетым у его кровати. “Сегодня день рождения Гете, и сейчас четыре часа дня”, - объявил он своим военным голосом. “Мы должны поехать в город и послушать идиота Томаса Манна”.

- Но ты болен.

“Никто из тех, кто встает, не болен. Никто не марширует, кто болен. Одевайтесь”.

“ Манн тоже был в списке запрещенных? - Спросил Пим, натягивая одежду.

- У него так и не получилось.

“Почему он идиот?”

Герр Оллингер снабдил Акселя плащом, который мог бы дважды обернуться вокруг тела, а мистер Сан - широкой черной шляпой. Герр Оллингер подвез их к дверям на своей разбитой машине на два часа раньше, и они заняли свои места в конце зала еще до того, как большой зал заполнился. Когда лекция закончилась, Аксель отвел Пима за кулисы и постучал в дверь гримерки. До сих пор Пиму не нравился Томас Манн. Он находил свою прозу надушенной и громоздкой, хотя ради Акселя старался изо всех сил. Но теперь перед ним стоял Сам Бог, высокий и угловатый, как дядя Мейкпис. “Этот молодой английский аристократ желает пожать вам руку, сэр”, - авторитетно сообщил ему Аксель из-под широкополой шляпы мистера Сана. Томас Манн посмотрел на Пима, затем на Акселя, такого бледного и неземного из-за лихорадки. Томас Манн нахмурился, глядя на ладонь своей правой руки, словно спрашивая себя, выдержит ли она напряжение аристократических объятий. Он протянул руку, и Пим пожал ее, ожидая почувствовать, как гений Манна вливается в него, как один из тех электрических разрядов, которые раньше можно было купить на железнодорожных станциях, — подержи эту ручку и позволь моей энергии оживить тебя. Ничего не произошло, но энтузиазма Акселя хватило им обоим:

“ Ты прикоснулся к нему, сэр Магнус! Ты благословен! Ты бессмертен!

За неделю они скопили достаточно денег, чтобы съездить в Давос и посетить храм больных душ Манна. Они отправились в туалет: Пим стоял, а Аксель в берете терпеливо сидел на сиденье. Кондуктор постучал в дверь и крикнул, “Alle Billette, bitte”; Аксель по-девичьи взвизгнула от дискомфорта и просунула их единственный билет под дверь. Пим ждал, не сводя глаз с теней от ног кондуктора. Он почувствовал, как кондуктор наклонился, услышал, как тот крякнул, выпрямляясь. Он услышал щелчок, который показался ему таким, словно у него самого сдали нервы, когда билет снова появился под дверью с пробитой в нем дыркой. Тени двинулись дальше. "Вот как ты сюда добрался", - с восхищением подумал Пим, когда они молча пожали друг другу руки. "Вот какими хитростями ты добрался до Швейцарии". В тот вечер в Давосе Аксель рассказал Пиму все о своем кошмарном путешествии из Карлсбада в Берн. Пим почувствовал себя таким гордым и богатым, что решил, что Томас Манн - лучший писатель в мире.

“Дорогой отец”, — ликующе написал он, как только вернулся на чердак, — “Сейчас я провожу здесь по-настоящему волшебное время и получаю первоклассные инструкции. Я не могу выразить вам, как сильно мне не хватает вашего мирского совета и как я благодарен вам за вашу мудрость, отправившую меня учиться в Швейцарию. Сегодня я познакомился с юристами, которые, похоже, действительно знают жизнь во всех ее аспектах, и я уверен, что они помогут мне в продвижении по карьерной лестнице ”.

“Дорогая Белинда,

“Теперь, когда я настоял на своем, все стало намного лучше”.

Тем временем был старый добрый ты, не так ли, Джек? Джек, другой герой войны, Джек с другой стороны моей головы. Я опишу вам, кем вы были, потому что я не думаю, что мы больше знаем одного и того же человека. Я опишу, кем ты был для меня и что я сделал для тебя, и, насколько смогу, почему, потому что опять же я сомневаюсь, разделяем ли мы одинаковую интерпретацию событий и личностей. Я очень в этом сомневаюсь. Для Джека Пим был просто еще одним малышом Джо, еще одним пополнением в его формирующейся частной армии, не сломленным и уж точно не обученным, но с недоуздком, уже красиво надетым на шею, и готовым далеко пробежать за свой кусок сахара. Вы, вероятно, не помните — почему вы должны помнить?—как вы подцепили его или делали ему предложения. Все, что ты знал, это то, что он был тем типом, который нравился Фирме, и тебе тоже, и какой-то части меня тоже. Невысокий сзади и с боков, говорит на королевском английском, приличный лингвист, хорошая государственная школа в сельской местности. Игрок в игры, понимает дисциплину. Не артистичный парень, и уж точно не один из ваших сверхинтеллектуальных типов. Уравновешенный, один из нас. Состоятельный, но не слишком знатный, отец какого—то мелкого магната - как типично, что ты так и не удосужился проверить Рика. И где еще вам следует встретиться с этим образцом людей завтрашнего дня, как не в английской церкви, где флаг Святого Георгия победоносно развевается на нейтральном швейцарском ветру?

Как долго ты выслеживал Пима, я не знаю. Держу пари, ты тоже. Вы сказали, что вам понравилось, как он прочитал Урок, так что вы, должно быть, положили на него глаз по крайней мере до Рождества, потому что это был текст для раннего Адвента. Вы, казалось, удивились, когда он сказал вам, что учится в университете, так что я предполагаю, что ваши первые запросы были сделаны до того, как он туда поступил, и вы их не дополнили. Это было на Рождество, после заутрени, когда Пим впервые пожал тебе руку. Церковная паперть была похожа на переполненный лифт: все гремели зонтиками и издавали отрывистые английские звуки, а дети-дипломаты забрасывали друг друга снежками на улице. Пим был одет в свой пиджак от Э. Вебера, а ты, Джек, ты был твидовой, неприступной английской горой двадцати четырех лет. С точки зрения войны и мира, семь лет, разделявшие нас, были поколением, скорее двумя. Во многом так же, как это было с Акселем, на самом деле; вы оба опередили меня в те решающие годы и опережаете до сих пор.

Ты знаешь, что еще на тебе было надето, кроме твоего хорошего коричневого костюма? Твой галстук-бабочка. Гарцующие сереброкрылые кони и коронованные Британии на бордовом поле, поздравляю. Вы никогда не говорили мне, где вы были для этого, но реальность, какой я ее теперь знаю, не менее впечатляюща, чем мои фантазии: с партизанами в Югославии и Сопротивлением в Чехословакии, в тылу с группой Дальнего действия в пустыне в Африке и даже, если я правильно помню, на Крите. Ты на дюйм выше меня, но я помню, как будто это было вчера, как, когда Пим схватил твою большую сухую руку, этот Воздушный галстук посмотрел ему в глаза. Он поднял голову, он увидел твою каменную челюсть и твои голубые глаза — свирепые кустистые брови даже тогда — и он понял, что стоит лицом к лицу с персонажем, которым он должен был стать во всех своих школах и которым иногда в его воображении становился: английский храбрец с прямой спиной из офицерского сословия, тот, кто сохраняет голову, когда все вокруг теряют ее. Вы пожелали ему Счастливого Рождества, и когда вы назвали свое имя, он подумал, что это своего рода обычная шутка по поводу Рождества: вы — Доброе Товарищество, а я буду Братством.

“Нет, нет, старина, это реально”, - настаивал ты со смехом. “Зачем такому хорошему парню, как я, использовать вымышленное имя?”

В самом деле, почему, если у вас было дипломатическое прикрытие? Вы пригласили его на бокал шерри завтра перед обедом, в День Подарков, и сказали, что отправили бы ему приглашение, если бы знали его адрес, что было умно с вашей стороны, потому что, конечно, вы его прекрасно знали: адрес, дату рождения, образование и всю прочую ерунду, которая, как мы воображаем, дает нам преимущество над теми, кого мы стремимся заполучить. А потом ты сделал забавную вещь. Ты достал из кармана пригласительный билет и на битком набитом крыльце, пока все продолжали гав-гав-гав, развернул Пима и, прижимая его спиной к себе, написал его имя вдоль средней строки и вручил ему: “Капитан и миссис Джек Бразерхуд имеют удовольствие”. Вы вычеркнули “Ответное приглашение”, чтобы подчеркнуть, что сделка заключена, и вы вычеркнули “Капитана”, чтобы показать, какими приятелями мы были. “Если хочешь остаться, можешь помочь нам доесть холодную индейку. Грубая одежда”, - добавила ты. Пим смотрел, как ты удаляешься под дождем, точно так же, как знал, что ты выдержал перестрелку на всех полях сражений, где одержал победу в одиночку над Джерри, в то время как Пим не сделал ничего храбрее, чем вырезал инициалы Сефтона Бойда на стене туалета для персонала.

На следующий день он точно явился в ваш маленький дипломатический домик и, нажимая на звонок, прочитал вашу визитную карточку в рамке над панелью. “Капитан Дж. Бразерхуд, помощник паспортиста, посольство Великобритании в Берне”. Возможно, вы помните, что в те дни вы были женаты на Фелисити. Адриану было шесть месяцев. Пим часами играл с ним, чтобы произвести на вас впечатление, и эта привычка вскоре стала характерной чертой его общения с молодыми представителями вашей профессии. Ты расспрашивал его в совершенно приятной манере, и на том месте, где ты остановился, Фелисити в роли доброй индианки из Секретной службы взяла верх, да простит ее Бог: “Но какие у тебя друзья, Магнус, тебе, должно быть, здесь так одиноко?” - воскликнула она. - Чем ты занимаешься для развлечения, Магнус? И было ли что—нибудь во внеклассной жизни в университете, например, - спросила она, — политические группы и так далее? Или все это было немного плоским и унылым, как в остальном Берне? Пим вовсе не находил Берна плоским или унылым, но ради Фелисити притворился, что находил. По хронологии, дружбе Пима с Акселем было уже двенадцать часов, но он не задумывался о нем — зачем ему это, если он был так занят тем, чтобы произвести на вас обоих впечатление самим собой?

Я помню, как спросил, с какой толпой вы сражались, сэр, ожидая, что вы скажете “Пятая воздушно-десантная” или “Винтовки артистов”, чтобы я мог выглядеть соответственно благоговейно. Вместо этого вы стали немного грубоватыми и сказали: “Общий список”. Теперь я знаю, что вы использовали двойные стандарты дипломатического прикрытия: вы хотели, чтобы оно прикрывало вас, но вы также хотели, чтобы Пим видел это насквозь. Вы хотели, чтобы он знал, что вы нерегулярный гражданин, а не один из этих маленьких интеллектуальных понтов из Министерства иностранных дел, как вы их называете. Вы спросили его, ездил ли он по стране, и предположили, что в тех случаях, когда вы совершаете официальную поездку на машине куда-нибудь, он, возможно, хотел бы подняться на борт и развлечься с другой стороны. Мы вдвоем надели ботинки и отправились на то, что вы называете "тусовкой", то есть форсированным маршем через леса Эльфенау. В ходе этого ты сказал Пиму, что ему не обязательно называть тебя “сэр”, а когда мы вернулись, Фелисити уже покормила Адриана, и там сидел пожилой ухмыляющийся мужчина и разговаривал с ней. Вы представили его как Сэнди из посольства, и Пим почувствовал, что вы коллеги и смутно догадался, что Сэнди - ваш босс. Теперь я знаю, что он был начальником вашего участка, а вы - его вторым номером, и что он выполнял свою стандартную задачу по осмотру собственности, прежде чем позволить вам купить себе дорогу дальше. Но в то время Пим думал о Сэнди как о директоре, а о тебе как о заведующей классом, и ты бы не стал этого не одобрять.

“ Кстати, насколько хорош твой немецкий? - Спросил Сэнди Пима, ухмыляясь, пока мы втроем жевали пирожки с мясом Фелисити. - Трудновато здесь учиться, не правда ли, со всем этим швейцарским диалектом?

“Магнус знает довольно много университетских эмигрантов”, - объяснил ты мне, подчеркивая выгодную позицию. Сэнди глупо рассмеялся и хлопнул себя по колену.

“ А он знает, хотя бы знает? Держу пари, что среди этой толпы есть несколько странных персонажей!”

“Он, вероятно, мог бы многое рассказать нам и о них, не так ли, Магнус?” ты сказал.

“ Ты бы не возражал? - Язвительно спросила Сэнди, все еще ухмыляясь.

- А почему я должен? - спросил Пим.

Сэнди ловко вытянула карту. Он чувствовал, что Пиму нравится принимать поспешные решения на глазах у людей, и использовал это знание, чтобы заставить его взять на себя обязательства прежде, чем тот поймет, на что идет.

“ Никаких возвышенных угрызений совести по поводу святости академических занятий или чего-то в этом роде? Сэнди настаивала.

“ Ни в коем случае, - смело ответил Пим. - Нет, если это ради моей страны, - и был вознагражден улыбкой Фелисити.

Какую версию самого себя представил Пим в тот день и с чем ему пришлось жить в последующие месяцы, я не помню, а это значит, что она, должно быть, была довольно сдержанной, без тех неловких сюжетных моментов, за которые слишком часто приходилось расплачиваться позже. Как мог, он дал вам то, что, по его мнению, вы искали. Он был достаточно благоразумен, чтобы не признаваться, что зарабатывает деньги, что вас вполне устраивало, поскольку вы уже знали, что он работал “по—черному”, как это называют немцы, то есть нелегально и по ночам. Проницательный парень, подумали вы; находчивый; не гнушается небольшого воровства. Он преуменьшал семейную жизнь с Оллинджерами, поскольку доверенные родители подрывали его представление о себе как о взрослом изгнаннике. Когда вы спросили его, знает ли он каких—нибудь девушек - тень гомосексуализма, он один из них?Пим сразу понял намек и сплел безобидную фантазию об итальянской красавице по имени Мария, с которой он познакомился в клубе "Космо" и которой был увлечен, но только как временной заменой своей постоянной подруге Джемайме, вернувшейся в Англию.

“Какая Джемайма?” - спросили вы, и Пим ответил "Сефтон Бойд", что вызвало слышимый вздох социального удовлетворения. Настоящая Мария действительно существовала и была действительно красива, но обожание Пима ею было личным для него самого, поскольку он никогда с ней не разговаривал.

“Космо”? - переспросили вы. “Не думаю, что я слышал о таком. А ты, Сэнди?”

“ Не могу сказать, что слышал, старина. По-моему, звучит подозрительно.

Пим объяснил, что Cosmo - это что-то вроде политического форума для иностранцев, а Мария была кем-то вроде его руководителя, вроде казначея.

- Какой-нибудь особый цвет лица? - Спросила Сэнди.

“Ну, она темноволосая”, - простодушно сказал Пим, и ты, Фелисити и Сэнди все смеялись и смеялись, как Маленькая Одри, а Фелисити заметила, что совершенно ясно, какова политика Магнуса. После этого ни одна встреча не обходилась без того, чтобы кто-нибудь не поинтересовался цветом лица Марии, и все смеялись над таким удивительно здоровым недоразумением. Был уже вечер, когда Пим вышел из вашего дома, и вы подарили ему бутылку виски из беспошлинной торговли, чтобы не замерз. В те дни это стоило фирме, я думаю, около пяти шиллингов. Вы предложили отвезти его домой, но он сказал, что любит ходить пешком, тем самым заработав дополнительные очки Брауни. И он пошел пешком, в прямом эфире. Он прыгал, смеялся, обнимал свою бутылку и самого себя; он не чувствовал себя таким благословенным за все свои семнадцать лет. За одно Рождество Бог наградил его двумя святыми. Один был в бегах и не мог ходить, другой был красивым английским военачальником, который подавал херес в День Подарков и никогда в жизни не сомневался. Оба восхищались им, обоим нравились его шутки и его голоса, оба стремились занять пустые места в его сердце. Взамен он придавал каждому человеку характер, который, казалось, он искал. Он так и не принял решения держать их в секрете друг от друга. Пусть каждая будет хозяйкой, которая хранит дом другой в неприкосновенности, подумал Пим. Если он вообще думал.

“ У кого ты это украл, сэр Магнус? - Спросил Аксель на своем обычном английском, с любопытством разглядывая этикетку.

“ Капеллан, - ответил Пим, ни секунды не колеблясь. “ Он потрясающий парень. Бывший военный. Я его не крал. Вообще-то, он подарил его мне. Бесплатная бутылка для постоянных посетителей. Они, конечно, получают его по дипломатическим расценкам. Им не нужно платить, как в магазинах.

- Он ведь не предлагал тебе еще и сигареты? - спросил Аксель.

- С какой стати ему это делать?

- Плитку шоколада на ночь с твоей сестрой?

- У меня нет сестры.

“ Хорошо. Тогда давай выпьем за это.

Ты помнишь наши поездки на машине, Джек? Я начинаю думать, что помнишь. Вы когда-нибудь задумывались, как нашим предшественникам удавалось управлять своими агентами в дни, предшествовавшие автомобилю? Наша первая поездка пришлась как нельзя кстати. У вас было свидание в Лозанне. Вам потребуется три часа. Вы не объяснили, почему вам понадобилось три часа в Лозанне, хотя могли бы рассказать мне любую легенду под прикрытием the sun. Еще раз оглядываясь назад, я понимаю, что вы намеренно посвящали меня в секретность вашей работы, не сообщая, в чем заключалась эта работа. В тот раз вы ничего не спросили у Пима. Вы налаживали близость. Максимум, что вы сделали, это назначили ему встречу и запасной вариант и посмотрели, справится ли он с ними. “Послушай, вполне возможно, что мне придется сделать еще один звонок. Если в три часа меня не будет возле отеля "Дора", будь у западной части главного почтамта в три двадцать. Пим не очень хорошо разбирался в востоке и западе, но он расспросил около шести человек, пока один из них не ответил ему правильно, и он сделал запасной вариант ровно в три двадцать, даже если у него отлегло от сердца. Ты объехал площадь, и во второй раз, продолжив движение, ты толкнул дверь, и Пим запрыгнул внутрь, как солдат ВДВ, чтобы показать тебе, на что он способен.

“Я разговаривал с Сэнди”, - сказал ты, когда мы ехали в Женеву неделю спустя. “Он хочет, чтобы ты выполнил для него работу. Не возражаешь?”

- Конечно, нет.

- Ты хорошо разбираешься в переводах?

- Какого рода?

- Ты можешь держать рот на замке?

- Думаю, да.

Вы назвали ему его первую цель на сегодняшний вечер: “Время от времени мы получаем техническую информацию. В основном о забавных маленьких швейцарских фирмах, которые производят то, что нам не очень нравится. Неприятные вещи, которые взрываются ”, - добавила ты с улыбкой. “Это не совсем секрет, но мы нанимаем в посольстве много местной рабочей силы, поэтому предпочли бы, чтобы этим занимался кто-то посторонний. Предпочтительно британец. Кто-то, кому мы доверяем. Ты играешь?”

-Конечно.

“ Мы платим. Немного, но на это можно время от времени ужинать с Марией. Что слышно о Джемайме в последнее время?

- С Джемом все в порядке, спасибо.

Пиму никогда в жизни не было так страшно. Ты вручил ему конверт, он положил его в карман, ты одарил его своим взглядом Мастера Интриги и сказал: “Удачи, старина” — Да, Джек, ты это сделал! Мы поговорили друг с другом в таком духе — и Пим пошел домой, столько раз перекладывая этот проклятый конверт из одного кармана в другой, что, должно быть, выглядел как букмекер в бегах. И что в нем было? Не говори мне, я скажу тебе: мусор. Ксерокопированный мусор из устаревших каталогов вооружений. Ты охотился за душой Пима, а не за жалким переводом. Конверт он тоже терял раз шесть у себя на чердаке. Под кроватью, под матрасом, за зеркалом, в дымоходе. Он перевел его содержимое за несколько часов, о которых даже Аксель не подозревал. Вы заплатили Пиму двадцать франков. Технический словарь стоил двадцать пять долларов, но он знал, что джентльмены не упоминают о подобных вещах, даже если чеки Рика, если они вообще приходили, имели тенденцию заканчиваться неудачей.

“Ты недавно был в Космо-клубе?” - Небрежно поинтересовался ты, когда мы направлялись в Цюрих, где, по твоим словам, тебе нужно повидаться с человеком по поводу собаки. Пим признался, что нет. С Акселем и Джеком Бразерхудом в качестве своего космоса, кому нужен еще один?

Мне говорили, что некоторые люди, которые там бывают, немного откровенны. Ничего не имею против Марии, имейте в виду. У этих нарядов всегда широкий спектр. Часть демократии. Все равно было бы неплохо, если бы вы присмотрелись повнимательнее”, - сказали вы. “Не выпячивайся. Если они ожидают, что вы будете левшой, позвольте им думать, что вы один из них. Если они ищут правоцентристского британца, дайте им одного. Если необходимо, дайте им обоих. Но не перегибай палку. Мы не хотим, чтобы у тебя были проблемы со швейцарцами. Есть там еще британцы, кроме тебя?”

- Есть пара шотландских студентов-медиков, но они сказали мне, что приходят за девочками.

“Несколько имен не помешали бы”, - сказали вы.

Оглядываясь назад, на тот единственный разговор, я понимаю, что Пим больше не был Пимом. Он был нашим человеком в Cosmo, не используйте телефоны для чего-либо деликатного. Он был символическим агентом, находящимся в полубессознательном состоянии, что является нашим милым способом сказать, что он как бы наполовину знает, что он как бы делает и как бы зачем. Ему было семнадцать лет, и если ты ему срочно понадобишься, он должен был позвонить Фелисити и сказать, что его дядя в городе. Если бы он был вам нужен, вы позвонили бы Оллингерам из телефонной будки и сказали, что вы Мак из Бирмингема, проездом. В противном случае это была встреча за встречей, а это значит, что мы всегда назначаем следующую встречу на эту. Плыви, Магнус, ты сказал. Залезай туда и будь самим собой, Магнус. Держи ухо востро, посмотрим, что всплывет, но, ради Бога, не втягивай нас в неприятности со швейцарцами. И вот тебе алименты за следующий месяц, Магнус. И Сэнди шлет тебе привет. Говорю тебе, Джек: мы пожинаем то, что посеяли, даже если урожай растет тридцать пять лет.


Секретарем Cosmo была безвкусная румынская роялистка по имени Анка, которая беспричинно плакала на лекциях. Она была долговязой и дикой и ходила с вывернутыми наизнанку запястьями, и когда Пим остановил ее в коридоре, она нахмурилась на него красными глазами и сказала, чтобы он уходил, потому что у нее болит голова. Но Пим занимался шпионским делом и не терпел отказа.

“Я подумываю о создании информационного бюллетеня Cosmo”, - объявил он. “Я подумал, что мы могли бы включить в него материалы от каждой группы”.

“У Cosmo нет групп. Cosmo не нужна рассылка новостей. Ты глупый. Уходи”.

Пим последовал за Анкой в крошечный офис, который был ее логовом.

“Все, что мне нужно, - это список участников”, - сказал он. “Если у меня будет список членов клуба, я могу разослать циркуляр и выяснить, кто заинтересован”.

“Почему бы тебе не прийти на следующую встречу и не спросить их?” - Сказала Анка, садясь и обхватывая голову руками, как будто ее вот-вот стошнит.

“Не все приходят на собрания. Я хочу протестировать все оттенки. Так демократичнее”.

“Ничто не демократично”, - сказала Анка. “Это все иллюзия”.

“ Он англичанин, - объяснила она себе вслух, выдвигая ящик стола и начиная рыться в его хаотичном содержимом. “Что англичанин знает об иллюзиях?” Спросила она у какого-то частного исповедника. “Он сумасшедший”. Она протянула ему грязный листок с именами и адресами. Позже выяснилось, что большинство из них были написаны с ошибками.

“Дорогой отец” взволнованно написал Пим: “Несмотря на мою молодость, я добился здесь одного или двух потрясающих успехов, и, как я понимаю, швейцарцы рассматривают возможность предложить мне какую—нибудь академическую награду”.


“Я люблю тебя”, — написал он Белинде, — “Я никогда никому раньше этого не писал”.

Сейчас ночь. Это самая темная зима в Берне. Город больше никогда не увидит дня. Удушливый коричневый туман стелется по мокрой брусчатке Херренгассе, и добрые швейцарцы послушно спешат сквозь него, как резервисты, направляющиеся на фронт. Но Пим и Джек Бразерхуд уютно устроились в уголке своего маленького ресторанчика, и Сэнди передал им свою особенную любовь вместе с самыми теплыми поздравлениями. Это первый раз, когда агент и контролер обедают вместе на публике в городе, в котором они находятся. Была согласована оригинальная история прикрытия на случай случайной встречи. Джек назначил себя секретарем Англо-швейцарского христианского общества при посольстве и желает привлечь представителей университета. Что может быть естественнее, чем обратиться к Магнусу, которого он знает по английской церкви? Для еще большего прикрытия он привел прелестную Венди, которая работает в канцелярии, у нее медовые волосы и хорошее происхождение, а верхняя губа слегка, но заметно выпячена, как будто она постоянно задувает свечу чуть ниже подбородка. Венди одинаково любит обоих мужчин; она естественна и спонтанна в прикосновениях, у нее неглубокая, не пугающая грудь. Когда Пим заканчивает описывать, как он совершил свой великий переворот, Венди не может удержаться, чтобы не провести рукой по его щеке и не сказать: “Боже, Магнус, это было так смело. Я имею в виду, изумительный. Разве Джемайма не гордилась бы, если бы ей позволили узнать. Ты так не думаешь, Джек? Но все это очень тихо, мягким голосом, которому даже самые упрямые лошади должны научиться, прежде чем их выпустят из загона. И подошла совсем близко к Джеку со своими волосами, чтобы заговорить с ним.

“Ты проделал чертовски хорошую работу”, - говорит бразерхуд со своей военной улыбкой. “Черч должен гордиться тобой”, - добавляет он, обращаясь прямо к своему агенту. Они пьют за хорошую работу Пима на благо церкви.

Настало время кофе, и Братство достало из одного кармана пиджака конверт, а из другого - очки в стальной оправе в форме полумесяца, которые придают таинственно-конечную властность его мужественному британскому лицу. На этот раз не алименты, потому что алименты приходят в белом конверте без пометки "вода", а не в таком мышино-коричневом, как этот. Он не передает его Пиму, а открывает сам на виду у всех, кому не терпится посмотреть, и просит у Венди карандаш, дорогая, твой блестящий золотой, только не говори мне, как ты его заработала . И Венди говорит: “Для тебя, дорогой, все, что угодно”, - и вкладывает это в его сложенные чашечкой ладони, которые сжимают ее. Джек расстилает газету перед собой.

“Просто хочу проверить несколько из этих адресов”, - говорит он. “Не хочу начинать рассылку литературы, пока не будем уверены. Хорошо?”

“Хорошо” означает: Вы расшифровали этот блестящий двойной смысл?

Пим говорит, что все в порядке, и Венди с любовью проводит ногтем по списку, останавливаясь на одном или двух счастливых именах, отмеченных галочками и крестиками.

“Только, похоже, один или два участника нашего хора были излишне скромны в своих личных данных. Почти так же, как если бы они хотели спрятать свои огни под спудом”, - говорит Brotherhood.

“Я действительно не смотрел”, - говорит Пим.

Братство понижает голос. “ И ты не должен. Это наша работа.

“Мы нигде не могли найти твою прекрасную Марию ”, - говорит Венди, ужасно разочарованная. - Что ты с ней сделал? - спросил я.

“Боюсь, она вернулась в Италию”, - говорит Пим.

“ Ты не ищешь замену, Магнус, не так ли, дорогой? - говорит Венди, и все громко смеются, громче всех Пим, хотя он отдал бы остаток своей жизни только за вид одной из ее грудей.

Brotherhood упоминает имена, у которых нет адресов. Пим не может помочь ни с одним из них, не может указать им лица, не может дать описания персонажей. При других обстоятельствах он бы с удовольствием что-нибудь придумал, но у Brotherhood неудобный способ узнавать ответы до того, как он задаст вопросы, и Пим постепенно привыкает к этому. Венди снова наполняет бокалы мужчин и оставляет остатки себе. Братство переходит по адресам, у которых нет названий.

“А.Х.”, - говорит он небрежно. “Звонишь в колокольчик? А.Х.?”

Пим признается, что это не так. “Я действительно еще не побывал на достаточном количестве встреч”, - извиняющимся тоном говорит он. “У меня была довольно тяжелая работа перед экзаменами”.

Братство все еще улыбается, все еще совершенно расслаблено. Знает ли он, что Пим не сдает экзамены? Пим замечает, что карандаш Венди почти исчез в его сжатом кулаке. Его острый конец выглядывает из него, как крошечный пистолетный ствол.

“Подумай немного”, - предлагает Brotherhood. И повторяет это снова, медленно произнося одними губами, как пароль: “А.—Х.”

“Возможно, это А.Х. кто-то другой”, - говорит Пим. “А. Х. Смит. Schmidt. Я мог бы найти способ спросить, если хочешь. На самом деле все совершенно открыто”.

Венди застыла так, как застывают на вечеринках, когда смолкает музыка. Ее улыбка застыла вместе с ней. Венди владеет искусством личного секретаря скрывать свою личность до тех пор, пока это не потребуется, и что-то подсказывает ей, что в данный момент это не требуется. Официант убирает тарелки. Кулак Братства прикрывает газету, так что совершенно случайно прохожий не видит имен.

“ Вам поможет, если я скажу вам, что А.Х., кто бы он ни был — или она— проживает по определенному адресу на Ленггассе. Или говорит, что проживает. Позаботься об Оллингере. Это ведь и твое дело, не так ли?

“А, ты имеешь в виду Акселя”, - говорит Пим.


Где-то пропел петух, но Пим этого не услышал. В ушах у него шумел водопад, сердце разрывалось от чувства праведного долга. Он был в гримерке Рика и искал способ вернуть любовь, которую тот отдал неправому делу. Он был в туалете для персонала, расправляясь ножом с самым классным мальчиком в школе. Были истории, которые Аксель рассказывал ему, когда он был в бреду и расплескивал питьевую воду обеими руками. Это были истории, которые он рассказывал ему в Давосе, когда они посещали санаторий Томаса Манна. Это были крохи, которые он собирал для себя во время периодических профилактических осмотров комнаты Акселя. И была умная подсказка Brotherhood, которая вытянула из него то, о чем он и не подозревал. По его словам, отец Акселя воевал в составе бригады Тельмана в Испании. Он был социал-демократом старого образца, так что ему повезло умереть до того, как нацисты смогли его арестовать.

- Значит, он Левша?

- Он мертв.

- Я имел в виду сына.

“Ну, не совсем, не то, что он сказал. Он просто наверстывает упущенное в своем образовании. Он не связан обязательствами”.

Бразерхуд нахмурил брови и вписал карандашом “Тельман” в список своего хора. Мать Акселя была католичкой, но его отец был членом антикатолического движения "Лос фон Ром", которое было лютеранским, сказал Пим. Его мать потеряла право на исповедь, потому что вышла замуж за протестанта.

“И социалист”, - вполголоса напомнил Brotherhood Пиму, когда тот писал.

В спортзале все друзья Акселя хотели летать на самолетах против Англии, но приезжие вербовщики убедили Акселя пойти добровольцем в армию. Он был направлен в Россию, взят в плен и бежал, но когда союзники вторглись во Францию, его отозвали сражаться в Нормандию, где он был ранен в позвоночник и бедро.

- Он рассказывал вам, как ему удалось сбежать от русских? Вмешалось Братство.

- Он сказал, что шел пешком.

“Как будто он пешком добрался до Швейцарии”, - сказал Бразерхуд с жесткой улыбкой, и Пим начал видеть закономерность, о которой он не думал, пока Бразерхуд не предложил это.

-Как долго он там пробыл?

“Я не знаю. Но все равно достаточно долго, чтобы выучить русский. У него в комнате есть книги на кириллице”.

Вернувшись в Германию, он заболел от полученных ран, но как только поправился настолько, что смог ходить, его отправили сражаться с американцами. Его снова ранили и отправили обратно в Карлсбад, где его мать слегла с желтухой, поэтому он посадил ее на телегу с ее пожитками и отвез в Дрезден, прекрасный город, который союзники недавно полностью разбомбили. Он отвез свою мать в район, где собрались силезские беженцы, но вскоре после того, как он привез ее туда, она умерла, так что он остался один. К этому времени у Пима закружилась голова. Цвета на стене позади главы Brotherhood сливались и смещались. Это не я. Это я. Я выполняю свой долг перед своей страной. Аксель, помоги мне.

“Отлично, сейчас мирное время. Сорок пять. Чем он занимается?”

“Убирается из Советской Зоны”.

-Почему? -спросиля.

“Он боялся, что русские найдут его и снова посадят в тюрьму. Они ему не нравились, и ему не нравилась тюрьма, и ему не нравилось, как коммунисты захватывают Восточную Германию”.

“ Пока хорошая история. Что он с этим делает?

- Он сжигает свою платежную книжку и покупает другую.

- Откуда? - спросил я.

“ Солдат, которого он встретил в Карлсбаде. Человек, приехавший из Мюнхена и очень похожий на него. Он сказал, что в 1945 году в Германии все равно никто не был похож на свою фотографию”.

- Почему этот любезный солдат не захотел забрать свои документы?

- Он хотел остаться на Востоке.

-Почему? -спросиля.

- Аксель не знал.

- Немного тонковато, не правда ли?

- Полагаю, что так.

“Мы идем дальше”.

“Он сел на поезд для репатриации в Мюнхен, и все шло нормально, пока он не добрался до другого конца, когда американцы стащили его прямо с поезда, посадили в тюрьму и избили”.

-Зачем они это сделали? - спросил я.

“ Это из-за его документов. Он купил документы человека, находящегося в розыске. Он только что полностью угодил в ловушку.

“Если, конечно, это не были его собственные бумаги, и он их ни у кого не покупал”, - предположил бразерхуд, снова записывая. “Извини, старина. Не хотел разрушать твои иллюзии. Боюсь, так устроен мир. Сколько он отсидел?

“Я не знаю. Он снова заболел, его положили в больницу, а оттуда он сбежал”.

“ Должен сказать, он неплохо умеет убегать. Вы говорите, он пришел сюда пешком?

“Ну, ходил пешком и досаждал поездам. Ему пришлось укоротить одну ногу. Это сделали немцы. После того, как он вернулся из России. Вот почему он хромает. Мне следовало сказать это раньше. Я имею в виду, что даже на поезде это была настоящая прогулка. Мюнхен - Австрия, затем Австрия, ночью через границу в Швейцарию. Потом в Остермундиген.

- Куда? - спросиля.

“ Там у герра Оллингера фабрика. Пим услышал, как он пытается оправдаться. “ Видите ли, у него вообще нет никаких документов. Он уничтожил свой собственный в Карлсбаде. Американцы сохранили те, которые он купил, и он не может найти никого, кто дал бы ему новый набор. Тем временем он все еще находится в списке разыскиваемых союзниками. Он говорит, что признался бы во всем, о чем просили американцы, если бы только знал, что он якобы сделал не так. Но он этого не сделал, и они продолжали избивать его”.

“Это я тоже слышал раньше”, - пробормотал Бразерхуд, снова что-то записывая. “Как он проводит здесь свои дни, Магнус? Кто его приятели?”

Слишком, слишком поздно голоса стали нашептывать Пиму предостережение.

- Он боится выходить на улицу, опасаясь, что Фремденполиция его арестует. Если он едет в город, то берет напрокат большую шляпу. Это касается не только Федеральной полиции. Если бы обычные швейцарцы знали о нем, они бы тоже донесли на него. Он говорит, что они так делают. Это национальный вид спорта. Он говорит, что они делают это из зависти и называют это гражданственностью. Это всего лишь домашние сплетни, которые я тебе рассказываю.

- Жаль, что вы не рассказали нам об этом раньше.

“ Это ничего не значило. Тебя это не интересовало. Герр Оллингер рассказал мне большую часть. Он все время сплетничает.

Машина Бразерхуда стояла снаружи. В ней сидели мужчина и мальчик, но Бразерхуд никуда не поехал. Венди ушла домой. Бразерхуд спросил о политике Акселя. Пим сказал, что Аксель презирал устоявшиеся взгляды. Братство сказало: “Опиши”. Он больше не писал, и его голова неподвижно торчала в оконной раме. Пим сказал, что Аксель однажды заметил, что боль демократична.

“ Читательские привычки? - спросил Бразерхуд.

“ Ну, на самом деле, все. Все, чего ему не хватало на войне. Он много печатает. В основном по ночам.

- Что он печатает? - спросил я.

- Он говорит, что это книга.

- Что он читает? - спросил я.

“ Ну, все. Иногда, когда он болеет, я беру для него книги в библиотеке.

- От своего имени?

-Да.

“ Это немного опрометчиво. Что ты получишь?

“Весь спектр”.

-Опиши.

Пим описал и неизбежно перешел к Марксу, Энгельсу и "плохим медведям", и Братство записало их всех, спросив его, кем был Дюринг, когда тот был дома.

Братство поинтересовалось привычками Акселя. Пим сказал, что тот любит сигары и водку, а иногда и кирш. Он не упомянул виски.

Brotherhood спросили о сексуальной жизни Акселя. Отбросив свои собственные ограничения в этом отношении, Пим заявил, что она неоднозначная.

- Опиши, - снова попросил Бразерхуд.

Пим старался изо всех сил, хотя знал о сексуальности Акселя еще меньше, чем о своей собственной, за исключением того, что, какую бы форму она ни принимала, в отличие от Пима, он с этим смирился.

“ У него иногда бывают женщины, ” укоризненно сказал Пим, как будто это было чем-то таким, что делали все мы. “Обычно это какая-нибудь условная красотка из "Космо", которая готовит для него или убирает его комнату. Он называет их своими Мартами. Сначала я подумала, что он имеет в виду мученицу”.

“Дорогой отец”, — написал Пим той ночью, одинокий и несчастный, у себя на чердаке. — “Я в полном порядке, и моя голова гудит от всех семинаров и лекций, хотя я ужасно скучаю по тебе, как никогда. Однако одна плохая вещь заключается в том, что у меня был приятель, который недавно меня подвел ”.

Как Пим любил Акселя в последующие недели! День или около того, это правда, он не подходил к нему близко, так сильно он на него обижался. Его возмущало все, что было в нем, каждое движение по ту сторону радиатора. Он покровительствует мне. Он насмехается над моим невежеством, не уважая мои сильные стороны. Он высокомерный немец худшего сорта, и Джек прав, что не спускает с него глаз. Пима возмутило полученное им письмо "Герр Аксель заботится об Оллингере". Его больше, чем когда-либо, возмущали Марты, которые на цыпочках, как застенчивые ученики, поднимались по лестнице в святилище великого мыслителя и снова спускались два часа спустя. Он распутник. Он неестественен. Он кружит им головы точно так же, как пытался кружить мне. Он старательно вел журнал этих событий, чтобы передать Братству на их следующей встрече. Он также проводил много времени в буфете третьего класса, надевая свой затуманенный вид ради Элизабет. Но эти упражнения в раздевании не продлились долго, и очередь к Акселю становилась все плотнее с каждым днем. Он обнаружил, что может судить о настроении своего друга по темпу набора текста: взволнован ли он, зол или устал. "Он докладывает о нас", - сказал он себе без особой уверенности. Он продает иностранных студентов своему немецкому казначею. Он нацистский военный преступник, ставший коммунистическим шпионом по образу и подобию своего отца-левши.

“Когда мы вообще сможем это прочесть?” Однажды Пим застенчиво спросил его в те дни, когда они были близки.

“Если я когда-нибудь закончу это, и издатель когда-нибудь опубликует это”.

“Почему я не могу прочитать это сейчас?”

- Потому что ты снимешь с него сливки и оставишь мне творог.

- В чем дело? - спросил я.

- Тайны, сэр Магнус, и если их произнести вслух, они никогда не будут записаны.

Он пишет автобиографию Вильгельма Мейстера, возмущенно подумал Пим. Это была моя идея, не его.

Он мог определить, когда Акселю не спалось, по чирканью спичек, когда тот закуривал сигары. Он мог сказать, когда его тело сводило его с ума. Он говорил об этом изменившимся ритмом своих движений и решительной веселостью своего пения, когда топал по деревянному коридору, чтобы часами сидеть на корточках в их общей уборной с фарфоровыми отпечатками ног. После нескольких ночей, проведенных таким образом, Пим возненавидел Акселя за его недержание мочи. Почему он не возвращается в больницу? “Он поет немецкие маршевые песни”, - написал он Brotherhood в своем блокноте. “Сегодня вечером он спел всю песню Хорста Весселя ”Солгал в туалете". На третью ночь, спустя много времени после того, как Пим лег спать, дверь его комнаты внезапно распахнулась, и на пороге появился Аксель, закутанный в халат герра Оллингера.

“ Ну? Ты уже простил меня?

“ За что я должен тебя прощать? Ответил Пим, осторожно засовывая свой секретный журнал под одеяло.

Аксель остался в дверях. Халат был ему нелепо велик. От пота у него торчали черные клыки. - Дай мне немного виски твоего священника, - сказал он.

После этого Пим не мог отпустить Акселя, пока не сотрет тень подозрения с его лица. Проходили недели, наступала весна, и Пим знал, что ничего не происходит, и что он вообще никогда не предавал Акселя, потому что, если бы он это сделал, они бы уже давно что-нибудь сделали. Время от времени Brotherhood задавал пару дополнительных вопросов, но в них было что-то рутинное. Однажды он спросил: “Можете ли вы назвать мне вечер, когда вы точно знаете, что его не будет дома?” Но Пим смог ответить, что в жизни Акселя не было никакой определенности. “Ну, послушай сюда. Почему бы тебе не пригласить его на шикарный ужин за наш счет?” - сказал Бразерхуд. Однажды ночью Пим попытался. Он сказал Акселю, что получил неожиданный подарок от своего отца и не было бы забавно снова замаскироваться, как в тот раз, когда они посетили Томаса Манна? Аксель покачал головой с мудростью, которую Пим не осмеливался исследовать. После этого Пим изучал Акселя и боролся за него всеми известными ему способами, то отрицая перед самим собой, что Братство существует где-либо, кроме как в его сознании, то поздравляя себя с тем, что Аксель продолжает выживать, чему был полностью обязан ловким манипуляциям Пима с непреодолимыми силами.


Они пришли ранним весенним утром, как раз тогда, когда мы боимся их больше всего: когда мы хотим прожить дольше всего и больше всего боимся смерти. Вскоре, если я не сделаю их путешествие ненужным, они придут за мной тем же путем. Если так, я надеюсь, что увижу справедливость этого и получу удовольствие от круговорота жизни. Они раздобыли ключ от входной двери и какой-то способ снять цепочки герра Оллингера, которые мало чем отличались от цепочек мисс Даббер. Они знали дом вдоль и поперек, потому что наблюдали за ним в течение нескольких месяцев, фотографировали наших посетителей, присылали своих фальшивых счетчиков и мойщиков окон, задерживали почту, пока они ее читали, и, без сомнения, слушали тоскливые телефонные разговоры герра Оллингера со своими кредиторами и неудачниками. Пим знал, что их было трое, потому что мог сосчитать их крадущиеся шаги по скрипучей верхней ступеньке лестницы. Они заглянули в туалет, прежде чем оказаться за дверью Акселя. Пим знал это, потому что слышал, как дверь туалета скрипнула и осталась открытой. Он также услышал скрежет, когда они вынимали ключ от двери туалета на случай, если их отчаянный преступник попытается запереться внутри. Но лично Пим ничего не мог поделать, потому что в то время он лежал в глубоких снах во всех перепуганных кроватях своего детства. Ему снились Липси и ее брат Аарон, и как они с Аароном вместе столкнули ее с крыши школы мистера Гримбла. Ему приснилось, что у дома ждет машина скорой помощи, похожая на ту, что вызвала Дороти в Глейдс, и что герр Оллингер пытается остановить мужчин, поднимающихся по лестнице, но ему приказывают вернуться в его квартиру на яростном швейцарском наречии. Ему приснилось, что он услышал крик “Пим, ублюдок, где ты?” со стороны комнаты Акселя, и сразу после этого ужасный короткий грохот человека с неровными ногами, борющегося с тремя здоровыми незваными гостями, и яростное сопротивление Бастла, которого Аксель однажды обвинил в том, что он его фаустовский дьявол. Но когда он поднял голову с подушки и прислушался к реальному миру, там была тишина, и все было абсолютно прекрасно.


Признаюсь, я злился на тебя, Джек. Я спорил с тобой мысленно годами, в гору, под гору и еще долго после того, как пришел в Фирму. Почему вы так с ним поступили? Он не был англичанином, он не был коммунистом, он не был военным преступником, как утверждали американцы. Он не имел к вам никакого отношения. Его единственными преступлениями были бедность, незаконное нахождение на территории страны и хромота — плюс определенная свобода в его образе мышления, которую, по мнению некоторых, мы должны защищать. Но я затаил обиду, и мне жаль. Потому что теперь, конечно, я знаю, что ты вряд ли задумывался об этом. Аксель был еще одним материалом для обмена. Вы написали о нем; он вернулся в вашу папку входящих, выглядя грозным и зловещим в "безупречном типе Венди". Вы раскурили трубку, полюбовались делом своих рук и подумали: " Привет, держу пари, старым швейцарцам понравится запах этой; я принесу ее им и заработаю себе очко за брауни". Вы сделали пару телефонных звонков и пригласили кого-то из швейцарской службы безопасности присоединиться к вам за продолжительным ланчем в вашем любимом ресторане. За кофе и шнапсом вы сунули ему анонимный коричневый конверт. Подумав, вы передали копию и своему американскому коллеге, потому что, если вы собираетесь заслужить одно одолжение, почему бы не заслужить второе, пока вы этим заняты? В конце концов, это янки посадили его в тюрьму, даже если они перепутали его послужной список.

Тогда ты тоже был младше, не так ли? Ты добился своего. Как и все мы. Теперь мы оба повзрослели. Извините, что так долго вспоминаю, но мне потребовалось довольно много времени, чтобы забыть этот эпизод. Теперь я все понял правильно. Поделом мне за то, что у меня появился друг вне службы.


“ Мистер Кентербери! Мистер Кентербери! У вас появился мужчина!

Пим отложил ручку. Он даже не взглянул в сторону двери. Почти прежде, чем он осознал это, он вскочил на ноги в тапочках и полетел через комнату туда, где у стены стоял окованный металлом черный портфель, все еще запертый. Присев рядом на корточки, он вставил сложный ключ в первый замок и повернул его. Затем второй: против часовой стрелки, иначе сработает.

- Что это за человек, мисс Ди? - спросил он самым мягким и ободряющим тоном, одна рука уже была в чемодане.

- С шкафом, мистер Кентербери, ” неодобрительно ответила мисс Даббер через замочную скважину. “У тебя никогда раньше не было шкафа. У тебя никогда ничего не было. Ты и дверь свою никогда не запирала. Что случилось?”

Пим рассмеялся. “ Все в порядке. Это просто шкаф. Я его заказал. Сколько их здесь?

Взяв с собой портфель, он на цыпочках подошел к окну и, прислонившись спиной к стене, осторожно прищурился сквозь щель в занавеске.

“ Только один — разве этого недостаточно? Огромный зеленый, уродливый, сделанный из железа. Если тебе нужен был шкаф, почему ты мне не сказал? Ты мог бы взять шкаф миссис Таттон из комнаты номер два.

- Я имел в виду, сколько человек?

Было светло. Перед домом было припарковано желтое такси, водитель за рулем. Он окинул взглядом остальную часть площади. Быстро. Проверяя все. Затем медленно. Проверяю все еще раз.

“ Какая разница, сколько человек, мистер Кентербери? Зачем нам считать людей, если это кабинет министров?

Расслабившись, Пим поставил портфель обратно в угол и снова запер его. По часовой стрелке, иначе сработает. Он вернул ключи в карман. Он открыл дверь.

- Извините, мисс Д., мне кажется, я, должно быть, задремал.

Она проводила его взглядом до лестницы, потом пошла за ним и снова наблюдала, как он посмотрел сначала на двух мужчин, затем застенчиво на зеленый шкаф, слегка касаясь облупившейся краски, вверх и вниз, дергая за каждый ящик по очереди.

- Это чертовски тяжелый груз, губернатор, вот что я вам скажу, - сказал первый.

- Тогда кто же в нем? - спросил второй.

Она смотрела, как он повел мужчин наверх, в свою комнату, между ними был шкаф, и снова повел их вниз. Она смотрела, как он оплатил их счет наличными из заднего кармана и дал им дополнительные пять фунтов для себя.

“Извините за это, мисс Ди”, - сказал он, когда они отъехали. “Я работаю над некоторыми старыми архивами министерства. Вот. Это для тебя. ” Он протянул ей туристическую брошюру, которую захватил с собой из своей комнаты. От Рика пахло "Кэпиталз". “Откройте для себя Тунис в роскошном автобусе с кондиционером. Специальность для пожилых людей. Оттенки Востока в Средиземноморье. Достаточно, чтобы у тебя потекли слюнки”.

Но мисс Даббер не приняла брошюру. “Мы с Тоби никуда больше не поедем, мистер Кентербери”, - сказала она. “ Что бы тебя ни беспокоило, с нами ты никуда не уйдешь. Это точно.

OceanofPDF.com


9

Бротерхуд принял ванну, побрился, порезался и надел костюм. Он слушал новости по Би-би-си, а потом переключился на "Немецкую волну", потому что иногда иностранная пресса добиралась до сюжетов, в то время как Флит-стрит все еще послушно замалчивала их. Но он не слышал ни одного беззаботного упоминания о том, что высокопоставленный офицер британской секретной службы отправился на прогулку или появился в Москве. Он съел кусочек тоста с джемом, сделал несколько телефонных звонков, но с шести до восьми утра в Англии были мертвые часы, когда поблизости не было никого, кроме него самого. В обычный день он бы прошел через парк в Главный офис и провел пару часов за своим столом, читая ночные сводки радиостанции и готовясь к десятичасовой молитве в святилище Бо. “Ну, как там наш Восточный фронт этим дождливым утром, Джек?” - Говорил Бо тоном шутливого почтения, когда подходила очередь Brotherhood. И наступала уважительная тишина, пока Братство великого Джека объявляло своему шефу счет. “Несколько довольно приятных замечаний от Конджера о торговых показателях СЭВ за прошлый год, Бо. Мы отправили это в Казначейство специальным пакетом. В остальном это сезон глупостей. Джо в отпуске, оппозиция тоже ”.

Но это был необычный день, и Бразерхуд больше не был великим старцем тайных операций, каким его представил Бо, когда представлял приезжим пожарным из западных служб связи. Он был последним фигурантом последнего назревающего скандала, и, когда он вышел на улицу под своей квартирой, его быстрый взгляд был более бдительным, чем обычно. Было восемь тридцать. Сначала он направился на юг через Грин-парк, шагая так же быстро, как всегда, а может быть, и чуточку быстрее, так что наблюдателям Найджела, если бы они следили за ним, пришлось бы либо скакать галопом, либо вызывать по рации кого-нибудь, чтобы опередить его. Ночной дождь прекратился. Теплый, нездоровый туман висел над прудами и ивами. Добравшись до торгового центра, он поймал такси и сказал водителю, что едет по Тоттенхэм-Корт-роуд. Он снова пошел пешком и взял второе такси до Кентиш-Тауна. Его целью был серый склон холма, застроенный викторианскими виллами. Нижние кварталы все еще были запущены, их окна были забраны рифленым железом от заселения. Но более высокие универсалы Volvo и мансардные окна в тиковых рамах свидетельствовали о благополучном приезде представителей среднего класса, а длинные сады могли похвастаться цветными рамами для скалолазания и наполовину сделанными лодками. Здесь Братство больше не торопилось. Он медленно поднимался на холм, отмечая все на досуге: "это темп, которого я заслужил в жизни, это улыбка". По дороге на работу мимо него прошла симпатичная девушка, и он снисходительно поздоровался с ней. Она дерзко подмигнула ему в ответ, навсегда доказав, что она не наблюдатель. У дома 18 он остановился и, как потенциальный покупатель, отступил назад и оглядел дом. Из кухни на первом этаже доносились звуки баха и запах завтрака. Деревянная стрелка с надписью “18А” указывала на ступеньки в подвал. К перилам был прикован мужской велосипед, в эркере висел плакат Социал-демократической партии. Он нажал на звонок. Дверь ему открыла девушка в блейзере. В свои тринадцать лет она уже излучала чувство превосходства.

“ Я позову мамочку, ” сказала она, прежде чем он успел что-либо сказать, и резко повернулась, чтобы он мог видеть, как колышется ее юбка. “ Мамочка. Это мужчина. Для тебя, - сказала она и, спустившись мимо него по ступенькам, направилась в свою приличную школу.

“ Привет, Белинда, ” сказал Бразерхуд. - Это я.

Выйдя из кухни, Белинда остановилась у подножия лестницы, перевела дыхание и прокричала в закрытую дверь: “Пол! Спускайся немедленно, пожалуйста. Пришел Джек Бразерхуд. Полагаю, ему что-то нужно.

Он знал, что она более или менее закричит — хотя и не так громко, — потому что Белинда всегда сначала плохо реагировала, а потом довольно мило все исправляла.


Они сидели в сосновой гостиной на низких плетеных стульях, которые при движении скрипели, как качели. Гигантский абажур из белой бумаги криво покачивался над ними. Белинда приготовила кофе в ручных кружках и подсластила его натуральным сахаром. Ее Бах все еще вызывающе играл на кухне. В детстве она была темноглазой и из-за чего—то сердитой - в пятьдесят лет ее лицо все еще было настроено на очередную ссору с матерью. У нее были седеющие волосы, собранные в аккуратный пучок, и ожерелье из чего-то похожего на мускатный орех. При ходьбе она куталась в свой кафтан, как будто ненавидела его. Когда она села, то раздвинула колени и поскребла костяшки пальцев одной руки. И все же ее красота цеплялась за нее, как личность, которую она пыталась отрицать, а ее некрасивость продолжала ускользать, как плохая маскировка.

“ На случай, если ты не в курсе, Джек, они уже были здесь, ” сказала она. “ Вообще-то, в десять вечера. Они ждали нас на пороге, когда мы вернулись из коттеджа.

- Кто это “они”?

“ Найджел. Лоример. Еще двоих я не знала. Все мужчины, конечно.

“Зачем, по их словам, они здесь?” Спросил Бразерхуд, но Пол остановил его.

На Пола никогда нельзя сердиться. Он так мудро улыбался сквозь дым трубки, даже когда был груб. “Что это на самом деле, Джек?” - спросил он, вынимая трубку изо рта и опуская ее, пока она не превратилась в ручной микрофон. “Допросы о допросах? Знаете, Джек, у вас, людей, нет конституционного положения. Боюсь, вы всего лишь уполномоченный орган даже при этом правительстве.

“Вы, вероятно, этого не знаете, но Пол много писал о росте военизированных служб при тори”, - сказала Белинда голосом, который изо всех сил старался быть резким. “Вы бы знали, если бы потрудились прочитать The Guardian, но вы этого не делаете. За последнюю они отвели ему целую страницу”.

“Так что пошел ты на самом деле, Джек”, - сказал Пол так же любезно.

Братство улыбнулось. Пол улыбнулся. В комнату забрела старая английская овчарка и устроилась у ног Братства.

“ Кстати, не хочешь покурить? ” спросил Пол, всегда чуткий к нуждам людей. “Боюсь, Белинда подводит черту под сигаретами, но я могу предложить тебе изящный маленький коричневый, если ты настаиваешь”.

Бразерхуд вытащил пачку своих вонючих сигарет и закурил. - Да пошел ты тоже, Пол, - спокойно сказал он.

Пол рано достиг пика зрелости. Двадцать лет назад он написал многообещающие пьесы для второстепенных театров. Он пишет их до сих пор. Он был высоким, но обнадеживающе нетренированным. Насколько было известно Brotherhood, он дважды подавал заявления о приеме на работу в Фирму. Каждый раз ему отказывали наотрез, даже без вмешательства Братства.

“Они пришли сюда, потому что проверяли Магнуса на предмет назначения на высшую должность, если хочешь знать”, - сказала Белинда на одном дыхании. “Они спешили, потому что хотели немедленно повысить его в должности, чтобы он мог продолжить работу”.

“ Найджел? Братство отозвалось недоверчивым смехом. “ Найджел и Лоример плюс еще двое мужчин? Проводят собственную проверку в десять часов вечера? У тебя на пороге половина начальства секретного Уайтхолла, Бел. А не команда проверяющих старикашек на половинной зарплате.

“Это назначение для старших, поэтому его должны проверять старшие по званию”, - возразила Белинда, густо покраснев.

- Это Найджел тебе сказал?

- Да, он это сделал! - воскликнула Белинда.

- И ты в это поверил?

Но Пол решил, что пришло время показать свой характер. “На самом деле, отвали, ладно, Джек?” - сказал он. “Убирайся из дома. Сейчас же. Дорогой, не отвечай ему. Все это слишком театрально и глупо для слов. Давай, Джек. Выходи. Мы рады пригласить тебя выпить в любое время, если ты сначала позвонишь. Но не из-за этой ерунды. Извините. Вон”.

Он открыл дверь и взмахнул своей большой мягкой рукой, как будто зачерпывал воду, но ни Братство, ни овчарка не шелохнулись.

“Магнус сбежал с корабля”, - объяснил Бразерхуд Белинде, в то время как Пол напустил на себя свой вид "Я-могу-быть-жестоким". “Найджел и Лоример продали тебе партию петуха. Магнус сбежал и скрылся, пока они готовят дело против него как главного предателя западного мира. Я его босс, поэтому не испытываю такого энтузиазма, как они. Я думаю, он заблудился, но не потерялся, и я хотел бы первым добраться до него и поговорить с ним. ”Обращаясь к Полу, он даже не потрудился повернуть голову. Он просто поднял его достаточно высоко, чтобы почувствовать разницу. “На твоего редактора на данный момент надели намордник, как и на всех остальных, Пол. Но если Найджел добьется своего, через несколько дней твои коллеги будут размазывать информацию о предыдущем браке Белинды по всем своим мерзким маленьким колонкам и фотографировать тебя каждый раз, когда ты идешь в прачечную. Так что тебе лучше начать думать о том, как взять себя в руки. А пока принеси нам еще кофе и оставь нас в покое на час.


В одиночку Белинда была намного сильнее, чем под защитой своего партнера. Ее лицо, хотя и ошеломленное, расслабилось. Ее взгляд был пристально устремлен в точку в нескольких футах от ее глаз, как бы намекая на то, что, хотя она, возможно, и не видит так далеко, как другие, ее вера в то, что она видит, горела вдвое ярче. Они сели за круглый стол у окна, и венецианские шторы разрезали Социал-демократическую партию на полоски.

“Его отец мертв”, - сказал бразерхуд.

“ Я знаю. Я читал. Найджел рассказал мне. Он спросил, как это могло повлиять на Магнуса. Я полагаю, это был трюк.

Братству потребовалось время, чтобы ответить на это. “Не совсем”, - сказал он. “Нет. Не полный трюк, Белинда. Я думаю, они рассуждают, что это могло бы немного вскружить ему голову ”.

“ Магнус всегда хотел, чтобы я спас его от Рика. Я делал все, что мог. Я пытался объяснить это Найджелу.

- Как спасти его, Белинда?

“ Спрячь его. Отвечай вместо него на телефонные звонки. Скажи, что он был за границей, когда его там не было. Иногда я думаю, что именно поэтому Магнус присоединился к Фирме. Чтобы спрятаться. Точно так же, как он женился на мне, потому что боялся рисковать с Джемаймой.

- Кто такая Джемайма? - спросил Бразерхуд, изображая неведение.

“Она была моей близкой подругой в школе”. Она нахмурилась. “Слишком близко”. Хмурый взгляд смягчился и стал меланхоличным. “Бедный Рик. Я видела его всего один раз. Это было на нашей свадьбе. Он появился без приглашения посреди приема. Я никогда не видела Магнуса таким счастливым. В остальном он был просто голосом по телефону. У него был приятный голос”.

- У Магнуса были какие-нибудь другие укрытия в те дни?

“ Ты имеешь в виду женщин, не так ли? Ты можешь сказать это, если хочешь. Я больше не возражаю.

“ Просто где-нибудь, где он мог спрятаться. Вот и все. Где-нибудь в маленьком коттедже. Старый приятель. Куда он мог пойти, Белинда? Кому он нужен?”

Теперь, когда она разжала пальцы, ее руки были элегантными и выразительными. “ Он пошел бы куда угодно. Каждый день он был новым человеком. Он приходил домой одним человеком, и я старался соответствовать ему. Утром он был кем-то другим. Ты думаешь, он это сделал, Джек?

- А ты веришь?

“ Ты всегда отвечаешь на один вопрос другим. Я забыла. У Магнуса был тот же трюк. Он подождал. “ Ты мог бы попробовать Sef, - сказала она. “Сеф всегда был предан”.

- Сеф? - спросил я

“ Кеннет Сефтон Бойд. Брат Джемаймы. ‘Сеф слишком богат для моей крови’, - обычно говорил Магнус. Это означало, что они были равны.

- Мог ли Магнус пойти к нему?

- Если бы это было достаточно плохо.

- Мог ли он пойти к Джемайме? - спросил я.

Она покачала головой.

- Почему бы и нет?

“Я так понимаю, что в последнее время она избегает мужчин”, - сказала она и снова покраснела. “Она непредсказуема. Она никогда такой не была”.

- Когда-нибудь слышали о ком-нибудь по фамилии Вентворт?

Она покачала головой, все еще думая о чем-то другом. “С тех пор, как я жил”, - сказала она.

-Поппи?

“Мое время с Мэри закончилось. Если есть Поппи, Мэри не повезло”.

- Когда ты в последний раз получала от него известия, Белинда?

- Именно об этом меня и спросил Найджел.

- Что ты сказала Найджелу?

Я сказала, что не было причин связываться с ним после того, как мы развелись. Мы были женаты шесть лет. Детей не было. Это была ошибка. Зачем переживать это заново?”

- Это было правдой?

“ Нет. Я солгал.

- Что вы скрывали? - спросил я.

“ Он звонил. Звонил Магнус.

-Когда? -спросиля.

- В понедельник вечером. Пола, слава богу, не было дома. Она замолчала, прислушиваясь к стуку пишущей машинки Пола, который успокаивающе постукивал наверху. “ У него был странный голос. Я подумала, что он пьян. Было поздно.

- Во сколько? - спросил я.

“ Должно быть, было около одиннадцати. Люси все еще делала домашнее задание. Как правило, я не разрешаю ей работать после одиннадцати, но она делала пробную контрольную по французскому. Он был в телефонной будке.

-Наличными?

-Да.

-Где? -спросиля.

“ Он не сказал. Он просто сказал: ‘Рик мертв. Я бы хотел, чтобы у нас был ребенок ”.

- И это все? - спросил я

Он сказал, что всегда ненавидел себя за то, что женился на мне. Теперь он примирился. Он понимал себя. И он любил меня за то, что я так старалась. Спасибо”.

- И это все? - спросил я

“Спасибо. Спасибо за все. И, пожалуйста, прости за плохие моменты’. Затем он повесил трубку.

- Ты рассказала об этом Найджелу?

“ Почему ты продолжаешь спрашивать меня об этом? Я не думал, что это касается Найджела. Я не хотел говорить, что он был пьян и сентиментален по телефону поздно ночью, как раз в то время, когда они рассматривали его кандидатуру на повышение. Так ему и надо за то, что он обманул меня.

- О чем еще тебя спрашивал Найджел?

“ Просто о характере. Если бы у меня когда-нибудь были причины предполагать, что Магнус симпатизировал коммунистам. Я сказал об Оксфорде. Найджел сказал, что они знали об этом. Я сказал, что не думаю, что университетская политика в любом случае имеет большое значение. Найджел согласился. Был ли он когда-нибудь эксцентричным в каком-либо отношении? Неуравновешенный—алкоголик—депрессивный? Я снова сказал "нет". Я не считал, что один пьяный телефонный звонок является пьянством, но если бы это было так, я не собирался рассказывать об этом четырем коллегам Магнуса. Я чувствовала, что защищаю его”.

“Они должны были знать тебя лучше, Белинда”, - сказал Бразерхуд. “Кстати, ты бы сама дала ему эту работу?”

“ Какая работа? Ты сказал, что ее нет. Она была резка с ним, запоздало заподозрив и его в двуличии.

“ Я имел в виду, предположим, у него была работа. Работа высокого уровня, ответственная. Ты бы дал ее ему?

Она улыбнулась. Очень мило. “ Да, правда? Я вышла за него замуж.

“ Теперь ты мудрее. Ты отдашь ему это сегодня?

Она кусала указательный палец, сердито хмурясь. У нее мгновенно менялось настроение. Братство подождало, но ничего не последовало, поэтому он задал ей еще один вопрос: “Они, случайно, не спрашивали тебя о его пребывании в Граце?”

“ Грац? Ты имеешь в виду время, проведенное им в армии? Боже милостивый, они не заходили так далеко.

Бразерхуд покачал головой, как бы говоря, что он никогда не будет равняться с порочными путями мира. “Они пытаются сказать, что все это началось в Граце”, - сказал он. “У них есть какая-то грандиозная теория, что он попал к ворам, когда отбывал там Национальную службу. Что вы об этом думаете?”

“Они абсурдны”, - сказала она.

- Почему ты так уверен?

Он был там счастлив. Когда он вернулся в Англию, он был другим человеком. ‘Я совершенен’, - постоянно повторял он. ‘Я сделал это, Бел. Я собрал свою вторую половину ’. Он был горд, что проделал такую хорошую работу ”.

- Он описал работу? - спросил я.

“ Он не мог. Это было слишком секретно и слишком опасно. Он просто сказал, что я бы гордился им, если бы знал.

- Он называл вам название какой-нибудь операции, в которой был замешан?

“Нет”.

- Он называл вам имена кого-нибудь из своих друзей?

“ Не говори глупостей. Он бы этого не сделал.

- Он упоминал своего командира?

“Он сказал, что он был великолепен. Все были великолепны для Магнуса, когда были новичками”.

- Если я громко скажу тебе “Зеленые рукава”, это тебе ни о чем не скажет?

“Это означало бы английскую традиционную музыку”.

- Ты когда-нибудь слышал о девушке по имени Сабина?

Она покачала головой. - Он сказал мне, что я была у него первой, - сказала она.

- Ты ему поверил? - спросил я.

“Для тебя тоже трудно сказать, когда это в первый раз”.

С Белиндой, вспомнил он, тишина всегда была приятной. Если в ее подопечных на ристалище и было что-то комичное, то в спокойствии между ними всегда чувствовалось достоинство.

“ Значит, Найджел и его друзья ушли счастливыми, - предположил он. - А ты?

Ее лицо вырисовывалось на фоне окна. Он ждал, что оно поднимется или повернется к нему, но этого не произошло.

“ Где бы вы его искали? ” спросил он. - На моем месте?

Она по-прежнему не двигалась и не говорила.

“ Где-нибудь на берегу моря? У него были эти фантазии, ты знаешь. Он нарезал их и дал по кусочку каждому человеку. Он когда-нибудь делился с тобой версией? Шотландия? Канада? Миграция северных оленей? Какая-нибудь добрая леди, которая приютила бы его? Мне нужно знать, Белинда. Мне действительно нужно.

“ Я больше не буду с тобой разговаривать, Джек. Пол прав. Я не обязан.

“ Не то, что он сделал? Возможно, не для того, чтобы спасти его?

“ Я тебе не доверяю. Особенно когда ты ведешь себя мило. Ты его выдумал, Джек. Он бы сделал все, что ты ему прикажешь. Кем быть. На ком жениться. С кем развестись. Если он поступил неправильно, это такая же твоя вина, как и его. Избавиться от меня было легко — он просто дал мне ключ от замка и пошел к адвокату. Как он должен был избавиться от тебя?

Братство направилось к двери.

“ Если найдешь его, скажи, чтобы больше не звонил. А Джек? Братство помолчало. Ее лицо снова стало мягким и полным надежды. - Это он написал ту книгу, о которой всегда говорил?

- Что это была за книга? - спросил я.

“Великий автобиографический роман, который должен был изменить мир”.

- А должен был ли он это сделать?

“Однажды я собираюсь запереться и сказать правду’. ‘Почему тебе обязательно запираться? Скажи это сейчас", - попросил я. Похоже, он не думал, что сможет. Я не собираюсь позволять Люси рано выходить замуж. И Полу тоже. Мы собираемся дать ей противозачаточные и позволить заводить романы ”.

- Заперся где, Белинда?

Свет снова померк на ее лице. “ Вы сами во всем виноваты, Джек. Все вы. С ним было бы все в порядке, если бы он никогда не встречал таких людей, как ты.


Подожди, сказал себе Грант Ледерер. Они все тебя ненавидят. Ты ненавидишь большинство из них. Будь умным мальчиком и дождись своей очереди. Десять человек сидели в комнате внутри комнаты. В фальшивых стенах фальшивые окна смотрели на пластиковые цветы. В местах, подобных этому, подумал Ледерер, Америка проиграла свои войны с маленькими смуглыми человечками в черных пижамах. "Из таких мест, как это, — подумал он, - из комнат с дымчатым стеклом, отрезанных от человечества, - Америка проиграет все свои войны, кроме последней". В нескольких ярдах за стенами располагались тихие дипломатические заводи Сент-Джонс-Вуд. Но здесь, внутри, они могли бы находиться в Лэнгли или Сайгоне.

“Гарри, с величайшим возможным уважением”, - пропищал Маунтджой из Кабинета министров вообще без малейшего уважения. “Эти ваши ранние показатели вполне могли быть свалены на нас недобросовестной оппозицией, как некоторые из нас говорили все это время. Действительно ли справедливо выдвигать их еще раз? Я думал, мы разложили все это по полочкам еще в августе ”.

Векслер уставился на очки, которые держал обеими руками. "Они слишком тяжелые для него", - подумал Ледерер. "Он слишком ясно видит сквозь них". Векслер положил их на стол и короткими кончиками пальцев почесал свою ветеранскую короткую стрижку. Что тебя задерживает? Ледерер молча спросил у него. Ты переводишь с английского на английский? Вас парализовала смена часовых поясов после перелета на "Конкорде" из Вашингтона? Или вы благоговеете перед этими английскими джентльменами, которые не устают рассказывать нам, как они изначально организовали наше обслуживание и великодушно пригласили нас поужинать за их высоким столом? Ради всего святого, ты топ-менеджер лучшего разведывательного управления в мире. Ты мой босс. Почему бы тебе не встать и не быть посчитанным? Словно в ответ на безмолвную мольбу Ледерера, голос Векслера снова заработал со всей живостью машины, которая говорит о вашем весе.

“Джентльмены”, — продолжил Векслер, за исключением того, что он сказал “юннлы”. Перезарядите, прицелитесь еще раз, не торопитесь, подумал Ледерер. “Наша позиция, сэр Эрик, ” продолжил Векслер с чем-то неприятно похожим на поклон в сторону посвящения Маунтджоя в рыцари, — то есть общая позиция Агентства ah по этому вопросу — на этой важной встрече и в данный момент времени - заключается в том, что у нас здесь накоплены показатели из широкого круга источников, с одной стороны, и новые данные, с другой, которые мы считаем довольно убедительными в отношении нашего беспокойства”. Он облизал губы. "Я бы тоже", - подумал Ледерер. Если бы я произнес это с набитым ртом, я бы, по крайней мере, сплюнул. “Поэтому нам кажется, что здешняя логистика ah требует, чтобы мы немного отступили от курса ah и — когда мы это сделаем — разместили ah новые материалы там, где мы все можем хорошенько рассмотреть их в свете того, что произошло ah в последнее время”. Он повернулся к Браммелу, и его морщинистое, но невинное лицо расплылось в извиняющейся улыбке. “Ты хочешь сделать это по-другому, Бо, почему бы тебе просто не сказать об этом и не посмотреть, сможем ли мы тебе помочь?”

“Мой дорогой друг, вы должны делать именно то, что позволяет вам чувствовать себя наиболее комфортно”, - гостеприимно сказал Браммел, и это было то, что он говорил всем всю свою жизнь. Поэтому Векслер вернулся к своему делу, сначала расположив папку перед собой по центру стола, затем осторожно наклонил ее вправо, как бы приземляя на кончик крыла. А Грант Ледерер III, у которого сложилось впечатление, что внутренние поверхности его кожи покрылись зудящей сыпью, пытается снизить частоту пульса и жар крови и поверить в высокий уровень этой конференции. Где-то, рассуждает он сам с собой, есть ценность, секретность и всезнающая разведывательная служба. Единственная проблема в том, что это на Небесах.


Британцы выставили на поле свою обычную несговорчивую, чересчур беглую команду. Хобсбон, прикомандированный к нему из Службы безопасности, Маунтджой из Кабинета министров и Дорни из Министерства иностранных дел - все они по-разному выражали недоверие или откровенное презрение. Ледерер заметил, что изменилось только расположение: если до сих пор Джек Бразерхунд символически сидел рядом с Браммелом, то сегодня это место досталось бэгмену Браммела Найджелу, а Бразерхунда повысили до главы стола, где он восседал, как старая серая птица, сердито взирающая сверху вниз на свою добычу. На американской стороне стола их было всего четверо. "Как типично, что в наших особых отношениях британцы превосходят американцев численностью", - подумал Ледерер. На местах Агентство превосходит этих ублюдков примерно в девяноста случаях к одному. Здесь мы - преследуемое меньшинство. Справа от Ледерера Гарри Векслер, незадолго до этого прочистивший горло, наконец-то начал разбираться в хитросплетениях того, что он упорно называл текущей ах-ситуацией. Слева от Ледерера бездельничал Мик Карвер, глава Лондонского отделения, избалованный бостонский миллионер, считавшийся блестящим, хотя Ледереру об этом ничего не было известно. Под ним вопиющий Артелли, обезумевший математик из Signals Intelligence, выглядел так, словно его вытащили из Лэнгли за волосы. И, между ними, здесь сижу я, Грант Ледерер III, нелюбимый даже самим собой, назойливый парень-юрист из Саут-Бенда, штат Индиана, чьи неустанные усилия в интересах собственного продвижения по службе еще раз собрали всех вместе, чтобы доказать то, что могло быть доказано шесть месяцев назад: а именно, что компьютеры не фабрикуют разведданные, не переходят на сторону оппозиции в обмен на одолжения, добровольно не сочиняют клевету на людей, занимающих высокое положение на британской службе. Они говорят позорную правду, невзирая на обаяние, расу или традиции, и они говорят ее Гранту Ледереру III, который занят тем, что делает себя как можно более непопулярным.

Бессильно прислушиваясь к сбивчивости Векслера, Ледерер решил, что инопланетянином был он сам, а не Векслер. Вот великий Гарри Э. Векслер, рассуждал он, который в Лэнгли сидит одесную Бога. Который был показан в Time как легендарный американский авантюрист. Который сыграл звездную роль в "Заливе Свиней" и стал отцом нескольких лучших разведчиков Вьетнамской войны. Который дестабилизировал больше обанкротившихся экономик в Центральной Америке, чем можно себе представить, и вступил в сговор с величайшими людьми страны, начиная с глав мафии и ниже. А вот и я, амбициозный придурок. И о чем я думаю? Я думаю о том, что человек, который не может ясно говорить, не может ясно мыслить. Я думаю, что самовыражение - спутник логики и что Гарри Э. Векслер по этому критерию обрезан от шеи и выше, даже если в его руках находится мое драгоценное будущее.

К облегчению Ледерера, голос Векслера внезапно приобрел новую уверенность. Это было потому, что он читал непосредственно из брифинга Ледерера. “В марте 81 -го года перебежчик, получивший достоверную оценку, сообщил, что...” Псевдоним Дамбо, Ледерер вспомнил автоматически, сам становясь компьютером: переселился в Париж с проституткой, предоставленной Отделом ресурсов. Год спустя дезертировала именно проститутка. “В мае года81-го Радиоразведка сообщила, что...” Ледерер взглянул на Артелли, надеясь поймать его взгляд, но Артелли слышал собственные сигналы. “Снова в марте ’82-го года источник в польской разведке, находясь с визитом в Москве, был проинформирован о том, что ...” Псевдоним Мустафа, Ледерер вспоминал с брезгливой дрожью: умер от чрезмерного энтузиазма, помогая польской службе безопасности в ее расследованиях. Запинаясь и едва не упав, великий Векслер произнес свою первую кульминационную реплику за утро и умудрился ее не испортить. “И бремя этих показателей, товарищи, в каждом случае одно и то же, - объявил он, - а именно, что все усилия неназванной западной разведывательной службы на Балканах организуются чешской разведкой в Праге, и что утечка происходит под носом у англо-американского разведывательного братства в Вашингтоне”. Однако никто не подпрыгивает в воздух. Полковник Каррутерс не снимает монокль, чтобы воскликнуть: “Боже мой, дьявольская хитрость!” Сенсационной силе откровения Векслера шесть месяцев. Осока от этого дела увяла, и призраки больше не поют.

Ледерер решил вместо этого послушать то, о чем умалчивает Векслер. Например, ничего о моей прерванной тренировке по теннису. Ничего о моем поставленном под угрозу браке, о моей урезанной сексуальной жизни, о моем полном отказе от ответственности как отца, начиная с того утра, когда они оторвали меня от всех других обязанностей и приставили к великому Векслеру в качестве его суперрабабы на двадцать пять часов в сутки. “У вас юридическое образование, вы владеете чешским языком и чешскими знаниями”, - такими же словами сказал ему персонал. “Более уместно, что у вас совершенно подлый ум. Примените его, Ледерер. Мы ожидаем от вас ужасных вещей ”. Ничего о ночных часах перед моим компьютером, пока я печатал своими проклятыми пальцами, загружая акры разрозненных данных. Зачем я это сделал? Что на меня нашло? Мама, я просто почувствовала, как мой талант раскрывается во мне, поэтому я вскочила ему на спину и ускакала навстречу своей судьбе. Имена и досье всех офицеров западных спецслужб, бывших или действующих в Вашингтоне, имеющих доступ к чешской цели, будь то центральные или периферийные потребители: Ледерер консервирует все это нелепое собрание в течение четырех дней холодной водой. Имена всех их контактов, подробности их поездок, модели поведения, сексуальные пристрастия и пристрастия к развлечениям: Ледерер собирает их всех в маниакальную сеть с пятницы по понедельник, пока Би молится за нас обоих. Имена всех чешских курьеров, должностных лиц, легальных и нелегальных путешественников, въезжающих в Соединенные Штаты и выезжающих из них, а также отдельно введенные личные описания для противодействия фальшивым паспортам. Даты и предполагаемая цель таких поездок, частота и продолжительность пребывания. Ледерер доставляет их связанными и с кляпами во рту за три коротких дня и ночи, пока Би убеждает себя, что делает это с Мэйзи Морс из Collation, у которой из ушей идет дым от травки.

Все еще презирая эти и многие другие благородные жертвы своего подчиненного, Векслер приступил к катастрофическому параграфу о “внедрении нашей общей осведомленности о чехословацкой методологии в отношении обслуживания of and the ah communication with-их агентами на местах”. Следует напряженное молчание, пока участники собрания мысленно перефразируют друг друга.

“А, ты имеешь в виду традиционность, Гарри”, - говорит Бо Браммел, который никогда не мог удержаться от остроты, если считал, что это украсит его репутацию, и малыш Найджел рядом с ним сдерживает смех, приглаживая его волосы.

“Ну, да, сэр, полагаю, именно это я и имею в виду”, - признается Векслер, и Ледерер, к своему удивлению, чувствует, как его охватывает нервная дрожь, когда на сцену выходит взъерошенный Артелли.


Артелли не пользуется нотами и отличается бережливостью математика в обращении со словами. Несмотря на свое имя, он говорит с легким французским акцентом, который скрывает за протяжным произношением из Бронкса. “Поскольку показатели продолжали умножаться, ” говорит он, “ моему отделу было приказано провести повторную оценку подпольных радиопередач, передаваемых с крыши чешского посольства в Вашингтоне, а также с некоторых других выявленных чешских объектов в Соединенных Штатах на протяжении 81-го и 82-го годов, в частности с их консульства в Сан-Франциско. Наши люди пересмотрели расстояния пропуска, вариации частоты и вероятные зоны приема. Они отследили все перехваченные данные за тот период, хотя мы не смогли расшифровать их во время их первоначальной передачи. Они подготовили график таких передач, чтобы их можно было сопоставить с передвижениями соответствующих подозреваемых ”.

- Подожди минутку, ладно?

Голова Маленького Найджела поворачивается, как флюгер во время шторма. Даже Браммел проявляет явные признаки человеческого интереса. Из своего укрытия в конце стола Джек Бразерхуд направляет указательный палец 45-го калибра прямо в пупок Артелли. И симптоматично из многих парадоксов жизни Ледерера то, что из всех людей в комнате Братство — это тот, кому он больше всего хотел бы служить, если бы у него когда—нибудь была такая возможность, даже несмотря на то - или, возможно, потому, что - его случайные попытки снискать расположение своего избранного героя встречали железный отпор.

“Послушай сюда, Артелли”, - говорит Братство. “Вы, люди, придали большое значение тому факту, что каждый раз, когда Пим покидал пределы Вашингтона, будь то в отпуске или для того, чтобы посетить другой город, определенная серия кодированных передач из чешского посольства прерывалась. Я подозреваю, что сейчас вы собираетесь повторить это замечание снова.

“С украшениями - да”, - довольно любезно отвечает Артелли.

Указательный палец Brotherhood по-прежнему нацелен на цель. Артелли держит руки на столе. “Предполагается, что если бы Пим был вне зоны действия их вашингтонского передатчика, чехи не потрудились бы поговорить с ним?” Предполагает Brotherhood.

“Это верно”.

Потом каждый раз, когда он возвращался в столицу, они появлялись снова. ”Привет, это ты, и добро пожаловать домой". Правильно?"

- Да, сэр.

“Ну, повернись на минутку, ладно? Если бы ты подставлял человека, разве ты не поступил бы точно так же?”

“Не сегодня”, - спокойно отвечает он. “И не в 1981 или 82 году. Лет десять назад, может быть. Только не в восьмидесятые.

- Почему бы и нет?

“Я бы не был таким тупым. Мы все знаем, что это стандартная практика разведки - продолжать передачу независимо от того, слушает сторона на другом конце провода или нет. У меня такое предчувствие, что они... — Он замолкает. - Может быть, мне следует доверить это мистеру Ледереру, - говорит он.

“Нет, ты не должен — скажи это им сам”, - приказывает Векслер, не поднимая глаз.

Лаконичность Векслера не является неожиданностью. Особенность этих встреч, известная всем присутствующим, заключается в том, что над использованием имени Ледерера нависло проклятие, если не прямое эмбарго. Ледерер - их Кассандра. Никто никогда не просил Кассандру председательствовать на совещании по ограничению ущерба.

Артелли - шахматист, и он не торопится. “Методы общения, которые нам пришлось здесь соблюдать, вышли из моды еще во время их использования. Ты чувствуешь. Запах. Запах возраста. Ощущение долгого привыкания одного человека к другому. Может быть, годы ”.

“Ну, теперь это очень особая просьба”, - восклицает Найджел, весьма рассерженный, и продолжает сидеть прямо, прежде чем наклониться к своему хозяину, который, кажется, пытается одновременно покачать головой и кивнуть. Маунтджой говорит: “Слушайте, слушайте”. Пара болельщиков клуба Браммела издают похожие звуки со двора фермы. В воздухе витает враждебность, и она приобретает национальный характер. Братство ничего не говорит, но краснеет. Ледерер не знает, заметил ли это кто-нибудь, кроме него самого. Он покраснел, опустил кулак и на секунду, кажется, полностью утратил бдительность. Ледерер слышит, как он ворчит: “Причудливая болтовня”, но не слышит продолжения, потому что Артелли решил продолжить.

“Однако наше более важное открытие относится к типам кода в этих передачах. Как только у нас появилось представление о системе более старого типа, мы подвергли трансмиссии различным аналитическим методам. Как будто вы не сразу ищете паровой двигатель под капотом Cadillac. Мы решили прочитать сообщения, исходя из предположения, что они были получены работающим в этой области мужчиной или женщиной определенного поколения, которые не могут или не осмеливаются хранить современные материалы по программированию. Мы искали более элементарные ключи. В частности, мы искали свидетельства наличия неслучайных текстов, которые могли бы служить базовыми ключами для транспозиции ”.

Если кто-то здесь и понимает, о чем он говорит, то не показывает этого, думает Ледерер.

“Когда мы сделали это, мы сразу начали обнаруживать прогресс в структуре. Прямо сейчас это все еще алгебра. Но он есть. Это логический лингвистический прогресс. Может быть, это отрывок из Шекспира. Может быть, это детский стишок готтентотов. Но возникает закономерность, основанная на непрерывном тексте какого-то подобного аналога. И этот аналог, по сути, является кодовой книгой для этих передач. И мы чувствуем — может быть, это немного мистично, — что аналог — ну, как связь между полем и базой. Мы считаем, что в нем есть почти человеческая идентичность. Все, что нам нужно, - это одно слово. Предпочтительно, но не обязательно первое. После этого только вопрос времени, когда мы определим остальную часть текста. Тогда мы широко раскроем эти сообщения ”.

“И когда это будет?” - спрашивает Маунтджой. “Примерно в 1990 году, я полагаю”.

“ Может быть. Может быть, сегодня вечером.

Внезапно становится очевидным, что Артелли имеет в виду больше, чем говорит. Гипотетическое стало конкретным. Братство первым понимает его намеки.

“Так почему сегодня вечером?” спрашивает он. “Почему не в 1990 году?”

“В целом с чешскими передачами происходит что-то очень странное”, - с улыбкой признается Артелли. “Они повсюду разбрасывают материал наугад. Прошлой ночью Пражское радио передало на весь мир сообщение о привидении с использованием какого-то фальшивого профессора, которого не существует. Это как крик о помощи к тому, кто может услышать только устное слово. Затем мы круглосуточно получаем звонки с просьбой о помощи — например, высокоскоростную передачу из вашего чешского посольства здесь, в Лондоне. Вот уже четыре дня они подключают высокоскоростные сигналы к вашим основным передачам Би-би-си. Это как если бы чехи потеряли ребенка в лесу и выкрикивали любые сообщения, которые могли бы до него дойти ”.

Еще до того, как затихает лишенный эха голос Артелли, Братство начинает говорить. “Конечно, есть передача из Лондона”, - яростно заявляет он, с вызовом ударяя кулаком по столу. “Конечно, чехи перемешивают это. Боже мой, сколько раз мы должны повторять это вам? В течение двух чертовых лет чешские передачи транслировались в любой точке земного шара, куда ступала нога Пима, и они, естественно, совпадали с его передвижениями. Это радиоигра. Вот как вы играете в радиоигру, когда подставляете человека. Вы упорствуете, повторяете и ждете, пока у собеседника не сдадут нервы. Чехи не дураки. Иногда мне кажется, что так оно и есть.

Ничуть не смущаясь, Артелли поворачивает свою кривую улыбку к Ледереру, как бы говоря: “Посмотрим, сможешь ли ты произвести на них впечатление”. На что Грант Ледерер позволяет себе неуместное воспоминание о своей жене Би, раскинувшейся над ним во всем своем обнаженном великолепии и занимающейся с ним любовью, как все ангелы на Небесах.

“Сэр Майкл, я должен начать с другого конца”, - бодро говорит Ледерер в заранее подготовленном вступлении, обращаясь прямо к Брамелу. “Я должен заехать в Вену всего десять дней назад, если вы не возражаете, сэр, и оттуда вернуться в Вашингтон”.

Никто на него не смотрит. Начинай с чего должен, говорили они, и покончи с этим.


Внутри него вырвался на свободу другой Ледерер, и он с удовольствием приветствует эту версию себя. Я охотник за головами, курсирующий между Лондоном, Вашингтоном и Веной, постоянно держа Пима в поле зрения. Я тот самый Ледерер, который, как громогласно жаловалась Би, когда мы были в безопасности от микрофонов, брал Пима с собой в постель каждую ночь, просыпался весь в поту от неуверенности в себе в беспокойные часы, а утром снова просыпался с Пимом между нами: “Я доберусь до тебя, мальчик. Я прижму тебя”. Ледерер, который в течение последних двенадцати месяцев — с тех пор, как имя Пима начало подмигивать мне с экрана компьютера, — следил за ним сначала как за абстракцией, затем как за таким же чудаком. Позировал вместе с ним в фальшивых комитетах как его серьезный и восхищающийся коллега. Устраивал веселые пьяные пикники с семьей Пим в венском лесу, затем бросался обратно к своему рабочему столу и с новыми силами принимался за работу, чтобы разобрать на части то, чем я только что наслаждался. Я Ледерер, который слишком легко привязывается, а затем наказывает все, что его крепко держит; Ледерер, который благодарен за каждую улыбку и небрежное ободряющее похлопывание великого Векслера, моего учителя, только для того, чтобы через несколько минут наброситься на него, высмеять его, унизить в моем разгоряченном сознании, наказать за то, что он стал для меня еще одним разочарованием.

Неважно, что я младше Пима на двадцать лет. То, что я узнаю в Пиме, - это то, что я узнаю в себе: дух настолько своенравный, что даже когда я играю в "Скрэббл" со своими детьми, он может колебаться между вариантами самоубийства, изнасилования и убийства. “Он один из нас, ради всего святого!” Ледереру хочется закричать на спящих властителей вокруг него. “Не один из вас. Один из меня. Мы воющие психопаты, мы оба”. Но, конечно, Ледерер не кричит об этом или о чем-то еще. Он здраво и мудро рассуждает о своем компьютере. И о человеке по имени Петц, также известном как Хэмпел и Заворски, который путешествует почти так же много, как Ледерер, и ровно столько же, сколько Пим, но прилагает больше усилий, чем кто-либо из нас, чтобы скрыть свои следы.

Но сначала тем же идеально уравновешенным и бесстрастным тоном Ледерер описывает ситуацию, какой она была в августе, когда обе стороны согласились — Ледерер бросает уважительный взгляд на свое братство героев, — что дело Пима должно быть прекращено, а следственный комитет распущен.

“Но он не был брошен, не так ли?” Говорит Бразерхуд, на этот раз не утруждая себя предупреждением о том, что его прерывают. - Вы следили за его домом, и я не возражаю держать пари, что вы оставили тикать и несколько других счетчиков.

Ледерер бросает взгляд на Векслера. Векслер хмуро смотрит на свои руки, мол, не впутывай меня в это. Но Ледерер не намерен отбивать этот мяч и по-хамски ждет, пока Векслер сделает это за него.

“Решимость с нашей стороны, Джек, заключалась в том, что мы должны извлечь выгоду из существующего распределения ресурсов”, - неохотно говорит Векслер. “Здесь мы сделали выбор в пользу постепенного сокращения... э—э... поэтапного и недраматичного сокращения”.

В наступившей тишине Браммел по-спортивному улыбается. “ Так ты хочешь сказать, что продолжал наблюдение? Ты это хочешь сказать?

“Только на ограниченной основе, очень сдержанно, по минимуму на всех уровнях, Бо”.

“ Мне казалось, мы договорились, что все разом отзовем наших собак, Гарри. Я знаю, что мы определенно выполнили свою половину сделки.

“Агентство ah решило соблюдать это соглашение по духу, Бо, но также в свете того, что было сочтено целесообразным с оперативной точки зрения, принимая во внимание ah все известные факты и показатели”.

- Спасибо, - говорит Маунтджой и бросает карандаш, как человек, отказывающийся от еды.

Но на этот раз Векслер огрызается, и Векслер может это сделать: “Я думаю, вы сочтете, что ваша благодарность уместна, сэр”, - огрызается он и воинственно проводит костяшками пальцев по кончику своего носа.

Дело Ганса Альбрехта Петца, продолжает Ледерер, всплыло шесть месяцев назад в контексте, который, на первый взгляд, не имел никакого отношения к делу против Пима. Петц был просто еще одним чешским журналистом, который появился на конференции Восток-Запад в Зальцбурге и был отмечен талантами как новое лицо. Пожилой мужчина, замкнутый, но умный, предоставил паспортные данные. Ледерер назвал свое имя на вахте и дал сигнал Лэнгли провести обычную проверку. Лэнгли просигналил: “против ничего не зафиксировано”, но предупредил, что это необычно, что человек возраста и профессии Петца не должен был этого замечать. Месяц спустя Петц снова появился в Линце, якобы для освещения сельскохозяйственной ярмарки. Он не водил дружбу с другими журналистами, не пытался втереться в доверие, редко появлялся в палатках и ничего не вносил. Когда Ледерер попросил своих читателей прочесать чешскую прессу в поисках материалов Петца, максимум, на что они наткнулись, были два абзаца в “Социалистическом фермере”, подписанные "H.A.P.", об ограничениях западных тяжелых тракторов. Затем, как раз когда Ледерер был склонен забыть о нем, Лэнгли вернулся с положительным удостоверением личности. Ганс Альбрехт Петц был идентичен некоему Александру Хампелю, офицеру чешской разведки, который недавно присутствовал на конференции журналистов неприсоединившихся стран в Афинах. Не приближайтесь к Петц-Хампелю без разрешения. Ждите дополнительной информации.

Услышав собственное слово “Афины”, Ледерер почувствовал, что в безопасной комнате упало давление воздуха.

- Афины когда? Братство раздраженно рычит. “Как мы можем следить за этим без дат?”

Волосы Найджела вызвали у него внезапное и сильное беспокойство. Он снова и снова придавал форму седеющим рожкам над ухом своими безупречно чистыми кончиками пальцев, морщась от боли.

Векслер снова вмешивается, и, к удовольствию Ледерера, он начинает избавляться от своей застенчивости и уважения. “Афинская конференция проходила с 15 по 18 июля, Джек. Хэмпела заметили только в первый день. Он снимал свой гостиничный номер три ночи, но ни разу не ночевал в нем. Заплатил наличными. Согласно греческим документам, он прибыл в Афины 14 июля и никогда не покидал страну. Скорее всего, он выехал по другому паспорту. Похоже, что он улетел на Корфу. В списках греческих рейсов - обычный завтрак из свинины, но, похоже, он улетел на Корфу”, - повторяет он. “К этому времени мы начинаем очень интересоваться этим человеком”.

“Разве мы не забегаем вперед?” - говорит Браммел, чье чувство приличия никогда не бывает острее, чем в моменты кризиса. “Я имею в виду, черт возьми, Гарри, это все та же старая игра. Это чувство вины по стечению обстоятельств. Это ничем не отличается от того, что бывает на радио. Если бы мы хотели подставить человека, мы бы сыграли с ними в ту же игру. Мы брали какого-нибудь старого сотрудника Фирмы, немного запятнанного, но ничего порочащего, и отслеживали его действия параллельно с действиями какого-нибудь бедолаги и ждали, пока оппозиция скажет: "Ого-го, наш человек - шпион’. Пусть они прострелят себе ногу. Проще простого. Все в порядке. Хэмпел повсюду таскается за Пимом. Но как доказать, что Пим - активный партнер?”

“На данный момент ничего, сэр”, - с фальшивым смирением признается Ледерер, вступаясь за Векслера. “Однако к тому времени мы установили ретроспективную связь между Пимом и Хансом Альбрехтом Петцем. Во время зальцбургской конференции Пим и его жена посещали там музыкальный фестиваль. Петц остановился примерно в двухстах ярдах от отеля Пимсов.

“Опять та же история”, - упрямо говорит Браммел. “Это подстава. Бросается в глаза за милю. Верно, Найджел?

“На самом деле это ужасно ненадежно”, - говорит Найджел.

Снова давление воздуха. Возможно, машины убивают не только звук, но и кислород, думает Ледерер. “Вы не могли бы назвать нам дату, когда появился этот афинский след?” - спрашивает Бразерхуд, все еще касаясь вопроса о сроках.

“Десять дней назад, сэр”, - отвечает Ледерер.

- Чертовски медленно ты давал нам советы, не так ли?

В гневе Векслер быстрее подбирает слова: “Ну что ж, Джек, нам чертовски не хотелось преждевременно знакомить вас, люди, с еще одной серией компьютеризированных совпадений”. И Ледереру, своему мальчику для битья: “Какого черта ты ждешь?”

Это было десять дней назад. Ледерер скорчился в комнате связи на вокзале в Вене. Сейчас ночь, и он отклонил два приглашения на коктейль и один ужин, притворившись легким гриппом. Он позвонил Би и позволил ей услышать волнение в своем голосе, и у него появилось желание помчаться обратно и рассказать ей все прямо здесь, потому что он все равно всегда рассказывал ей все - и иногда, когда торговля шла плохо, чуть больше, чем все, чтобы поддержать имидж. Но он держит себя в руках. И хотя его пальцы заледенели в суставах от сильного напряжения, он продолжает печатать. Сначала он вызывает самые последние графики известных перемещений Пима в Вену и из Вены и устанавливает, почти как само собой разумеющееся, что он посетил Зальцбург и Линц точно в те же даты, что и Петц, он же Хампель.

“ И Линц тоже? Братство резко перебивает.

- Слушаюсь, сэр!

— Полагаю, вы последовали за ним туда вопреки нашему соглашению?

“Нет, сэр, мы не последовали за Магнусом в Линц. Я попросил мою жену Би позвонить Мэри Пим. Би выяснила эту информацию в ходе невинной беседы женщины с женщиной по другому вопросу, мистер Бразерхуд.

“ Возможно, он все еще не поехал в Линц. Мог бы рассказать своей жене легенду для прикрытия.

Ледерер изо всех сил старается признать, что это возможно, но мягко намекает, что это вряд ли имеет значение, сэр, ввиду сигнала Лэнгли от той же ночи, который он сейчас зачитывает вслух собравшимся англо-американским руководителям разведки. “ Оно поступило ко мне на стол через пять минут после того, как мы вышли на связь с Линцем, сэр. Цитирую: ‘Петц-Хампель также идентичен Ежи Заворскому, родившемуся в Карловых Варах в 1925 году, западногерманскому журналисту чешского происхождения, который совершил девять легальных поездок в Соединенные Штаты в 1981 году ’82.”

“Идеально”, - говорит Браммел себе под нос.

“Даты рождения, конечно, приблизительны в этих случаях”, - неустрашимо продолжает Ледерер. “По нашему опыту, паспорта на чужие имена, как правило, длятся предъявителю год или два”.

Едва сигнал оказывается на столе Ледерера, говорит он, как он уже вводит даты и пункты назначения визитов герра Заворски в Америку. И тогда, — говорит Ледерер, хотя и не так многословно, — одним нажатием кнопки все сошлось, континенты слились, трое журналистов под пятьдесят превратились в одного чешского шпиона неопределенного возраста, а Грант Ледерер III, благодаря безупречной изоляции комнаты связи, смог кричать “Аллилуйя!” и “Би, я люблю тебя!” обитым войлоком стенам.

“Каждый американский город, который посетил Петц-Хампель-Заворски в 1981 и 1982 годах, посетил Пим в те же даты”, - интонирует Ледерер. “В течение этих дат соответствующие тайные передачи с крыши чешского посольства были прекращены, причина, по нашей оценке, заключалась в том, что произошла личная встреча между агентом на местах и его выездным контролером. Соответственно, радиопередачи были излишни”.

“Это прекрасно”, - говорит Браммел. “Я бы хотел найти офицера чешской разведки, который все это придумал, и немедленно вручить ему моего личного ”Оскара"".

С болезненной осторожностью Мик Карвер осторожно ставит портфель на стол и извлекает оттуда стопку папок.

“На данный момент это профиль Лэнгли на сайте Petz-Hampel-Zaworski, предполагаемого диспетчера Pym”, - объясняет он в терпеливой манере продавца, стремящегося продемонстрировать новую технологию, несмотря на препятствия со стороны старого элемента. “Мы ожидаем еще пару обновлений в ближайшее время, может быть, даже сегодня вечером. Бо, когда Магнус возвращается в Вену, не могла бы ты сообщить нам, пожалуйста?”

Браммел, как и все остальные, заглядывает в свою папку, поэтому вполне естественно, что он не должен отвечать сразу. “Когда мы скажем ему, я полагаю”, - небрежно говорит он, переворачивая страницу. “Не раньше, это точно. Как вы сказали, смерть его отца была скорее предопределена судьбой. Старик, как я понимаю, оставил после себя порядочный беспорядок. Магнусу во многом нужно разобраться.

“Где он сейчас?” - спрашивает Векслер.

Браммел смотрит на часы. “ Полагаю, ужинает. Время близится, не так ли?

“Где он остановился?” Векслер настаивает.

Браммел улыбается. “Гарри, не думаю, что мне стоит тебе это говорить. У нас, знаете ли, есть кое-какие права в нашей собственной стране, а ваши ребята немного переборщили со слежкой.

Векслер - ничто иное, как упрямство. “Последнее, что мы о нем слышали, он регистрировался в лондонском аэропорту на свой рейс в Вену. По нашей информации, он закончил здесь свои дела и направлялся на свой пост. Что, черт возьми, произошло?

Найджел сложил руки вместе. Он кладет их, все еще сложенные, на стол, чтобы показать, что, маленький он или нет, но говорит. “ Ты ведь не следил за ним и здесь, не так ли? Это действительно было бы неплохо.

Векслер потирает подбородок. Выражение его лица печальное, но непобедимое. Он снова поворачивается к Браммелу. “Бо, нам нужен кусочек этого. Если это чешская операция по обману, то это самое чертовски остроумное дело, о котором я когда-либо слышал ”.

“Пим - самый гениальный офицер”, - возразил Браммел. “Он был занозой в боку чехов на протяжении тридцати лет. Он стоит больших хлопот с их стороны.

“ Бо, ты должен задержать Пима и вытрясти из него все дерьмо. Если вы этого не сделаете, мы будем ходить вокруг да около, пока у всех нас не поседеют волосы, а некоторые из нас не окажутся в могилах. Это наши секреты, с которыми он морочил голову так же, как и с вашими. Нам нужно задать ему несколько очень сложных вопросов, и есть несколько прекрасных людей, обученных их задавать ”.

- Гарри, даю тебе слово, что, когда настанет подходящий момент, ты и твои люди получите от него столько, сколько захотите.

“Возможно, момент настал прямо сейчас”, - говорит Векслер, выпячивая челюсть. “Возможно, нам следует присутствовать с того момента, как он начнет петь. Бей его, пока он еще мягкий.

“И, возможно, вам следует в достаточной степени доверять нашему суждению и подождать своего часа”, - ласково мурлычет Найджел в ответ и бросает на Векслера очень ободряющий взгляд поверх своих очков для чтения.

Тем временем Ледерером овладевает странный порыв. Он чувствует, как он поднимается в нем, и может сдержаться не больше, чем если бы это был позыв к рвоте. В этом самообновляющемся цикле компромиссов и двоемыслия ему нужно вывести наружу тайную близость между собой и Магнусом. Утвердить свою монополию на понимание человека и подчеркнуть личный характер своего триумфа. По-прежнему находиться в центре поля, а не выталкиваться на трибуны, откуда он пришел.

“ Сэр, вы упомянули отца Пима, ” выпаливает он, обращаясь прямо к Браммелу. “ Сэр, я знаю об этом отце. У меня есть отец, который в чем-то похож на него, только в степени. Мой отец - мелкий сомнительный юрист, и честность не является его сильной стороной. Нет, сэр. Но отец Пима был настоящим мошенником. Аферист. Наши психиатры составили действительно тревожный портрет этого человека. Знаете ли вы, что когда Ричард Т. Пим был в Нью-Йорке, он подделал целую империю фиктивных компаний? Занимал деньги у самых неподходящих людей, действительно важных людей? Я имею в виду перечисленных. Здесь присутствует серьезная разновидность контролируемой нестабильности. У нас есть документ об этом ”. Он перегонял себя, но не мог остановиться. “Я имею в виду, Господи, ты знаешь, что Магнус самым диким образом приставал к моей собственной жене? Я не держу на него зла за это. Она привлекательная женщина. Я имею в виду, что этот парень повсюду. Он повсюду. Его английское хладнокровие - просто видимость ”.

Уже не в первый раз Ледерер совершает самоубийство. Никто его не слышит, никто не кричит: “Вау, ты не говоришь!” И когда Браммел заговаривает, его голос холоден, как милосердие, и так же запоздал с прибытием.

“ Да, ну, я всегда предполагал, что бизнесмены - жулики, не так ли, Гарри? Я уверен, что мы все так думаем.” Он оглядывает стол, смотрит на всех, кроме Ледерера, и возвращается к Векслеру. “Гарри, почему бы нам с тобой не собраться с мыслями на часок, хорошо? Если на каком-то этапе предстоит допрос в штыки, я уверен, нам следует заранее согласовать некоторые рекомендации. Найджел, почему бы тебе не пойти со мной посмотреть на честную игру? Остальные из нас— ” Его взгляд падает на Brotherhood, и он награждает его особенно доверительной улыбкой. “ Ну, мы просто скажем, увидимся позже. Вы уйдете парами, не так ли, когда закончите читать? Не все сразу, это пугает местных крестьян. Спасибо.

Браммел уходит, Векслер смело ковыляет за ним, человек, который добился своего, и ему все равно, кто это знает. Найджел ждет, пока все уйдут, затем, как деловитый гробовщик, обходит стол и братским жестом берет Братство за руку.

“ Джек, ” шепчет он. “ Хорошо сказано, хорошо сыграно. Мы загнали их в тупик. Пару слов на ухо, подальше от микрофонов, хорошо?


Было начало дня. Конспиративная квартира, где они встретились, представляла собой виллу в стиле псевдо-регентства с ювелирными ширмами на окнах. Теплый туман висел над гравийной дорожкой, и Ледерер слонялся в нем, как убийца, ожидающий, когда туша Brotherhood заполнит освещенное крыльцо. Маунтджой и Дорни прошли мимо него, не сказав ни слова. Карвер, сопровождаемый Артелли и его портфелем, был более откровенен. “Я должен жить здесь, Ледерер. Я просто надеюсь, что на этот раз либо у тебя все получится, либо они вышибут из тебя дух ”.

Ублюдок, подумал Ледерер.

Наконец появился Джек Бразерхуд, что-то загадочно говоря Найджелу. Ледерер ревниво наблюдал за ними. Найджел повернулся и ушел обратно в дом. Братство вышло вперед.

“ Мистер Бразерхуд, сэр? Джек? Это я. Lederer.”

Братство медленно остановилось. На нем были его обычный грязный плащ и шарф, и он закурил одну из своих желтых сигарет.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

“Джек. Я хочу сказать тебе, что что бы ни случилось, и что бы он ни сделал или не сделал, мне жаль, что это он, и мне жаль, что это ты ”.

“Вероятно, вообще ничего не сделал. Вероятно, завербовал кого-то из другой стороны и не сказал нам, зная его. Я предполагаю, что вы вывернули историю наизнанку ”.

“ Неужели он так поступит, Магнус? Сыграет с врагом в одиночку и никому не скажет? Господи, это динамит! Если я когда-нибудь попробую это сделать, Лэнгли сдерет с меня шкуру.

Без приглашения он пристроился рядом с Братством. У ворот стоял полицейский. Они миновали казармы Королевской конной артиллерии. С плаца донесся стук копыт, но лошади были скрыты в тумане. Братство шагало быстро. Ледереру было трудно поспевать за ними.

“Мне действительно плохо, Джек”, - признался Ледерер. “Кажется, никто не понимает, каково мне было поступить так с другом. Дело не только в Магнусе. Это Би, и Мэри, и дети, и все остальные. Бекки и Том - настоящие влюбленные. Это заставило всех нас задуматься о себе во многих отношениях. Прямо здесь есть паб. Могу я угостить тебя выпивкой?”

- Боюсь, мне нужно поговорить с человеком по поводу собаки.

“ Могу я тебя куда-нибудь подбросить? У меня есть машина с водителем прямо здесь, за углом.

- Предпочитаю прогуляться, если ты не возражаешь.

“ Магнус много рассказывал мне о тебе, Джек. Я предполагаю, что он нарушил некоторые правила, но такими мы и были. Мы действительно разделяли друг друга. Это была отличная связь. Это безумие. У нас действительно были Особые отношения. И я верю в это. Я верю в англосаксонский альянс, в Атлантический пакт, в целом. Ты помнишь ту кражу со взломом, которую вы с Магнусом совершили вместе в Варшаве?”

- Боюсь, ты так не думаешь.

“ Да ладно тебе, Джек. Как ты спустил его через люк в крыше? Как в Библии? И у вас были эти фальшивые польские копы внизу, на пороге, на случай, если жертва неожиданно вернется домой? Он сказал, что вы были ему как отец. Помните, как он однажды отозвался о вас? ‘Грант", - сказал он мне. ‘Джек - настоящий чемпион в великой игре’. Знаешь, что я чувствую? Я думаю, если бы писательство Магнуса когда-нибудь работало на него, с ним было бы все в порядке. Просто внутри него слишком много всего. Ему нужно это куда-то деть ”. Он немного прерывисто дышал в промежутках между словами, но настаивал на том, чтобы не отставать; он должен был все уладить с Братством. - Видите ли, сэр, в последнее время я много читал о креативности преступного мышления.

- О, он теперь преступник, не так ли?

“ Пожалуйста. Позвольте мне процитировать вам кое-что, что я прочитал. Они подъехали к перекрестку и ждали светофора. “В чем разница с моральной точки зрения между абсолютно анархической преступностью художника, свойственной всем прекрасным творческим умам, и артистизмом преступника?”

“ Боюсь, не смогу этого сделать. Слишком много длинных слов. Извините за это.

“Черт возьми, Джек, мы лицензированные мошенники, вот и все, что я хочу сказать. В чем заключается наш рэкет? Знаешь, в чем заключается наш рэкет? Это поставить нашу вороватую натуру на службу государству. Я имею в виду, почему я должен относиться к Магнусу иначе только потому, что, возможно, он немного неправильно подобрал смесь? Я не могу. Магнус все тот же мужчина, с которым я провел это замечательное время! И я все тот же мужчина, с которым мы провели это время с Магнусом. Ничего не изменилось, за исключением того, что мы оказались по разные стороны сетки. Помнишь, мы как-то говорили о дезертирстве? Куда бы мы пошли, если бы когда-нибудь сорвались с места и сбежали? Бросили наших жен, детей и работу и просто шагнули в небытие? Мы были так близки, Джек. Мы буквально думали о немыслимом. Мы действительно думали. Мы были великолепны ”.

Они въехали на Сент-Джонс-Вуд-Хай-стрит и направлялись к Риджентс-парку. Братство ускорило шаг.

“ Тогда куда, он сказал, он поедет? - Резко спросил Бразерхуд. “ Обратно в Вашингтон? Москва?

“ Домой. Он сказал, что есть только одно место. Главная. Я имею в виду, это показывает вам. Этот человек любит свою страну, мистер Бразерхуд. Магнус не отступник.

“Не знал, что у него есть дом”, - сказал Бразерхуд. “Бродячее детство, он всегда говорил мне”.

“Дом - маленький приморский городок в Уэльсе. В нем есть очень уродливая викторианская церковь. У него очень строгая хозяйка, которая запирает его в 10 часов вечера, И на днях Магнус запрется в комнате наверху и будет писать свою задницу до тех пор, пока не выйдет со всеми двенадцатью томами ”ответа Пима Прусту".

Братство могло и не услышать. Он зашагал быстрее.

“Дом - это воссозданное детство, мистер Бразерхуд. Если дезертирство - это самообновление, оно также требует возрождения”.

- Это его глупая фраза или твоя?

- И мой, и его в равной степени. Мы обсудили все это и многое, многое другое. Знаете, почему так много перебежчиков переходят на другую сторону? С этим мы тоже разобрались. Это постоянно происходит в утробе матери. Вы когда—нибудь замечали это в defectors - единственный общий фактор во всей этой сумасшедшей группе? Они незрелые. Простите меня, они в смысле ублюдки”.,,

- У этого места есть название?

-Прошупрощения?

“ Этот его валлийский рай. Как он называется?

“ Он никогда не называл никакого имени. Все, что он сказал, это то, что это было недалеко от замка, где он вырос со своей матерью, в районе с великолепными домами, где они с матерью ходили на охоту, танцевали на рождественских балах и вполне демократично общались со слугами ”.

“Вы когда-нибудь сталкивались с чехами, пользующимися последними номерами газет?” Спросил Бразерхуд.

На мгновение сбитый с толку сменой курса, Ледерер был вынужден остановиться и подумать.

“Этим делом занимается мой коллега”, - сказал бразерхуд. “Он спросил меня. Чешский агент всегда роется в поисках газет за прошлую неделю, прежде чем отправиться на прогулку. Зачем ему это делать?”

“Я скажу вам почему. Это стандартная вещь”, - сказал Ледерер, приходя в себя. “Старая шляпа, но стандартная. У нас был такой Джо, дубль. Чехи несколько дней обучали его, как завернуть проявленную пленку в газету. Вывели его ночью на улицу, заставили найти темное место. Бедняга чуть не отморозил пальцы. Было двадцать градусов ниже нуля.

“Я сказал обратные цифры”, - сказал Бразерхуд.

“ Конечно. Есть два способа. В одном случае они используют день месяца, в другом - день недели. День месяца - это кошмар: тридцать одно стандартное сообщение, которое нужно выучить наизусть. Сегодня восемнадцатое число месяца, так что это значит: "Встретимся за "удобством джентльмена" в Брно в половине десятого и не опаздывай’. Это шестой, так что "Где, черт возьми, мой ежемесячный платежный чек?’ - Он хихикнул, затаив дыхание, но Brotherhood не ответила взаимностью. “Дни недели - это сокращенная версия того же самого”.

“Спасибо, я передам это дальше”, - сказал Бразерхуд, наконец останавливаясь.

“Сэр, я не могу представить себе большей чести, чем пригласить вас сегодня вечером на ужин”, - сказал Ледерер, теперь уже отчаянно нуждающийся в отпущении грехов Братства. “ Я клевещу на одного из ваших людей, это мой долг. Но если бы я когда-нибудь смог разделить личную и официальную стороны, я был бы счастливым человеком, сэр. Джек?”

Такси уже подъезжало.

- В чем дело? - спросил я.

— Как ты думаешь, ты не мог бы передать Магнусу сообщение для меня - дружеское?

- В чем дело? - спросил я.

“ Скажи ему в любое время, когда все закончится, в любом месте. Я буду там как его друг.

Кивнув, Бразерс сел в такси и уехал прежде, чем Ледерер успел услышать, куда он направляется.

То, что Ледерер сделал дальше, должно войти в историю, если не в более широкую историю дела Пима, то, по крайней мере, в его собственную раздражающую личную хронику того, как он видел все совершенным зрением и был неоднократно отвергнут как нежеланный пророк. Ледерер с трудом добрался до телефонной будки, намереваясь позвонить Карверу, но обнаружил, что у него нет английских монет. Он нырнул в "Малберри Армз", пробился к бару и купил пиво, которое не хотел, чтобы получить сдачу. Он вернулся к телефонной будке и обнаружил, что она не работает, поэтому бросился обратно по дороге в поисках своего водителя, который, увидев, как Ледерер прошел мимо с Brotherhood, решил, что он больше не нужен, и уехал домой в Баттерси, где у него был друг. В девять часов Ледерер ворвался к Карверу в посольство США, где Карвер составлял доклад о событиях дня.

“ Они лгут! Ледерер закричал.

- Кто такие? - спросил я

Гребаные британцы! Пим сбежал из курятника. Они не знают, где он, из "Человека с гребаной луны". Я попросил Brotherhood передать ему это совершенно подрывное сообщение, и он умаслил меня, чтобы я не сбился со следа. Пим сбежал с корабля в лондонском аэропорту, и они ищут его так же, как и мы. Эти чешские радиопередачи кошерные. Британцы ищут его, мы ищем его. И гребаные чехи ищут его повсюду. Послушай меня!”

Карвер слушал. Карвер продолжал слушать. Он пересказал Ледереру свой разговор с Brotherhood и пришел к выводу, что этого не должно было быть и что Ледерер превысил свою компетенцию. Он не сказал этого Ледереру, но записал это, и позже тем же вечером в отдельной телеграмме сотрудникам Агентства он позаботился о том, чтобы эта записка была добавлена к досье Ледерера. В то же время он признал, что Ледерер вполне мог наткнуться на правду, пусть и неверным путем, и сказал это также. Таким образом, Карвер прикрывал свою спину всеми способами, в то же время нанося удары ножом по неприятному незваному гостю. Неплохо.

“Британцы ведут не совсем честную игру”, - признался он людям, которых он знал на самом верху. “Мне придется следить за этим очень внимательно”.


В кабинете директора пахло бутылками-убийцами. мистер Кэрд, хотя и ненавидел насилие, был страстным лепидоптерологом. Мрачный портрет нашего основателя Г. Ф. Гримбла сердито взирал на потрескавшиеся кожаные кресла. В одном из них сидел Том. Братство сидело напротив него. Том смотрел на фотографию из папки Лэнгли на Петца-Хампеля-Заворски. Братство смотрело на Тома. Мистер Кэрд пожал Братству руку и оставил их наедине.

- Это тот, кто водил твоего отца по крикетному полю на Корфу? - спросил Бразерхуд, наблюдая за Томом.

- Да, сэр.

- Значит, вы не сильно ошиблись в своем описании, не так ли?

- Нет, сэр.

- Я думал, тебя это позабавит.

- Я такой и есть.

На фотографии он не хромает, поэтому не выглядит таким прихрамывающим. Были еще письма от твоего отца? Телефонные звонки?”

- Нет, сэр.

- Написала ему?

- Не знаю, куда это отправить, сэр.

- Почему бы тебе не отдать его мне?

Том порылся в своем сером пуловере и извлек запечатанный конверт, на котором не было ни имени, ни адреса. Братство забрало у него фотографию и забрало ее тоже.

- Этот инспектор не возвращался, чтобы побеспокоить вас, не так ли?

- Нет, сэр.

-Кто-нибудь еще был там?

- Не совсем, сэр.

- Что это значит? - спросил я.

- Просто так странно, что ты пришел сегодня вечером.

-Почему? -спросиля.

“Это подготовка к математике”, - сказал Том. “Это мое худшее занятие”.

“ Тогда, полагаю, ты захочешь вернуться к этому. Он достал из кармана смятое письмо Пима и протянул его через щель. “Подумал, что тебе, возможно, тоже понравится это ответное письмо. Прекрасное письмо. Ты должен гордиться.”

- Благодарю вас, сэр.

“Твой папа говорит там о дяде Сиде. Кто это? ”Если тебе когда-нибудь не повезет, - говорит он, - или если тебе понадобится теплая еда, смех или постель на ночь, не забудь своего дядю Сида." Кто такой дядя Сид, когда он дома?"

- Сид Лемон, сэр.

- Где он живет? - спросил я.

- В Сурбитоне, сэр. По железной дороге.

“ Старик, что ли? Помолодел?

“ Он присматривал за папой, когда тот был маленьким. Он был другом дедушки. У него есть жена по имени Мэг, но она мертва.

Они оба встали.

- С папой все в порядке, не так ли, сэр? - спросил Том.

Плечи Братства напряглись. “ Ты должен пойти к своей матери, слышишь? Твоя мать или я. Больше никто. Это на случай, если дела пойдут плохо. Он вытащил из кармана куртки старую коробку в кожаном переплете. - Это тебе.

Том открыл его. Внутри лежала медаль, к которой был прикреплен кусок ленты — малиновой с узкими темно-синими полосками по обе стороны.

- За что ты его купил? - спросил Том.

“Торчать темными ночами в одиночестве". Прозвенел звонок. “А теперь беги и делай свою работу”, - сказал Бразерхуд.


Ночь была отвратительной. Порывы дождя барабанили по ветровому стеклу, пока Brotherhood преодолевал узкую полосу. Машина была усовершенствованным "Фордом" из пула фирмы, и ему стоило только нажать на акселератор, чтобы она рванулась к изгороди. Магнус Пим, подумал он: предатель и чешский шпион. Если я знаю, почему они не знают? Сколько раз, сколькими способами им нужны доказательства, прежде чем они начнут действовать? Внезапно из-за дождя показался паб. Он заехал во двор перед домом и выпил виски, прежде чем подойти к телефону. Позвони мне по моей личной линии, старина, - экспансивно сказал Найджел.

“Человек на фотографии - наш друг с Корфу. В этом нет сомнений”, - сообщили в Brotherhood.

- Ты уверен? - спросил я.

“ Я уверен. Мальчик уверен. Я уверен, что он уверен. Когда вы собираетесь отдать приказ об эвакуации?”

Приглушенный треск, когда Найджел зажал кулаком мундштук с другой стороны. Но, по-видимому, не наушник.

“ Я хочу, чтобы эти Джо убрались, Найджел. Убери их. Скажи Бо, чтобы вытащил голову из песка и отдал приказ.

Долгое молчание.

“Мы настраиваемся завтра в 05:00”, - сказал Найджел. “Возвращайся в Лондон и немного поспи”. Он повесил трубку.

Лондон находился на востоке. Братство направилось на юг, следуя указателям на Рединг. В каждой операции есть знак "над линией" и знак "под линией". Над строкой указано, что вы делаете по инструкции. Под строкой указано, как вы выполняете работу.

На письме Тому был почтовый штемпель с надписью "Читаю", он репетировал. Отправлено в понедельник вечером или первым делом во вторник утром.

Он позвонил мне в понедельник вечером, сказала Кейт.

Он позвонил мне в понедельник вечером, сказала Белинда.

Станция "Рединг" напоминала низкую конюшню из красного кирпича, расположенную в конце безвкусной площади. Плакат в вестибюле сообщал о расписании рейсов автобусов в Хитроу и обратно. "Вот что ты сделал", - подумал он. "Вот что я бы сделал". В Хитроу ты поднял дымовую завесу по поводу самолетов в Шотландию, а потом сел в автобус до Рединга, чтобы сохранить все в тайне". Он подумал о автобусной остановке, затем обвел площадь долгим взглядом, пока его взгляд не упал, наконец, на билетный киоск. Он побрел к нему. Клерк носил маленькое металлическое колесико в петлице пиджака. Братство положило на поднос пять фунтов.

- Мне бы, пожалуйста, немного разменять деньги по телефону.

“ Извини, приятель. Не могу, - сказал продавец и продолжил читать газету.

“ Но вы могли бы сделать это в прошлый понедельник вечером, не так ли? Клерк быстро вскинул голову.

Служебный пропуск brotherhood был зеленым с красной диагональной линией, проведенной прозрачными чернилами поперек его фотографии. В уведомлении на обороте говорилось, что в случае обнаружения его следует вернуть Министерству обороны. Клерк просмотрел его с обеих сторон и вернул обратно.

“Я такого раньше не видел”, - сказал он.

“Высокий парень”, - сказал Бразерхуд. “Носил черный портфель. Вероятно, также носил черный галстук. Хорошо говорит, приятные манеры. Нужно было сделать много звонков. Помнишь?”

Клерк исчез, и через минуту его сменил коренастый индеец с усталыми, мечтательными глазами.

“ Вы дежурили здесь в понедельник вечером? - Спросил Бразерхуд.

“Сэр, я был тем человеком, который дежурил в понедельник вечером”, - осторожно ответил он, как будто он больше не мог быть тем человеком.

“Приятный джентльмен в черном галстуке”.

“ Знаю, знаю. Мой коллега ознакомил меня со всеми деталями.

- Сколько мелочи вы ему дали?

“ Святые небеса, какое это имеет значение? Если я решаю дать мужчине сдачи, это мое личное предпочтение, дело моего кармана и моей совести, которое не имеет ни к кому отношения ”.

- Сколько мелочи вы ему дали?

“ Ровно пять фунтов. Пять он хотел, пять он получил.

- Во что? - спросил я.

“ Исключительно пятьдесят пенсов. Он вообще не хотел совершать местных звонков. Я спросил его об этом, и он был полностью последователен в своих ответах. Я имею в виду, где в этом трудности? Где зловещий элемент?”

- Чем он вам заплатил?

“ Насколько я помню, он дал мне десятифунтовую банкноту. Я не могу быть полностью уверен, но это мое несовершенное воспоминание: он дал мне десятифунтовую банкноту из своего бумажника, сопроводив ее словами ”Вот тебе".

- Эти десять фунтов тоже покрыли его железнодорожный билет?

“ Это было совершенно несложно. Стоимость билета вторым классом на один рейс до Лондона составляет ровно четыре фунта тридцать пенсов. Я дал ему десять пятидесятидолларовых купюр и остаток мелочью. Теперь у вас есть еще вопросы? Я серьезно надеюсь, что нет. Полиция, полиция, знаете ли. Если это одно расследование в день, то получается полдюжины.

“ Это тот человек? ” спросил Бразерхуд. В руках он держал фотографию Пима и Мэри на их свадьбе.

“ Но это вы, сэр. На заднем плане. Я думаю, вы выдаете невесту. Вы уверены, что участвуете в официальном расследовании? Это очень необычная фотография”.

- Это тот самый человек? - спросил я

“Ну, я не говорю, что это не так, скажем так”.

Пим бы отлично снял его, подумал Бразерхуд. Пим бы точно уловил этот акцент. Он стоял у барьера, изучая расписание поездов, отправляющихся со станции Рединг после одиннадцати часов вечера в будний день. Ты поехал куда угодно, только не в Лондон, потому что ты купил билет в Лондон. У тебя было время. Время сделать твои слезливые телефонные звонки. Время написать твое слезливое письмо Тому. Твой самолет вылетел из Хитроу в восемь сорок без тебя. Самое позднее к восьми часам ты закончил свой разворот. К восьми пятнадцати, согласно показаниям туристического клерка аэропорта, вы установили свою маленькую дымовую завесу в отношении самолетов, вылетающих в Шотландию. После этого вы поспешили к автобусу, направлявшемуся в Рединг, опустили поля шляпы и попрощались с аэропортом так быстро и тихо, как только могли.

Бразерхуд вернулся к расписанию автобусов. Нужно убить время, повторил он про себя. Допустим, ты успел на поезд в восемь тридцать из Хитроу. Между девятью и половиной одиннадцатого из Рединга ходило с полдюжины поездов в обоих направлениях, но ты не успел ни на один из них. Вместо этого ты написал Тому. Откуда? Он вернулся на площадь. В залитом неоновым светом пабе. В магазине с рыбой и чипсами. В круглосуточном кафе, где подают тарталетки. Где-то на этой неряшливой площади ты сел и рассказал Тому, что делать, когда наступит конец света.

Телефонная будка стояла у входа на станцию, освещенная ярким светом, который должен был отпугивать вандалов. Пол был усеян битым стеклом и бумажными стаканчиками. Граффити и обещания любви портили ужасную серую краску. Но, несмотря на все это, это был хороший телефон. С него можно было наблюдать за всей площадью, пока ты прощался. Почтовый ящик был встроен в стену неподалеку. И именно туда ты отправил это сообщение со словами: "Что бы ни случилось, помни, что я люблю тебя". После чего ты уехал в Уэльс. Или в Шотландию. Или вы заскочили в Норвегию, чтобы понаблюдать за миграцией северных оленей. Или вы умчались в Канаду и приготовили еду из консервных банок. Или вы делали что-то, что касалось всех этих вещей и ничего из них, в комнате наверху с видом на церковь и море.

Добравшись до своей квартиры на Шепард-Маркет, Brotherhood все еще не совсем закончила. Официальным представителем Фирмы в полиции был детектив-суперинтендант Беллоуз из Скотленд-Ярда. Братство набрало его домашний номер.

“ Что у вас есть для меня относительно того благородного джентльмена, о котором я упоминал вам сегодня утром? - спросил он и, к своему облегчению, не уловил ни малейшей нотки недоверия в голосе Беллоуза, когда тот зачитывал ему подробности. Братство записало их.

- Ты можешь сделать мне еще что-нибудь на завтра?

- С удовольствием.

“Лемон, хочешь верь, хочешь нет. Первое имя Сид или Сидни. Старик, овдовевший, живет в Сурбитоне, недалеко от железной дороги.

Братство неохотно позвонило в Главный офис и попросило найти Найджела из Секретариата. Запоздало, поддавшись воровским инстинктам, он понял, что должен подчиниться. Точно так же, как он вел себя сегодня днем, когда изливал презрение в адрес американцев. Точно так же, как в конце концов он всегда приспосабливался, не из раболепия, а потому, что верил в борьбу и, несмотря ни на что, в команду. Пока Найджел находился в поиске, последовало много атмосферных событий. Они подошли к драке.

- В чем дело? - грубо спросил Найджел.

“ Книга, о которой говорил Артелли. Он назвал ее ”Аналог".

“ Мне он показался совершенно нелепым. Бо собирается вывести это на самый высокий уровень”.

- Скажи им, пусть попробуют “Симплициссимуса" Гриммельсгаузена. По наитию. Скажите им, чтобы они обязательно использовали текст пораньше ”.

Долгое молчание. Еще больше атмосферы. "Он в ванне", - подумал Бразерхуд. Он в постели с женщиной, или с тем, что ему нравится.

- Теперь, как это пишется? - осторожно спросил Найджел.

OceanofPDF.com


10

Oи снова осознанный блеск охватил Пима, когда он прислушался к множеству голосов в своем сознании. Быть королем, повторял он себе. Благосклонно смотреть на этого ребенка, которым был я сам. Любить его недостатки и стремления и жалеть его простоту.

Если в жизни Пима и было такое понятие, как идеальное время, время, когда все версии его самого были оценены по достоинству и он прекрасно играл, и он больше никогда ни в чем не нуждался, то, несомненно, это были его первые несколько семестров в Оксфордском университете, куда Рик отправил его в качестве необходимой интерлюдии к назначению его лордом-главным судьей и, таким образом, обеспечению ему места среди высших в Стране. Отношения между двумя приятелями никогда не были лучше. После отъезда Акселя последние месяцы одиночества Пима в Берне ознаменовались бурным расцветом их переписки. Поскольку фрау Оллингер почти не разговаривала с ним, а герр Оллингер все больше погружался в проблемы Остермундигена, Пим бродил по улицам города в одиночестве, как и в самом начале. Но по ночам, когда стена рядом с ним молчала, он писал длинные и интимные письма с выражением любви Белинде и своему единственному настоящему якорю, Рику. Воодушевленные его вниманием, ответные письма Рика неожиданно приобрели стиль и процветание. Полные боли послания из дальней Англии прекратились. Канцелярские принадлежности утолщались, стабилизировались и приобрели яркие заголовки. Сначала компания Ричарда Т. Пима "Индевор" написала ему из Кардиффа, сообщив, что тучи Несчастья, которые, казалось, сгущались, были разогнаны все до единого Провидением, которое я могу рассматривать только как чудо. Месяц спустя агентство недвижимости и финансов "Пим и партнеры" из Челтенхэма сообщило ему, что сейчас предпринимаются определенные шаги для будущего Пима с целью гарантировать, что он больше никогда ни в чем не будет нуждаться. Совсем недавно печатная открытка regal elegance была рада сообщить, что после слияния, приемлемого для всех Сторон, вопросы, касающиеся вышеупомянутых Компаний, отныне должны передаваться в фонд Pym & Permanent Mutual Property Trust (Нассау) по адресу Park Lane W.

Джек Бразерхуд и Венди угостили его прощальным фондю от имени Фирмы; пришла Сэнди, и Джек подарил Пиму две бутылки виски, надеясь, что их пути пересекутся. Герр Оллингер проводил его на вокзал, и они выпили последний кофе. Фрау Оллингер осталась дома. Элизабет обслуживала их, но была чем-то отвлечена. Животик у нее набух, хотя кольца она не носила. Когда поезд отъехал от станции, Пим бросил взгляд вниз на цирк и его слоновник, затем поднял глаза на университет и его зеленый купол, и к тому времени, когда он добрался до Базеля, он знал, что Берн утонул вместе со всем персоналом. Аксель был нелегалом. Швейцарцы донесли на него. Мне повезло, что я выбрался сам. Стоя в коридоре где-то к югу от Парижа, он заметил слезы на своих щеках и поклялся больше не быть шпионом. В Виктории его ждал мистер Кадлов на новеньком "Бентли".

“ Как нам теперь называть вас, сэр? Доктор или профессор?

“ Просто Магнус подойдет, - любезно сказал Пим, когда они пожимали друг другу руки. - Как Олли?

Новый рейхсканцлер на Парк-Лейн был памятником процветающей стабильности. Бюст Т.П. вернулся на место. Юридические книги, стеклянные двери и новенький жокей с пимскими цветами уверенно подмигивали ему, пока он ждал на кожаных подушках Красавицу, которая впустила бы его в Государственные апартаменты.

- Наш Председатель готов принять вас сейчас, мистер Магнус.

Они крепко обнялись, оба на мгновение были слишком горды, чтобы говорить. Рик погладил Пима по спине, погладил по щекам и вытер слезы. Мистер Маспол, Перси и Сид были вызваны отдельными звонками, чтобы отдать дань уважения вернувшемуся герою. мистер Маспол достал пачку документов, и Рик зачитал лучшие из них вслух. Пим был назначен пожизненным консультантом по международным правовым вопросам и получал пятьсот фунтов стерлингов в год с правом пересмотра по мере необходимости при строгом понимании того, что он не работал ни в какой другой фирме. Таким образом, о его изучении права в Оксфорде позаботились; ему больше никогда ни в чем не придется нуждаться. Вторая Красотка принесла шампанское. Казалось, ей больше нечем было заняться. Все выпили за здоровье нового сотрудника компании. “ Давай, Титч, обсудим это на переговорах! ” взволнованно воскликнула Сид, и Пим подчинился, сказав что-то бессмысленное по-немецки. Отец и сын снова обнялись, Рик снова заплакал и сказал, что если бы только у него были такие преимущества. Тем же вечером в особняке в Амершеме под названием Ферлонг его возвращение домой снова отпраздновала интимная вечеринка из двухсот старых друзей, немногих из которых Пим видел раньше, включая глав нескольких всемирно известных корпораций, ведущих звезд сцены и экрана и нескольких известных адвокатов, которые один за другим отвели его в сторонку и заявили, что получили для него место в Оксфорде. Вечеринка закончилась, Пим без сна лежал в своем четырехместном кресле, прислушиваясь к хлопанью дорогих автомобильных дверей.

“Ты отлично поработал там, в Швейцарии, сынок”, - сказал Рик из темноты, где он стоял некоторое время. “Ты провел хороший бой. Это заметили. Понравился ужин?”

“Это было действительно здорово”.

“Многие люди говорили мне: ‘Рики, - говорили они, ‘ ты должен вернуть этого мальчика. Эти иностранцы сделают из него шлюху.”Знаете, что я им сказал?"

- Что ты им сказал? - спросил я.

“ Я сказал, что верю в тебя. Ты веришь в меня, сынок?

“Массы”.

- Что ты думаешь об этом доме?

- Это чудесно, - сказал Пим.

- Это твое. Оно оформлено на твое имя. Я купил его у герцога Девонширского.

- В любом случае, большое вам спасибо.

“ Никто и никогда не сможет отнять это у тебя, сынок. Тебе может быть двадцать. Тебе может быть пятьдесят. Где твой старик, там и дом. Ты вообще разговаривал с Макси Муром?

- Не думаю, что я это делал.

“ Парень, который забил победный гол за "Арсенал" в матче против "Шпор"? Продолжай. Конечно, забил. Что ты думаешь о Блотси?

- Кто это был? - спросил я.

“Дж. У. Блотт? Одно из самых известных имен в мире розничной торговли продуктами, которое вы когда-либо встречали. Это удивительное достоинство. Однажды он станет лордом. И ты тоже. Что ты думаешь о Сильвии?

Пим вспомнил дородную женщину средних лет в голубом с аристократической улыбкой, которая могла бы сойти за игристую.

- Она милая, - осторожно сказал он.

Рик ухватился за это слово так, словно искал его полжизни: “Мило. Вот кто она такая. Она чертовски милая женщина с двумя первоклассными мужьями на счету.

- Она действительно привлекательна, даже для моего возраста.

“Ты был втянут во все это? В этом мире нет ничего, что не могли бы исправить хорошие друзья”.

“ Просто странный роман. Ничего серьезного.

“ Ни одна женщина никогда не встанет между нами, сынок. Как только эти оксфордские девчонки узнают, кто твой отец, они будут преследовать тебя, как стая волков. Обещай, что будешь содержать себя в чистоте.

- Я обещаю.

“ И изучать законы так, словно от этого зависит твоя жизнь? Не забывай, тебе платят.

- Я обещаю.

-Ну что ж.

Незаметный вес тела Рика приземлился рядом с Пимом, как кошка весом в шестнадцать стоунов. Он притянул голову Пима к своей, пока их щеки не прижались щетина к щетине. Его пальцы нашли жирные части груди Пима под пижамной рубашкой и помяли их. Он заплакал. Пим тоже заплакал, снова подумав об Акселе.

На следующий день Пим поспешно переехал в свой колледж, сославшись на множество неотложных причин для того, чтобы поступить на две недели раньше. Отказавшись от услуг мистера Кадлава, он путешествовал на автобусе и со все возрастающим удивлением любовался плавными холмами и скошенными кукурузными полями, сияющими в лучах осеннего солнца. Автобус проезжал через провинциальные городки и деревушки, по аллеям из красновато-коричневых буков и танцующих живых изгородей, пока постепенно золотой камень Оксфорда не сменил букингемширский кирпич, холмы не выровнялись, а шпили города не поднялись в сгущающихся лучах послеполуденного солнца. Он спешился, поблагодарил водителя и поплыл по зачарованным улицам, спрашивая дорогу на каждом углу, забывая, спрашивая снова, не обращая внимания. Мимо него проносились на велосипедах девушки в юбках-клеш. Доны в развевающихся мантиях прижимали к себе доски от ветра; книжные магазины манили его, как дома наслаждений. Он тащил чемодан, но тот весил не больше шляпы. Привратник колледжа сказал, что пятая лестница, через двор часовни. Он поднимался по винтовой деревянной лестнице, пока не увидел свое имя, написанное на старой дубовой двери: М. Р. Пим. Он толкнул дверь и увидел темноту и еще одну дверь за ней. Он толкнул вторую дверь и закрыл первую. Он нашел выключатель и закрыл вторую дверь всей своей жизни до сих пор. Я в безопасности за городскими стенами. Никто меня не найдет, никто не завербует меня. Он споткнулся о стеллаж с юридическими томами. Ваза с орхидеями пожелала ему “Счастливого пути, сынок, от твоего лучшего друга”. Счет от Harrods списал их на счет новейшего консорциума Pym.


В те дни университет был обычным местом, Том. Вы бы посмеялись над тем, как мы одевались и разговаривали, и над тем, с чем мы мирились, хотя мы были благословеннее всех на земле. Они запирали нас на ночь и выпускали утром. Они давали нам девочек к чаю, но не на ужин и, видит Бог, не на завтрак. Скауты колледжа выполняли роль помощников декана и доносили на нас, если мы нарушали правила. Наши родители выиграли войну — или большинство людей выиграли, — и поскольку мы не могли победить их, нашей лучшей местью было подражать им. Некоторые из нас служили Национальной безопасности. Остальные все равно оделись как офицеры, надеясь, что никто не заметит разницы. На свой первый чек Пим купил темно-синий блейзер с медными пуговицами. Со вторым - парой кавалерийских саржевых брюк и синим галстуком с коронами, излучавшими патриотизм. После этого был введен мораторий, потому что на погашение третьего чека ушел месяц. Пим начистил свои коричневые ботинки, засунул носовой платок в рукав и причесался, как подобает джентльмену. И когда Сефтон Бойд, который был на год старше его, устроил ему пир в клубе exalted Gridiron, Пим добился таких успехов в изучении языка, что в мгновение ока заговорил на нем как на родном, называя своих подчиненных Чарли, а нас - Ребятами, и произносил плохие вещи как Гарри Ужасный, и вульгарные - как Поганый, а хорошие - как вполне приличные.

“ Кстати, где ты взял галстук этого Винсента? - Достаточно любезно спросил его Сефтон Бойд, когда они неторопливо прогуливались по Бродвею, чтобы поиграть в "шушуканье по пенни" с парой Чарли в пабе "Тринити". - Не знал, что в свободное время ты занимаешься боксом.

Пим сказал, что любовался им в витрине магазина "Холл Бразерс" на Хай-стрит.

“ Ну, положи это ненадолго в холодильник, я должен. Ты всегда сможешь достать это снова, когда тебя выберут. - Он небрежно положил руку на плечо Пима. “И пока ты этим занимаешься, попроси своего разведчика пришить к куртке несколько обычных пуговиц. Мы же не хотим, чтобы люди думали, что ты претендент на венгерский трон, не так ли?”

Еще раз Пим принял все, полюбил все, напряг каждую жилку, чтобы преуспеть. Он вступил в общества, оплатил больше подписок, чем существовало клубов, стал секретарем колледжа у всех, от филателистов до сторонников эвтаназии. Он писал щекотливые статьи для университетских журналов, лоббировал выдающихся ораторов, встречал их на вокзале, ужинал за счет общества и благополучно приводил в пустые лекционные залы. Он играл в регби в колледже, в крикет в колледже, греб в восьмерке колледжа, напивался в баре колледжа и, в свою очередь, был безродно циничен по отношению к обществу, стойким британцем и защищал его, в зависимости от того, с кем ему довелось быть. Он вновь обратился к немецкой музе и почти не дрогнул, когда обнаружил, что в Оксфорде она была примерно на пятьсот лет старше, чем в Берне, и что все написанное на памяти живущих было несостоятельным. Но он быстро преодолел свое разочарование. Это качество, рассуждал он. Это академичность. В мгновение ока он погрузился в искаженные тексты средневековых менестрелей с той же энергией, которой в прошлой жизни наделял Томаса Манна. К концу своего первого семестра он с энтузиазмом изучал средне- и древненемецкий языки. К концу второго он уже мог декламировать Хильдебрандследа и интонировать готский перевод Библии епископа Ульфилы в баре своего колледжа, к удовольствию своего скромного двора. К середине третьего курса он уже вовсю осваивал парнасские области сравнительной и мнимой филологии, где юношеское творчество всегда имело место быть. И когда он обнаружил, что ненадолго перенесся в опасный модернизм семнадцатого века, он был рад сообщить в двадцатистраничной критике выскочки Гриммельсгаузена, что поэт испортил свое произведение популярным морализаторством и подорвал его значимость, сражаясь на обеих сторонах в Тридцатилетней войне. В качестве последнего штриха он предположил, что одержимость Гриммельсгаузена вымышленными именами ставит под сомнение его авторство.

Я останусь здесь навсегда, решил он. Я стану доном и буду героем для своих учеников. Чтобы укрепить это честолюбие, он выработал избирательное заикание и самоотверженную улыбку, а по ночам подолгу просиживал за своим столом, не давая себе уснуть за чашкой нескафе. Когда рассвело, он рискнул спуститься вниз небритым, чтобы все могли видеть изучающие морщины, отпечатавшиеся на его нетерпеливом лице. Именно в одно из таких утра он с удивлением обнаружил, что его ждет ящик марочного портвейна, сопровождаемый запиской от регионального профессора права:

“Дорогой мистер Пим,

“Вчера, господа. "Хэрродс" доставил мне прилагаемое письмо вместе с очаровательным письмом от вашего отца, которое, по-видимому, рекомендует вас мне как мою ученицу. Хотя у меня нет привычки отказываться от такой щедрости, боюсь, что этот жест лучше адресовать моему коллеге из школы современных языков, поскольку, как я понял от вашего старшего преподавателя, вы читаете по-немецки ”.

Полдня Пим не знал, куда себя деть. Он поднял воротник, с несчастным видом бродил по лугам Крайст-Черч-Медоуз, забросил учебник из страха быть арестованным и писал письма Белинде, которая работала неоплачиваемым секретарем в лондонской благотворительной организации. Днем он сидел в темном кинотеатре. Вечером, все еще в отчаянии, он отнес свою преступную посылку в Баллиол, полный решимости рассказать Сефтону Бойду всю историю. Но к тому времени, как он добрался туда, он уже придумал лучшую версию.

“Какой-то богатый говнюк в Мертоне пытается затащить меня в постель”, - запротестовал он тоном здорового раздражения, который практиковал всю дорогу до ворот. - Он прислал мне ящик портвейна “Гарри Грейт”, чтобы подкупить меня.

Если Сефтон Бойд и сомневался в нем, то никак этого не показал. Вдвоем они отнесли свою добычу в клуб "Гридирон", где вшестером распивали ее за один присест, порывисто выпивая за девственность Пима до утра. Несколько дней спустя Пим был избран членом клуба. Когда наступили каникулы, он устроился продавцом ковров в магазин в Уотфорде. Курсы для юристов на каникулах, сказал он Рику. Похожие на семинары на каникулах, которые он посещал в Швейцарии. В ответ Рик прислал ему пятистраничную проповедь, предостерегающую от легкомысленных интеллектуалов, и чек на пятьдесят фунтов, который отскочил.


Летний семестр был полностью посвящен женщинам. Пим еще никогда не был так влюблен. Он клялся в любви каждой девушке, которую встречал, ему так хотелось преодолеть то, что, как он предполагал, было их плохим мнением о нем. В уютных кафе, на скамейках в парке или прогуливаясь великолепными вечерами рядом с "Изидой", Пим держал их за руки, смотрел в их озадаченные глаза и рассказывал им все, что когда-либо мечтал услышать. Если сегодня он чувствовал себя неловко с одной, он клялся, что завтра почувствует себя лучше со следующей, потому что женщины его возраста и интеллекта были для него в новинку, и он приходил в замешательство, когда они не занимали подчиненного положения. Если он чувствовал себя неловко со всеми ними, он писал Белинде, которая всегда отвечала. Его любовные разговоры никогда не дублировались; он не был циником. Одной из них он рассказал о своих амбициях вернуться на швейцарскую сцену, где добился такого ошеломляющего успеха. Он сказал, что ей следует выучить немецкий и поехать с ним; они будут выступать вместе. Другому он изобразил себя поэтом тщетного и описал свое преследование со стороны кровожадной швейцарской полиции.

“Но я думала, что они были такими ужасно нейтральными и гуманными!” - воскликнула она, потрясенная его описаниями избиений, которым он подвергся перед тем, как его перевели через границу в Австрию.

“ Нет, если ты не такой, как все, - мрачно сказал Пим. “ Нет, если ты отказываешься соответствовать буржуазным нормам. У этих швейцарцев есть два закона, которые действительно имеют значение. Ты не должен быть бедным и ты не должен быть иностранцем. Я был и тем, и другим ”.

“Ты действительно прошел через это”, - сказала она. “Это фантастика. Я вообще ничего не сделала”.

А третьим он изображал себя романистом с измученной жизнью, чьи работы, которые он еще не успел показать своим издателям, были спрятаны дома в старом картотечном шкафу.

Однажды пришла Джемайма. Мать отправила ее в оксфордский колледж секретарей учиться печатать на машинке и ходить на танцы. Она была длинноногой и расстроенной, как вечно опаздывающий человек. Она была еще красивее, чем когда-либо.

“Я люблю тебя”, - сказал ей Пим, протягивая ей кусочки фруктового пирога в своей комнате. “Где бы я ни был, что бы мне ни приходилось терпеть, я любил тебя все время”.

“ Но что тебе пришлось вынести? - Спросила Джемайма.

Джемайме требовалась особая внешность. Ответ Пима застал его врасплох. Впоследствии он решил, что это подстерегало его внутри, и вырвалось наружу прежде, чем он смог это предотвратить. “Это было ради Англии”, - сказал он. “Мне повезло, что я остался жив. Если я кому-нибудь расскажу об этом, они убьют меня”.

- Зачем им вообще это делать? - спросил я.

“ Это секрет. Я поклялся никогда не рассказывать.

- Тогда зачем ты мне это рассказываешь?

“Я люблю тебя. Мне приходилось делать ужасные вещи с людьми. Ты не представляешь, каково это - хранить такие секреты в одиночестве”.

Услышав, что Пим говорит это, он вспомнил кое-что, что Аксель сказал ему незадолго до конца: Нет такой вещи, как жизнь, которая не возвращается.

В следующий раз, когда он встретился с Джемаймой, он описал храбрую девушку, с которой работал, когда выполнял свою ужасно секретную работу. Он имел в виду одну из тех грязных военных фотографий красивых женщин, которые получают Георгиевские медали за то, что их еженедельно сбрасывают с парашютом во Францию.

“ Ее звали Венди. Мы вместе выполняли секретные задания в России. Мы стали партнерами.

- Ты делал это с ней?

“У нас были не такие отношения. Это были профессиональные”.

Джемайма была очарована. - Ты хочешь сказать, что она была шлюхой?

“ Конечно, нет. Она была секретным агентом, как и я.

- Ты когда-нибудь делала это с пирогом?

“Нет”.

“ У Кеннета есть. Он сделал это двумя. По одному с каждого конца.

Каждый конец чего? - подумал Пим в безудержном негодовании. Я тайный герой, а она говорит со мной о сексе! В своем отчаянии он написал Белинде письмо на двенадцати страницах о своей платонической любви к ней, но к тому времени, когда пришел ее ответ, он забыл контекст своих чувств. Иногда Джемайма приходила без приглашения, без макияжа и с волосами, заправленными за уши. Она лежала на кровати и читала Джейн Остин на животе, болтая в воздухе голой ножкой или зевая.

- Можешь засунуть руку мне под юбку, если хочешь, - сказала она.

- Я в порядке, спасибо, - сказал Пим.

Слишком вежливый, чтобы беспокоить ее дальше, он сел в кресло и читал Справочник по древнегерманской литературе, пока она не скорчила гримасу и не ушла. Некоторое время после этого она его не навещала. Он продолжал мельком видеть ее в кинотеатрах, которых было семь, так что за неделю он прекрасно обошел их. Всегда она была с другим мужчиной, а однажды, как и у ее брата, у нее было двое. Однажды в этот же период Белинда приехала погостить к ней, но сказала Пиму, что ей следует держаться от него подальше, потому что это несправедливо по отношению к Джем. Потребность Пима произвести впечатление на Джемайму теперь приобрела дикие размеры. Он ел в одиночестве и выглядел загнанным, но она по-прежнему не подходила к нему. Однажды вечером, проходя мимо кирпичной стены, он намеренно разбил об нее костяшки пальцев до крови, затем поспешил в ее дорогую квартиру на Мертон-стрит, где застал ее сушащей свои длинные волосы перед электрическим камином.

“ С кем ты дрался? - спросила она, смазывая кожу йодом.

“Я не могу говорить об этом. Некоторые вещи никогда не проходят”.

Потушив огонь, она приготовила ему тосты, продолжая расчесывать волосы и наблюдая за ним сквозь пряди.

“Если бы я была мужчиной, - сказала она, - я бы не тратила свою энергию на то, чтобы кого-то бить. Я бы не стал играть в регби, я бы не стал боксировать, я бы не стал шпионить для людей. Я бы даже не стал ездить верхом. Я бы приберег все, что у меня было, для секса, снова, и снова, и снова”.

Пим удалился, в очередной раз возмущенный легкомыслием тех, кто не смог осознать его высшее призвание.

“Дорогая Бел,

“ Неужели ты ничего не можешь сделать для Джемаймы? Мне просто невыносимо видеть, как она вот так катится ко всем чертям.

Знал ли Пим, что искушал Бога? Конечно, я знаю это сейчас, этой ветреной ночью на берегу моря, когда пытаюсь написать это много лет спустя. Кого еще, кроме своего Создателя, он провоцировал, рассказывая свои глупые истории? Пим призывал свою судьбу на себя так уверенно, как если бы он просил об этом по имени в своих молитвах, и Бог оказал ему милость, как Бог часто делал. Фантастическая версия самого Пима ждала там, как приманка, которую не мог проглядеть ни один небесный глаз, и божественный ответ лежал в его каморке в сторожке привратника менее двадцати четырех часов спустя, когда он спустился посмотреть, кто его любит, этим субботним утром перед завтраком. Ах! Письмо! Синего цвета! Может быть, оно от Джемаймы? Или от добродетельной Белинды, подруги Джемаймы? Может быть, это от Лалэйдж, или от Полли, или от Пруденс, или от Энн? Ответ, Джек, был ни от кого из них. Это пришло, как и многие другие плохие вещи, от тебя. Вы писали Пиму из Омана, заботясь о Перемирии с оманскими скаутами, хотя марка была настоящей - синяя британская, а почтовый штемпель Уайтхолл, потому что письмо прибыло в Англию почтовым отправлением.

“Мой дорогой Магнус,

“Как вы увидите из заголовка письма, я отказался от злачных мест Берна ради более жесткой пищи и в настоящее время прикомандирован к Здешней Военной миссии, где жизнь, безусловно, немного увлекательнее! Я все еще занимаюсь кое-какой церковной работой, и должен сказать, что некоторые из этих арабов довольно хорошо поют. Цель моего письма двоякая.

“1. Пожелать вам всего наилучшего в вашей учебе и подтвердить свою заинтересованность в ваших успехах.

2. Хочу сказать вам, что я передал ваше имя нашей сестринской церкви на старой родине, поскольку, как я понимаю, в вашем регионе немного не хватает теноров. Так что, если вам доведется услышать от парня по имени Роб Гонт, который скажет вам, что он мой друг, я надеюсь, вы позволите ему угостить вас от моего имени и убедитесь, что вы им гордитесь! Между прочим, он подполковник, номинально артиллерист.

Долго ждать Пиму не пришлось, хотя каждая минута казалась годом. В следующий вторник, вернувшись с контрольного занятия по теории аблаута, он обнаружил, что его ждет второй конверт. Этот был коричневого цвета и исключительной толщины, такого типа я никогда не видел в последующие годы. По нему бежали едва заметные линии, придавая ему вид гофрированного картона, хотя текстура была маслянистой и гладкой. На обороте не было ни герба, ни адреса отправителя. Даже производитель держался в секрете. И все же имя и адрес Пима были напечатаны безукоризненно, штамп идеально отцентрирован, и когда он потрогал клапан в безопасности своей комнаты, то обнаружил, что он приклеен прорезиненным клеем, который пахнет каплями кислоты и расходится липкими нитями, как жевательная резинка. Внутри лежал единственный лист плотной белой бумаги, который был не столько сложен, сколько проглажен. Открыв его, великий шпион сразу заметил отсутствие водяного знака. Шрифт был крупным, как будто для слабовидящих, выравнивание безупречным:

Бокс 777

Военного министерства

Уайтхолла


Мой дорогой Пим,

Наш общий друг Джек рассказывает мне о вас отличные вещи, и я был бы очень рад возможности познакомиться с вами поближе, поскольку есть важные вопросы, представляющие взаимный интерес, в решении которых вы могли бы нам помочь. К сожалению, в данный момент у меня полная программа, и к тому времени, когда вы получите это письмо, я буду за границей. Поэтому я хотел бы знать, не хотели бы вы в качестве временной меры побеседовать с моим коллегой, который приедет к вам в понедельник на следующей неделе. Если вы хотите, почему бы не сесть на автобус до Берфорда и незадолго до полудня не побывать в салун-баре отеля Monmouth Arms? Для удобства опознания у него в руках будет экземпляр "Аллана Квотермейна" Райдера Хаггарда, и я советую вам взять с собой "Файнэншл таймс", которая имеет характерный розовый цвет. Его зовут Майкл, и, как и у Джека, у него была ценная война. Я не сомневаюсь, что вы двое отлично поладите.

Со всеми добрыми пожеланиями,

Искренне ваш,

Р. Гонт

(подполковник, Р.А., в отставке)

На следующие пять дней Пим забросил работу. Он бродил по закоулкам города, оборачиваясь на ходу, чтобы посмотреть, кто за ним следует. Он купил нож в чехле и практиковался бросать его в деревья, пока лезвие не сломалось. Он написал завещание и отправил его Белинде. Когда он входил в свои комнаты, то делал это осмотрительно, никогда не спускаясь и не поднимаясь по лестнице, предварительно не прислушавшись к незнакомым звукам. Где он мог спрятать секретные письма? Они были слишком драгоценны, чтобы выбрасывать их. Вспомнив кое-что из прочитанного, он выдолбил середину своего новенького Этимологического словаря Клюге, чтобы соорудить для них гнездо. С тех пор выпотрошенный Клюге стал первым, на что упал его взгляд, когда он вернулся из своих боевых вылазок. Чтобы купить свой экземпляр "Файнэншл таймс", не привлекая внимания, он прошел пешком весь путь до Литлмора, но деревенское почтовое отделение никогда о нем не слышало. К тому времени, как он вернулся в Оксфорд, все было закрыто. После бессонной ночи он совершил утренний налет на общую комнату для младших школьников, пока еще никто не проснулся, и стащил запасной номер со стеллажей.

По утрам в будние дни в Берфорд ходили два автобуса, но на поиски "Монмут Армз" у него оставалось всего двадцать минут, поэтому он сел на первый и приехал туда в девять сорок, только чтобы обнаружить, что автобус высадил его у дверей. В его чрезмерно возбужденном состоянии вывеска гостиницы с жирными буквами показалась ему нарушением национальной безопасности, и он прошел мимо нее, отводя глаза. Остаток утра прошел на свинцовых ногах. К одиннадцати часам его записная книжка уже была забита номерами всех припаркованных машин в Берфорде, а также многочисленными заметками о подозрительных прохожих. Без двух минут двенадцать, когда он должным образом сидел в баре "Монмут Армз", его охватила паника. Где он был - в "Монмут Армз" или в "Золотом фазане"? Полковник Гонт сказал "Рог изобилия"? В горниле разума Пима эти возможности слились в блестящий и ужасающий сплав. Он вышел во двор и украдкой перечитал вывеску гостиницы, прежде чем поспешить в "Туалет для джентльменов" на открытом воздухе, чтобы плеснуть себе в лицо холодной водой. Стоя у прилавка, он услышал шум ветра и различил громоздкую фигуру в темно-синем макинтоше, стоявшую рядом с ним. Тело было наклонено назад и вбок, глаза в агонии были закатаны вверх. На какое-то ужасное мгновение Пим испугался, что в мужчину стреляли, пока не понял, что эти искажения были вызваны трудностями с удержанием толстого тома, зажатого у него подмышкой. Не в силах выступать, Пим застегнулся на все пуговицы, поспешил обратно в салун и, положив Financial Times на стойку бара, заказал себе горький.

“ Налей себе две, будь добр, парень? - раздался веселый голос бармена. “ Дядя сегодня в кресле. Как дела? Как насчет вон того, в углу? Не забудь свою газету.

Я не буду подробно рассказывать тебе о наших ухаживаниях, Джек. Когда два человека решают лечь друг с другом в постель, то, что происходит между ними перед этим событием, является вопросом формы, а не содержания. Я также не очень отчетливо помню, какие оправдания мы придумали, потому что Майкл был застенчивым человеком, который большую часть своей жизни провел в море, и его редкие обрывки философии вылетали из него, как выходящие паровые сигналы, когда он вытирал рот клетчатым носовым платком. “ Кто-то должен прочистить канализацию, о'бой — огонь огнем, единственный способ. Если только мы не хотим, чтобы эти жукеры украли корабль у нас из-под носа, чего я не хочу, благодарю вас ”. Последнее было сильно преуменьшенным заявлением о личной вере, которое он тут же заглушил глотком пива. Майкл был первым из твоих заместителей, Джек, так что позволь ему выполнять обязанности до конца. После Майкла, если я помню, был Дэвид, а после Дэвида был Алан, а после Алана я забыл. Пим не увидел бы изъяна ни в одном из них. А если бы и увидел, то сразу же превратил это в дьявольски хитроумный обман. Сегодня, конечно, я знаю бедняг такими, какими они были: членами той большой, потерянной семьи британских непрофессионалов, которая, кажется, по праву кочует между секретными службами, автомобильными клубами и более богатыми частными благотворительными организациями. Ни в коем случае не плохие люди. Не бесчестные люди. Не глупые. Но люди, которые видят угрозу своему классу как синоним угрозы Англии и никогда не заходили достаточно далеко, чтобы понять разницу. Скромные мужчины, практичные, заполняющие свои счета на расходы и получающие зарплату, и производящие впечатление на своих Клиентов своим тихим опытом под шумок. И все же в глубине души они питают те же иллюзии, которые в те дни питали Пима. И нуждаются в помощи своего Джо, чтобы сделать это. Озабоченные мужчины, пропитанные запахом закусок в пабах и клубной сквош-игры, с привычкой оглядываться по сторонам, когда расплачиваются, словно гадая, есть ли лучший способ жить. И Пим, когда его передавали из рук в руки, делал все возможное, чтобы уважать каждого из них и повиноваться им. Он верил в них; он подбадривал их остроумными историями из своего постоянно пополняющегося запаса. Он изо всех сил старался угостить их и сделать их день увлекательным. И когда им приходило время уходить, он всегда заботился о том, чтобы сохранить для них какую-нибудь последнюю крупицу информации, чтобы передать домой их родителям, даже если иногда ему приходилось ее выдумывать.

“Как поживает полковник? - спросил я. Однажды Пим отважился, запоздало вспомнив, что Майкл все еще официально замещал полковника Гонта.

- Лично я такого вопроса никогда не задавал, старина, - сказал Майкл и, к удивлению Пима, начал щелкать пальцами, как будто подзывал собаку.

Существовал ли Роб Гонт? Пим никогда не встречался с ним, и позже, когда у него появилась возможность спросить получше, он не смог найти никого, кто признался бы, что слышал о нем.


Теперь коричневые конверты поступают густым потоком и быстро, часто по два-три в неделю. Привратник колледжа настолько привыкает к ним, что бросает их в ящик Пима, не читая адреса, и Пиму приходится выдалбливать середину другого словаря, чтобы разместить их. В них всегда содержатся инструкции, а иногда и небольшие суммы наличными, которые Майклз называет своими неприкрытыми деньгами. Еще лучше то, что Пим оплачивает оперативные расходы, которые сохраняются на баснословных двадцати фунтах: секретарю по развлечениям Гегельянского общества О.У. - семь шиллингов девять пенсов . . . вклад в кампанию за мир в Корее - пять шиллингов . . . бутылка хереса для собрания Общества культурных связей с СССР - четырнадцать шиллингов . . . поездка на автобусе в Кембридж с доброжелательным визитом к членам отделения К.У. плюс развлечения - один фунт пятнадцать шиллингов девять пенсов. Поначалу Пим робко относится к этим заявлениям, опасаясь, что, делая их, он злоупотребляет снисходительностью своих хозяев. Полковник найдет кого-нибудь подешевле, кого-нибудь побогаче, кого-нибудь, кто знает, что джентльмены не считают цену. Но постепенно он начинает понимать, что его расходы не только не вызывают неудовольствия его хозяев, но и воспринимаются как свидетельство его трудолюбия.

“Дорогой старый друг”, — написал Майкл, соблюдая свое собственное изречение о том, что следует избегать имен, чтобы враг не перехватил нашу переписку, —

“ Одиннадцать. Спасибо, что твоя восьмерка в целости и сохранности, жемчужина, как всегда. Я взял на себя смелость передать ваш перевод последнего хорала кланов нашему господину и повелителю наверх, и я не видел, чтобы старина так много смеялся с тех пор, как его тетя поймала себя на левой дуде в "у тебя получилось". Блестяще и информативно, дорогой сэр, и имейте в виду, что сам великий человек отметил вашу настойчивость. Теперь перейдем к обычному списку покупок.

“1. Вы уверены, что наш уважаемый казначей клана пишет свое имя через Z, а не через S? В Книге Судного дня есть Абрахам С., математик, окончивший Манчестерскую среднюю школу, который соответствует всем требованиям, но определенно не Z. (Хотя, конечно, всегда возможно, что джентльмен в своей шотландке все равно произносит это обоими способами ...) Не форсируйте, как сказал епископ, но если госпожа Удача подтолкнет вас к ответу, дайте нам знать . . . .

“2. Пожалуйста, прислушивайтесь к разговорам о том, что наши доблестные шотландские братья собирают делегацию для участия в молодежном фестивале в Сараево в июле. Власть имущие необъяснимо злятся на джентльменов, которые принимают крупные правительственные гранты только для того, чтобы продавать нефть за границей, и плюют на тень упомянутого правительства.

“3. Что касается выдающегося приглашенного вокалиста из Университета Лидса, который должен выступить перед кланом 1 марта, пожалуйста, следите внимательно за его верной супругой Магдалиной (да благословит нас Бог!), которая, по слухам, так же музыкальна, как и ее отец, но предпочитает не высовываться из-за своих деликатных научных интересов. Все комментарии приняты с радостью . . . ”

Почему Пим это сделал, Том? Вначале было действие. Не мотив, меньше всего слово. Это был его собственный выбор. Это была его собственная жизнь. Никто его не заставлял. Где-нибудь на этом пути или в самом начале он мог крикнуть "нет" и удивить самого себя. Он никогда этого не делал. Потребовалось еще десять университетских поколений, прежде чем он бросил губку, и к тому времени линии были нарисованы навсегда, все линии. Зачем отказываться от своей свободы и удачи, спросите вы, от своей привлекательной внешности, хорошего настроения и доброго сердца именно тогда, когда они, наконец, вступили в свои права? Зачем дружить с кучкой чумазых и несчастных людей чуждого происхождения и менталитета, навязываться им, всем улыбаясь и любезничая — потому что, поверьте мне, к тому времени от университета не осталось никакого блеска; Берлин и Корея заплатили за это навсегда — просто для того, чтобы иметь возможность предать их? Зачем просиживать целые ночи напролет в задних комнатах среди угрюмых провинциальных девушек, которые хмурились, ели котлеты с орехами и учились на первом курсе экономики, чтобы исповедовать взгляд на мир, который ему приходилось усваивать по ходу дела, выворачивая свой разум наизнанку, убивая себя дешевыми сигаретами, страстно соглашаясь при этом, что все, что было веселого в жизни, было чертовски постыдным? Почему отец Мурго нападает на них, предлагая свое буржуазное происхождение для их осуждения, унижая себя, упиваясь их неодобрением, но не получая от этого прощения — только для того, чтобы умчаться и перевесить чашу весов в другую сторону потоком приукрашенных отчетов о ночных событиях? Я должен знать. Я делал это и заставлял других делать это, и я никогда не был менее убедителен в своих убеждениях. За Англию. Чтобы свободный мир мог спокойно спать по ночам в своей постели, пока тайные наблюдатели охраняют ее своей суровой заботой. Ради любви. Быть хорошим парнем, хорошим солдатом.

Имя Эби Циглер, будь то через Z или S, было написано, можете быть уверены, заглавными буквами на каждом плакате левого крыла в каждой студенческой ложе университета. Эби был помешанным на рекламе сексуальным маньяком, курящим трубку, ростом около четырех футов. Его единственной мечтой в жизни было быть замеченным, и он рассматривал истощенные Левые как быстрый путь к достижению этой цели. Существовала дюжина безболезненных способов, с помощью которых Майкл и его люди могли бы узнать об Эйби все, что хотели, но Пим должен был быть их человеком. Великий шпион проделал бы пешком весь путь до Манчестера только для того, чтобы найти Зиглера или Циглеру в телефонной книге, таков был энтузиазм, с которым он приступил к выполнению своей секретной миссии. Это не предательство, говорил он себе, когда был человеком Майклза; это настоящее дело. Эти резкие мужчины и женщины в студенческих шарфах и со смешным акцентом, которые называют меня нашим буржуазным другом, - мои соотечественники, планирующие нарушить наш общественный порядок.

Ради своей страны, или как там он ее называл, Пим надписывал конверты и запоминал адреса, играл роль распорядителя на общественных собраниях, маршировал в унылых процессиях, а потом записывал всех пришедших. Ради своей страны он брался за любую черную работу, если это приносило ему благосклонность. Ради своей страны, или из любви, или из-за Майклов он поздно ночью стоял на углах улиц, предлагая прохожим нечитаемые марксистские брошюры, которые говорили ему, что он должен быть в постели. Затем выбросил излишки копий в канаву и вложил свои собственные деньги в the Party kitty, потому что был слишком горд, чтобы вернуть их у Майклов. И если иногда, когда он еще позже садился писать свои дотошные отчеты о завтрашних революционерах, призрак Акселя материализовывался перед ним и крик Акселя “Пим, ублюдок, где ты?” шептал ему на ухо, Пиму оставалось только отмахиваться от него, используя комбинацию логики Майклза и своей собственной: “Ты был врагом моей страны, даже если ты был моим другом. Вы были невменяемы. У вас не было документов. Извините.”


“Какого черта ты бегаешь со всеми этими красными?” Однажды сонно спросил Сефтон Бойд, уткнувшись лицом в траву. Они поехали в Годстоу на его спортивной машине пообедать и лежали на лугу над плотиной. “Кто-то сказал мне, что видел тебя в "Коул Груп". Ты произнес ужасную речь о безумии войны. Что это за группа Коула, когда она дома?”

“Это дискуссионная группа, которой руководит Г. Д. Х. Коул. Она исследует пути развития социализма”.

- Они что, странные?

- Насколько мне известно, нет.

“Что ж, исследуй чей-нибудь другой путь. Еще я видел твое мерзкое имя на плакате. Секретарь колледжа Социалистического клуба. Я имею в виду, Господи, ты же должен быть в Курсе событий ”.

“Я люблю видеть все стороны”, - сказал Пим.

“Они не со всех сторон. Мы. Они с одной стороны. Они пощипали половину Европы и они банда абсолютных говнюков. Поверьте мне на слово.

“Я делаю это для своей страны”, - сказал Пим. “Это секрет”.

“Чушь собачья”, - сказал Сефтон Бойд.

“ Это правда. Я получаю инструкции из Лондона каждую неделю. Я из Секретной службы.

“Как будто вы служили в немецкой армии у Гримбла”, - предположил Сефтон Бойд. “Как будто вы были тетей Гиммлера в "Уиллоу". Как будто ты трахал жену Уиллоу, а твой отец разносил послания для Уинстона Черчилля.

Наступил день, о котором долго говорили и который часто откладывали, когда Майкл отвез Пима домой, чтобы познакомить со своей семьей. “Двойной материал для начала”, - предупредил его Майкл в предварительном отзыве о своей супруге. “Разум как стрела. Никакой пощады.” Миссис Майкл оказалась прожорливой, быстро увядающей женщиной в юбке с разрезами и блузке с низким вырезом на неаппетитной груди. Пока ее муж занимался делами в своем сарае, где он, по-видимому, жил, Пим неумело замешивал йоркширский пудинг и отбивался от ее объятий, пока ему не пришлось укрыться с детьми на лужайке. Когда шел дождь, он отводил их в гостиную и расставлял вокруг себя в целях самообороны, пока сам толкал их изящные игрушки.

“ Магнус, какие инициалы у твоего отца? - властно спросила миссис Майкл с порога. Я помню ее голос, ворчливый и вопросительный, как будто я только что съел ее последнюю шоколадку, вместо того чтобы отказаться подняться с ней наверх в постель.

- Р.Т., - сказал Пим.

В руке она держала воскресную газету и, должно быть, читала ее на кухне.

“Ну, здесь говорится, что некий Р. Т. Пим выдвигается кандидатом от либералов от Галворт-Норта. Его описывают как филантропа и брокера по продаже недвижимости. Их не может быть двое, не так ли?

Пим взял у нее газету. “ Нет, ” согласился он, уставившись на собственный портрет Рика с Рыжим Сеттером. “Этого не может быть”.

“ Только ты мог сказать нам. Я имею в виду, что вы ужасно богаты и превосходите других, я знаю, но подобные вещи очень волнительны, если вы такие же люди, как мы.

Охваченный дурными предчувствиями, Пим вернулся в Оксфорд и заставил себя прочитать, хотя бы бегло, последние четыре письма от Рика, которые он бросил нераспечатанными в ящик своего стола, рядом с экземпляром "Гриммельсгаузена" Акселя и другими неоплаченными счетами.


В своем халате из верблюжьей шерсти пятидесятитрехлетний Пим дрожал. Это охватило его внезапно, как это иногда случалось, лихорадка без температуры. Он писал с тех пор, как проснулся, а судя по его бороде, довольно долго. Дрожь перешла в трясучку, так оно и прошло. Это скрутило мышцы его шеи и разъело заднюю поверхность бедер. Он начал чихать. Первый чих был долгим и задумчивым. Второй последовал за ним, как ответный выстрел. "Они борются за меня, - подумал он. - хорошие парни и плохие парни стреляют во мне. Упс: О Боже, прими мою душу. Упс: Господи, прости его, ибо он не ведал, что творил. Встав, он зажал рот одной рукой, а другой прибавил газу. Обхватив себя руками, он начал обход помещения по периметру, как заключенный, при каждом шаге опускаясь на колени. От угла ковра мисс Даббер он прошел десять футов, повернул под прямым углом и прошел еще восемь. Он остановился и оглядел прямоугольник, который измерил. Как Рик это выдерживал? спросил он себя. Как Аксель? Он поднял руки, сравнивая ширину камеры с размахом собственных крыльев. “Господи”, - прошептал он вслух. - Я едва влезу.

Взяв усиленный портфель, который он все еще не открывал, он отнес его к огню и сидел там, нахмурив брови и сердито глядя на пламя, в то время как тряска становилась все сильнее. Рик должен был умереть, когда я убил его. Пим прошептал эти слова вслух, осмеливаясь услышать их. “Ты должен был умереть, когда я убил тебя”. Он вернулся к своему столу и взял ручку. Каждая написанная строка - это строка позади меня. Ты делаешь это один раз, а потом умираешь. Он писал быстро. И по мере того, как он писал, он снова начал улыбаться. Любовь - это все, что ты все еще можешь предать, подумал он. Предательство может произойти только в том случае, если ты любишь.


Мария тоже молилась. Она стояла на коленях на своей школьной подушечке, опустив глаза в темноту своих ладоней, и молилась, чтобы она была больше не в школе, а в их маленькой саксонской церкви в Плюше, которая была частью поместья, с ее отцом и братом, склонившимися на коленях по обе стороны от нее, и их полковником, преподобным Верховным англиканским викарием, выкрикивающим приказы о пожаре и гремящим благовониями, как столовый гонг. Или что она стояла на коленях у своей собственной кровати в своей собственной комнате в ночной рубашке, с расчесанными волосами и выпяченными ягодицами, молясь, чтобы никто снова не заставил ее отправиться в школу-интернат. И все же, как бы сильно Мария ни молилась и не клянчила, она знала, что никуда не уйдет, кроме того места, где она была: в английской церкви в Вене, куда я прихожу каждую среду на раннюю службу вместе с обычной группой подвижных христиан, возглавляемых британским послом и женой американского министра и поддерживаемых Кэролайн Ламсден, Би Ледерер и многочисленным контингентом голландцев, норвежцев, а также ran из посольства Германии по соседству. Фергюс и Джорджи устраиваются на скамье позади меня без единой благочестивой мысли между ними, это Том, а не я, учится в школе-интернате, и это Магнус, а не Бог, вездесущий, всезнающий, но невидимый, и у него ключи ко всем нашим судьбам. Так что, Магнус, ты ублюдок, если в тебе вообще осталась хоть капля правды, сделай мне одолжение, высунь голову из своего небесного свода и посоветуй мне, о своей бесконечной доброте и мудрости — хоть раз без лжи, уверток или приукрашивания — что, черт возьми, я должен делать с твоим дорогим старым другом с крикетного поля Корфу, который сидит не на той скамье, где молился я, а через проход со стороны невесты — стройный и поникший, с усами цвета перца с солью и узкими плечами, точь-в-точь такой, каким описал его Том, вплоть до покрытых паутиной плеч. вокруг его глаз появились веселые морщинки, а серый плащ накинут на плечи, как плащ-накидка. Ибо это не первое появление вашего серого ангела и не второе. Это третий и самый творческий за два дня, и каждый раз, когда я ничего не предпринимаю, я чувствую, как он приближается ко мне на шаг, и если ты скоро не вернешься и не скажешь мне, что делать, ты вполне можешь застать нас вместе в постели, потому что, в конце концов, как ты уверял меня в Берлине, для снятия напряжения и устранения социальных барьеров нельзя обойтись без небольшого секса.

Английский капеллан Джайлс Марриотт приглашал всех людей с чистым сердцем и смиренным умом приблизиться с верой. Мэри встала, расправила юбку и вышла в проход. Кэролайн Ламсден и ее муж шли впереди нее, но этика благочестия требовала, чтобы они приветствовали друг друга после, а не перед Причастием. Джорджи и Фергюс твердо стояли на своей скамье, слишком возвышенные, чтобы пожертвовать своим агностицизмом ради прикрытия. "Скорее всего, они просто не знают, что делать", - подумала Мэри. Прижав руки к подбородку, она снова быстро склонила голову в молитве. О Боже, о Магнус, о Джек, скажи мне, что теперь делать! Он стоит в футе позади меня, я чувствую запах его несвежего сигарного дыма. Том тоже упоминал об этом. В аэропорту, как запоздалая мысль: “Он курил маленькие сигары, мама, как папа, когда бросал курить!” И он прихрамывал вдоль своей скамьи. Он прихрамывает в проход. За Мэри последовала дюжина человек или больше, включая госпожу посла, ее прыщавую дочь и стайку американцев. И все же хромота есть хромота, и добрые христиане останавливаются, улыбаются и пускают все на самотек, а он стоит позади нее, привилегированный получатель всеобщей благотворительности. И все же каждый раз, когда очередь приближается к алтарю, он прихрамывает так интимно, словно похлопывает меня по заднице. Мэри никогда в жизни не встречала такой вкрадчивой, наглой, вопиющей хромоты. Его веселые глаза обжигали ей спину, она чувствовала это. Она чувствовала, как горит ее шея и горит лицо по мере приближения момента божественного свершения. У алтарной ограды Дженни Форбс, жена Административного служащего, преклонила колени, прежде чем удалиться на свое место. Так и должно быть, учитывая, как она ведет себя с новой молодой гвардией Канцелярии. Мэри с благодарностью шагнула вперед и опустилась на колени вместо нее. Отстань от меня, подонок, оставайся на своей стороне. Мерзавец так и сделал, но к тому времени его тихо произнесенные слова ревели в ее голове, как мегафон. “Я могу помочь тебе найти его. Я отправлю сообщение в дом”.

В унисон хору вопросы вопили в голове Мэри. Отправить как? Сообщение о чем? Проинструктировать ее о причинах ее нелояльности? Объяснить ей, почему, покидая вчерашнюю Международную женскую вечеринку, она не протянула ему обвиняющую руку, когда он улыбнулся ей с другой стороны улицы? Почему она не крикнула “Арестуйте этого человека!” Джорджи и Фергусу, которые припарковались менее чем в сорока футах от двери, из которой он вышел — развязно, ни один капюшон никогда не был таким? Или снова, когда он появился менее чем в шести ярдах от нее в супермаркете Swab's?

Джайлс Марриотт озадаченно смотрел на нее сверху вниз, во второй раз предлагая ей тело Христово, которое было дано за нее. Мэри поспешно сложила руки, как ее учили с детства, — правую поверх левой и сложила их крест-накрест. Он положил облатку ей на ладонь. Она поднесла его к губам и почувствовала, как он прилипает, а затем ложится, как бревно, на ее сухой язык. Нет, я недостойна, с горечью подумала она, ожидая чашу. Это правда. Я недостоин подойти к этому Твоему столу или к столу кого-либо еще. Каждый момент, когда я не могу осудить его, - это еще один момент нелояльности. Он искушает меня, и я слушаю его изо всех сил. Он притягивает меня к себе, и я говорю "да, пожалуйста". Я говорю: “Я приду к тебе ради Магнуса и моего ребенка”. Я говорю: “Я приду к тебе, если ты - ясность, даже если ты - зло. Потому что я ищу свет, любой свет вообще, и наполовину схожу с ума в темноте. Я приду к тебе, потому что ты - вторая половина Магнуса, а значит, и вторая половина меня.

Возвращаясь на свое место, она поймала взгляд Би Ледерер. Они обменялись благочестивыми улыбками.

OceanofPDF.com


11

TЗдесь никогда не было таких дополнительных выборов, Том, никогда не было таких выборов. Мы рождаемся, мы женимся, мы разводимся, мы умираем. Но где-нибудь на этом пути, если у нас будет шанс, мы также должны выставить свою кандидатуру от либералов от древнего рыбацко-ткацкого округа Галворт-Норт, расположенного на отдаленных болотах Восточной Англии в безветренные послевоенные годы, до того, как телевидение заменило Трезвеннический зал, а средства связи были такими, что характер человека мог родиться заново, если перенести его в сто пятьдесят миль к северо-востоку от Лондона. Если нам не посчастливится выстоять самим, то самое меньшее, что мы можем сделать, это бросить все, от криптокоммунизма до незавершенных сексуальных изысканий, и, забыв о более позднем миннезенгере, поспешить к нашему отцу в Час его Величайшего Испытания, чтобы дрожать ради него на обледенелых порогах, и очаровывать пожилых леди так, как он нас учил, и видеть их правыми, если это нас убьет, и рассказывать миру по громкоговорителю, какой он крутой парень, и что они больше никогда ни в чем не будут нуждаться, и обещать себе, что они никогда ни в чем не будут нуждаться снова. , и подразумеваем это, что как только закончится день голосования, мы оставим все другие жизни и займем свое место среди рабочего класса, где всегда были наши сердца и истоки, что свидетельствует о нашей тайной поддержке дела трудящихся в годы становления нашего студенчества.

Была глубокая зима, когда приехал Пим, и зима продолжается до сих пор, потому что я никогда не возвращался, я никогда не осмеливался. Тот же самый снег лежит над болотами и топями и замораживает ветряные мельницы Дон Кихота, останавливая их на фоне пепельного фламандского неба. Те же самые города с башнями-шпилями нависают над морским горизонтом, брейгелевские лица наших избирателей так же порозовели от усердия, как и три десятилетия назад. Кортеж нашего кандидата, возглавляемый пожизненным либералом мистером Кадлавом и его драгоценным грузом, все еще несет послание от классной комнаты, покрытой мелом, до зала, нагретого керосином, скользя и ругаясь по проселочным дорогам, в то время как наш Кандидат размышляет и спускается по очередной мокрой дороге, а Сильвия и майор Максвелл-Кавендиш вполголоса ссорятся из-за карты Артиллерийской разведки. В моей памяти наша кампания — драматический тур театра политического абсурда, когда мы продвигаемся по снегу и болотистой местности к величественной ратуше Галуорта, нанятой вопреки всем советам тех, кто говорил, что мы никогда не заполним ее, но мы это сделали, — для Последнего выступления нашего кандидата. На этом комедия внезапно останавливается. Маски и дурацкие колокольчики с грохотом вылетают на сцену, когда Бог одним простым вопросом предъявляет нам счет за все наше веселье до этого момента.


Доказательства, Том. Факты.

Вот розетка Рика из желтого шелка, которую он надел на свой торжественный вечер. Ее сшил для него тот же незадачливый портной, который шил его цвета для гонок. Вот разворот на центральной странице газеты "Галворт Меркьюри" на следующий день. Прочтите все об этом сами. КАНДИДАТ ЗАЩИЩАЕТ СВОЮ ЧЕСТЬ. ГОВОРИТ, ПУСТЬ ГАЛВОРТ НОРТ БУДЕТ СУДЬЕЙ. Видите фотографию подиума с подсвеченными трубами органа и изогнутой лестницей? Все, что нам нужно, - это Makepeace Watermaster. Видишь своего дедушку Тома в центре сцены, отбивающегося от пестрых лучей прожекторов, и твоего отца, застенчиво выглядывающего из-за его спины, уставившись на склон? Слышишь, как гром благочестия великого святого отдается в крыше фургона? Пим знает каждое слово из речи Рика наизусть, каждый жест и интонацию хэмми. Рик описывает себя как честного трейдера, который посвятит “свою жизнь до тех пор, пока я буду спасен, и до тех пор, пока вы в своей мудрости сочтете, что я вам нужен”, служению избирателям, и он примерно в пяти секундах от того, чтобы взмахнуть левым предплечьем и отрубить головы неверующим. Пальцы сомкнуты и слегка согнуты, как всегда. Он говорит нам, что он смиренный христианин, отец и честный торговец, и он собирается избавить Галворт-Норт от двойной ереси Высокого торизма и Низкого социализма, хотя иногда в своем трезвом рвении он путает их. Он также ненавидит излишества. Это действительно взбадривает его. Теперь хорошие новости. Вы можете услышать это по вере в его голосе. С Риком в качестве члена парламента Галворт-Норт переживет Ренессанс, о котором и не мечталось. Его умирающая торговля сельдью встанет с постели и заживет. Его загнивающая текстильная промышленность будет производить молоко и мед. Его фермы будут освобождены от социалистической бюрократии и станут предметом зависти всего мира. Его разрушающиеся железные дороги и каналы чудесным образом будут избавлены от тягот промышленной революции. Его улицы наполнятся ликвидностью. Его пожилые люди должны иметь свои сбережения, защищенные от конфискации государством, его мужчины должны быть избавлены от позора воинской повинности. Налогообложение по мере заработка исчезнет, как и все другие беззакония, описанные в Либеральном манифесте, который Рик частично прочитал, но в который полностью верит.

Пока все идет хорошо, но сегодня наш последний занавес, и Рик придумал кое-что особенное. он смело поворачивается спиной к игрокам и обращается к своим верным сторонникам, выстроившимся позади него на помосте. Он собирается поблагодарить нас. Смотреть. “Во-первых, моя дорогая Сильвия, без которой ничего бы не получилось - спасибо тебе, Сильвия, спасибо! Давайте протянем руку помощи Сильвии, моей королеве!” Клиенты с энтузиазмом соглашаются. Сильвия натягивает любезную улыбку, за что ее и удерживают. Пим ожидает, что следующим его позовут, но его нет. В голубых глазах Рика сегодня сталь, он сияет. Больше голоса и меньше придыхания для его напыщенности. Предложения короче, но чемпион подбрасывает их жестче. Он благодарит председателя Либеральной партии Галуорта и его очень милую леди жену - Марджори, моя дорогая, не стесняйся, где ты?— Он благодарит нашего жалкого Либерального агента, неверующего по имени Дональд Как-там-его-там, смотрите подпись, который с момента прибытия суда на его территорию погрузился в гневное раздумье, из которого вышел только сегодня вечером. Он благодарит нашу транспортницу, которой, как утверждает мистер Маспол, благоволил в бильярдной, и еще Какую-то мисс, которая следила за тем, чтобы ваш Кандидат ни разу не опоздал на встречу — смех, — хотя Морри Вашингтон клянется, что сидеть с ней на заднем сиденье небезопасно. Он переходит “к этим другим моим доблестным и верным помощникам”. Морри и Сид лир похожи на пару помилованных убийц из последнего ряда, мистер Маспол и майор Максвелл-Кавендиш предпочитают хмуриться. Это там, на фотографии, Том, посмотри сам. Рядом с Морри сидит пьяный радиокомик, чью падающую репутацию Рик ухитрился использовать в нашей кампании, точно так же, как в последние недели он привлекал безмозглых игроков в крикет, титулованных владельцев гостиничных сетей и других так называемых либеральных личностей, водя их по городу, как заключенных, и отправляя обратно в Лондон, когда они отслужат свой короткий срок полезности.

Теперь взгляните еще раз на Магнуса, сидящего по правую руку от своего создателя. Рик добирается до него последним, и каждое слово, которое он выкрикивает в его адрес, изобилует тайным знанием и упреками. “Он не скажет тебе сам, поэтому скажу я. Он слишком скромен. Этот мой мальчик - один из лучших студентов юридического факультета, которых когда-либо видела эта страна, и не только эта. Он мог бы произнести эту речь на пяти разных языках и сделать это лучше, чем я могу на любом из них ”. Смех. Крики “Позор!” и “Нет, нет”. “Но это никогда не мешало ему изо всех сил стараться ради своего старика на протяжении всей этой кампании. Магнус, ты был крутым парнем, старина, и лучшим другом своего старика. За тебя!”

Но шумные овации никак не облегчают страдания Пима. В одинокой реальности пребывания в роли Пима и слушания, как Рик возобновляет свою речь, его сердце бьется в ужасе, пока он отсчитывает клише и ждет взрыва, который навсегда уничтожит кандидата и его дерзкую сеть обманов. Он взорвет крышу фургона и его позолоченные опоры в ночное небо. Он разобьет те самые звезды, которые являются грандиозным финалом речи Рика.

“Люди скажут тебе, ” восклицает Рик с ноткой все возрастающего смирения, “ и они говорили это мне — они останавливали меня на улице, трогали за руку — "Рик, - говорят они, - что такое либерализм, кроме набора идеалов? Мы не можем есть идеалы, Рик’, - говорят они. ‘ Рик, старина, идеалами нас не угостишь чашкой чая или отбивной из баранины по-английски. Мы не можем положить наши идеалы в коробку для пожертвований. Мы не можем оплатить образование нашего сына идеалами. Мы не можем отправить его в мир, чтобы он занял свое место в высших судебных инстанциях страны, не имея ничего, кроме нескольких идеалов в кармане. Так в чем же смысл, Рик?" - спрашивают они меня, "в нашем современном мире, в партии идеалов?” Голос понижается. Рука, до сих пор такая взволнованная, тянется ладонью вниз, чтобы обхватить головку невидимого ребенка. “И я говорю им, добрые люди Галуорта, и вам тоже говорю!” Та же рука взлетает вверх и указывает на Небеса, когда Пим в своем болезненном предчувствии видит, как призрак Мейкписа Уотермастера спрыгивает со своей кафедры и наполняет Ратушу мрачным сиянием. “Я говорю это. Идеалы подобны звездам. Мы не можем достичь их, но мы извлекаем выгоду из их присутствия!”

Рик никогда не был лучше, более страстным, более искренним. Аплодисменты нарастают, как бурное море, и верующие поднимаются вместе с ними. Пим поднимается вместе с верующими, громче всех хлопая в ладоши. Рик плачет. Пим на грани. У хороших людей есть свой Мессия, либералы Галворт-Норта слишком долго были стадом без пастыря; ни один кандидат от либералов не баллотировался здесь со времен войны. Рядом с Риком председатель нашей местной Либеральной партии хлопает в ладоши своего йомена и восторженно что-то бормочет Рику в ухо. За спиной Рика весь корт следует примеру Пима, вставая, хлопая в ладоши и скандируя “Рик за Галворта!”. Напомнив об этом, Рик снова поворачивается к ним и, взяв пример с любого из любимых им варьете, указывает на корт людям, говоря: “Вы должны это сделать ради них, а не ради меня”. Но его голубые глаза снова устремлены на Пима, говоря: “Иуда, отцеубийца, убийца твоего лучшего друга”.

По крайней мере, так кажется Пиму.

Потому что это именно тот момент, именно здесь все стоят, сияют и хлопают, когда взрывается бомба, подложенная Пимом: Рик стоит спиной к врагу, лицом к Пиму и его любимым помощникам, я думаю, наполовину готовый разразиться зажигательной песней. Не “Под сводами”, это слишком светски, но “Вперед, воины-христиане” будет первоклассным. Как вдруг шум стихает прямо у нас на глазах, и вслед за ним наступает леденящая тишина, как будто кто-то распахнул огромные двери Ратуши и впустил ангелов мщения прошлого.

Кто-то ненадежный заговорил из-под галереи менестрелей, где заседает пресса. Поначалу акустика настолько паршивая, что мы слышим лишь несколько ворчливых нот, но ноты уже становятся подрывными. Динамик пробует снова, но уже громче. Она еще не личность, просто проклятая женщина с тем писклявым, резким ирландским голосом, который мужчины инстинктивно ненавидят, льстящая вам своим бессилием на одном дыхании с его причиной. Мужчина кричит “Замолчи, женщина”, затем “Замолчи”, а затем “Заткнись, сука!” Пим узнает насыщенный портвейном голос майора Бленкинсопа. Майор - Фритредер и сельский фашист из позорных Правых нашего великого движения. Но скрипучий ирландский голос преобладает, как дверной скрип, который не утихает, и никакое хлопанье или смазывание, кажется, не в состоянии заглушить его. Вероятно, какой-нибудь утомительный домоправитель. Ах, хорошо, кто-то ее поймал. Это снова майор — видите его лысую голову и желтую розетку должности. Он называет ее “Моя добрая мадам”, и грубо подталкивает к двери. Но свобода прессы мешает ему. Писаки перегибаются через балкон и кричат: “Как вас зовут, мисс?” и даже “Крикните это ему еще раз!” Майор Бленкинсоп внезапно перестал быть ни джентльменом, ни офицером, а превратился в мужлана из высшего общества с визжащей ирландкой на руках. Другие женщины кричат: “Оставь ее в покое!” и “Убери от нее свои руки, грязная свинья”. Кто-то кричит: “Черно-Подпалый ублюдок!”

Затем мы слышим ее, затем видим, и то и другое ясно. Она маленькая и разъяренная, в черном, овдовевшая мегера. На голове у нее шляпа в виде коробочки из-под таблеток. С нее уголком свисает кусочек черной вуали, сорванный ею самой или кем-то еще. С упрямством толпы все хотят ее услышать. Она начинает свой вопрос, наверное, в третий раз. Ее акцент исходит из передней части рта и, кажется, произносится через улыбку, но Пим знает, что это не улыбка, а гримаса ненависти, слишком сильной, чтобы сдерживаться внутри нее. Она произносит каждое слово так, как она его выучила, в том порядке, в котором она их расставила. Формулировка оскорбительна своей ясностью.

“Я хотел бы знать, пожалуйста, — если вы будете так любезны, сэр, — правда ли, что кандидат в парламент от либералов по избирательному округу Галворт—Норт отбыл тюремный срок за мошенничество и растрату. Большое вам спасибо за ваше внимание”.

И лицо Рика на лице Пима, в то время как ее стрела попадает ему в спину. Голубые глаза Рика широко раскрываются от удара, но он по—прежнему смотрит на Пима - точно так же, как пять дней назад, когда он лежал в ледяной ванне, скрестив ноги и открыв глаза, и говорил: “Убить меня недостаточно, старина”.


Вернись ко мне на десять дней, Том. Взволнованный Пим прибыл из Оксфорда с легким сердцем, полный решимости как защитник нации поддержать демократический процесс и немного повеселиться на снегу. Кампания в самом разгаре, но поезда, следующие в Галуорт, останавливаются в Норвиче. Сегодня выходные, и Бог распорядился, чтобы дополнительные выборы в Англии проводились по четвергам, даже если Он давно забыл почему. Уже вечер: кандидат и его соратники в движении. Но когда Пим выходит с сумкой в руке на импозантном железнодорожном вокзале Норвича, у шлагбаума стоит верный Сид Лемон с машиной кампании, увешанной регалиями Пима, которая ждет его, чтобы отвезти на главное собрание вечера, назначенное на девять часов в деревне Литтл-Чедворт-он-зе-Уотер, где, по словам Сида, последнего миссионера съели за чаем. Окна машины затемнены плакатами с надписью “ПИМ - НАРОДНЫЙ ИЗБРАННИК”. Огромная голова Рика — та, которую, как я теперь знаю, он, скорее всего, продал, — приклеена к багажнику. К крыше подключен громкоговоритель размером больше корабельной пушки. Взошла полная луна. Поля покрыты снегом, и вокруг царит рай.

“ Давай съездим в Санкт-Мориц, - говорит Пим, когда Сид протягивает ему один из мясных пирогов Мэг, и Сид смеется и ерошит волосы Пима. Сид невнимательный водитель, но полосы движения пусты, а снег мягок. Он привез бутылку имбирного эля, наполненную виски. Пробираясь между густыми изгородями, они проглатывают большие куски. Подкрепившись таким образом, Сид кратко информирует Пима о ходе сражения.

“Мы выступаем за свободное богослужение, Титч, и мы за то, чтобы все владели домом с меньшим количеством бюрократических проволочек”.

“Мы всегда были такими”, - говорит Пим, и Сид бросает на него косой взгляд на случай, если он дерзит.

— Мы плохо относимся к вездесущему хай-торизму во всех его формах...

- Несправедливо, - поправляет его Пим, снова отхлебывая из бутылки с имбирным элем.

“Наш кандидат гордится своим послужным списком английского патриота и церковника. Он английский торговец, который сражался за свою страну, а либерализм - единственный правильный путь для Британии. Он получил образование в Университете Мира, он никогда в жизни не притрагивался к крепким напиткам, как и ты, и не забывай об этом. - Он схватил бутылку с имбирным элем и сделал большой, непьющий глоток.

- Но победит ли он? - спросил Пим.

“ Послушай. Если бы ты пришел сюда с готовыми деньгами в тот день, когда твой отец объявил о своем намерении, у тебя было бы пятьдесят к одному. К тому времени, как появились мы с лордом Масполом, у него было всего двадцать пять фунтов, а мы взяли по тонне каждый. На следующее утро после его усыновления нельзя было набрать и десятки. Сейчас у него девять к двум, и он уменьшается, и я заключу с вами небольшое пари, что в день голосования он сравняется. Теперь спросите меня, победит ли он ”.

“В чем заключается соревнование?”

“ Здесь их нет. Парень-лейборист - шотландский школьный учитель из Глазго. У него рыжая борода. Невысокий парень. Похоже на мышь, выглядывающую из-за спины рыжего медведя. Старина Маспол как-то вечером прислал пару парней, чтобы подбодрить одно из его собраний. Одели их в килты, дали им футбольные погремушки и заставили до утра с ревом носиться по улицам. Галворт не терпит буйства, Титч. Они очень плохо относятся к пьяным друзьям кандидата от лейбористов, поющим ”Маленькую Нелли из долины" в три часа ночи на ступенях церкви ".

Машина грациозно скользит к ветряной мельнице. Сид поворачивает, и они едут дальше.

- А Тори? - спросил я.

“Тори - это все, чем должен быть наделен кандидат от Тори. Он приземлившийся пукка-сахиб, который работает один день в неделю в Городе, ездит с собаками, дарит четки туземцам и хочет вернуть винт для больших пальцев первым нарушителям. Его жена открывает праздники в саду своими зубами.

“Но кто наша традиционная опора?” - спрашивает Пим, вспоминая свою социальную историю.

“Богоборцы для него надежны, как и масоны, как и Старые Нелли. С трезвенниками все просто, как и с лигой по борьбе со ставками, пока они не читают формуляры, и я буду благодарен тебе, Титч, что ты не упомянул neverwozzers, их на время отправили на травку. Остальные - кот в мешке. Действующий депутат был красным, но он мертв. Последние выборы дали ему преимущество в пять тысяч голосов в прямой гонке с тори, но посмотрите на тори. Общее число опрошенных составило тридцать пять тысяч, но с тех пор еще пять тысяч несовершеннолетних преступников получили избирательные права, а две тысячи пожилых людей перешли к лучшей жизни. Фермеры отвратительны, рыбаки разорены, а местные жители не отличают свою волю от локтей ”.

Включив внутреннее освещение, Сид позволяет машине управлять самой, а сам лезет на заднее сиденье и выуживает внушительную красно-черную брошюру с фотографией Рика на обложке. В окружении чьих-то обожаемых спаниелей он читает книгу у незнакомого камина, чего никогда в жизни не делал. “Письмо электорату Галворт-Норта”, - гласит подпись. Бумага, вопреки господствующей строгости, глянцевая.

“Нас также поддерживает призрак сэра Гульфика Мейк-уотера, штат Вирджиния”, - добавляет Сид с особым удовольствием. “Ознакомьтесь с нашей последней страницей”.

Пим так и сделал и обнаружил прямоугольную рамку, напоминающую швейцарское объявление о некрологе:

ПОСЛЕДНЕЕ ЗАМЕЧАНИЕ

Ваш кандидат черпает наибольшее политическое вдохновение в своем Наставнике и друге детства, сэре Мейкписе Уотермастере, члене парламента, всемирно известном работодателе-либерале и христианине, чья суровая, но справедливая рука после безвременной кончины его Отца помогла ему преодолеть множество ловушек молодости и занять нынешнее весьма консолидированное положение, которое позволяет ему ежедневно контактировать с высшими лицами Страны.

Сэр Мейкпис был человеком из богобоязненной семьи, Воздерживающимся, оратором, не знавшим себе равных, без Чьего Сияющего вдохновения можно с уверенностью сказать, что ваш кандидат никогда бы не осмелился выдвинуть свою кандидатуру на Историческое судилище жителей Галворт-Норта, который уже стал для меня Родным домом, и в случае избрания я получу здесь крупную собственность при первой возможности.

Ваш кандидат предлагает посвятить себя вашим интересам с таким же Смирением, какое когда-либо проявлял сэр Мейкпис, который сошел в могилу, проповедуя моральное право мужчины на собственность, свободу торговли и справедливый щелчок кнута для женщин.


Ваш будущий Покорный слуга,


Ричард Т. Пим

“ У тебя есть знания, Титч. Что ты об этом думаешь? - спрашивает Сид с уязвимой серьезностью.

“Это прекрасно”, - говорит Пим.

“Конечно, это так”, - говорит Сид.

Перед ними проплывает деревня, затем церковный шпиль. Когда они выезжают на главную улицу, желтый баннер возвещает, что сегодня вечером здесь выступит наш либеральный кандидат. Несколько старых "Лендроверов" и "Остин Севенс", уже занесенных снегом, уныло стоят на парковке. Делая последний глоток из бутылки имбирного эля, Сид тщательно расчесывает волосы перед зеркалом. Пим замечает, что одет с непривычной скромностью. Морозный воздух пахнет коровьим навозом и морем. Перед ними возвышается архаичный Зал трезвости в Литтл-Чедворте-на-Воде. Сид сует ему мятную конфету, и они входят.


Председатель прихода говорит уже некоторое время, но только для первого ряда, а те из нас, кто сидит сзади, ничего не слышат. Остальные прихожане либо пялятся на стропила, либо на выставленные карточки кандидата от "Простого человека": Рик за столом Наполеона, за которым в ряд разложены книги по юриспруденции. Рик в заводском цехе в первый и единственный раз в своей жизни пьет чай с Солью Земли. Рик в роли сэра Фрэнсиса Дрейка, смотрящего на окутанную туманом армаду гибнущей сельдяной флотилии Галуорта. Рик - земледелец, посасывающий трубку, осмысленно оценивающий корову. По одну сторону от председателя прихода, под гирляндой из желтых флагов, сидит женщина-сотрудник приходского комитета. По другую сторону тянется ряд пустых стульев, ожидающих кандидата и его партию. Периодически, пока председатель продолжает работу, Пим улавливает случайную фразу вроде “Зло призыва на военную службу” или "Проклятие крупных монополий" — или, что еще хуже, извиняющееся междометие вроде "как я вам только что говорил". И дважды, когда девять часов превращаются в половину десятого, затем в десять минут одиннадцатого, пожилой посыльный в стиле Шекспира с трудом ковыляет из ризницы, хватаясь за мочку уха, чтобы дрожащим голосом сообщить нам, что кандидат уже в пути, у него напряженный график встреч сегодня вечером, его задерживает снег. вверх. Как раз в тот момент, когда мы теряем надежду, входит мистер Маспол в сопровождении майора Максвелла-Кавендиша, оба в своих серых костюмах чопорные, как бидлы. Двое мужчин вместе проходят по проходу и поднимаются на помост, и пока Маспол пожимает руки председателю и его супруге, майор достает из портфеля пачку заметок и кладет их на стол. И хотя Пим к концу кампании слышал выступление Рика не менее двадцати одного раза с той ночи до своего выступления накануне голосования в ратуше, он ни разу не видел, чтобы тот ссылался на записи майора или хотя бы признавал их наличие. Так что постепенно он пришел к выводу, что это были вовсе не записки, а сценический прием, призванный подготовить нас к Грядущему.

- Что Макси сделал со своими усами? - спросил я. - Взволнованно шепчет Пим Сиду, который резко сел после того, как немного вздремнул. - Заложил его? - Спрашиваю я. Если Пим ожидает ответной остроты, он разочарован.

“Это сочли неуместным — вот что он с этим сделал”, - коротко говорит Сид. В тот же миг Пим видит, как лицо Сид озаряет свет чистой любви, когда Рик приближается.

Порядок появления не изменился, как и распределение обязанностей. После Маспола и майора идут Перси Лофт и бедняга Морри Вашингтон, у которого уже начались проблемы с печенью. Перси придерживает дверь открытой. Морри выходит вперед, и иногда, как сегодня вечером, ему немного хлопают, потому что непосвященные принимают его за Рика, что неудивительно, поскольку Морри, хотя и в три раза крупнее Рика, тратит большую часть своей жизни и все свои деньги на то, чтобы добиться полного Взаимопонимания со своим кумиром. Если Рик покупает новое пальто из верблюжьей шерсти, Морри сбегает и покупает два таких же. Если Рик носит двухцветные туфли, то и Морри тоже, и белые носки тоже. Но сегодня вечером Морри, как и все придворные, одет в церковно-серое. Из любви к Рику ему даже удалось немного убрать алкогольный оттенок со своего лица. Он входит, занимает свое место напротив Перси и теребит свою розетку, чтобы убедиться, что она работает должным образом. Затем Морри и Перси дружно поворачивают головы в ту сторону, откуда пришли, стараясь, как и зрители, увидеть своего чемпиона. И смотрите! — они хлопают! И смотрите, мы тоже! — когда входит Рик, размашистым шагом, ибо мы, государственные деятели, не можем терять времени, и даже когда он широкими шагами идет по проходу, он серьезно совещается с самыми высокопоставленными лицами в Стране. Это сэр Лоуренс Оливье с ним? — По-моему, он больше похож на Бада Фланагана. Это ни то, ни другое, как мы скоро узнаем. Это не кто иной, как великий Берти Трегенца, Радиоведущий, всю жизнь либерал. На возвышении Маспол и майор представляют председателю других знаменитостей и провожают их к их местам. Наконец настал тот момент, ради которого мы пришли, когда единственный оставшийся на ногах мужчина - это мужчина на фотографиях вокруг него. Сид наклоняется вперед, слушая глазами. Наш кандидат начинает говорить. Преднамеренное, невпечатляющее начало. Добрый вечер и спасибо вам за то, что пришли сюда в таком большом количестве в этот холодный зимний вечер. Извините, что заставил вас ждать. Шутка для Нелли: мне говорят, что я заставил маму ждать целую неделю. Нелли смеются, когда шутка становится реальностью. Но я обещаю вам вот что, жители Галворт-Норта: ваш следующий член парламента никого здесь не заставит ждать! Еще больше смеха и аплодисментов со стороны верующих по мере того, как тон кандидата становится жестче.

“Дамы и господа, вы отважились выйти в эту негостеприимную ночь только по одной причине. Потому что вы заботитесь о своей стране. Что ж, нас двое, потому что мне это тоже небезразлично. Мне небезразлично, как это делается и как не делается. Мне небезразлично, потому что политики - это люди. Люди с сердцем, которые скажут им, чего они хотят, для себя и друг для друга. Люди с умом, которые подскажут им, как этого достичь. Люди, у которых хватит веры и мужества отправить Адольфа Гитлера туда, откуда он пришел. Такие же люди, как мы. Собрались здесь сегодня вечером. Соль Земли, и мы не скрываем этого. Английский народ, от корня до ветви, беспокоится о своей стране и ищет человека, который увидит их правильно”.

Пим оглядывает маленький холл. Ни одного лица, но оно, как цветок, повернуто к свету Рика. Кроме одной - маленькой женщины в шляпке из-под вуалью в виде коробочки из-под таблеток, сидящей как собственная тень, совершенно особняком, и черная вуаль скрывает ее лицо. Она в трауре, решает Пим, сразу проникнувшись сочувствием. Бедняжка, она пришла сюда в поисках компании. На возвышении Рик объясняет значение либерализма для тех, кто не знаком с различиями между тремя великими партиями. Либерализм - это не догма, а образ жизни, говорит он. Это вера в неотъемлемую доброту человека, независимо от цвета кожи, расы или вероисповедания, в духе всеобщего объединения ради достижения одной цели. Разобравшись таким образом с тонкостями политики, он может перейти к основательному центру своей речи, которым является он сам. Он описывает свое скромное происхождение и слезы своей матери, когда она услышала, как он поклялся пойти по стопам великого сэра Мейкписа. Если бы только мой отец мог быть здесь сегодня вечером, сидеть среди вас, добрые люди. Рука поднимается и указывает на стропила, как будто выбирая самолет, но Рик указывает на Бога.

“И позвольте мне сказать это избирателям Литтл-Чедворта сегодня вечером. Без определенного человека, который там, наверху, день и ночь действует вместо меня как мой старший партнер — смейтесь, если хотите, потому что я предпочел бы стать объектом ваших насмешек, чем стать жертвой цинизма и безбожия, охвативших нашу страну, — без руки помощи определенного человека, и вы все знаете, кого я имею в виду, о да, вы знаете!—Я бы не был там, где нахожусь сегодня, предлагая себя — пусть и не так смиренно — жителям Галворт-Норта ”. Он говорит о своем понимании экспортного рынка и своей гордости за продажу британских товаров тем иностранцам, которые никогда не узнают, сколько они нам должны. Он снова замахивается на нас рукой и бросает вызов. Он британец до мозга костей, и ему все равно, кто это знает. Он может привнести британский здравый смысл в любую проблему, которую вы на него сваливаете. “Без исключений”, - одобрительно говорит Сид себе под нос. Но если мы знаем человека, который подходит для этой работы лучше, чем Рики Пим, нам лучше высказаться сейчас. Если мы предпочитаем классовые предрассудки высокопоставленных тори, которые думают, что они владеют правом первородства народа, тогда как на самом деле они сосут кровь народа, тогда мы должны встать здесь и сейчас и сказать об этом без страха или снисхождения, и давайте покончим с этим раз и навсегда. Никто не вызывается добровольно. С другой стороны, если мы предпочитаем передать страну марксистам, коммунистам и хулиганским профсоюзам, которые стремятся поставить эту страну на колени - и давайте посмотрим правде в глаза, именно в этом суть голосования лейбористов, — тогда лучше выступить с этим на виду у избирателей Литтл—Чедворта, а не прятаться в темноте, как жалкие заговорщики.

И снова никто не вызвался, хотя Рик и все остальные на помосте сердито оглядывают комнату в поисках руки злодея или виноватого лица.

“Теперь нажми кнопку B для красоты”, - мечтательно шепчет Сид и закрывает глаза для дополнительного удовольствия, когда Рик начинает долгое восхождение к звездам, которых, как и Либеральных идеалов, мы не можем достичь, но можем только извлечь выгоду из их присутствия.

Пим снова оглядывается. Ни одно лицо не выражает любви к Рику, за исключением единственной скорбящей женщины в вуали. "Это то, за чем я пришел", - взволнованно говорит себе Пим. Демократия - это когда ты делишься своим отцом со всем миром. Аплодисменты стихают, но Пим продолжает хлопать, пока не понимает, что он единственный. Кажется, он слышит, как выкрикивают его имя, и, к своему удивлению, замечает, что встает. Лица поворачиваются к нему, слишком много. Некоторые улыбаются. Он пытается сесть, но Сид поднимает его на ноги, беря под мышку. Председатель прихода говорит, и на этот раз его безрассудно слышно.

“Насколько я понимаю, среди нас сегодня находится знаменитый младший сын нашего кандидата Маггус, прервавший учебу на юридическом факультете в Оггсфорде, чтобы помочь своему отцу в его великой игре”, - говорит он. “Я уверен, мы все были бы признательны тебе за пару слов, Маггус, если ты окажешь нам услугу. Маггус? Где он?”

“ Сюда, губернатор! - Кричит Сид. “ Не я. Он.

Если Пим и сопротивляется, он не осознает этого. Я потерял сознание. Я - несчастный случай. Имбирный эль Сида вырубил меня. Толпа расступается, сильные руки несут его к помосту, плывущие избиратели смотрят на него сверху вниз. Пим поднимается, Рик заключает его в медвежьи объятия; председатель прихода прикрепляет к ключице Пима желтую розетку. Пим говорит, и на него смотрят тысячи зрителей — ну, не меньше шестидесяти, — улыбаясь его первым смелым словам.

“Я полагаю, вы все задаетесь этим вопросом”, - начинает Пим задолго до того, как ему что-либо приходит в голову. “Я ожидаю, что многие из вас, присутствующих здесь сегодня вечером, даже после этой прекрасной речи, спрашивают себя, что за человек мой отец”.

Так и есть. Он видит это по их лицам. Они хотят подтверждения своей веры, и Маггус, юрист из Оггсфорда, предоставляет это, не краснея. За Рика, за Англию и ради удовольствия. Когда он говорит, он, как обычно, верит каждому своему слову. Он рисует Рика таким, каким Рик нарисовал самого себя, но с авторитетом любящего сына и юридическим умом, который подбирает слова, но никогда не разделяет их. Он называет Рика честным другом простого человека— “и я должен знать, что он был моим лучшим другом последние двадцать лет или даже больше”. Он изображает его недосягаемой звездой на своем детском небосводе, сияющей перед ним как пример рыцарского смирения. Образ певца Вольфрама фон Эшенбаха блуждает в его голове, и он подумывает предложить им Рика в роли солдата-поэта Литтла Чедворта, добивающегося своего и прокладывающего рыцарским боем путь к победе. Осторожность берет верх. Он описывает влияние нашего святого покровителя Т.П., “продолжающего маршировать еще долго после того, как старый солдат провел свой последний бой”. Как всякий раз, когда нам приходилось переезжать — это был нервный момент — портрет Т.П. был первым, что вешали. Он говорит об отце, наделенном чувством справедливости честного человека. Учитывая, что Рик - мой отец, он спрашивает, как я мог подумать о каком-то другом призвании, кроме юриспруденции? Он поворачивается к Сильвии, которая устраивается рядом с Риком в своем кроличьем ошейнике и с улыбкой "оставайся в прессе". Задыхаясь, он благодарит ее за то, что она взяла на себя бремя материнства там, где моя бедная мать была вынуждена сложить его с себя. Затем, так же быстро, как все началось, все заканчивается, и Пим спешит вслед за Риком по проходу к двери, смахивая слезы и пожимая руки Рику вслед. Он доходит до двери и бросает затуманенный взгляд назад. Он снова видит женщину в шляпке-коробочке из-под пилюль с вуалью, сидящую в одиночестве. Он замечает блеск ее глаз под маской, и он кажется ему злобным и неодобрительным именно тогда, когда все остальные так восхищаются. Его восторг сменяется чувством вины. Она не вдова, она воскресшая Липси. Она Э. Вебер. Она Дороти, и я причинил им всем зло. Она - эмиссар Коммунистической партии Огсфорда, приехала сюда, чтобы наблюдать за моим вероломным обращением. Ее послали Майклы.

- Каким я был, сынок?

“Фантастика!”

“ Ты тоже был таким, сынок. Клянусь Богом, если мне суждено дожить до ста лет, я никогда не буду более гордым человеком. Кто подстриг тебя?”

Его уже давно никто не стриг, но Пим не обращает на это внимания. Они с трудом пересекают парковку, потому что Рик держит руку Пима в медвежьих объятиях, и они продвигаются под углом, как пара криво повешенных пальто. Мистер Кадлов открыл дверцу "Бентли" и заплакал учительскими слезами гордости.

“Прекрасно, мистер Магнус”, - говорит он. “Это был оживший Карл Маркс, сэр. Мы никогда этого не забудем”.

Пим рассеянно благодарит его. Как это часто бывает, когда он на вершине фальшивого триумфа, его охватывает рассеянное чувство приближающегося Божьего возмездия. Что я ей плохого сделал? он продолжает спрашивать себя. Я молод, свободно говорю и сын Рика. На мне мой новый неоплаченный костюм от портного Холл Бразерс. Почему она не полюбит меня, как все остальные? Он думает, как и каждый артист до или после него, о единственном члене аудитории, который не аплодировал.


Сегодня следующая суббота, время приближается к полуночи. Предвыборная лихорадка быстро нарастает. Через несколько минут в канун Дня голосования будет минус три. Новый плакат с надписью “Ты нужна ему в четверг” прилеплен к окну Пима, желтая вывеска с таким же сообщением прикреплена к раме на противоположной стороне улицы, к ломбарду напротив. И все же Пим лежит полностью одетый и улыбается на своей кровати, и ни одна мысль о предвыборной кампании не приходит ему в голову. Он в Раю с девушкой по имени Джуди, дочерью фермера-либерала, который одолжил ее нам, чтобы мы возили Старушек Нелли к киоскам, а Рай - это передняя часть ее фургона, припаркованного по дороге в Литтл-Кимбл. Вкус кожи Джуди у него на губах, запах ее волос в ноздрях. И когда он прикрывает глаза ладонями, это те же самые руки, которые впервые в истории человечества обхватили грудь молодой девушки. Спальня находится на втором этаже захудалого углового дома под названием "Приют трезвости миссис Сирл", хотя "Покой и умеренность" - последнее, что здесь продается. Пабы закрылись, крики и вздохи переместились в другую часть города. Женский голос доносится из переулка: “Найдется для нас ночлег, Мэтти? Это Джесси. Давай, старый хрыч, мы замерзаем ”. С грохотом распахивается верхнее окно, и приглушенный голос мистера Сирла советует Джесси отвести своего клиента за автобусную остановку. “За кого ты нас принимаешь, Джесс?” он жалуется. “Чертова ночлежка?” Конечно, мы не такие. Мы - предвыборный штаб кандидата от Либералов, и наш домовладелец Мэтти Сирл, хотя и не знал об этом еще месяц назад, всю свою жизнь был либералом.

Осторожно, чтобы не очнуться от эротических грез, Пим на цыпочках подходит к окну и, прищурившись, смотрит вниз, во внутренний двор отеля. С одной стороны кухня. В другую - столовую для жильцов, ныне помещение комитета кампании. В ее освещенном окне Пим различает склоненные седые головы миссис Элкок и миссис Катермол, наши неутомимые помощницы, решительно запечатывают последние конверты этого дня.

Он возвращается в свою постель. Подожди, думает он. Они не могут не спать всю ночь. Они никогда этого не делают. Его победа в одной области вдохновляет его на победу в другой. Поскольку завтра суббота, наш Кандидат дает отдых своим войскам и довольствуется благочестивыми выступлениями в наиболее посещаемых баптистских церквях, где он расположен проповедовать о простоте и служении. Завтра в восемь часов Пим будет стоять на автобусной остановке до Хезер-Уитли, и Джуди встретит его там в фургоне своего отца, а в багажнике у нее будут сани, которые егерь сделал для нее, когда ей было десять. Она знает холм, она знает сарай рядом с ним, и они договорились без всяких оговорок, что где-то около половины одиннадцатого, в зависимости от того, сколько они будут кататься на санях, Джуди Баркер отведет Магнуса Пима в сарай и помажет его своим полноправным и завершенным любовником.

Но в то же время у Пима есть другой уклон для подъема или спуска. За комнатами комитета находится лестница в подвал, а в подвале — Пим видел это — стоит облупленный зеленый картотечный шкаф, к которому он стремился три четверти своей жизни и слишком часто тщетно пытался проникнуть. В бумажнике Пима под подушкой уютно устроилась пара синих стальных разделителей, с помощью которых Майклы научили его вскрывать дешевые замки. В сознании Пима, подогреваемом сладострастными амбициями, живет спокойная уверенность в том, что мужчина, который может получить доступ к груди Джуди, может взломать крепость секретов Рика.

Еще раз закрыв лицо руками, он заново переживает каждое восхитительное мгновение этого дня. Его, как обычно, разбудили Сид и мистер Маспол, которые стали выкрикивать Безумные бандитские ругательства через дверь его спальни.

“ Да ладно тебе, Магнус, отдохни. Ты же знаешь, что ослепнешь.

“ Оно отвалится, Магнус, дорогой, если ты не будешь давать ему расти. Доктору придется перевязать его спичкой. Что тогда скажет Джуди?

За ранним завтраком майор Максвелл-Кавендиш выкрикивает суду субботние приказы. Он объявляет, что брошюры устарели. Единственное, чем мы можем поразить их сейчас, - это громкоговорители и еще раз громкоговорители, подкрепленные лобовыми атаками у их собственных дверей. “Они знают, что мы здесь. Они знают, что мы серьезно относимся к делу. Они знают, что у нас лучший кандидат и лучшая политика для Галворта. Сейчас нам нужен каждый отдельный голос. Мы собираемся отбирать их одного за другим и тащить на выборы одной лишь силой воли. Спасибо вам ”.

Теперь о деталях. Сид возьмет громкоговоритель номер один и двух дам—смехунок — вон в тот кустарник рядом с ипподромом, где тусуются джиппо — у джиппо такие же голоса, как и у всех остальных. Под крики “Поставьте пятерку на принца Магнуса, пока вы этим занимаетесь!”” Мистер Маспол и еще одна дама возьмут громкоговоритель номер два и заберут майора Бленкинсопа и нашего несчастного агента из ратуши в девять. Магнус снова возьмет Джуди Баркер и осмотрит Литтл Кимбл и пять близлежащих деревень.

“Пока вы этим занимаетесь, можете рассказать и о Джуди”, - говорит Морри Вашингтон. Шутка, хотя и блестящая, вызывает лишь символический смех. Суд обеспокоен поведением Джуди. Он не доверяет ее самообладанию и возмущен ее притязаниями на их талисман. Баркер смотрит на вас свысока, они жалуются у нее за спиной. Баркер не такая хорошая разведчица, какой мы ее считали. Но Пима в эти дни мнение суда волнует меньше, чем раньше. Он отмахивается от их насмешек и, пока помещения комитета не охраняются, спускается по ступенькам в подвал, где вставляет разделители Майклза в замок облупленного зеленого картотечного шкафа. Один зубец удерживает пружину, другой поворачивает патронник. Замок открывается. Я нахожусь в присутствии чуда, и чудо - это я. Я вернусь. Быстро заперев шкаф, он спешит обратно наверх и не прошло и минуты после того, как он установил свое господство над секретами жизни, как невинно стоит на пороге отеля как раз вовремя, чтобы рядом с ним остановился фургон Джуди с громкоговорителем, прикрепленным к крыше уборочной бечевкой. Она улыбается, но ничего не говорит. Это их третье утро вместе, но в первое их сопровождала еще одна помощница. Тем не менее Пим ухитрялся несколько раз касаться рукой Джуди, когда она переключала передачу или передавала ему микрофон, а когда они расставались во время ланча и он потянулся поцеловать ее в щеку, она смело поднесла его к своим губам, положив длинную руку ему на затылок. Она высокая, солнечная девушка со светлой кожей и сельским голосом. У нее длинный рот и игривые глаза за серьезными очками.

“Голосуйте за Пима, Народного избранника”, - гремит Пим в громкоговоритель, когда они направляются через пригород Галуорта к открытой местности. Он совершенно открыто держит Джуди за руку, сначала у нее на коленях, а теперь, по наущению Джуди, и у себя. “Спасите Галуорта от бедствий партийной политики”. Затем он декламирует лимерик о мистере Лейкине, кандидате от консерваторов, сочиненный великим поэтом Морри Вашингтоном, который the major vows набирает голоса повсюду.

- Есть такой старый босс по имени Лейкин,

С ужасающими манерами.

Но если он думает, что Рики Пим

сможет победить его, то

он чертовски преуспевает ”.

Перегнувшись через него, Джуди выключает инструмент. - Я думаю, у твоего отца хватает наглости, - весело говорит она, когда город остается в безопасности позади. “За кого он нас принимает? Чертовы идиоты?”

Сворачивая на пустую боковую полосу, Джуди выключает двигатель, расстегивает жакет, а затем блузку. И там, где Пим ожидал увидеть больше препятствий, он обнаруживает только ее маленькие и совершенные груди с затвердевшими от холода сосками. Она с гордостью наблюдает за ним, когда он накрывает их руками.

Остаток дня Пим шел в облаках света. Джуди пришлось вернуться на ферму, чтобы помочь отцу с дойкой, поэтому она высадила его в гостинице по дороге в Норвич, где он договорился встретиться с Сидом, Морри и мистером Масполом для незаметного полива на нейтральной территории, за пределами избирательного округа. День голосования был так близок, что собравшихся охватило веселье в конце семестра, и, оставаясь в вертикальном положении до закрытия, они вчетвером забрались в машину Сида и пели “Understanding the Arches” через громкоговоритель всю дорогу до границы, где снова надели куртки и напустили на себя благочестивые лица. Ранним вечером Пим присутствовал на последней субботней ободряющей речи Рика перед его помощниками. Генрих V накануне Азенкура не смог бы выступить лучше. Они не должны дрогнуть от последнего удара. Вспомните Гитлера. Они должны нести прямую биту к победе, они должны держать левый локоть поднятым всю жизнь, восхвалять Бога и дать ей хлыст на финишной прямой. В ушах у них звенело от этих наставлений, и команда бросилась к машинам. К настоящему моменту речь Пима полностью включена в программу. Игроки любят его, и внутри корта он имеет статус звезды. В "Бентли" два чемпиона могут пожать друг другу руки и обменяться приветствиями за бокалом теплого шампанского, чтобы поддержать дух в перерывах между триумфами.

“ Эта мрачная женщина снова была там, ” сказал Пим. - Я думаю, она ходит за нами по пятам.

- Что это за женщина, сынок? - спросил Рик.

“ Я не знаю. Она носит вуаль.

И где-то, среди всего этого давления и деятельности, Пим ухитрился предпринять самую опасную вылазку за всю свою сексуальную карьеру до сих пор. Отыскав круглосуточную аптеку в Рибсдейле на другом конце города, он сел туда на трамвай и сделал серию пассов, чтобы проверить спину, прежде чем смело направиться к прилавку и купить упаковку из трех противозачаточных таблеток у старого негодяя, который не арестовал его и не спросил, женат ли он. И вот теперь его приз, подмигивающий ему в лилово-белой обертке из тайника в центре стопки рекламных проспектов “Голосуйте за Пима”, когда он на цыпочках снова подходит к окну своей спальни и смотрит вниз.

В комнатах заседаний комитета темно. Уходите.


Путь свободен, но Пим слишком опытен, чтобы идти прямо к своей цели. Время, потраченное на разведку, никогда не бывает потрачено впустую, любил повторять Джек Бразерхуд. Я проложу себе путь к сердцу врага и заслужу ее. Он начинает в холле, делая вид, что читает ежедневные объявления. Первый этаж к настоящему времени опустел. Грязный офис Мэтти пуст, входная дверь заперта на цепочку. Он начинает свое медленное восхождение. Через две двери от его собственного на следующем этаже находится гостиная. Пим открывает дверь и улыбается. Сид Лемон и Морри Вашингтон играют в снукер вчетвером против пары старых друзей Мэтти Сирла, которые выглядят как конокрады, но могут быть и угонщиками овец. Сид надевает шляпу. Две красавицы местного производства рисуют мелом и дарят комфорт. Настроение напряженное.

“ Во что ты играешь? - спрашивает Пим, словно надеясь на игру.

“Поло”, - говорит Сид. “Отвали, Титч, и не будь смешным”.

“Я имел в виду, сколько кадров”.

“Лучший из девяти”, - говорит Морри Вашингтон.

Сид промахивается и ругается. Пим закрывает дверь. Они устроились. По крайней мере, в течение часа опасности нет. Он продолжает патрулирование. Еще один пролет вверх, и атмосфера становится более напряженной, как и в любом секретном здании. Здесь находится тихая комната, где приглашенные гости могут снять обувь и принять участие в расслабляющей игре в покер с Нашим кандидатом и его окружением. Пим входит без стука. За столом, заваленным деньгами и бокалами для бренди, Рик и Перси Лофт заключают пари с Мэтти Сирл. Банк - это пачка талонов на бензин, которые в суде предпочитают использовать в качестве твердой валюты. Мэтти поднимает Рика, и Рик видит его. Рик терпеливо наблюдает, как Мэтти зачерпывает воду в бассейне.

- Мне сказали, что ты и полковник Баркер сегодня утром напали на Маленького Кимбла, старина.

Я точно забыл, почему Рик назвал Джуди полковницей. У меня есть идея, что это была отсылка к знаменитой лесбиянке, которая участвовала в судебном процессе. Какова бы ни была причина, Пиму это было безразлично.

“Мальчик заставил их целовать землю, Рики”, - подтверждает Перси Лофт.

“По-моему, это не единственное, что он целовал”, - говорит Рик, и все смеются, потому что это шутка Рика.

Пим наклоняется, чтобы по-медвежьи обнять его на ночь, и слышит, как Рик нюхает его щеку, на которой остался запах Джуди.

“Просто не забывай о выборах, сынок”, - говорит он, предупреждающе похлопывая того же по щеке.

Дальше по коридору находится отдел рекламы Морри Вашингтона, который одновременно является отделом дезинформации. Ящики с виски и нейлоновыми чулками сложены у стены в ожидании того, чтобы проложить путь к последним победам на выборах. Именно со стола Морри поползли беспочвенные слухи о поддержке кандидатом от Тори сэра Освальда Мосли и чрезмерном пристрастии кандидата от лейбористов к своим ученикам. Запирая замки с помощью разделителей, Пим быстро перебирает ящики. Одна банковская выписка, один набор неприличных игральных карт. Выписка сделана на имя мистера Морриса Вурцхаймера, и ее сумма превышена на сто двадцать фунтов. Игральные карты были бы впечатляющими, если бы реальность Джуди не затмевала их. Аккуратно запирая все за собой, Пим поднимается на половину последнего пролета, затем зависает, прислушиваясь к бормотанию мистера Маспола по телефону. Верхний этаж - святилище. Это одновременно безопасная комната, шифровальная комната и операционный центр. В конце коридора находятся Парадные апартаменты нашего Кандидата, в которые до сих пор не проникал даже Пим, потому что Сильвия теперь проводит долгие часы в постели, страдая от головной боли или пытаясь поджарить себя до коричневого цвета с помощью таинственной ручной лампы, которую она купила у мистера Маспола. Поэтому он никогда не может быть уверен в безопасном бегстве. По соседству находится так называемый Комитет действий, где добиваются больших денег и поддержки и обмениваются обещаниями. Какие обещания до сих пор остаются для меня загадкой, хотя Сид однажды говорил о плане залить древнюю гавань цементом и сделать из нее автостоянку, к удовольствию многих влиятельных подрядчиков.

Внезапно мистер Маспол кладет трубку. Без единого звука Пим разворачивается на каблуках и готовится к организованному отступлению вниз по лестнице. Его спасает жужжание мистера Маспола, набирающего номер снова. Он разговаривает с леди, задает нежные вопросы и мурлычет в ответ. Маспол может продолжать в том же духе часами. Это его маленькое удовольствие.

Подождав, пока его голос зазвучит успокаивающе, Пим возвращается на первый этаж. В темноте зала заседаний пахнет чаем и дезодорантом. Дверь во внутренний двор заперта изнутри. Пим тихонько поворачивает ключ и кладет его в карман. Лестница в подвал провоняла кошками. На ступеньках сложены коробки. Спускаясь ощупью, не желая включать свет, чтобы его не было видно со двора, Пим безошибочно вспоминает день в Берне, когда он нес свое влажное белье вниз по каменным ступенькам в другой подвал и боялся споткнуться о герра Бастля. И когда он достигает нижней ступеньки, он действительно оступается. Наклонившись вперед, он тяжело падает на дверь подвала и толкает ее обеими руками, пытаясь удержаться на ногах. Дверь скрипит от грязи. Толчка его тела достаточно, чтобы отнести его в подвал, который, к его удивлению, освещен бледным светом. В его свете Пим различает зеленый картотечный шкаф и стоящую перед ним женщину, держащую в руках что-то похожее на стамеску и изучающую замки при слабом свете велосипедного фонаря. Ее глаза, обращенные к нему, темные и драчливые. В ней нет ни капли вины. И я до сих пор удивляюсь тому, что ему никогда всерьез не приходило в голову усомниться в том, что это была та самая женщина, с тем же пристальным взглядом и тем же напряженным и неодобрительным спокойствием, чье скрытое вуалью лицо было приковано к нему после его триумфа в "ограблении Литтл-Чедворта" и преследовало его с тех пор на протяжении дюжины встреч. Даже спрашивая ее имя, Пим понимает, что уже знает его, хотя и не наделен способностью предвидения. На ней длинная юбка, которая могла бы принадлежать ее матери. У нее жесткое, как камень, лицо и молодые волосы, тронутые сединой. Ее глаза обескураживающе прямые и яркие даже в полумраке.

“ Меня зовут Пегги Вентворт, ” вызывающе отвечает она с сильным ирландским акцентом. “ Мне произнести это по буквам, Магнус? Пегги, сокращенное от Маргарет, вы слышали это? Ваш отец, мистер Ричард Томас Пим, убил моего мужа Джона, и почти убил меня тоже. И если мне потребуется остаток моей жизни, пока меня не положат в могилу рядом с ним, я найду доказательства этого и предам негодяя правосудию”.

Заметив мерцание движущегося света, Пим резко оборачивается. В дверях стоит Мэтти Сирл с одеялом на плечах. Его голова наклонена набок, чтобы защитить здоровое ухо, пока он косится сначала на Пима, потом на Пегги поверх очков. Как много он услышал? Пим понятия не имеет. Но тревога делает его разум плодородным.

“ Это Эмма из Оксфорда, Мэтти, ” смело говорит он. - Эмма, это мистер Сирл, владелец отеля.

- Рада познакомиться с вами, - спокойно говорит Пегги.

“Мы с Эммой играем в студенческом спектакле в следующем месяце, Мэтти. Она приехала в Галворт, чтобы мы могли порепетировать вместе. Мы думали, что здесь нам не придется вам мешать.

“ О да, ” говорит Мэтти. Его взгляд скользит от Пегги к Пиму и обратно со знанием того, что ложь Пима превращается в бессмыслицу. Они слышат, как он лениво поднимается по лестнице.


Я больше не могу сказать тебе точно, Том, какие фрагменты она рассказала Пиму. Его первой мыслью при побеге из отеля было продолжать идти, поэтому они сели в автобус и поехали так далеко, как им было нужно, который оказался самым старым и обветшалым участком заброшенного порта, какой только можно было себе представить: выпотрошенные склады с окнами, через которые была видна луна, бездействующие краны, которые торчали, как виселицы, прямо из моря. Группа бродячих любителей поножовщины разбила там лагерь, они, должно быть, работали ночью, а днем спали, потому что я помню их цыганские лица, склонившиеся над колесами, когда они нажимали на педали, и искры, сыпавшиеся на наблюдающих за ними детей. Я помню девушек с мужскими мускулами, швыряющих корзины с рыбой и выкрикивающих друг другу непристойности, и рыбаков, расхаживающих среди них в своих непромокаемых куртках, слишком величественных, чтобы беспокоиться о ком-либо, кроме самих себя. Я с приливом благодарности вспоминаю каждое мелькание лица или голоса за окнами тюрьмы, в которую она заперла меня своим безжалостным монологом.

В чайном киоске на набережной, пока они стояли, дрожа, в толпе нищих, Пегги рассказала Пиму историю о том, как Рик украл ее ферму. Она начала это в тот момент, когда они сели в автобус, для всех, кому было интересно это услышать, и с тех пор продолжала без запятой и точки, и Пим знал, что все это правда, все это ужасно, даже если довольно часто чистый яд в ней втайне побуждал его искать защиты у Рика. Они пошли погреться, но она не переставала говорить ни на секунду. Когда он купил ей фасоль и яйца в хижине миссии моряков под названием "Ровер", она все еще продолжала говорить, расставив локти, нарезая тост ломтиками и взбивая чайной ложкой соус. Именно в "Ровере" она рассказала Пиму о большом трастовом фонде Рика, в который перешли девять тысяч фунтов страховых денег, выплаченных ее мужу Джону после того, как он упал в молотилку и потерял обе ноги ниже колена и все пальцы на одной руке. Рассказывая эту часть, она нарисовала линии ампутации на своих собственных скудных конечностях, не глядя на них, и Пим снова почувствовал ее одержимость и испугался этого. Единственное, чего я никогда не делал для тебя, Том, - это ирландский акцент Пегги, переходящий в интонации Рика в капелле, когда она повторяла его красноречивые обещания: двенадцать с половиной процентов плюс прибыль, мой дорогой, год за годом, достаточно, чтобы привести в порядок дорогого старину Джона, пока он жив, и достаточно для тебя, когда он уйдет, и достаточно останется после этого, мой дорогой, чтобы отложить немного для твоего первоклассного мальчика, когда он поступит в колледж и будет читать законы точно так же, как мой собственный сын — они как две капли воды похожи. Это была история Томаса Харди, которую она рассказала, полная случайных катастроф, которые, казалось, были рассчитаны разгневанным Богом на максимальное количество несчастий. И она была женщиной Харди, чтобы пойти на это: ее манила вперед одержимость, и ей оставалось разбираться только со своей собственной судьбой.

Джон Вентворт был не только жертвой, но и ослом, объяснила она, и был готов поддаться влиянию первой же очаровашки, которая войдет в комнату. Он сошел в могилу, убежденный, что Рик был спасителем и другом. Его фермой было корнуоллское поместье под названием Тамар Роуз, где каждое пшеничное зернышко приходилось спасать от морского ветра. Он унаследовал это от более мудрого отца, и их сын Аластер был его единственным наследником. Когда Джон умер, ни у кого не осталось ни пенни. Все исчезло, каждая кровавая вещица была прикреплена к шее, Магнус, — при этих словах Пегги провела испачканным фасолью ножом по горлу. Она рассказала о том, как Рик навещал Джона в больнице вскоре после несчастного случая, о цветах, шоколадных конфетах и шампанском — и Пим мысленным взором увидел корзину с фруктами с черного рынка рядом со своей больничной койкой, когда очнулся после операции. Он вспомнил благородную заботу Рика о пожилых и дряхлых людях, в которой тот помогал ему в годы войны великого крестового похода. Он вспомнил рыдающий голос Липси, называвшей Рика слабаком, и письма Рика к ней, в которых он обещал исправиться.

“ И бесплатный билет на поезд для меня, ” говорит Пегги, “ чтобы приехать в больницу Труро навестить его. А потом твой отец отвез меня домой, Магнус, у него не будет особых проблем, пока он не получит деньги нашего человека. Документы, которые он заставлял Джона подписывать, Магнус, всегда засвидетельствованы самыми хорошенькими медсестрами. Как твой отец всегда терпеливо относился к Джону, всегда объяснял ему все, чего тот не мог понять, снова и снова, если это было необходимо, но Джон не слушал, этот введенный в заблуждение человек слишком доверчив и ленив в своем уме.

Ее охватывает приступ ярости: “Я встаю в четыре утра на дойку, а в полночь засыпаю над счетами!” - кричит она, когда сонные головы поворачиваются к ней от других столов. “ И этот мой глупый муж, лежащий в тепле в своей постели в Труро, подписывает все это за моей спиной, в то время как твой отец сидит у его постели, изображая из себя святого, Магнус. И моему Аластеру нужна пара ботинок, чтобы ходить в школу, в то время как ты живешь в нищете со своими прекрасными школами и красивой одеждой, Магнус, храни тебя Бог!” Ибо, конечно, после смерти Джона выясняется, что по независящим от всех причинам великий трастовый фонд столкнулся с чисто временной проблемой ликвидности и в конце концов не может выплачивать двенадцать с половиной процентов плюс прибыль. Он также не может возместить вложенный капитал. И чтобы помочь всем справиться с этим затруднительным положением, Джон Вентворт незадолго до своей смерти принял мудрые меры предосторожности, заложив ферму, землю и домашний скот, а также чуть не окровавив жену и ребенка, чтобы никто больше никогда ни в чем не нуждался. И отдал вырученные деньги своему старому дорогому приятелю Рику. И что Рик привез с собой из Лондона выдающегося юриста по имени Лофт только для того, чтобы объяснить Джону на смертном одре последствия этого умного шага. И Джон, чтобы, как обычно, угодить всем, собственноручно написал специальное длинное письмо, заверяя всех, кого это может касаться, что его решение было принято, когда он был в здравом уме и полностью владел своими умственными способностями и никоим образом не подвергался ненадлежащему влиянию со стороны святого и его адвоката, когда он лежал, испуская последний вздох. Все это на случай, если у Пегги, или, если уж на то пошло, у Аластера позже хватит дурных манер оспорить документ в суде, или попытаться вернуть Джону девять тысяч фунтов, или иным образом продемонстрировать неверие в самоотверженное руководство Рика по разорению Джона.

“Когда все это произошло?” - спрашивает Пим.

Она называет ему даты, она называет ему день недели и час дня. Она достает из сумочки пачку писем, подписанных Перси, в которых выражается сожаление по поводу того, что “наш председатель, мистер Р. Т. Пим, недоступен, поскольку отсутствует на неопределенный срок в связи с миссией национальной необходимости”, и заверяет ее, что “документы, касающиеся Права собственности на Тамар Роуз, в настоящее время обрабатываются с целью приобретения крупной Фигуры в ваших интересах”. И она наблюдает за ним своими безумными холодными глазами, пока он читает их при свете уличного фонаря, пока они сидят, съежившись, на сломанной скамейке. Она забирает письма и бережно вкладывает их в конверты, бережно сохраняя края и сгибы. Пока она продолжает говорить, Пиму хочется заткнуть уши или зажать ей рот рукой. Ему хочется вскочить, подбежать к дамбе и броситься вниз. Ему хочется закричать: “Заткнись!” Но все, что он делает, это просит ее, пожалуйста, я умоляю вас, если вы будете так добры, не продолжайте свой рассказ.

- Почему бы и нет, скажите на милость?

“ Я не хочу это слышать. Эта часть меня не касается. Он ограбил тебя. Остальное не имеет никакого значения”, - говорит Пим.

Пегги не согласна. Она отмахивается от своего ирландского чувства вины и использует присутствие Пима как предлог для этого. Она говорит взахлеб. Это то, чего она ждала, чтобы сказать ему лучше всего.

“ А почему бы и нет, учитывая, что этот чертов мужчина все равно завладел тобой? Если он уже обхватил тебя своими грязными руками, как будто ты была в его шикарной постели с оборками и причудливыми зеркалами ” — она описывает спальню Рика на Честер—стрит, - “учитывая, что он уже имеет власть над твоей жизнью и смертью, а ты глупая одинокая женщина, у которой есть больной мальчик, о котором нужно заботиться, и разорившаяся ферма, и нет ни души, кроме глупого судебного пристава, которому можно пожелать хорошего дня на неделю?”

“Достаточно знать, что он поступил с тобой неправильно”, - настаивает Пим. “Пожалуйста, Пегги. Остальное - личное”.

“ Учитывая, что он может доставить вас в Лондон первым классом, отправить билеты одним щелчком пальцев, как только вернется по своим национальным делам, потому что он думает, что вы собираетесь натравить на него адвокатов? Ну что ж, ты уходишь, не так ли? Если у тебя не было мужчины два с лишним года и ты каждый день смотришь в зеркало только на свое увядающее тело, ты уходишь!”

“ Не сомневаюсь. Я уверен, что для этого были все основания, ” говорит Пим. - Пожалуйста, не рассказывай мне больше.

Она снова озвучивает Рика: “Давай разберемся с этим делом раз и навсегда, Пегги, моя дорогая. Я не потерплю, чтобы между нами встали неприятные отношения, когда все, чего я когда-либо хотел, - это правильно тебя понять. Ну, ты уходишь, не так ли?” Ее голос эхом разносится по пустой площади и над водой. “Боже мой, ты уходишь. Ты собираешь свою сумку, забираешь своего мальчика и запираешь дверь, потому что отправляешься за своими деньгами и немного справедливости. Ты несешься туда, горя желанием ввязаться в драку всей своей жизни, как только видишь его. Ты оставляешь стирку, мытье посуды, дойку и скудную жизнь, к которой он тебя приучил. И скажи этому глупому судебному приставу, чтобы он присмотрел за магазином, а мы с Аластером отправляемся в Лондон. И когда ты приезжаешь, вместо деловой конференции с мистером Перси Лофтом, мистером Чертовым Масполом и их шайкой этот человек покупает тебе шикарную одежду на Бонд—стрит и обращается с тобой как с принцессой, с лимузинами, ресторанами, модными нижними юбками и шелками - что ж, ты всегда можешь поругаться с ним позже, не так ли?

“Нет”, - говорит Пим. “Ты не можешь. Ты должен получить это тогда или никогда”.

“Если он втоптал тебя в грязь все эти годы, меньшее, что ты можешь сделать, - это получить от него немного взамен всех страданий, вернуть ему каждый пенни, который он у тебя отнял”. И снова она повторяет голос Рика: “Ты всегда мне нравилась, Пегги, ты это знаешь. Ты хороший разведчик, самый лучший. Всегда обращал внимание на твою очаровательную ирландскую улыбку, и не только на нее. Так что ладно, он приготовил угощение и для мальчика. Отвозит его в Арсенал, и мы сидим там, как боги, в специальной ложе с лордами и грандами, а потом ужинаем у Куаглино, с ним, Народным избранником, с двухфутовым тортом, на котором написано имя мальчика, вы бы видели лицо Аластера. А на следующий день специалист с Харли-стрит лег послушать его кашель и вручил мальчику золотые часы за храбрость с его инициалами: ‘От RTP прекрасному молодому человеку’. Если подумать, оно совсем не похоже на то, что ты носишь сейчас — оно тоже золотое? Так что, когда мужчина сделал все это для тебя и оказался ублюдком — что ж, через пару дней после этого ты должен признаться себе, что в мире есть много ублюдков похуже его. Большинство из них не разделили бы с тобой свою чертову булочку для ванны, не говоря уже о двухфутовом торте в "Куаглино" и о том, чтобы кто-нибудь отвез мальчика домой спать, чтобы взрослые могли пойти в ночной клуб и немного повеселиться — почему бы и нет, если я всегда ему нравилась? Полагаю, не так уж много женщин не отложили бы драку на день или два ради чего—нибудь из этого - так почему бы и нет?”

Она говорит так, как будто Пима больше нет рядом, и она права. Она оглушила его, но он все еще слышит ее. Пока я все еще слышу ее, бесконечный, язвительный лепет разрушения. Она обращается к заброшенному рынку для скота с его сломанными загонами и остановившимися часами, но Пим оцепенел и мертв, и где угодно, только не здесь. Он находится в Переполненном доме в своей подготовительной школе, и повышенный голос Рика и плач Липси продолжают будить его во сне. Он лежит на кровати Дороти в "Глейдз" и смертельно скучает, положив голову ей на плечо и весь день глядя в белое небо за окном. Он находится на чердаке где-то в Швейцарии и вопрошает Бога, почему он убил своего друга в угоду врагу.

Она описывает безумие Рика своим собственным. Ее голос - ворчливый поток, и он ненавидит это до безумия. То, как мужчина хвастался. Его нога не ступала на землю, когда он начал лгать. Как он был любовником леди Маунтбеттен, и она уверяла его, что он лучше, чем Ноэль Кауард. Как они хотели назначить его послом в Париже, но он отказался; у него не хватило терпения общаться с воздушными феями. А что касается дурацкого зеленого картотечного шкафа с его гнилыми секретами, то представьте себе безумие человека, который часами плетет веревку, на которой его должны повесить! Как он привел ее к этому босиком, в ночной рубашке, посмотри на это, дитя мое. Он назвал это рекордом. Все правильные и неправильные поступки, которые он совершил. Все доказательства его невиновности — его кровавой правоты. Как, когда его будут судить, а судить его, несомненно, будут, все в этом дурацком кабинете будет поставлено на весы, все права и неправды вместе взятые, и мы увидим его таким, каким он был, рядом с ангелами, в то время как мы, бедные грешники, здесь, внизу, истекаем кровью и голодаем во славу его. Это то, что он придумал, чтобы обмануть Всевышнего, и это еще не все — представьте себе дерзость, к тому же он чертов баптист!

Пим спрашивает ее, откуда она узнала, где это найти. Я видела, как доставляли эту дурацкую штуку, говорит она. В первый день кампании я наблюдал за отелем Сирла. Пэнси Кадлав специально подъехал к нему на своем лимузине, только за счет расходов. Этот ублюдок Лофт помог ему отнести его в подвал, впервые запачкав руки. Рик не осмелился оставить его в Лондоне, пока они все были здесь, наверху. “Я должна предъявить ему доказательства, Магнус”, - продолжает повторять она, пока он ведет ее сквозь рассвет к ее жалкой ночлежке, ее голос скулит и настаивает ему на ухо, как машина, которую никто не может остановить. “Если у него есть доказательства, как он говорит, я заберу их у него и поверну все обратно против него, клянусь, я это сделаю. Ладно, я взяла у него немного денег, это правда. Но что это за деньги, когда он обманул меня в любви? Что это за деньги, когда он может идти по улице вельможей, а мой Джон гниет в могиле? И все люди на улице хлопают ему, Рики Бой? И в придачу обмануть свой путь на Небеса? Какой прок от бедной введенной в заблуждение жертвы вроде меня, которая позволила ему распоряжаться собой и будет гореть за это в аду, если она не выполнит свой долг перед миром и не укажет ему на дьявола, которым он является? Где доказательства? Я спрашиваю.”

“ Пожалуйста, прекрати, ” попросил Пим. - Я знаю, чего ты хочешь.

“Где справедливость? Если он добился своего, я получу это от него, спасибо. У меня нет писем выше пары прокрастинаторов из Perce Loft, и что они говорят? Говорю тебе, это все равно что пытаться прибить дождевую каплю к стене.

- А теперь постарайся успокоиться, ” сказал Пим. - Пожалуйста.

“Я пошел к этому глупому Лейкину, Тори. Потребовалось полдня ожидания, но я добрался до него. ‘Рик Пим - акула", - говорю я ему. Какой смысл говорить это тори, когда они все равно акулы? Я сказал лейбористам, но они продолжали спрашивать: "Что он сделал?’ Они сказали, что наведут справки и поблагодарят вас, но что они найдут, бедные невинные люди?”


Мэтти Сирл подметает двор. Пим равнодушен к его пристальному взгляду. Пим ведет себя уверенно, используя ту же походку, которая привела его к велосипеду Липси и мимо полицейского к Переполненному дому. Я авторитет. Я британец. Не будете ли вы так любезны убраться с моей дороги.

- Я кое-что забыл в подвале, - небрежно говорит он.

- О да, - говорит Мэтти.

Голос ленточной пилы Пегги Вентворт проникает в его душу. Какие ужасные отголоски он пробудил в нем? В каком пустом доме его детства оно ворчит на него? Почему он так унижен перед его всепоглощающей настойчивостью? Она - воскресшая Липси, наконец-то выступающая из могилы. Она - мир в моей голове, ставший пронзительным. Она - грех, который я никогда не смогу искупить. Опусти голову в таз, Пим. Придержи эти краны и послушай меня, пока я объясняю, почему для тебя никакого наказания будет недостаточно. Посади его на хлеб и воду, дитя своего отца. Почему ты мочишься в постель, старина? Разве ты не знаешь, что в конце твоего первого сухого года тебя ждет тысяча фунтов наличными? Он включает свет в зале заседаний, распахивает дверь, ведущую в подвал, и тяжело спускается по ступенькам. Картонные коробки. Товары. Избыток, чтобы восполнить нехватку. Разделители Майклза снова выдвинулись вперед, лучше, чем швейцарский перочинный нож. Он открывает замок зеленого шкафчика и выдвигает первый ящик, когда свечение начинает распространяться по нему.

Липпшиц зовут Анна, всего два тома. Ну что ты, Липпси, наконец-то это ты, спокойно думает он. Что ж, это была короткая жизнь, не так ли? Сейчас нет времени, но отдыхай там, где ты есть, а я вернусь и заберу тебя позже. "Мастер воды" Дороти, "Супружеская жизнь", только один том. Что ж, это тоже был короткий брак, но подожди меня, Дот, потому что у меня есть другие призраки, которыми я должен заняться в первую очередь. Он закрывает первый ящик и выдвигает второй. Рик, ты ублюдок, где ты? Банкротство, им забит весь ящик. Он открывает третий. Неизбежность открытия обжигает его тело: веки, поверхность спины и талии. Но пальцы у него легкие, быстрые и проворные. Это то, для чего я был рожден, если я вообще был рожден. Я Божий детектив, который видит всех правильно. Вентворт, дюжина из них, помеченных почерком Рика. Прежде всего у Пима в голове даты письма Маспола, в котором он сожалеет об отсутствии Рика по национальной необходимости. Он помнит осень и долгий здоровый отпуск Рика, пока они с Дороти потели в своем заключении в Глейдс. Рик, ублюдок, где ты был? “Брось, старина, мы же приятели, не так ли?” Через минуту я услышу лай герра Бастля.

Он открывает последний ящик и видит "Рекс против Пима" 1938 года, три толстые папки, а рядом с ней "Рекс против Пима" 1944 года, только одну. Он достает первую из серии 1938 года, кладет ее на место и выбирает вместо нее последнюю. Сначала он открывает последнюю страницу и читает заключение судьи, вердикт, приговор, о немедленном освобождении заключенного. В спокойном экстазе он возвращается к началу и начинает сначала. В те дни не было фотоаппаратов. Ни копировальных аппаратов, ни магнитофонов. Только то, что можно увидеть, услышать, запомнить и украсть. Он читает целый час. Часы бьют восемь, но для него это ничего не значит. Я следую своему призванию. Богослужение продолжается. Вы, женщины, только и хотите, что унизить нас.

Мэтти все еще подметает двор, но его очертания размыты.

- Значит, нашли? - спрашивает Мэтти.

- В конце концов, спасибо, да.

“Значит, так тому и быть”, - говорит Мэтти.

Он добирается до своей спальни, поворачивает ключ в замке, придвигает стул к умывальнику и сразу начинает писать, по памяти, прямо на бумаге, не задумываясь о стиле. Часы бьют снова, и однажды он слышит стук, сначала робкий, потом громче. Затем тихое и пессимистичное “Магнус?”, прежде чем шаги медленно спускаются по лестнице. Но Пим в центре событий, женщины временно вызывают у него отвращение, даже Джуди не имеет отношения к его судьбе. Он слышит, как ее шаги стучат по переднему двору, и звук отъезжающего фургона, сначала медленно, потом внезапно намного быстрее. Скатертью дорога.

“Дорогая Пегги, — пишет он, — я надеюсь, что прилагаемое будет тебе полезно”.


“Дорогая Белинда, — пишет он, — я действительно должен признать, что очарован этим проблеском демократического процесса в действии. То, что на первый взгляд кажется таким грубым инструментом, оказывается оснащенным всевозможными усовершенствованными системами сдержек и противовесов. Давайте встретимся, как только я вернусь в Лондон”.


“Дорогой отец, — пишет он, — сегодня воскресенье, и через четыре дня мы узнаем нашу и вашу судьбу. Но я действительно хочу, чтобы вы знали, насколько я научился восхищаться мужеством и убежденностью, с которыми вы вели свою трудную кампанию ”.

Рик на помосте не пошевелился. Его взгляд, похожий на щелчок ножа, по-прежнему был прикован к Пиму. Однако он казался совершенно спокойным. По-видимому, за его спиной в холле не произошло ничего такого, с чем нельзя было бы разобраться. Его внимание было сосредоточено на сыне, на которого он смотрел с опасной пристальностью. В тот вечер на нем был серебристый галстук государственного деятеля и рубашка ручной работы из кремового шелка с двойными манжетами и огромными запонками RTP от Asprey's. Днем он подстригся, и Пим чувствовал запах парикмахерского лосьона, пока отец и сын продолжали смотреть друг на друга. Один раз взгляд Рика переключился на Маспола, и, как позже показалось Пиму, Маспол кивнул ему в знак согласия. Тишина в зале была абсолютной. Пим не слышал ни кашля, ни скрипа, даже от Старых Нелли, которых Рик, как всегда, посадил в первый ряд, где они могли напоминать ему о его дорогой матери и любимом отце, павших смертью храбрых.

Наконец Рик повернулся и направился к аудитории почтительной походкой Гудмена Пима, которая так часто предшествовала акту особого лицемерия. Он подошел к столу, но не остановился. Он дотянулся до микрофона и выключил его: пусть ни одна машина не встанет между нами в этот момент. Он продолжал идти, пока не достиг края помоста, в том месте, где он соединяется с изящной изогнутой лестницей. Он сжал челюсти, он оглядел лица, он позволил своим чертам выдать минутное раздумье, прежде чем заставить себя заговорить. Где-то по пути между Пимом и аудиторией он расстегнул пиджак. "Порази меня здесь", - говорил он. "Здесь мое сердце". Наконец он заговорил. Его голос был выше обычного. Услышьте, как эмоции сжимают его.

“ Не могла бы ты повторить этот вопрос, пожалуйста, Пегги? Очень громко, моя дорогая, чтобы все могли слышать?

Пегги Вентворт сделала, как ей было велено. Но теперь как гостья Рика, а также как его обвинительница.

“ Спасибо, Пегги. Затем он попросил принести стул для нее, чтобы она могла сесть, как все остальные. Его принес сам майор Бленкинсоп. Пегги послушно села на него в проходе, как опозоренный ребенок, ожидающий услышать какую-нибудь домашнюю правду. Так казалось Пиму, и так кажется до сих пор, потому что я давно верил, что все, что Рик делал этой ночью, было подготовлено заранее. Если бы они нахлобучили ей на голову дурацкую шапочку, Пим бы ничуть не удивился. Я полагаю, они видели, как Пегги преследует их, и Рик заранее выстроил перед ней свою ментальную защиту, как он часто делал раньше. Люди Маспола могли похитить ее на вечер. Майору Бленкинсоп можно было бы сообщить, что ей не рады в этом зале. В арсенале суда была дюжина способов удержать сумасшедшую и без гроша в кармане маленькую шантажистку вроде Пегги на расстоянии в решающий вечер. Рик не использовал ни один из них. Он, как всегда, хотел суда. Он хотел, чтобы его осудили и признали безупречным.

Дамы и джентльмены. Эту леди зовут миссис Пегги Вентворт. Она вдова, которую я знал и пытался помочь в течение многих лет, с которой в жизни жестоко обошлись и которая винит меня в своем несчастье. Я надеюсь, что после этой встречи вы все выслушаете все, что скажет вам Пегги, проявите к ней все возможное снисхождение, проявите все возможное терпение. И в своей мудрости судите сами, где может быть правда. Я надеюсь, ты проявишь милосердие к Пегги и ко мне и будешь помнить, как всем нам тяжело принимать несчастье, не указывая пальцем на виноватых ”.

Он заложил руки за спину. Его ноги были плотно прижаты друг к другу.

“ Леди и джентльмены, моя старая подруга Пегги Вентворт совершенно права. Даже Пим, который думал, что знает все инструменты в оркестре Рика, не слышал от него такой прямой и незамысловатой речи, такой лишенной риторики. “Много лет назад, леди и джентльмены, когда я был очень молодым человеком, стремящимся преуспеть в жизни — как и все мы когда-то, нетерпеливый, готовый срезать несколько углов, — я оказался в положении посыльного, который позаимствовал несколько марок из кассы и был пойман прежде, чем успел положить их обратно. Я был первым преступником, это правда. Моя мать, как и Пегги Вентворт, была вдовой. У меня был замечательный отец, которому я должен был соответствовать, и единственные сестры в семье. Признаюсь, ответственность, которая лежала на мне, вынесла меня за границы того, что Правосудие в своей слепой мудрости считало правильным. Правосудие свершило свое наказание. Я заплатил его в полной мере. И я буду расплачиваться за это всю свою жизнь”.

Затем челюсть поднялась, толстые руки разжались сами собой, и одна рука метнулась к Пожилым Нелли, стоявшим впереди, в то время как его глаза и голос устремились в темноту сзади.

“Друзья мои - Пегги, моя дорогая, я по-прежнему считаю вас одной из них — мои верные друзья из Галворт-Норта, я вижу среди вас здесь сегодня вечером мужчин и женщин, все еще достаточно молодых, чтобы быть импульсивными. Я вижу других людей с жизненным опытом, чьи дети и внуки вышли в мир, чтобы следовать своим импульсам, стремиться, совершать ошибки и преодолевать их. Я хочу спросить вас, пожилых людей, об этом. Если кто—то из этих молодых людей - дети, внуки или этот мой сын, который сидит здесь позади меня, готовый получить одни из самых высоких наград, которые может предложить закон этой страны, — если кто-то из них когда-нибудь совершит ошибку и заплатит цену, которую требует общество, придет домой и скажет: ‘Мама, это я. Папа, это я” — кто из вас, сидящих здесь среди нас сегодня вечером, собирается захлопнуть дверь у него перед носом?"

Они стояли. Они выкрикивали его имя. “Рики, старый добрый Рики, мы отдаем за тебя свой голос, малыш Рики”. На помосте позади него тоже стояли мы, и Пим сквозь слезы увидел, что Сид и Морри обнимают друг друга. На этот раз Рик не обратил внимания на аплодисменты. Он театрально оглядывался в поисках Пима и звал: “Магнус, где ты, сынок?” - хотя прекрасно знал, где находится. Сделав вид, что нашел его, он схватил его за руку, поднял и потащил вперед, почти оторвав от земли, даже когда предлагал его в качестве чемпиона ликующей толпе, крича: “Вот один, вот один!” Я полагаю, он имел в виду кающегося грешника, который заплатил цену и вернулся домой, хотя я никогда не буду уверен из-за рева, и, возможно, он сказал: “Вот мой сын”. Что касается Пима, то он больше не мог сдерживаться. Никогда еще он так не обожал Рика. Он задыхался и хлопал в ладоши, он обеими руками тряс руку Рика за них, обнимал его по-медвежьи, похлопывал за них по его огромному плечу и говорил ему, что он классный парень. Когда он это сделал, ему показалось, что он увидел бледное лицо Джуди и большие светлые глаза за серьезными стеклами очков, наблюдающие за ним из центра толпы. Я был нужен моему отцу, он хотел объяснить ей. Я забыл, где автобусная остановка. Я потерял номер твоего телефона. Я сделал это ради своей страны. "Бентли" ждал у крыльца, Кадлав у двери. Отъезжая рядом с Риком, Пим представил, что слышит, как Джуди зовет его по имени: “Пим. Ты ублюдок. Где ты?”


Наступил рассвет. Небритый, Пим сидел за своим столом, не желая видеть дневной свет. Подперев подбородок рукой, он уставился на последнюю страницу, которую написал. Ничего не менять. Не оглядывайся назад, не смотри вперед. Ты сделаешь это один раз, а потом умрешь. Его посетило жалкое видение женщин в его жизни, тщетно ожидающих на каждой автобусной остановке на его хаотичном пути. Быстро поднявшись, он смешал себе нескафе и выпил его, пока оно было еще слишком горячим для него. Затем взял степлер и маркер и усердно принялся за работу — я всего лишь клерк, вот и все, что я собой представляю, — скрепляя вырезки и проиндексируя полезные ссылки.

Выдержки из "Галворт Меркьюри" и "Ивнинг Стар", сообщающие о боевой позиции кандидата от либералов накануне ночи голосования в ратуше. По соображениям клеветы авторы опускают прямую ссылку на обвинения Пегги Вентворт, ссылаясь только на энергичную самозащиту кандидата от личных нападок. Войдите в 21а. Чертов степлер не работает. От этого морского воздуха все ржавеет.

Вырезка из лондонской Times с результатами дополнительных выборов в Галворт-Норт:

Маккечни (лейбористы) 17 970

Лейкин (против) 15 711

Пим (либерально) 6 404.

Полуграмотный лидер приписывает победу “просчитанному вмешательству” либералов. Вход в 22:00.

Выдержка из Газеты Оксфордского университета, уведомляющая ожидающий мир о том, что Магнусу Ричарду Пиму присвоена степень бакалавра с отличием. диплом по современным языкам, класс I. Никаких упоминаний о ночных часах, проведенных за изучением предыдущих экзаменационных работ, или неформальном исследовании ящиков стола преподавателя с помощью всегда удобных стальных перегородок Michaels. Поступил в 23а.

Но на самом деле вообще не вошел, потому что, отмечая этот надрез, Пим положил его перед собой и уставился на него, обхватив голову руками, с выражением отвращения.

Рик знал. Ублюдок знал. Все еще держа голову в руках, Пим возвращается в Галворт позже той же ночью. Отец и сын едут в своем любимом "Бентли". Ратуша осталась позади, приближается "Приют трезвости миссис Сирл". Шум толпы все еще звучит у них в ушах. Пройдут еще двадцать четыре часа, прежде чем мир узнает имя победившего кандидата, но Рик уже знает это. До сих пор его судили и ему аплодировали всю его жизнь.

“Позволь мне сказать тебе кое-что, старина”, - говорит он своим самым мягким и добрым голосом. Проезжающие уличные фонари то загораются, то гаснут на его мудром лице, отчего его триумф кажется прерывистым. “Никогда не лги, сынок. Я сказал им правду. Бог услышал меня. Он всегда так делает.

“Это было фантастически”, - говорит Пим. “Не могли бы вы отпустить мою руку, пожалуйста?”

- Ни один Пим никогда не был лжецом, сынок.

- Я знаю, - говорит Пим, все равно убирая руку.

“Почему ты не мог прийти ко мне, сынок? ‘Отец’, ты мог бы сказать — "Рики’, если хочешь; ты достаточно взрослый — ‘Я больше не читаю законы. Я совершенствую свои языки, потому что хочу обрести дар речи. Я хочу выйти в мир, как мой лучший друг, и быть услышанным везде, где собираются мужчины, независимо от цвета кожи, расы или вероисповедания ’. Потому что знаешь, что бы я ответил, если бы ты пришел ко мне и сказал это своему старику?

Пим слишком безумен, слишком мертв, чтобы его это волновало.

“Ты была бы супер”, - говорит он.

“Я бы сказал: ‘Сынок, ты уже взрослый. Ты сам принимаешь решения. Все, что может делать твой старик, - это играть в калитку, пока Магнус бьет, а Бог играет в боулинг ’. Он хватает Пима за руку, чуть не ломая пальцы. “Не шарахайся от меня так, старина. Я не сержусь на тебя. Мы друзья, помнишь? Нам не нужно ходить на цыпочках, заглядывать друг другу в карманы, шарить в ящиках комода, разговаривать с заблудшими женщинами в подвалах отелей. Мы выкладываем все начистоту. На стол. А теперь вытри свои старые гляделки и обними своего старого приятеля.

Своим шелковым носовым платком с монограммой великий государственный деятель великодушно вытирает слезы ярости и бессилия Пима.

- Хочешь сегодня вечером хорошего английского стейка, сынок?

- Не очень.

“ Старина Мэтти приготовит нам пирог с луком. Если хочешь, можешь пригласить Джуди. Потом мы все поиграем в химми. Ей бы это понравилось.

Подняв голову, Пим взял свой фломастер и вернулся к работе.

Выдержка из протокола отделения Коммунистической партии Оксфордского университета, выражающего сожаление по поводу ухода товарища М. Пима, неутомимого труженика дела. Братская благодарность за его огромные усилия. Поступил в 24а.

Горестное письмо от казначея колледжа Пима, к которому был приложен его чек за участие в боях последнего семестра с пометкой “Отправить в ящик”. Похожие письма и чеки от господ. Блэквелл, Паркер (книготорговцы) и Холл Бразерс (портные), поступили в 24с.

Огорченное письмо от банковского менеджера Пима с сожалением о том, что после возврата чека, выписанного в пользу Пима компанией Magnus Dynamic & Astral Company (Багамы) Ltd. на сумму двести пятьдесят фунтов стерлингов, у него не было иного выбора, кроме как передать чекодателю чеки по состоянию на 24 цента.

Выдержка из лондонской газеты от 29 марта 1951 года о назначении официального управляющего в очередном ходатайстве о банкротстве R.T.P. и восьмидесяти трех связанных компаний.

Письмо от генерального прокурора с приглашением Пиму явиться на собеседование в назначенный день, чтобы объяснить свои отношения с вышеуказанными компаниями. Поступил по адресу 36а.

Документы о призыве в армию, предлагающие убежище Пиму. Схватил обеими руками.


- Если бы я мог просто посидеть с вами немного, мисс Ди, - сказал Пим, тихонько приоткрывая дверь ее кухни.

Но ее кресло было пусто, а огонь в камине потух. Был не вечер, как он думал, а рассвет.

OceanofPDF.com


12

Iбыл тот же рассвет. Времени оставалось минус десять минут. Это был момент, когда Бразерхуд лежал без сна в одиночестве в своей прогнившей квартире, которая превратилась для него в одиночную камеру, глядя на образы своего прошлого в беспокойном лондонском небе. Это была игра на свежем воздухе, в которую играли люди, живущие в помещении, которые не знали, что они бодрствуют. Сколько раз он сидел вот так, в резиновых лодках, на склонах арктических холмов, вдавливая наушники в уши резиновыми варежками, чтобы уловить шепот, означавший, что жизнь не исчезла? Здесь, в комнате связи на верхнем этаже Головного офиса, не было наушников, не было минусового ветра, который продувал бы промокшую одежду и отмораживал пальцы оператора, не было велосипедного генератора, который какой-нибудь бедолага должен был качать, пока у него не отказали ноги. Никакой антенны, которая рухнула на тебя, когда ты больше всего в ней нуждался. Никакого двухтонного чемодана, который нужно было прятать в твердой, как железо, почве, пока гунны дышали тебе в затылок. Здесь, наверху, у нас есть серо-зеленые коробки с углублениями, только что вытертые, с симпатичными точечными лампочками и блестящими переключателями. А также тюнеры и усилители. И циферблаты для отключения атмосферности. И удобные кресла для собравшихся здесь баронов, на которых они могли бы отдохнуть своими сладкими задницами. И таинственное сжатие воздуха, от которого у тебя сводит кожу головы, когда ты смотришь, как зеленые цифры скользят за тюремным окном так же быстро, как последние годы жизни: сейчас мне сорок, сейчас мне сорок пять, сейчас мне семьдесят, теперь мне осталось десять минут до смерти.

На приподнятой платформе двое парней в наушниках патрулировали циферблаты. "Они никогда не узнают, на что это было похоже", - подумал Бразерхуд. Они сойдут в могилу, думая, что жизнь досталась им даром. Бо Браммел и Найджел сидели под ними, как продюсеры на предварительном просмотре. За ними виднелась дюжина теней, о которых Brotherhood почти не беспокоились. Он заметил Лоримера, руководителя операционного отдела. Он увидел Кейт и подумал, слава богу, что она жива. На краю сцены Франкель мрачно сообщал о череде неудач. Его среднеевропейский акцент усилился.

“Вчера в девять двадцать утра по местному времени начальник Пражской станции связи позвонил из телефонной будки дому Сторожа, Бо”, - сказал он. “Номер занят. За два часа он делает пять звонков из круглого города. Все еще занят. Он набирает номер Конгера. Номер не в порядке. Все исчезли, со всеми нет связи. В полдень Станция отправляет свою маленькую девочку в столовую, куда ходит обедать дочь Конджера. Дочь Конджера в сознании, так что, возможно, она знает, где ее отец. Нашей маленькой девочке шестнадцать лет, она очень маленькая, очень выносливая. Она торчит около двух часов, проверяет оба сеанса, проверяет очередь. Дочери нет. Она проверяет ведомости посещаемости у ворот фабрики, говорит охранникам, что она соседка дочери по комнате. Она настолько невинна, что они ей позволяют. Дочь Конджера, как сообщается, не присутствует, не значится в больничном листе. Исчез”.

В напряжении никто ни с кем не разговаривал. Каждый разговаривал сам с собой. Зал все еще заполнялся. Сколько людей нужно, чтобы устроить телеканалу достойные похороны? братство мыслей. Осталось восемь минут.

Франкель продолжил свою панихиду. “Вчера в семь часов утра по местному времени Гданьский вокзал отправил двух местных парней чинить телеграфный столб в конце улицы, где живет Мерримен. Его дом находится в тупике. У него нет другого выхода. Обычно он каждый день ездит на работу на машине, выезжает из дома в семь двадцать. Но вчера его машины не было возле его дома. Через день она была припаркована возле его дома. Не вчера. С того места, где работают мальчики, они могут видеть его входную дверь. Входная дверь остается закрытой. Никакого Мэрримена, вообще никто не выходит и не входит в этот дом через эту дверь. Нижний этаж занавешен, света нет, на дорожке нет свежих следов. Хороший друг Мэрримена - архитектор. Мерримен любит иногда выпить с ним кофе по дороге на работу. Этот архитектор не Джо, его нет в белом списке ”.

- Венцель, - представился Бразерхуд.

“ Архитектора зовут Венцель, Джек. Один из мальчиков звонит мистеру Венцелю и сообщает ему, что мать Мерримена больна. ‘Где я могу с ним связаться, чтобы сообщить плохие новости?’ он говорит. Мистер Венцель говорит, позвоните в лабораторию, насколько он болен? Мальчик говорит, что она, возможно, умирает, Мерримен должен добраться до нее как можно скорее. ‘Передай ему это сообщение", - говорит мальчик. - Передай ему, пожалуйста, что Максимилиан говорит, что ему лучше побыстрее добраться до постели матери. - Максимилиан, это кодовое слово, означающее, что все кончено. Максимилиан означает прервать, означает бежать, означает убираться к черту любыми известными способами, не утруждать себя обычными процедурами, бежать. Мальчик находчивый. Закончив разговор с мистером Венцелем, он звонит в лабораторию, где работает Мерримен. ‘ Это мистер Максимилиан. Где Мерримен? Это срочно. Скажи ему, что Максимилиану нужно поговорить с ним о его матери."Они говорят, что Мерримен сегодня не придет. У Мерримена конференция в Варшаве”.

Братство уже возражало. “Они бы так не сказали”, - прорычал он. “Лаборатории не разглашают подробности перемещений персонала. Ради Бога, это сверхсекретная установка. Кто-то играет с нами в игры ”.

“ Конечно, Джек. Полностью моя собственная реакция. Ты хочешь, чтобы я продолжал?

Пара голов повернулась, чтобы увидеть Братство в дальнем конце зала.

“Когда линия на Merryman оборвалась, мы проинструктировали Варшаву попытаться связаться с Voltaire напрямую”, - продолжил Франкель. Он сделал паузу. “Вольтер болен”.

Братство злобно рассмеялось. “ Вольтер? Он ни дня в жизни не болел.

“Его служение говорит, что он болен, Джек, его жена говорит, что он болен, его любовница говорит, что он болен. Он съел несколько испорченных грибов, попал в больницу. Он болен. Официально. Все они говорят одно и то же”.

- Я скажу, что это официально.

“ Что ты хочешь, чтобы я сделал, Джек? Скажи мне, что я должен сделать, что ты сделал бы сам, а я не сделал. Хорошо? Это провал в памяти, Джек. Как будто повсюду воцарилась тишина. Как будто упала бомба”.

“Ты сказал, что продолжишь заполнять почтовые ящики”, - сказал Бразерхуд.

“ Вчера мы заполнили счет для Мерримена. Деньги и инструкции. Мы заполнили.

- Так что же произошло? - спросил я.

“ Все еще там. Ему так нужны деньги и инструкции. Свежие документы, карты, что угодно. Для Conger мы разместили два видеоряда, один для call us, другой для evacuate . Одна занавеска на первом этаже, один свет в окне подвала. Это верно, Джек? Соответствует ли это согласованным процедурам?”

“Это согласуется”.

“ Ладно. Значит, он не отвечает. Он не звонит, не пишет, не сбегает.

В течение пяти минут не было слышно ни звука, кроме звуков ожидания: поскрипывания мягких стульев, чирканья ламп и спичек и шагов мальчиков на скрипучих подошвах. Кейт взглянула на Бразерхуда, и он уверенно улыбнулся в ответ. Бо сказал: “Мы думаем о тебе, Джек”, но Бразерхуд не ответил, и он, конечно же, думал не о Бо. Прозвенел звонок. С платформы какой-то мальчик сказал: “Конджер, сэр, по расписанию”, - и повернул несколько циферблатов. Над его головой замигала белая лампочка. Второй мальчик щелкнул выключателем. Никто не захлопал, никто не вскочил на ноги и не закричал: “Они живы!”

“Оператор Конгера пришел и сказал, что готов отправить, Бо”, - беспричинно сказал Франкель. Позади него мальчики двигались автоматически, глухие ко всему, что находилось за пределами их наушников. “Сейчас мы делаем нашу первую передачу. Мы используем только ленту, никакого рукописного ввода. Конджер делает то же самое. Ускоренная азбука Морзе, мы разворачиваем ее с обоих концов. Передача занимает, может быть, полторы минуты, две. Разворачивание и декодирование занимает, может быть, пять.... Видишь это? . . . "Мы готовы принять вас. Говорите’. — вот что мы ему говорим. Теперь Конджер снова говорит. Следите за красным светом налево, пожалуйста. Это обжигает, он говорит — ему конец”.

“ Это было не очень долго, не так ли? Протянул Лоример, ни к кому конкретно не обращаясь. Лоримеру и раньше приходилось хоронить агентов.

“Теперь мы ждем расшифровки”, - сказал Франкель своей аудитории немного чересчур бодро. “Три минуты, может быть, пять. Время выкурить сигарету, хорошо? Всем расслабиться. Конджер жив и здоров ”.

Мальчики перекладывали катушки, перенастраивали инструменты.

“Давайте просто будем благодарны, что он жив”, - сказала Кейт, и несколько голов резко повернулись, отметив это непривычное проявление чувств со стороны леди с пятого этажа.

Серые катушки накатывались одна на другую. На мгновение они услышали неритмичное пение азбуки Морзе. Это прекратилось.

- Эй, - тихо позвал Лоример.

- Прогоните это еще раз, - сказал бразерхуд.

- Что случилось? - спросила Кейт.

Мальчики перемотали катушки и снова переключились на перемотку вперед. Азбука Морзе возобновилась и остановилась, как и раньше.

“Может ли быть неисправность на другом конце?” Спросил Лоример.

“Конечно”, - сказал Франкель. “Возможно, у него неисправен механизм намотки, возможно, он попал в плохую ионосферу. Через минуту он выходит снова. Без проблем.

Тот, что повыше, снимал наушники. “ Не возражаете, если мы расшифруем, мистер Франкель? - спросил он. “Иногда, когда у них возникает заминка, они сообщают нам об этом в сообщении”.

По кивку Френкеля он переложил катушку в устройство в дальнем конце кассеты. Принтер немедленно заработал. Найджел и Лоример быстро направились к платформе. Принтер остановился. Найджел по-хозяйски вырвал лист и протянул его Лоримеру и себе, чтобы они могли прочесть. Братство уже шагало по проходу. Взобравшись на платформу, он выхватил сценарий из их безвольных рук.

- Джек, не надо, - прошептала Кейт.

“Не делать что?” Братство переспросило, внезапно потеряв терпение. “Тебе наплевать на моих агентов? Чего именно не делать?”

“ Скажи им, чтобы напечатали еще один экземпляр, ладно, Франкель? Спокойно сказал Найджел. “Тогда мы сможем посмотреть на это все вместе, не толкаясь”.

Бразерхуд держал лист перед собой. Найджел и Лоример смиренно устроились по обе стороны от него и читали через его плечо.

“Обычный отчет разведки, Бо”, - объявил Найджел, зачитывая вслух. “Обещанный объем - триста семь групп. Фактический объем пока сорок одна. Тема: восстановление советских ракетных баз в горах к северу от Пльзеня. Источник Mirabeau, репортаж десятидневной давности. Мирабо, в свою очередь, сообщила о своем парне из Советской Армии под кодовым именем Лео — насколько я помню, Лео неплохо помогал нам в прошлом. Сообщение выглядит следующим образом: Subsource Talleyrand подтверждает, что малозагруженные устройства покидают зону —сообщение обрывается на середине предложения. Очевидно, моталка. Если только, как вы говорите, его сигнал не попал в ненормальные условия.

Франкель уже отдавал приказы парню повыше. “ Передайте им: "Ваш сигнал искажен’. Сделайте это немедленно. Скажите им, что мы хотим повтора. Скажите им, что если они не смогут передать сейчас, мы будем оставаться в режиме ожидания, пока они не смогут. Скажите им, что мы хотим провести поименный опрос всех участников сети. У тебя есть для этого стандартные фразы или ты хочешь, чтобы я что-нибудь набросал?

“ Скажите им, черт возьми, все! ” очень громко приказало Братство. “ И прекратите плакать, все. Никто не пострадал.

Он засунул руки в карманы плаща. Он был уже на полпути по проходу. Найджел и Лоример все еще были на сцене, пара мальчиков из хора сжимали между собой лист с песнопениями. Браммел стоически выпрямился в зрительном зале. Кейт смотрела на него совсем не стоически.

“Вы можете сказать им, что хотите перекличку или повтор, вы можете сказать им, чтобы они прервали игру, вы можете сказать им, чтобы они прыгнули в Вислу. Это не имеет ни малейшего значения”, - сказал Бразерхуд.

“ Бедняга, ” сказал Найджел Лоримеру. “ Видишь ли, это его друзья. Все из-за напряжения.

“Они не мои Джо и никогда ими не были. Ты можешь забрать их с моего благословения”. Он огляделся в поисках разумных людей. “Франкель. Ради Бога. Лоример. Когда эта служба ловит чужого Джо, если это вообще происходит в наши дни, что она делает? Если он хочет, чтобы его разыграли, мы разыгрываем его обратно. Если нет, мы отправим его в Тауэр. Теперь все по-другому? Я не знаю.

- И что? - спросил Найджел, поддакивая ему.

“Если мы решим отыграться, то сделаем это как можно естественнее и быстрее. Почему? Потому что мы хотим показать сопернику, что ничего не изменилось. Мы хотим, чтобы все прошло гладко. Мы не прячем его машину и не закрываем его дом. Мы не позволяем ему, или его дочери, или кому-либо еще раствориться в воздухе. Мы не игнорируем закрытые почтовые ящики и не выдумываем глупые истории о людях, которые едят испорченные грибы. Мы не засыпаем радистов песком посреди их высокоскоростных передач. Это последнее, что мы делаем. Если только.

“ Я не понимаю тебя, Джек, старина, - сказал Найджел, которого Братство намеренно игнорировало. - Честно говоря, я не думаю, что кто-то понимает. Я думаю, что ты очень естественно расстроен и становишься немного метафизичным, если ты не возражаешь, если я скажу ”.

- Если только что, Джек? - спросил Франкель.

- Если только мы не хотим, чтобы оппозиция узнала, что мы раскручиваем их сеть“.

“ Но зачем кому-то это понадобилось, Джек? - Серьезно спросил Франкель. “ Объясни нам. Пожалуйста.

“ Почему бы тебе не объяснить это в другой раз? - спросил Найджел.

“Никогда не существовало этой чертовой сети. Они владели этими сетями с первого дня. Они платили актерам, писали сценарий. Они владели Пимом и, почти что, мной. Ты тоже принадлежал им. Ты просто еще не осознал этого”.

“Тогда почему они вообще утруждают себя сообщением нам чего-либо?” Френкель возразил. “Зачем посылать нам фальшивый прерывистый сигнал? Зачем подстраивать исчезновение Джо?”

Братство улыбнулось. Не по-доброму, не с юмором. Но он повернулся к Франкелю и улыбнулся ему. “Потому что, старина, они хотят, чтобы мы думали, что у них есть Пим, хотя на самом деле это не так”, - сказал он. “Это единственная ложь, которая у них осталась, чтобы продать нам. Они хотят, чтобы мы прекратили охоту и отправились домой пить чай. Они хотят найти его сами. Это хорошая новость дня. Пим все еще в бегах, и они хотят заполучить его так же сильно, как и мы ”.

Они смотрели, как он повернулся, прошел по проходу и отодвинул замки на двери с мягкой обивкой. Бедный старина Джек, сказали они друг другу глазами, когда загорелся свет, дело его жизни. Потерял всех своих друзей и не может смириться с этим. Ужасно видеть его таким израненным. Только Франкель, казалось, жалел, что он ушел.

“ Ты уже заказал повтор? ” спросил Найджел. - Я спросил, ты заказал повтор?

“Я сделаю это сейчас”, - сказал Франкель.

“Хороший парень”, - одобрительно сказал Бо из партера.

В коридоре Бразерхуд остановился, чтобы прикурить сигарету. Дверь открылась и снова закрылась. Это была Кейт.

“Я не могу продолжать”, - сказала она. “Это безумие”.

“Ну, это будет чертовски безумно”, - огрызнулся Бразерхуд, все еще сердитый. “Это был всего лишь трейлер”.


Снова наступила ночь, и Мэри прожила еще один день без того, чтобы вежливо выброситься из окна верхнего этажа или нацарапать непристойные слова на стенах столовой. Сидя на кровати, все еще умеренно трезвая, она уставилась на книгу, а затем на телефон. К телефону был подключен второй провод. Провод вел к серой коробке и, казалось, заканчивался. "С моих времен", - подумала она. Ничего не поделаешь с этими современными гаджетами. Она налила себе еще изрядную порцию виски и поставила стакан на столик у локтя, чтобы положить конец спору, который вела сама с собой последние десять минут. Вот ты где, черт бы тебя побрал. Если хочешь, возьми. Если нет, оставь эту чертову штуку там, где она есть. Она была полностью одета. Предполагалось, что у нее болит голова, но головная боль была ложью, чтобы избежать мучительного общества Фергюса и девочки Джорджи, которые начали относиться к ней с почтением надзирателей перед повешением. “ Как насчет хорошей игры в "Скрэббл", Мэри? ... Мы не в настроении, не так ли? Неважно.... Я говорю, этот пастуший пирог был вкусным, не так ли, Джорджи? Я не ела такого пастушьего пирога с тех пор, как умерла моя бабушка. Ты думаешь, это из-за заморозки? Заморозка как бы придает ему зрелости, не так ли? ” В одиннадцать часов, крича внутри, она оставила их мыть посуду и поднялась сюда, к книге и к записке, которая к ней прилагалась. Карточка в клеточку. С серебряной каймой, годовщина моей свадьбы. В украшенном конверте. Мерзкий херувим, дующий в трубу вверху слева.

“Дорогая Мэри,

“Мне очень жаль слышать о несчастье, постигшем М. Купила это за гроши сегодня утром и подумала, не хотите ли вы связать это для меня, такое же, как все остальные, из натуральной кожи, с пряжей и названием, напечатанным золотыми заглавными буквами между первой и второй полосой на корешке. Итоговые документы кажутся мне какими-то новыми, может, просто вырвать их? Грант тоже в отъезде, так что, думаю, я понимаю, что ты чувствуешь. Не могла бы ты сделать это побыстрее, в качестве сюрприза для него? Обычная плата, конечно!

“Любовь моя, дорогая,

Пчела”

Убрав руку с виски и выбросив из головы мысли о некоем усатом призраке, Мэри применила все свои навыки к записке. Почерк не принадлежал Би Ледерер. Это была подделка, и для любого, кто знал игру, она была ужасной. Писатель на словах восхвалял всеамериканскую медную обложку Bee, но германское влияние было явным в острых ”u“, "n" и “t” без хвостиков. “Ли” вместо “если”, - подумала она. - Когда это американец писал “ли”? Написание тоже было не Би: слово вроде “бедствие”. Би не могла написать слово "ириска" по буквам. Она удваивала каждую согласную, которую видела. В ее письмах Мэри в Грецию, написанных на такой же бумаге, были такие фамильные драгоценности, как менипуллат и фалласси. Что касается “full hide”: Мэри связала для Би всего три книги, и Би по "зеленым яблокам" не знала, какие они ей нужны, за исключением того, что она подумала, что они отлично смотрятся на полке Гранта, совсем как в старых библиотеках Англии. Полная шкура, пряжка, расположение надписей: это говорил автор, а не Пчела. И если Би заподозрила, что итоговые документы могут быть неоригинальными - что ж, это обидно для Би, потому что месяц назад она спросила Мэри, где та купила эти милые обои, которые приклеила на внутреннюю сторону своих обложек?

Записка была настолько плохой, заключила Мэри, и настолько непохожей на Би, что была почти намеренно плохой: достаточно хорошей, чтобы обмануть Фергуса, когда ее доставили к двери сегодня днем, достаточно плохой, чтобы послужить сигналом Мэри, что она означает что—то другое.

Например, о чем-то, о чем ее предупреждали.

Она разгадала подсказки с того момента, как открыла дверь фургона, в то время как идиот Фергюс прятался в шкафу для одежды с огромной гаубицей в руке на случай, если фургон окажется переодетым русским — которым, по зрелом размышлении, он, возможно, и был, потому что Би никогда в жизни не пользовалась частной службой доставки. Би бы сама опустила книгу в почтовый ящик на обратном пути из школы Бекки, воркуя. Би бы ухватила Мэри за пуговицу на "Интернэшнл Леди" во вторник, оставив ее тащить эту чертову штуковину домой, как только могла.

“Не возражаешь, если я прочту открытку, Мэри?” - Сказал Фергюс. “ Это обычная рутина, только ты знаешь, какие они в Лондоне. Би. Это, должно быть, миссис Ледерер, жена американского джентльмена?

“Именно он и будет”, - подтвердила Мэри.

“Что ж, я бы сказал, это хорошая книга. К тому же на английском. Выглядит действительно старой”. Он листал ее натренированными пальцами, останавливаясь на карандашных пометках, время от времени поднося страницы к свету.

“Сейчас 1698 год”, - сказала Мэри, указывая на римские цифры.

“Боже мой, ты можешь прочесть эту чушь”.

- Могу я получить его обратно, пожалуйста?

Напольные часы в холле пробили двенадцать. Фергюс и Джорджи к этому времени, без сомнения, блаженно лежали в объятиях друг друга. В течение бесконечных дней своего тайного заключения Мэри наблюдала, как зреет их роман. Сегодня вечером, когда она спустилась к ужину, Джорджи сияла, как человек, который несколько минут назад занимался сексом. Через год они вдвоем станут еще одной парой "он и она" в одном из отделов ресурсов, где господствовали другие чины: наблюдение, установка микрофонов, уборка, отправка почты по почте. Год спустя, когда они сложат свои отработанные сверхурочные и наработанный километраж и увеличат прожиточный минимум за городом, они внесут первый взнос за дом в Ист-Шине, родят двоих детей и получат право на участие в программе субсидируемого фирмой образования. "Я веду себя как ревнивая сука", - подумала Мэри, не раскаиваясь. Прямо сейчас я бы и сама не прочь провести час с Фергусом. Она сняла трубку и стала ждать.

- Кому ты звонишь, Мэри? - тут же раздался голос Фергюса.

Где бы он ни был в своей личной жизни в тот момент, Фергюс действительно был начеку, когда дело доходило до того, чтобы прерывать исходящие телефонные звонки Мэри.

“Мне одиноко”, - ответила Мэри. “Я хочу поболтать с Би Ледерер. Что в этом плохого?”

“ Магнус все еще в Лондоне, Мэри. Он задержался.

“ Я знаю, где он. Я знаю историю. Я тоже взрослый.

“Он регулярно связывался с вами по телефону, вы мило побеседовали с ним, он вернется через день или два. Главный офис задержал его для брифинга, пока он там. Вот и все, что произошло ”.

“ Со мной все в порядке, Фергюс. У меня безупречное произношение.

- Обычно ты звонишь ей так поздно?

- Если Магнус и Грант будут в отъезде, да, я бы так и сделал.

Мэри услышала щелчок, а затем гудок набора номера. Она набрала номер, и Би сразу же начала стонать. По ее словам, у нее были чертовы месячные, настоящая сволочь, судороги, загибы, называйте как хотите. Зимой ее всегда так хватало, особенно когда Гранта не было рядом, чтобы обслужить ее. Хихикаю. “О черт, Мэри, я действительно скучаю по этому. Это делает меня шлюхой?”

“Я получила прелестное длинное письмо от Тома”, - сказала Мэри. Ложь. Это было письмо, и оно было длинным, но оно не было прелестным. Это был отчет о том, как прекрасно Том провел время с дядей Джеком в прошлое воскресенье, и от этого у Мэри по коже побежали мурашки.

Би заявила, что Бекки просто обожала Тома так сильно, что это было неприлично. “Вы можете себе представить, что произойдет в тот день, когда эти дети проснутся и обнаружат разницу?”

Да, я могу, подумала Мэри. Они возненавидят друг друга до смерти. Она провела с Би весь ее день. Черт возьми, просто валяла дурака, сказала Би. У нее было назначено свидание с Кэти Крейн из канадского посольства, но они договорились выпить кофе из-за состояния Би. Салат в клубе, и, Господи, кто-нибудь, действительно, должен научить этих проклятых австрийцев готовить приличный салат. Сегодня днем в посольстве "Принеси и купи" в помощь контрас в Никарагуа, а кому какое дело до контрас в Никарагуа?

“ Тебе следует пойти и купить себе что-нибудь, - предложила Мэри. - Платье, или антиквариат, или еще что-нибудь.

- Послушай, я даже пошевелиться не могу. Знаешь, что он сделал, этот коротышка? Он сдал "Ауди" на техобслуживание по дороге в аэропорт. Я не получаю машину, у меня нет секса ”.

“ Я, пожалуй, отключусь, ” сказала Мэри. “У меня такое чувство, что Магнус собирается сделать один из своих ночных звонков, и если номер будет занят, начнется настоящий ад”.

“ Да, и как он это воспринял? ” рассеянно спросила Би. “ Он весь в слезах или вроде как примирился? Я думаю, что некоторые мужчины действительно хотят кастрировать своих отцов всю свою жизнь. Тебе стоило бы иногда слушать Гранта ”.

“Я узнаю, когда он вернется”, - сказала Мэри. “Перед уходом он почти не произнес ни слова”.

“ Слишком раздраженный, да? Грант никогда ни на что не обижается, гад.

“Сначала это сильно ударило по нему”, - призналась Мэри. “Сейчас он звучит намного лучше”. Едва она положила трубку, как зазвонил внутренний телефон.

“ Почему ты не упомянула о прекрасной книге, которую она тебе прислала, Мэри? Фергус пожаловался. - Я думал, ты звонишь именно поэтому.

“Я сказала тебе, почему я звонила. Я звонила, потому что мне было одиноко. Би Ледерер присылает мне около пятнадцати книг в неделю. Почему я должен говорить с ней о какой-то чертовой книге, чтобы доставить тебе удовольствие?

- Я не хотел тебя обидеть, Мэри.

“ Она не упоминала о книге, так почему я должен? Она дала мне все необходимые инструкции в своей чертовой записке. "Я слишком много протестую", - подумала она, проклиная себя. Я задаю ему вопросы. “Послушай, Фергус. Я устала и могу укусить, ясно? Оставьте меня в покое и возвращайтесь к тому, что у вас обоих получается лучше всего.

Она взяла книгу. Ничто, ни одна книга на земле, не смогла бы так точно идентифицировать отправителя. “De Arte Graphica. "Искусство живописи" К. А. ДЮ ФРЕНУА с ПРИМЕЧАНИЯМИ. Переведено на английский вместе с оригинальным предисловием, содержащим параллель между живописью и поэзией. Мистером ДРАЙДЕНОМ. - Она осушила стакан виски. Это была та же книга. Она не сомневалась. Ту же книгу Магнус принес мне в Берлин, когда я еще принадлежала Джеку. Взбежала с ней по лестнице. Стучу в стальную дверь спецподразделения, которая служила нам прикрытием, пока он сжимал ее в руке. “Эй, Мэри, открой!” Это было до того, как мы стали любовниками. До того, как он начал называть меня Мэбс. “Послушай, я хочу, чтобы ты сделала для меня срочную работу. Ты можешь вставить компакт-диск в переплет этого? Для этого нужно взять один стандартный лист кодовой ткани. Ты можешь сделать это к вечеру?” Затем я инсценировала недоразумение, потому что мы уже флиртовали. Я притворился, что слышал о компакт-дисках только в дипломатических автомобилях, что позволило Магнусу серьезно объяснить мне, что компакт-диск означает устройство для сокрытия информации, а Джек Бразерхуд сказал ему, что Мэри лучше всего подходит для этой работы. “Мы используем книжный магазин как почтовый ящик”, - объяснил Магнус. “У меня есть этот Джо, который помешан на антикварных книгах”. Оперативники обычно не были столь щедры в своих операциях.

И я сняла торцевую бумагу, вспомнила она, когда начала осторожно ощупывать обложки. Я соскребла кусок картона с обложки, пока не добралась почти до шкуры. Другие люди сняли бы шкуру и залезли под нее спереди. Не наша Мэри. Для Магнуса не годилось ничего, кроме совершенства. На следующий вечер он угостил меня ужином. На следующую ночь мы вместе легли в постель. На следующее утро я рассказал Джеку о случившемся, и он был галантен и мил и сказал, что нам обоим очень повезло, и что он уйдет с поля боя и позволит нам продолжать в том же духе, если это то, чего я хочу. Я сказал, что так оно и было. И я на радостях сказала Джеку, что нас с Магнусом свела de Arte Graphica, параллель между живописью и поэзией, что было довольно необычно, если вспомнить, что я была без ума от живописи, а Магнус был одержим идеей написать величайший роман в своей жизни.

“ Куда ты идешь, Мэри? - Спросил Фергюс, маяча перед Мэри в коридоре. В руке у нее была книга. Она сунула ее ему. “Я не могу уснуть. Я спущусь в подвал, чтобы пошалить с этим. А теперь возвращайся к своей милой леди и оставь меня в покое”.

Закрыв дверь подвала, она быстро подошла к верстаку. Через несколько минут войдет Джорджи с чашечкой хорошего чая для меня, чтобы убедиться, что я не дезертировал и не перерезал себе вены. Налив в миску теплой воды, она смочила тряпку и принялась отмачивать край бумаги. Автор записки знал, о чем говорил. На книге того времени оригинальный клей был животного происхождения и должен был кристаллизоваться. Мэри, когда готовила ее для Магнуса, тоже использовала животный клей. Но новая бумага была покрыта мучной пастой, которая быстро реагировала на воду. Она использовала тряпку и чистила. Обычно она использовала промокательную бумагу и форму для прессования. Концовка отошла. Осталась доска. Взяв скальпель, она начала царапать его лезвием. Если они использовали веревочную доску, то она у меня была. Веревочная доска была сделана из настоящей старой веревки, взятой с военного корабля. Она была просмолена, скручена и плотно упакована. На то, чтобы соскрести ее, ушло бы несколько часов. Ей не стоило беспокоиться. Это была современная фабричная доска, которая рассыпалась, как сухая земля. Она продолжала шарить, и внезапно ткань с кодом легла перед ней, прижавшись к внутренней стороне шкуры, именно там, куда она положила ее для Магнуса. За исключением того, что на этой были заглавные буквы вместо групп цифр. Эта начиналась словами “Дорогая Мэри”. Она быстро засунула его за пазуху, взяла скальпель и принялась снимать оставшуюся часть концевой бумаги, как будто собиралась переплести с самого начала, полностью спрятав, как просила Би.

“Я просто подумала, что должна прийти и посмотреть, как ты это делаешь”, - объяснила Джорджи, садясь рядом с ней. “Мне самому нужно такое хобби, Мэри. Просто я, кажется, никогда не могу расслабиться”.

- Бедняжка, - сказала Мэри.


Была ночь, и Братство разозлилось. Хотя он был на улице, вдали от Фирмы и ее окружения, хотя у него были дела, которые могли бы его разгрузить, он был зол. Его гнев нарастал в течение двух дней. Сегодняшняя утренняя вспышка гнева по поводу Джо не была началом всего этого. Оно вспыхнуло вчера, как медленно тлеющий фитиль, когда он покидал конференц-зал в Сент-Джонс-Вуд после того, как дал ложные показания, чтобы спасти шею Браммела. Это было с ним, как верный друг, во время встречи с Томом и экскурсии на станцию Рединг: Пим нарушил законы морали. Он сам поставил себя вне закона по собственному выбору. Сегодня утром это достигло критической точки в комнате связи и с каждым бессмысленным совещанием и потраченным впустую часом с тех пор накалялось все больше. Со своей позиции наполовину жалкого и полностью обвиняемого бывшего, Brotherhood слушал, как его собственные аргументы использовались против него, и наблюдал, как на его глазах его старая защита Пима была принята и обновлена в политику институционализированной инертности.

“Но, Джек, все это так непостоянно — ты сам так сказал”, - заорал Браммел, как никогда убедительно демонстрируя, что из двух положительных результатов получается отрицательный. “Если вы прогоните любую последовательность совпадений через компьютер, вы обнаружите, что все выглядит возможным, и большинство вещей выглядят весьма вероятными’. Кто это сказал, скажи на милость? Я намеренно цитирую тебя, Джек. Мы сидим у твоих ног, помнишь? Боже мой, я никогда не думал, что мне придется защищать Пима от тебя!”

“Я был неправ”, - сказал Бразерхуд.

“ Но кто сказал, что это был ты? Я думаю, только ты. Значит, у Пима в камине есть чешская кодовая панель, ” признал Браммел. “У него есть камера, о которой мы не знали, с приложением для копирования документов или что-то в этом роде. Святые небеса, Джек, подумай обо всем том оборудовании, которым ты обзавелся в свое время, просто играя агентами туда-сюда! Золотые слитки, фотоаппараты, микрообъективы, устройства для сокрытия, я не знаю, что еще. С ними ты мог бы открыть свой собственный ломбард. Ладно, я согласен с вами, он должен был сдать материал. Я вижу его скорее в положении полицейского детектива, который отнял много денег у одного из своих информаторов. Он засовывает это в ящик стола - или в камин — прячет от своей семьи, и однажды все это обнаруживается. Но это не делает его взломщиком. Это делает его эффективным полицейским, который был бесцеремонен или, в худшем случае, небрежен”.

“Он не беспечный”, - сказал Бразерхуд. “Он не любит рисковать”.

“Хорошо, значит, теперь это так. У этого парня был нервный срыв, он ведет себя совершенно не в духе, он где-то спрятался, он издает обычные крики о помощи ”, - рассуждал Браммел с ноткой святой терпимости. “ Возможно, подружка, она его знает. Мы узнаем достаточно скоро. Но посмотри на сценарий, Джек. Его отец умирает. Он артистичный офицер, всегда желающий написать великий роман, рисовать, ваять, брать творческий отпуск, я не знаю, что еще. У него наступил менопаузальный возраст. Он слишком долго жил под облаком подозрений. Вы удивляетесь, что он немного не в себе? Было бы удивительно, если бы он этого не делал, если бы вы спросили меня. Ладно, я этому не потворствую. И я захочу знать, почему он взял эту папку для записей, хотя вы и так говорите мне, что он знал все, что в ней было, и написал большую часть этого сам, так в чем же разница? И когда мы его найдем, я, возможно, отстраню его от работы на некоторое время. У меня по-прежнему нет никаких оснований поднимать шумиху в обществе. Пойти к моему министру и сказать: "Мы нашли другого’. Меньше всего американцам. К черту бартерные договоры. Взрывается объединение разведданных и частная линия связи с Лэнгли, которая часто означает гораздо больше, чем обычные дипломатические связи. Ты хочешь, чтобы я рисковал всем этим, пока мы не узнаем?

“ Бо считает, что тебе следует прекратить летать в одиночку, - сказал Найджел, когда они вернулись к двери Браммела со стороны прислуги. “ Боюсь, я согласен. С этого момента вы не будете проводить никаких расследований на местах без моего личного разрешения. Вы должны оставаться на дежурстве и ничего не начинать. Это ясно?”

Понятно, подумал Бразерхуд, разглядывая дом через дорогу. Ясно, что наградам моей старости угрожает опасность. Он попытался вспомнить, кто же в мифологии был проклят прожить достаточно долго, чтобы стать свидетелем последствий своего дурного совета. Дом находился в лучшей из множества красивых заводей Челси, в конце длинного сада, лишь частично видимого над воротами. Атмосфера декаданса пронизывала его благородную убогость, неземная истома царила в его облупившейся штукатурке. Братство несколько раз проходило мимо него, проверяя окна верхнего этажа, изучая линию горизонта в поисках церкви, поскольку ментальные замены Пима укоренялись в его сознании, как разговоры шпионов. На четвертом этаже в мансардном окне горел свет, но оно было занавешено. Наблюдая, он увидел, как по нему прошла фигура, слишком быстро и слишком далеко, чтобы он мог сказать, мужчина это был или женщина.

Он в последний раз оглядел дорогу. В столб ворот был вделан медный звонок. Он нажал на него и подождал, но недолго. Он толкнул калитку, она заскрипела и открылась, он шагнул внутрь и закрыл ее за собой. Сад представлял собой укромный уголок английской сельской местности, окруженный с трех сторон стеной. Из него ничего не было видно. Звуки уличного движения чудесным образом стихли. Мощеная дорожка была скользкой от неубранных листьев. "Домой", - снова повторил он. "Домой в Шотландию, домой в Уэльс". "Домой у моря". Дом как окно верхнего этажа и церковь. Дом как мать-аристократка, которая водила его по большим домам. Он прошел мимо статуи женщины в драпировке, одна каменная грудь которой обращена к осенней ночи. Дом как серия концентрических фантазий, все с одной и той же правдой в центре. Кто это сказал?— Пим или он сам? Дом как обещание женщинам, которых он не любил. Входная дверь как раз открывалась, когда он подошел к ней. Молодой слуга наблюдал за его приближением. Его обезьянья куртка была полкового покроя. Позади него на фоне темных обоев поблескивали некрашеные позолоченные зеркала и люстра. “У него там живет мальчик по имени Стегволд”, - сообщил суперинтендант Беллоуз из отдела по связям с полицией. - Если бы ты был достаточно взрослым, я бы прочитал тебе его послужной список с обвинительными приговорами.

- Сэр Кеннет дома, сынок? - любезно спросил Бразерхуд, вытирая ботинки о коврик и отряхивая плащ.

“ Я не знаю, не так ли? Кому мне сказать?

- Мистер Марлоу, сынок, и я хотели бы поговорить с ним наедине десять минут по обоюдному делу.

- Откуда? - переспросил мальчик.

- Его избиратель, сынок, - так же любезно ответил Бразерхуд.

Мальчик быстро взбежал наверх. Взгляд Братства скользнул по коридору. Шляпы, своеобразные. Тренерская куртка, позеленевшая от времени. Один гвардейский котелок, то же самое. Армейская фуражка с эмблемой Colds-tream. Синяя фарфоровая урна, набитая старинными клюшками для гольфа, тросточками для ходьбы и искореженными теннисными ракетками. Мальчик снова семенящей походкой спустился по лестнице, держась одной рукой за перила, не в силах удержаться, чтобы не войти.

- Он сейчас примет вас, мистер Марлоу, - сказал он.

Лестница была увешана портретами грубых мужчин. В столовой на два стола было накрыто столько серебра, что хватило бы на банкет. На буфете стояли графин, мясное ассорти и сыр. Только когда Бразерхуд заметил пару грязных тарелок, он понял, что ужин уже закончился. В библиотеке пахло плесенью и керосином из печки. Вдоль трех стен тянулась галерея. Половины балюстрады не хватало. Плита была втиснута в камин, и перед ней стояла вешалка для одежды, увешанная носками и трусами. Перед вешалкой для одежды стоял сэр Кеннет Сефтон Бойд. На нем был бархатный смокинг, рубашка с открытым воротом и старые атласные туфли с истертыми золотыми монограммами. Он был дородным, с толстой шеей, с неровными подушечками плоти вокруг челюсти и глаз. Его рот был скошен набок, словно сжатый в кулак. Он говорил согнутой стороной, в то время как другая оставалась неподвижной.

- Марлоу?

- Здравствуйте, сэр, - поздоровался бразерхуд.

- Чего ты хочешь? - спросил я.

- Если позволите, я хотел бы поговорить с вами наедине, сэр.

-Полицейский?

“ Не совсем, сэр. Что-то вроде.

Он протянул сэру Кеннету визитную карточку. Это должно подтвердить, что предъявитель занимается расследованиями, затрагивающими национальную безопасность. Для подтверждения, пожалуйста, позвоните по добавочному номеру Скотленд-Ярда такому-то. Добавочный номер привел в отдел суперинтенданта Беллоуза, который знал имена всех членов Братства. На сэра Кеннета это не произвело впечатления, и он вернул карточку обратно.

- Значит, ты шпион.

“ В некотором роде, я полагаю. Да.

“ Хочешь выпить? Пиво? Скотч? Что будешь пить?

- Виски было бы очень кстати, сэр, раз уж вы упомянули об этом.

“ Виски, Стегги, ” сказал сэр Кеннет. “ Принеси ему виски, будь добр. Лед? Содовую? Что ты хочешь добавить в свой скотч?

- Немного воды было бы не лишним.

“ Хорошо. Налей ему воды. Принеси ему кувшин. Поставь его на стол. Вон там, рядом с подносом. Тогда он сможет налить себе сам. Ты можешь идти. И налей в мой, пока будешь этим заниматься. Не хочешь присесть, Марлоу? Ты вон там?

- Я думал, мы едем в Альбион, - сказал Стегги от двери.

“ Сейчас не могу. Надо поговорить с этим парнем.

Братство село. Напротив него сел сэр Кеннет; его взгляд был пожелтевшим и безразличным. Братству доводилось видеть мертвецов, глаза которых были более живыми. Его руки упали на колени, и одна из них продолжала дергаться, как выброшенная на берег рыба. На столе между ними лежала доска для игры в нарды с фигурами в середине боя. С кем он играл? подумал о братстве. Кто с ним обедал? Кто делился с ним его музыкой? Кто согревал мое кресло перед тем, как я сел на него?

- Вы удивлены, увидев меня, сэр? - спросил бразерхуд.

- Постарайся удивить меня чуть больше, старина.

“ Кто-нибудь еще был здесь в последнее время, задавал забавные вопросы? Иностранные джентльмены? Американцы?

“ Насколько я знаю, нет. Зачем им это?

“ Мне сказали, что с нашей стороны тоже есть группа проверяющих. Я задавался вопросом, был ли кто-нибудь из них здесь. Я пытался выяснить это до того, как ушел из офиса, но из-за отсутствия координации все происходит так быстро ”.

- Что это? - спросил я.

“Что ж, сэр, похоже, что ваш старый школьный друг мистер Магнус Пим исчез. Они проверяют всех, кто мог знать о его местонахождении. Естественно, это касается и тебя.

Сэр Кеннет перевел взгляд на дверь.

- Вас что-то беспокоит, сэр? - спросил бразерхуд.

Сэр Кеннет встал, подошел к двери и распахнул ее. Брат услышал шарканье шагов на лестнице, но было слишком поздно, чтобы увидеть, кто это был, хотя он и оттолкнул сэра Кеннета в сторону, торопясь посмотреть.

“Стегги, я хочу, чтобы ты отправился в Альбион раньше меня”, - крикнул сэр Кеннет в колодец. “Иди сейчас. Я присоединюсь к тебе позже. Я не хочу, чтобы он слышал эту чушь”, - сказал он Братству, закрывая дверь. “То, чего он не знает, не может причинить ему вреда”.

“С его послужным списком я тебя не виню”, - сказал Бразерхуд. “Не возражаешь, если я посмотрю наверх, раз уж мы стоим?”

“ Да, черт возьми, хочу. И больше не поднимай на меня руку. Ты мне не нравишься. Ордер есть?

“Нет”.

Вернувшись на свое место, сэр Кеннет достал из кармана смокинга потрескавшуюся спичку и принялся грызть ногти обугленным концом. “Получите ордер”, - посоветовал он. “Получите ордер, и я, возможно, позволю вам посмотреть. С другой стороны, я могу и не делать этого”.

- Он здесь? - спросил Бразерхуд.

-Кто?-спросиля.

“Пим”.

“ Не знаю. Не слышал. Кто такой Пим?

Братство все еще стояло. Он был неестественно бледен, и ему потребовалось мгновение, чтобы успокоить свой голос, прежде чем он заговорил снова.

“У меня есть для тебя предложение”, - сказал он.

Сэр Кеннет по-прежнему не слышал.

“ Отдай его мне. Иди наверх. Или позвони ему. Ты делаешь то, о чем договорились между собой. И отдай его мне. Взамен я не буду упоминать ни твое имя, ни имя Стегги. Альтернатива такова: "Баронет М.П. укрывает очень старого друга в бегах’. Также существует серьезная вероятность того, что вам предъявят обвинение в соучастии. Сколько лет Стегги?”

- Достаточно взрослый.

- Сколько ему было лет, когда он начал работать здесь?

“ Посмотри. Не знаю.

“ Я тоже друг Пима. Его ищут люди и похуже меня. Спроси его. Если он согласен, я соглашусь. Я не буду упоминать твое имя. Просто отдай его мне, и вы со Стегги никогда больше не услышите ни о нем, ни обо мне ”.

- Сдается мне, что вам есть что терять, - заметил сэр Кеннет, рассматривая результаты своего маникюра.

- Сомневаюсь в этом.

“ Полагаю, вопрос в том, что у всех нас осталось. Нельзя терять то, чего у тебя нет. Нельзя скучать по тому, что тебе безразлично. Нельзя продавать то, что тебе не принадлежит”.

“Очевидно, Пим может”, - сказал Бразерхуд. “Судя по всему, он продавал секреты своей страны”.

Сэр Кеннет продолжал любоваться своими ногтями. - За деньги?

-Вероятно.

Сэр Кеннет покачал головой. “ Деньги его не волновали. Любовь была всем, что его заботило. Не знал, где это найти. Настоящий клоун. Слишком старался ”.

- Тем временем он бродит по Англии с кучей бумаг, которые ему не принадлежат, чтобы их раздавать, а мы с тобой должны быть патриотами Англии.

“Многие парни делают много такого, чего им не следует делать. Вот когда им нужны друзья”.

“Он написал своему сыну о тебе. Ты знаешь это? Какой-то бред о перочинном ноже. Тебе это о чем-нибудь говорит?

- На самом деле так и есть.

-Ктотакая Поппи?- спросиля

- Никогда о ней не слышал.

-Или он?

- Хорошая мысль, но нет.

- Вентворт? - спросил я.

“ Никогда там не был. Ненавижу это место. Что насчет него?

“ Там была девушка по имени Сабина, с которой он, по-видимому, познакомился в Австрии. Он когда-нибудь упоминал о ней?

“ Насколько я помню, нет. Пим встречался со многими девушками. Не то чтобы это принесло ему много пользы.

“ Он звонил вам, не так ли? В понедельник вечером, из автомата.

С поразительной внезапностью сэр Кеннет радостно вскинул руку и издал веселый возглас. “Взбешен до чертиков”, - заявил он очень громко. “Окостенел. Не слышал, чтобы он так злился со времен Оксфорда, когда мы вшестером прикончили ящик портвейна его отца. Притворился, что какая-то королева из Мертона подарила ему это, я не знаю почему. В те дни в Мертоне не было королев. Не богатых. Мы все были в Тринити.


Было уже за полночь. Вернувшись в свою квартиру на Шеперд-Маркет с голубями на парапете, братство налило себе еще водки и добавило апельсинового сока из пакета. Он бросил куртку на кровать, карманный магнитофон лежал перед ним на столе. Он что-то записывал, слушая.

“... как правило, я не часто езжу в Уилтшир, пока заседает парламент, но в воскресенье был день рождения моей второй жены, и наш сын не ходил в школу, поэтому я пошел, сделал свои дела и подумал, что останусь на день или два и посмотрю, что будет в избирательном округе ...”

Снова вперед: “... обычно в Уилтшире я не отвечаю на телефонные звонки, но в понедельник у нее вечер бриджа, и я был в библиотеке, играл в нарды, поэтому, когда зазвонил телефон, я подумал, что лучше ответить, чем портить ей игру. Должно быть, было половина двенадцатого, но вечера Джин с бриджем длятся вечно. Голос парня. Должно быть, это ее бойфренд, подумал я. В самом деле, чертова щека в это время ночи. ‘ Алло? Сеф? Этот Сеф? ‘ Кто это, черт возьми? - Спросил я. ‘ Это я. Магнус. Мой отец умер. Сюда, чтобы похоронить его. "Я подумал, бедняга. Никому не нравится, когда у него на руках умирает старик. . . . Тебе подходит? Еще воды? Угощайся.

Братство слышит, как он рычит “Спасибо”, наклоняясь к кувшину с водой. Затем звуки потока, когда он льет воду.

“Как Джем?" - спрашивает он. Джемайма - моя сестра. Однажды у них был "дингдонг", но ничего особенного не получилось. Вышла замуж за цветочника. Необыкновенная вещь. Парень выращивает цветы вдоль всей дороги в Бейзинг-Стоук. Вывешивает свое имя на доске. Похоже, ее это не беспокоит. Не то чтобы она часто с ним виделась. Проблемы с навигацией, наш Джем. То же, что и у меня.

Снова вперед: “... разозлился. Не мог сказать, смеялся он или плакал. Бедняга, подумал я. Топит свое горе. Я бы сделал то же самое. Следующее, что я помню, это как он разглагольствует о нашей частной школе. Я имею в виду, Господи, мы вместе окончили две или три школы, в том числе Оксфорд, не говоря уже о паре каникул, но все, о чем он хочет поговорить сорок лет спустя, посреди ночи, на шумной вечеринке, это о том, как он вырезал мои инициалы в туалете для персонала в нашем частном доме и добился, чтобы меня за это выпороли. ‘ Извини, что я вырезал твои инициалы, Сеф. ’ Ладно. Он сделал это. Он вырезал их. Я никогда не сомневался, что он их вырезал. И взвел курок. Он бы так и сделал. Знаешь, что он сделал? Чертов идиот поставил дефис между ‘С" и "Б’ там, где у нас его нет. Я сказал старому Гримблу, директору школы. ‘Зачем мне ставить дефис?’ Сказал я. ‘Не так пишется мое имя", - сказал я. ‘В нем нет дефиса. Посмотри на список школ’. Ни малейшего различия, выпороли меня. Видите ли, так оно и есть. Справедливости нет. Не знаю, я сильно возражал. В те дни все пороли всех подряд. Кроме того, я сам был не очень добр к нему. Всегда подшучивал над его людьми. Отец был мошенником, ты знаешь. Чуть не разорил мою тетю. И на мою мать тоже покушался. Пытался переспать с ней, но она была слишком легкомысленна. Какой-то план по строительству нового аэропорта где-то в Шотландии. Он уговорил местных, все, что ему было нужно, это купить землю, получить официальное разрешение, сколотить состояние. Моему двоюродному брату принадлежит половина Аргайла. Я спросила его об этом. Все это обман. Необыкновенно. Я останавливалась у них однажды. Tarts ’ parlour в Аскоте. Все эти жулики, ошивающиеся поблизости, и Магнус, называющий их "сэр’. Однажды отец пытался попасть в парламент. Жаль, что у него не получилось. Он был бы хорошей компанией. . . .

Снова вперед: “... зарабатывает деньги. Я спросил его, где он был, он сказал, в Лондоне, но ему пришлось воспользоваться телефонными будками, за ним следили. Я спросил: ‘Чьи инициалы ты сейчас вырезал?’ На самом деле шутка, но он этого не понял. Понимаешь, мне было жаль его старика. Не хотел, чтобы он хандрил. Драматичный парень, всегда был таким. В его жизни ничего не происходит, если только у него нет какой-нибудь ужасной проблемы. Ты мог бы продать ему египетские пирамиды, если бы сказал, что они рушатся. Я сказал, дай мне номер своего телефона, я тебе перезвоню. Он сказал, что кто-то, должно быть, велел мне передать это. Я сказал: ‘Абсолютная чушь, о чем ты говоришь? Половина моих друзей в бегах. Он сказал, что его отец умер, и он впервые взглянул на свою жизнь по-новому. Фундаментальный. Так было всегда. Затем он вернулся к этим вырезанным им инициалам. ‘ Мне действительно жаль, Сеф. - сказал я. ‘ Послушай, старина, я всегда знал, что это ты, и я не думаю, что мы должны идти по жизни в власяницах из-за того, что мы делали в нашем частном доме. Тебе нужны наличные? Хочешь кровать? Сними коттедж в поместье. ‘ Мне действительно жаль, Сеф. Действительно жаль. Я сказал: "Ты скажи мне, что я могу сделать, и я это сделаю. Я нахожусь в справочнике в Лондоне, позвоните мне, если я смогу помочь. ’Ну, я имею в виду, черт возьми, он был на связи уже двадцать минут. Я кладу трубку, и полчаса спустя он возвращается. ‘Привет, Сеф. Это снова я". На этот раз Джин была без рубашки. Подумала, что у Стегги истерика. ”Мне нужно с тобой поговорить, Сеф. Послушай меня". Ну, ты же не можешь бросить старого приятеля, когда ему плохо, не так ли?"

Братство услышало, как часы сэра Кеннета пробили двенадцать. Он быстро записывал. Концентрические фантазии, повторял он себе, определяя истину в центре. Он добрался до того прохода, которого ждал.

“... сказал, что занимается секретной работой. Меня это не удивило, кого не удивляет в наши дни? ... Сказал, что был один англичанин, на которого он работал, называл его "Братство". Честно говоря, не думаю, что я все это слушал. Было Братство и был еще один парень. Сказал, что он работает на них обоих. Они были для него как два родителя. Помогали ему идти вперед. Я сказал тебе "хулиган", если они помогают тебе идти вперед, держись их. Сказал, что должен написать о них книгу, исправить запись. Какую запись? Бог знает. Он писал Братству, писал другому парню, а потом удалялся в укромное место и исполнял свой номер ”. Бразерхуд услышал свое собственное терпеливое бормотание на заднем плане. “... Ну, может быть, я тогда немного ошибся. Может быть, он собирался сначала спрятаться в своем секретном месте и написать им оттуда. Я не все это слушал. Мне надоели пьяницы. Я сам такой ”.

Подсказка от Brotherhood.

Долгая пауза.

Обновлено приглашение от brotherhood.

Сэр Кеннет неразборчиво: “Сказал, что он был его посыльным”.

- Кто был чьим посыльным?

“ Пим был посыльным другого парня. Не Братства. Другого парня. Сказал, что каким-то образом покалечил его. Взбешенный, я же сказал тебе.

Братство снова давит на него чуть жестче: “... имя этого человека?”

“ Не думаю. Не думай, что это прижилось. Извините. Нет, этого не произошло”.

“ А тайное место? Где это было?

“ Не сказал. Это его дело.

Братство позволяет записи продолжаться. Лавина, когда Сефтон Бойд закуривает сигарету. Пушечный выстрел - входная дверь с грохотом распахнулась и снова захлопнулась, сигнализируя о раздраженном возвращении Стегги.

Братство и сэр Кеннет стоят на лестничной площадке.

“ Что это, старина? Сэр Кеннет очень громко.

“Я спросил, как ты думаешь, где он может быть?” - спрашивает Бразерхуд.

“ Наверх, старина. Ты так и сказал.” В своей памяти Братство видит, как мешковатое лицо сэра Кеннета приближается вплотную к его собственному, улыбаясь изгибом вниз. “Получите ордер, может быть, вы сможете взглянуть. Может быть, вы не сможете. Не знаю. Нужно посмотреть”.

Бразерхуд услышал, как его собственные каблуки застучали по лестнице сэра Кеннета. Он услышал, как достиг холла, и легкие шаги Стегги смешались с его собственными. Он услышал подчеркнутое “Спокойной ночи” Стегги и лязг засовов, когда тот отпирал для него дверь. За этим следует приглушенный крик Стегги, когда Братство вытаскивает его из дома, одной рукой зажимая ему рот, другой держась за затылок. Затем глухой удар, когда он ударяет головой Стегги о гипсовую колонну изящного крыльца сэра Кеннета, и его собственный голос совсем рядом с ухом Стегги.

“ Они делали это с тобой раньше, не так ли? Поставили тебя к стенке?

Хныканье вместо ответа.

- Кто еще живет в этом доме, сынок?

- Никто.

-Кто был сегодня вечером на верхнем этаже, ходил взад-вперед перед окном?

“Я”.

-Почему? -спросиля.

“Это моя комната!”

- Я думал, вы двое разделите комнату для новобрачных.

“ У меня все еще есть своя комната, не так ли? Я имею такое же право на личную жизнь, как и он.

- В доме вообще больше никого нет?

“Нет!”

- Не всю неделю?

“ Нет. Я же сказал тебе. Эй, прекрати!

- В чем дело? - спрашивает Бразерхуд, пройдя уже половину пути.

“ У меня нет с собой ключа. Как мне вернуться?

Раздается лязг, когда Братство захлопывает ворота.


Он позвонил Кейт. Никто не ответил.

Он позвонил жене. Никто не ответил.

Он позвонил Паддингтону и записал время и места на маршруте ночного рейса из Паддингтона в Пензанс через Рединг.

В течение часа он пытался заснуть, затем вернулся к своему столу, придвинул к себе папку Лэнгли и еще раз уставился на осунувшееся лицо герра Петц-Хампель-Заворски, предполагаемого контролера Пима, в последнее время проживавшего на Корфу. “. . . Настоящее имя неизвестно . . . запрос члена чешской археологической группы, посетившего Египет в 1961 году (Petz) . . . запрос 1966 att. Чешская военная миссия в Восточном Берлине (Хампель)... Рост 6 футов, сутулится, слегка прихрамывает на левую ногу...”

“Было Братство и был еще один парень”, - сказал Сефтон Бойд. “Они были для него как два родителя. Сказал, что он был его посыльным.

“ Вы сами во всем виноваты, ” услышал он голос Белинды. - Вы его выдумали.

Он продолжал смотреть на фотографию. Опущенные веки. Опущенные усы. Лукавые глаза. Скрытая славянская улыбка. Кто ты, черт возьми, такой? Почему я узнаю тебя, если никогда в глаза не видел?


Грант Ледерер никогда еще не занимал такого высокого положения в мире и не чувствовал себя таким всесторонне развитым человеком. Справедливость жива! он был уверен в совершенном спокойствии своего триумфа. Мои хозяева достойны своего авторитета. Благородная служба испытала меня до предела и сочла достойным своего найма. Опечатанный операционный зал на шестом этаже американского посольства на Гросвенор-сквер заполнялся людьми, о существовании которых он и не подозревал. Они прибыли из отдаленных уголков лондонского вокзала, но каждый, когда он входил, казалось, бросал на него взгляд родства. "Вот такая приятная компания американцев, какую вы хотели бы встретить", - подумал он. Агентство действительно знает, как нас выбрать в наши дни. Едва они устроились, как Векслер заговорил.

“Пора закругляться”, - мрачно сказал он, когда дверь закрылась. “Знакомьтесь, Гэри. Гэри - глава SISURP. Он здесь, чтобы сообщить о важном прорыве в деле Пима и обсудить действия ”.

SISURP, как недавно узнал Ледерер, было сокращением от Surveillance Intelligence, Южная Европа. Гэри был типичным кентуккийцем — высоким, худощавым и забавным. Ледерер уже безмерно восхищался им. У его локтя сидел помощник с кипой бумаг, но Гэри к ним не обращался. Нашей добычей, прямо сказал он, был Петц-Хампель-Заворски, ныне известный индоктринированным как PHZ. Команда SISURP забрала его во вторник в 10: 12 утра, когда он выходил из посольства Чехии в Вене. Ледерер зачарованно слушал, как Гэри отмечает каждую мельчайшую деталь дня PHZ. Где PHZ пил свой кофе. Где PHZ сливал информацию. Книжные магазины, которые PHZ просматривал. С кем PHZ обедал. Где. Что он ел. PHZ хромает. Его готовая улыбка. Его обаяние, особенно у женщин. Его сигары, которые он зажигал, покупали. Легкость общения с PHZ, его очевидное незнание того, что за ним наблюдает оперативный отряд численностью восемнадцать человек. Два случая, когда “сознательно или нет” PHZ оказывался поблизости от миссис Мэри Пим. В одном из этих случаев, по словам Гэри, зрительный контакт был подтвержден. С другой стороны, слежке препятствовало присутствие британской пары, которая, как полагают, сопровождала миссис Пим. И вот, наконец, кульминационный момент операции и кульминационный момент блестящей женитьбы и карьеры Гранта Ледерера, когда сегодня в 8 часов утра по местному времени трое членов команды Гэри оказались зажатыми на задних скамьях английской церкви в Вене, в то время как еще двенадцать были расставлены снаружи — обязательно мобильные подразделения, потому что это была дипломатическая территория, где к праздношатающимся не относились хорошо, — а ФИЗ и Мэри Пим разместились по обе стороны от прохода. Ледерер подал сигнал. Гэри выжидающе смотрел в его сторону.

“Грант, я думаю, тебе следует взять управление на себя. Мы немного не в себе”, - сказал он с приятной грубоватостью.

Сидящие за столом с любопытством повернули головы, и Ледерер почувствовал, как тепло их интереса возносит его на новые высоты. Он заговорил сразу. Скромно.

“Ну, черт возьми, я имею в виду, что рассматриваю все это как достижение Би, а не свое. Би - это миссис Ледерер, ” объяснил он пожилому мужчине через стол от себя, затем слишком поздно понял, что это был Карвер, глава лондонского отделения, который никогда не был поклонником Ледерер. “Она пресвитерианка. Ее родители тоже были пресвитерианами. Миссис Ледерер в последнее время смогла примирить свою духовность с организованной религией и регулярно посещает англиканскую церковь Крайстчерч в Вене, известную как английская церковь, и, честно говоря, это просто самая сексуальная маленькая церковь, которую вы когда-либо видели. Верно, Гэри? Херувимы, ангелочки — больше похоже на религиозный будуар, чем на обычную церковь вообще. Знаешь, Мик, если чье-то имя и всплывет в свете всего этого в Лэнгли, я думаю, это должно быть имя Би ”, - добавил он, все еще почему-то не совсем способный перейти к своей истории.

Остальное получилось быстрее. В конце концов, это Би, а не группа наблюдения, сумела выскользнуть в проход вслед за PHZ и встать в очередь прямо за ним, когда они с Мэри стояли в очереди на Причастие. Именно Би с расстояния, может быть, пяти футов наблюдала, как ФИЗ наклонилась вперед и прошептала Мэри на ухо настоящие слова, и снова наблюдала, как Мэри сначала откинулась назад, чтобы уловить их, а затем продолжила свое богослужение, как будто ничего в мире не произошло.

“То есть я хочу сказать, что на самом деле именно моя жена, моя помощница на протяжении всей этой долгой операции, была свидетельницей устного контакта”. Он изумленно покачал головой. “И снова именно Би, как только служба закончилась, помчалась обратно в нашу квартиру, чтобы позвонить мне прямо сюда, в посольство, и описать все это удивительное происшествие, используя домашние кодовые слова, которые мы вдвоем придумали именно на такой случай. И я имею в виду, что Би даже не знала, что группа наблюдения Агентства вообще присутствовала в той церкви. Она пошла просто потому, что собиралась Мэри, как и все остальное. И все же она зачерпнула СИСУРП одной рукой примерно на шесть часов, больше. Гарри, - сказал Ледерер, слегка запыхавшись, застав Векслера за тем, что тот вносил последний штрих в свое повествование, - я сожалею только о том, что миссис Ледерер так и не научилась читать по губам.

Ледерер не ожидал аплодисментов. По природе сообщества, к которому он присоединился, их не должно было быть. Многозначительное молчание показалось ему более подходящей данью уважения.

Шифровальщик Артелли был первым, кто взломал его. - Здесь, в посольстве, - повторил он, не совсем как вопрос.

- Прошу прощения? - переспросил Ледерер.

“ Ваша жена позвонила вам сюда, в посольство? Из Вены? Сразу после происшествия в церкви? По открытому телефону из твоей квартиры?”

“ Да, сэр, и я отнесла ее новость прямо наверх, мистеру Векслеру. К девяти утра она была у него на столе.

- Половина десятого, - ответил Векслер.

“И какие же это были домашние кодовые слова, которые она использовала, пожалуйста?” - спросил Артелли, пока писал.

Ледерер был рад объяснить: “На самом деле, что мы сделали, так это позаимствовали имена тетушек и дядюшек Би. Мы всегда считали, что в психологических профилях Мэри Пим и тети Би Эди есть сходство. Так что мы как бы отталкивались от этого. ”Ты знаешь, что тетя Эди сделала сегодня в церкви?" ... Би очень деликатна".

- Спасибо, - сказал Артелли.

Следующим заговорил Карвер, и его вопрос прозвучал не совсем дружелюбно.

- Вы хотите сказать, Грант, что ваша жена в во время этой операции? Я думал, что в деле Пима строго запрещено иметь жен. Гарри, разве мы не приняли решение по этому поводу некоторое время назад?”

“Строго говоря, никаких жен”, - любезно согласился Ледерер. “Однако, поскольку миссис Ледерер фактически работала со мной в этой области, было бы несколько иллюзорно предполагать, что она не была осведомлена об общем уровне подозрительности по отношению к Пимам. Ну, по крайней мере, для Магнуса. И я могу добавить, что Би всегда утверждала, что где-то в самом низу этой кучи мы найдем Мэри, играющую очень глубокую и непринужденную роль. Мэри - исполнительница ролей”.

Снова Карвер. “ Миссис Ледерер тоже в сознании перед PHZ? Он довольно привлекательное дополнение к актерскому составу, Грант. Он мог бы стать крупной рыбой. Но она в этом замешана, да?

Ледерер ничего не мог поделать, чтобы краска бросилась ему в лицо, а голос стал резким: “Миссис У Ледерер был инстинкт относительно этой встречи, и она действовала в соответствии с ним. Если хочешь осудить ее за это, Карвер, сначала осуди меня, хорошо?

Снова Артелли со своим проклятым французским произношением. - Какое у вас было домашнее кодовое название PHZ?

- Дядя Бобби, - рявкнул Ледерер.

“Но тогда Бобби - это больше, чем инстинкт, Грант”, - возразил Карвер. “Бобби - это то, о чем вы договорились. Как ты мог согласиться, Бобби, если бы не дал ей статью о Петц-Хампель-Заворски?”

Векслер отменил встречу. “ Ладно, ладно, ладно, ” недовольно проворчал он. “ Разберемся с этим позже. А пока что нам делать? СИСУРП расстается и остается с ними обоими. ФИЗ и Мэри. Это верно, Гэри? Куда бы они ни отправились”.

“Я вызываю свежих лошадей прямо сейчас”, - сказал Гэри. “Завтра к этому времени должны быть две полные упряжки”.

“Следующий вопрос: что, черт возьми, мы скажем британцам, когда и как?” - сказал Векслер.

“ Похоже, мы им уже сказали, ” сказал Артелли, лениво взглянув на Ледерера. “Это если только британцы в наши дни не отказались от прослушивания телефонных линий посольства США, в чем я склонен сомневаться”.


Справедливость живет, но справедливость, как обнаружил Грант Ледерер еще до наступления утра, тоже умирает. Было установлено, что его здоровье внезапно пошатнулось, и его назначение в Вену было прекращено в его отсутствие. Его жене, далекой от того, чтобы получить похвалы, о которых мечтал Ледерер, было приказано немедленно следовать за ним обратно в Лэнгли, штат Вирджиния.

“Ледерер перегревается и переходит все границы”, - написал один из постоянно расширяющейся команды домашних психиатров Агентства. “Ему требуется менее истеричная обстановка”.

Предписанное спокойствие в конце концов нашлось для него в Статистике, и это чуть не свело его с ума.

OceanofPDF.com


13

TЗеленый шкафчик стоял в центре комнаты Пима, как выброшенный полевой образец, который когда-то был гордостью его полка. Хром на ручках отслаивался, в одном углу была плита от тяжелого ботинка или падения, так что малейшее прикосновение могло вызвать у нее дрожь и беспокойство. Сколы проржавели, превратившись в язвочки, ржавчина распространилась на отверстия для винтов и под лакокрасочным покрытием, отчего оно покрылось унизительными прыщами. Пим обошел его с благоговением и отвращением первобытного человека. Оно прибыло с Небес. Ему суждено вернуться туда. Я должен был отправить это в мусоросжигательную печь вместе с ним, чтобы он мог показать это своему Создателю, как и намеревался. Четыре плотных ящика невинности, Евангелие от святого Рика.

Он толкнул шкаф и услышал, как изнутри раздался прогибающийся звук, когда папки послушно скользнули по его команде.


Я должен написать тебе, Том, что ведьмы встречаются на его пути. Полная луна должна стать красной, а сова делать то, что сова делает, так неестественно, когда готовится грязное убийство. Но Пим глух и слеп к ним. Он - младший лейтенант Магнус Пим, едущий в своем частном поезде через оккупированную Австрию, въезжающий в тот самый пограничный городок, где давным-давно, во времена менее зрелого существования другого Пима, вымышленный золотой кувшин Э. Вебера предположительно ожидал коллекции мистера Лапади. Он - римский завоеватель, находящийся на пути к своему первому назначению. Он непримирим к человеческой слабости и своей собственной судьбе, как вы можете заметить по хмурым взглядам военного воздержания, которые он бросает на обнаженную грудь крестьянских женщин-варваров, убирающих кукурузу на залитых солнцем полях. Его подготовка прошла с легкостью английского воскресенья, не то чтобы Пим когда-либо просил о легкости. Привилегированные преимущества английского языка - хорошие манеры и плохая учеба - никогда еще не были ему так выгодны. Даже его темная политическая принадлежность в Оксфорде оказалась благословением. “Если Понго ли вы сейчас или когда-либо были членом клана, глянь плевок в глаза и скажи, что никогда,” последний из Майклс посоветовал ему более спортивный обед у бассейна отеля Lansdowne, как они смотрели чисто органов провинциалку выкручиваться с помощью обеззараженной водой.

“ Понго? - озадаченно переспросил Пим.

“Распущенный солдат, старина. Военное министерство. Отсюда и выше - Вуд. Фирма напрямую оформляет тебе допуск. Скажи им, чтобы не лезли не в свое дело.

- Огромное спасибо, - сказал Пим.

В тот же вечер, сияющего после лучшей из девяти партий в сквош, Пима привели к очень высокопоставленному сотруднику службы в простом, неприметном кабинете недалеко от нового рейхсканцлера Рика. Это был тот самый полковник Гонт, который первым подошел к нему? Пиму сказали, что он выше. Не спрашивай.

“Мы хотим поблагодарить вас”, - сказал Старший Член клуба.

“Мне это действительно понравилось”, - сказал Пим.

“Это грязная работа - общаться с такими людьми. Кто-то же должен это делать”.

- О, все не так уж плохо, сэр.

“ Послушай. Мы оставляем твое имя в книгах. Я ничего не могу тебе обещать, сейчас у нас отборочная комиссия. Кроме того, ты принадлежишь к тем парням на другом конце парка, а мы взяли за правило не ловить рыбу в чужих заповедниках. И все же, если вы когда-нибудь решите, что защищать свою страну дома вам больше по душе, чем играть Мату Хари за границей, дайте нам знать ”.

“ Я так и сделаю, сэр. Спасибо, - сказал Пим.

Самый Старший конверт был хрустящим, коричневым и нарочито невзрачным, как один из его собственных конвертов. У него были раздражительные манеры сельского адвоката, каким он и был до того, как откликнулся на Важный Вызов. Перегнувшись через стол, он изобразил озадаченную улыбку. “Не рассказывай мне, если не хочешь. Как ты вообще оказался в этой компании?”

“Коммунисты?”

“ Нет, нет, нет. Наша сестринская служба.

“ В Берне, сэр. Я там учился.

“В Швейцарии”, - сказал великий человек, сверяясь с мысленной картой.

- Да, сэр.

Однажды мы с женой катались на лыжах недалеко от Берна. Маленькое местечко под названием Мюррен. Им управляют британцы, поэтому там нет машин. Нам там понравилось. Что ты для них сделал?

“ На самом деле, почти то же, что и для вас, сэр. Просто это было немного опаснее.

- Каким образом?

“ Ты не чувствуешь, что у тебя есть защита снаружи. Я полагаю, что мы смотрим друг другу в глаза.

“ Мне это место показалось таким мирным. Что ж, удачи тебе, Пим. Берегись этих парней. Они хороши, но скользкие. Мы хороши, но у нас осталось немного чести. Вот в чем разница ”.

“Он великолепен”, - сказал Пим своему гиду. “Он притворяется совершенно обычным, но видит тебя насквозь”.

Восторг не покинул его, когда несколько дней спустя он явился с чемоданом в руке в караульное помещение своего полка начальной подготовки, где в течение двух месяцев пожинал плоды своего воспитания. В то время как валлийские шахтеры и головорезы из Глазго беззастенчиво оплакивали своих матерей, самовольно отсутствовали и были отправлены в место наказания, Пим крепко спал и ни о ком не плакал. Задолго до того, как Вейль вытащил своих курящих и ругающихся товарищей из постелей, он начистил ботинки, портупеи и кокарду на фуражке, заправил постель и заправил тумбочку у кровати, и был полностью готов, если кто-нибудь попросит его об этом, принять холодный душ, снова одеться и почитать утреннюю газету с мистером Уиллоу перед отвратительным завтраком. На плацу и футбольном поле он преуспел. Он не боялся, когда на него кричали, и не ожидал логики власти.

“Где артиллерист Пим?” - рявкнул полковник однажды посреди лекции о битве при Корунье и сердито посмотрел на него, как будто это сказал кто-то другой. Каждый сержант в учебном зале выкрикивал имя Пима, пока он не встал.

- Вы Пим? - спросил я

-Сэр!-позваля.

- Увидимся после лекции.

-Сэр!-позваля.

Штаб роты находился на другой стороне плаца. Пим промаршировал туда и отдал честь. Адъютант полковника вышел из комнаты.

“ Вольно, Пим. Садись.

Полковник говорил осторожно, с солдатским недоверием к словам. У него были мягкие усы медового цвета и ясный взгляд совершенно глупого человека.

- Определенные люди сказали мне, что, предполагая, что ты получишь назначение, тебе не мешало бы пройти определенный курс обучения в определенном учреждении, Пим.

- Да, сэр.

“Поэтому я должен представить личный отчет о вас”.

- Да, сэр.

“ Что я и сделаю. На самом деле, благоприятный.

- Благодарю вас, сэр.

“ Ты проницателен. Ты не циничен. Ты не испорчен, Пим, роскошью мира. Ты тот, кто нужен этой стране”.

- Благодарю вас, сэр.

“Пим”.

- Да, сэр.

“Если когда-нибудь те люди, с которыми ты общаешься, окажутся в поисках довольно подтянутого армейского полковника в отставке с определенной долей знания английского, надеюсь, ты меня запомнишь. Я немного говорю по-французски. Я прилично езжу верхом. Я разбираюсь в винах. Скажи им это.

“ Я так и сделаю, сэр. Спасибо, сэр.

Обладая слабой памятью, полковник имел привычку возвращаться к разговорам, как будто они были для него в новинку.

“Пим”.

- Да, сэр.

“Выбери момент. Не торопись с этим. Им это не нравится. Будь осторожен. Это приказ”.

- Я так и сделаю, сэр.

- Ты знаешь, как меня зовут?

- Да, сэр.

- Произнеси это по буквам.

Пим так и сделал.

“ Я изменю это, если они захотят. Им нужно только дать мне знать. Я слышал, ты принял решение первым, Пим.

- Да, сэр.

“Продолжайте”.

По вечерам, сидя рядом с одинокими мужчинами, Пим с неизменной готовностью диктовал любовные письма их подругам. Там, где физическое умение писать ускользало от них, он выступал в роли их помощника, добавляя персонализированные ласковые слова к их описанию. Иногда, воспламененный собственной риторикой, он разражался песней от своего имени, в лирическом стиле Бландена или Сассуна:

“Дорогая Белинда,

“Я не могу передать вам, какое веселье и простую человеческую доброту можно найти среди своих товарищей по рабочему классу. Вчера — большое волнение — мы отвезли наши двадцатипятифунтовые пушки на отдаленный полигон где-то в Англии для нашей первой стрельбы, вылетели перед рассветом и добрались до места только к одиннадцати. Решетчатые сиденья автомобиля весом в пятнадцать центнеров сконструированы таким образом, что позвоночник ломается в нескольких местах. У нас не было подушек, а были только железные пайки для еды. Тем не менее, ребята всю дорогу насвистывали и пели в прекрасном расположении духа, великолепно проявили себя и перенесли обратную дорогу, лишь весело ворча. Я счел за честь быть одним из них и всерьез подумываю об отказе от комиссионных. . . .”

Однако, когда к нему поступило поручение, Пим без труда ухитрился принять его, о чем свидетельствуют эрогенные бугорки из ниток цвета хаки на зеленой ткани, по одному на каждом плече его боевой формы, существование которых он тайно подтверждает всякий раз, когда поезд въезжает в очередной туннель. Обнаженные груди крестьянских девушек - его первые после выборов. С каждой новой долиной он напрягает свой неодобрительный взгляд, чтобы увидеть их побольше, и редко разочаровывается. “Сначала мы отправим вас в Вену”, - сказал его командир в Разведывательном центре. “Шанс прочувствовать это место до того, как тебя выгонят на поле боя”.

- Звучит идеально, сэр, - сказал Пим.


Австрия в те дни отличалась от той, которую мы полюбили, Том, а Вена была разделенным городом, как Берлин или твой отец. Несколько лет спустя, ко всеобщему неизгладимому изумлению, дипломаты согласились, что не будут устраивать второстепенных представлений, пока есть из-за чего ссориться с Германией, поэтому оккупирующие державы подписали договор и разошлись по домам, тем самым отметив единственное положительное достижение британского министерства иностранных дел в моей жизни. Но во времена Пима интермедия удалась на славу. У американцев столицей был Зальцбург, у французов - Инсбрук, у британцев - Грац, и у каждого был кусочек Вены, с которым можно поиграть. На Рождество русские подарили нам деревянные ведерки с икрой, а мы угостили русских сливовым пудингом, и, когда приехал Пим, все еще ходила история о том, что, когда солдатам подали икру в качестве прелюдии к обеду, капрал из Аргайллса пожаловался дежурному офицеру, что джем имеет рыбный привкус. Мозгом британской Вены была обширная вилла под названием Div. Int., и именно там младший лейтенант Пим приступил к своим обязанностям, которые состояли в чтении отчетов о передвижениях всего, от советских передвижных прачечных до венгерской кавалерии, и втыкании цветных булавок в карты. Его самая захватывающая карта показывала Советскую зону Австрии, которая начиналась всего в двадцати минутах езды от того места, где он работал. Пиму было достаточно взглянуть на ее границы, чтобы почувствовать, как по коже пробегают мурашки интриги и опасности. В другое время, когда он уставал или забывался, его взгляд поднимался к западной оконечности Чехословакии, к Карловым Варам, бывшим Карлсбадам, очаровательному курорту восемнадцатого века, некогда любимому Брамсом и Бетховеном. Но он не знал никакой личной связи с этим местом, и его интерес был чисто историческим.

В те первые месяцы он жил странной жизнью, потому что его судьба лежала не в Вене, и сейчас мне кажется, в самые причудливые моменты, что столица сама ждала, чтобы отпустить его к более суровым законам природы. Слишком скромный, чтобы его коллеги-офицеры воспринимали всерьез, протокол не позволял ему общаться с другими чинами, слишком бедный, чтобы развлекаться в ресторанах и ночных клубах swagman's, Пим порхал между своим реквизированным гостиничным номером и своими картами, почти так же, как он порхал по Берну в дни своего нелегального положения. И я признаю сейчас, но никогда потом, что не раз, слушая, как венцы болтают на тротуарах на своем дурацком немецком или отправляясь в один из маленьких театриков, которые возникали в подвалах и разрушенных бомбами домах, он испытывал приступ ностальгического желания повернуть голову и обнаружить хорошего друга, хромающего рядом с ним. Но он ничего не знал. Это просто возрождается моя немецкая душа, сказал он себе; такова немецкая природа чувствовать себя неполноценным. В другие ночи великий секретный агент отправлялся на разведку в советский сектор, переодевшись в зеленую тирольскую шляпу, которую он купил специально для этой цели, чтобы понаблюдать из-под ее полей за коренастыми русскими часовыми с автоматами, расставленными перед советской штаб-квартирой на расстоянии двадцати ярдов друг от друга дальше по улице. Если они бросали ему вызов, Пиму стоило только показать свой военный пропуск, и их татарские лица вытягивались в дружелюбном узнавании, когда они отступали на шаг в своих мягких кожаных сапогах и вскидывали руку в серой перчатке в приветствии.

“Хороший английский”.

“Но русский тоже хорош”, - настаивал Пим со смехом. “Русский очень хорош, честно”.

“Камарад!”

“ Товарищ. Камарад, - ответил великий интернационалист.

Он предлагал сигарету и брал одну. Он поджигал их своей американской зажигалкой Zippo с большим пламенем, полученной у одного из многочисленных подпольных торговцев, действующих внутри Div. Int. Он позволил бы этому отразиться на лице часового и на своем собственном. Тогда у Пима в его добросердечии возникло почти непреодолимое желание, хотя, к счастью, не хватило слов, объяснить, что, хотя он шпионил за коммунистами в Оксфорде и снова шпионил за ними в Вене, в душе он все еще коммунист и снега и кукурузные поля России волнуют его больше, чем музыкальные коктейльные столики и колеса рулетки в Аскоте.

И иногда, очень поздно, возвращаясь через пустые площади в свою маленькую монашескую спальню с армейским огнетушителем и фотографией Рика, он останавливался и порывисто вдыхал чистый ночной воздух, пока не приходил в восторг, и смотрел на затянутые туманом мощеные улицы, и притворялся, что видит Липси, идущую к нему в свете фонаря в своем платке беженки с картонным чемоданом в руках. И он улыбался ей и доблестно поздравлял себя с тем, что, каковы бы ни были его внешние стремления, он все еще жил в мире у себя в голове.

Он пробыл в Вене три месяца, когда Марлен попросила у него защиты. Марлен была переводчицей с чешского и знаменитой красавицей.

“Вы мистер Пим?” - спросила она однажды вечером с восхитительной застенчивостью штатского, когда он спускался по парадной лестнице в сопровождении группы высокопоставленных офицеров. На ней был мешковатый макинтош, застегнутый на талии, и шляпа с маленькими рожками.

Пим признался, что был.

- Вы идете пешком в отель “Вайхсель”?

Пим сказал, что делал это каждый вечер.

“Вы позволите мне прогуляться с вами, пожалуйста, один раз? Вчера мужчина пытался меня изнасиловать. Вы проводите меня до моей двери? Я не доставляю неприятностей?”

Вскоре бесстрашный Пим каждый вечер провожал Марлен до ее двери и забирал ее оттуда по утрам. Его день протекал в этих сияющих перерывах. Но когда он пригласил ее поужинать с ним после получки, его вызвал разъяренный капитан стрелков, который отвечал за вновь прибывших.

- Ты маленькая развратная свинья, ты слышишь?

- Да, сэр.

“Младшие офицеры не должны, повторяю, не должны публично брататься с гражданским персоналом. Только в том случае, если они приложили гораздо больше усилий, чем вы. Ты слышишь?”

- Да, сэр.

- Ты знаешь, что такое дерьмо?

- Да, сэр.

“ Нет, не понимаешь. Дерьмо, Пим, это офицер, у которого галстук цвета хаки светлее рубашки. Ты давно видел свой галстук?

- Да, сэр.

- Ты видел свою рубашку? - спросил я.

- Да, сэр.

“ Сравни их, Пим. И спроси себя, что ты за молодой офицер. У этой женщины нет даже допуска выше ограниченного.

Это все тренировки, подумал Пим, меняя галстук. Я закаляюсь для игры на поле. Тем не менее его беспокоило, что Марлен задавала ему так много вопросов о нем самом, и он жалел, что был так откровенен в своих ответах.

Вскоре после этого, к счастью, Пим почувствовал себя в этом месте. Перед отъездом его снова вызвал капитан, который показал ему две фотографии. На одной был изображен симпатичный молодой человек с мягкими губами, на другой - пухлый пьяница с насмешкой.

- Если вы увидите кого-либо из этих людей, немедленно сообщите об этом старшему офицеру, слышите?

- Кто они? - спросил я.

“ Тебя что, никто не учил не задавать вопросов? Если не можешь найти старшего офицера, арестуй его сам.

-Какимобразом?

Используйте свой авторитет. Будьте вежливы, но тверды. ‘Вы, мужчины, арестованы’. Затем отнесите их ближайшему старшему офицеру.

Их имена, как узнал Пим несколько дней спустя из Daily Express, были Гай Берджесс и Дональд Маклин, и они были сотрудниками британской дипломатической службы. В течение нескольких недель он продолжал искать их повсюду, но так и не нашел, потому что они уже перебежали в Москву.


Так кто же из нас несет ответственность, Том, скажи мне? Это задумчивая душа Пима или ироничный юмор Бога, который умудряется подарить ему Райские чары перед каждым Грехопадением? Я рассказывал вам об Оллингерах в Берне, что по-настоящему счастливая семья дается нам только раз в жизни, но я забыл майора Харрисона Мембери, бывшего сотрудника Британской библиотеки в Найроби и одно время офицера Корпуса образования, который по восхитительному капризу военной логики попал в разношерстные ряды полевой службы безопасности. Я забыла о его красавице жене и их многочисленных чумазых дочерях, которые в процессе становления стали фрейлейн Оллингер, за исключением того, что они держали коз и шумного поросенка, предпочитая заниматься музыкой, что привело к хаосу их найма на военную службу, к ярости офицера гарнизонной администрации, который был бессилен, потому что Мембери были Умны и неуязвимы. Я совсем забыл о Полевом следственном изоляторе номер 6 в Граце, розовой вилле в стиле барокко в лесистой расселине холмов в миле от окраины города. В него вели пучки телефонного кабеля, антенны оскверняли остроконечную крышу. Там были ворота с привратницкой и светловолосый официант с дикими глазами по имени Вольфганг, который сбежал по ступенькам в отглаженном белом халате, чтобы помочь вам выйти из вашего джипа. Но самым лучшим, что касалось Мембери, было озеро, которое он целыми днями зарыблял, потому что был без ума от рыбы и тратил значительную часть наших тайных доходов на разведение редких пород форели. Вы должны представить себе крупного, добродушного мужчину, совершенно беспомощного, с элегантными жестами инвалида. И мечтательным религиозным взглядом и характером. Гражданский до кончиков пальцев, если я когда-либо встречал такого, но когда я вижу его сейчас, то всегда в армейской боевой форме, в поношенных замшевых ботинках и ремне либо выше, либо ниже живота, стоящего среди стрекоз на берегу своего любимого озера в самый знойный полдень, точно таким, каким Пим застал его в день, когда он явился на службу, засовывающего в воду предмет, похожий на сачок для ловли креветок, и бормочущего застенчивые проклятия в адрес мародерствующей щуки.

“Боже мой. Ты - Пим. Да, что ж, я так рад, что ты пришел. Послушай, я собираюсь убрать сорняки и перетрясти всю грядку, чтобы посмотреть, что именно у нас получилось. Что ты об этом думаешь?”

- Звучит заманчиво, сэр, - сказал Пим.

“ Я так рада. Ты женат?

- Нет, сэр.

“ Замечательно. Тогда ты будешь свободен по выходным.

И я почему-то думаю о нем как об одном из пары братьев, хотя не помню, чтобы когда-либо слышал, что у него есть брат. Его домашний персонал состоял из сержанта, которого я едва помню, и водителя-кокни по фамилии Кауфманн, имевшего степень по экономике в Кембридже. Его заместителем был розовощекий молодой банкир по имени лейтенант Маклэрд, который возвращался в Город. В подвалах добросовестные австрийские клерки прослушивали телефоны, вскрывали почту и выбрасывали непрочитанную продукцию в ряд армейских мусорных баков, которые власти Граца опустошали аккуратно раз в неделю, потому что для Membury's было кошмаром, что какой-нибудь вандал, ненавидящий рыбу, опрокинет их в озеро. На первом этаже он держал свою конюшню из нанятых на местах переводчиц-женщин разного возраста, от матерей до зрелых женщин, и Мембери, когда вспоминал об их существовании, восхищался ими всеми. И, наконец, у него появилась жена Ханна, рисовавшая деревья, а Ханна, как это часто бывает с женами очень крупных мужчин, была хрупкой, как огонек. Ханна сделала живопись привлекательной для меня, и я лучше всего помню ее сидящей за мольбертом в белом платье с низким вырезом, в то время как девочки с визгом катаются по травянистому берегу, а мы с Мембери в купальных костюмах барахтаемся в коричневой воде. Даже сегодня невозможно представить ее матерью всех этих дочерей.

Остальная часть жизни Пима едва ли могла быть ему больше по душе. Из товаров у него было виски "Наафи" по семь шиллингов за бутылку и сигареты по двенадцать шиллингов за сотню. Он мог обменять или, при желании, без труда конвертировать их в местную валюту, хотя безопаснее всего было положиться на услуги пожилого венгерского ритмейстера, который сидел в Регистратуре, читая секретные файлы и с любовью глядя на Вольфганга, так же как мистер Кадлов любил смотреть на Олли. Все это было знакомо, все это было необходимо Пиму для продолжения его непрожитого ортодоксального детства. По воскресеньям он сопровождал семью Мембери на мессу, а за обедом разглядывал платье Ханны спереди. Мембери - гений, ликовал Пим, перемещая свой стол в приемную великого человека. Мембери - шпион, созданный человеком эпохи Возрождения. Через несколько недель у него был свой импрест. Еще через несколько минут Вольфгангу пришлось пришивать к плечу вторую петлю, потому что Мембери сказал, что только с одной он выглядит глупо.

И у него был свой Джо.

“Это Пепи”, - объяснил Маклэрд с забавной улыбкой за скромным ужином за городом. “Пепи сражался с красными за немцев, а теперь он сражается с ними за нас. Ты фанатичный антикоммунист, не так ли, Пепи? Вот почему он ездит на мотоцикле в Зону и продает порнографические фотографии русским солдатам. В среднем четыреста игроков в месяц. Задолжал”.

“Это Эльза”, - сказал Маклэрд, представляя коренастую домохозяйку из Каринтии с четырьмя детьми в гриль-зале "Голубой розы". “ Ее парень держит кафе в Санкт-Пельтене. Присылает ей регистрационные номера и опознавательные знаки российских грузовиков, которые проезжают мимо его окна, не так ли, Эльза? И все это тайно написано на обороте его любовных писем. Три килограмма кофе средней обжарки в месяц. Задолженность ”.

Их было около дюжины, и Пим немедленно принялся за работу, чтобы развивать их всеми известными ему способами. Сегодня, когда я прокручиваю их в своей памяти, они кажутся такой же прекрасной группой neverwozzers, какая когда-либо встречалась на пути начинающего мастера шпионажа. Но для Пима они были просто лучшими разведчиками на свете, и он увидел бы их правильно, даже если бы это убило его.

И я оставил напоследок Сабину, Джек, которая, как и ее подруга Марлен в Вене, была переводчицей и, как Марлен, самой красивой девушкой в мире, сошедшей прямо со страниц "Любви и женщины рококо". Она была невысокой, как Э. Вебер, с широкими подвижными бедрами и пристальным требовательным взглядом. Ее груди летом или зимой были высокими и очень крепкими и, как и ее ягодицы, пробивались сквозь самую будничную одежду, настойчиво требуя внимания Пима. Черты ее лица были чертами мрачной славянской эльфийки, преследуемой печалью и суевериями, но способной на удивительные всплески нежности, и если бы Липси перевоплотилась и снова стала двадцатитрехлетней, она могла бы поступить гораздо хуже, чем принять облик Сабины.

- Марлен говорит, что вы респектабельны, - презрительно сообщила она Пиму, забираясь в джип капрала Кауфманна, не потрудившись прикрыть свои ноги в стиле рококо.

“ Это преступление? - Спросил Пим.

“Не волнуйся”, - зловеще ответила она, и они поехали в лагеря. Сабина говорила по-чешски и сербохорватски, а также по-немецки. В свободное время она изучала экономику в университете Граца, что дало ей повод поговорить с капралом Кауфманом.

- Вы верите в смешение агарианской экономики, Кауфманн?

- Я ни во что из этого не верю.

“Вы кейнсианец?”

“Я бы не стал распоряжаться собственными деньгами, вот что я вам скажу”, - сказал Кауфманн.

Таким образом, беседа текла взад и вперед, пока Пим искал способы небрежно коснуться ее белого плеча или заставить юбку чуть шире открыться к северу.

Их пунктом назначения в этих путешествиях были лагеря. В течение пяти лет беженцы из Восточной Европы хлынули в Австрию через каждую быстро сокращающуюся брешь в колючей проволоке: прорывали границы на угнанных машинах и грузовиках, пересекали минные поля, цеплялись за днища поездов. Они приносили свои изможденные лица, своих остриженных детей, своих озадаченных стариков, своих резвых собак и своих готовящихся Липпси, чтобы их тысячами загоняли в загон, расспрашивали и принимали решения, пока они играли в шахматы на деревянных упаковочных ящиках и показывали друг другу фотографии людей, которых они больше никогда не увидят. Они приезжали из Венгрии, Румынии, Польши, Чехословакии и Югославии, а иногда и из России, и надеялись, что находятся на пути в Канаду, Австралию и Палестину. Они путешествовали окольными путями и часто по окольным причинам. Они были врачами, учеными и каменщиками. Они были водителями грузовиков, ворами, акробатами, издателями, насильниками и архитекторами. Все это промелькнуло перед глазами Пима, когда он ездил на своем джипе из лагеря в лагерь с Кауфманном и Сабиной, расспрашивая, оценивая и записывая, а затем спешил домой в Мембери со своей добычей.

Сначала его чувствительность была оскорблена таким количеством страданий, и ему было трудно скрыть свое беспокойство за всех, с кем он разговаривал: да, я провожу тебя до Монреаля, даже если это убьет меня; да, я пошлю весточку твоей матери в Канберру, что ты здесь в безопасности. Поначалу Пима также смущало отсутствие у него страданий. У всех, кого он расспрашивал, за один день было больше опыта, чем у него за всю его молодую жизнь, и он возмущался ими. Некоторые пересекали границы с детства. Другие говорили о смерти и пытках так небрежно, что он возмущался их безразличием, пока его неодобрение не разожгло их гнев, и они не ответили ему насмешками. Но у Пима, хорошего работника, была работа, которую нужно было выполнять, и командир, которому нужно было угодить, и, когда он вооружался, быстрый и скрытный ум, с которым можно было это делать. Ему нужно было только обратиться к своей собственной природе, чтобы узнать, когда кто-то писал на полях его памяти, исключая основной текст. Он знал, как вести светскую беседу во время просмотра и как считывать сигналы, которые приходили к нему в ответ. Если они описывали ночной переход через холмы, Пим переходил их вместе с ними, таща их чемоданы Lippsie и чувствуя, как ледяной горный воздух проникает сквозь их старые пальто. Когда один из них прямо лгал, Пим быстро ориентировался по вероятным версиям правды с помощью своего ментального компаса. В нем роились вопросы, и, будучи начинающим юристом, он быстро научился выстраивать их в форму обвинения. “Откуда вы родом? Какие войска вы там видели? Какого цвета погоны они носили? На чем они разъезжали, какое у них было оружие? Каким маршрутом вы воспользовались, какие охранники, заграждения, собаки, проволока, минные поля встречались вам на вашем пути? Какая обувь была на вас? Как справились ваша мать, ваша бабушка, если горный перевал был таким крутым? Как вы справились с двумя чемоданами и двумя маленькими детьми, когда ваша жена была на большом сроке беременности? Не более ли вероятно, что ваши работодатели из венгерской тайной полиции довезли вас до границы и, пожелав удачи, показали, где ее пересечь? Являетесь ли вы шпионом, и если да, не предпочли бы вы шпионить для нас? Или вы просто преступник, и в этом случае вы, несомненно, предпочли бы заняться шпионажем, а не быть переброшенным обратно через границу австрийской полицией?” Таким образом, Пим извлекал уроки из своих собственных запутанных жизней, чтобы распутать их, и Сабина с ее хмурыми взглядами, капризами и случайными великолепными улыбками стала знойным голосом, которым он это делал. Иногда он позволял ей переводить для него на немецкий, чтобы дать себе тайное преимущество слышать все дважды.

“ Где ты научился играть в эти дурацкие игры? - строго спросила она его однажды вечером, когда они танцевали вместе в отеле "Вислер", к неодобрению армейских жен.

Пим рассмеялся.

На пороге взросления, когда бедро Сабины прижимается к его собственному, почему он должен кому-то что-то делать? Поэтому он придумал для нее историю об одном хитром немце, которого он знал в Оксфорде, который оказался шпионом.

“У нас была довольно странная битва умов”, - признался он, опираясь на наспех созданные воспоминания. “Он использовал все трюки, описанные в книге, и для начала я была невинна, как младенец, и верила всему, что он мне говорил. Постепенно состязание стало немного более равным ”.

- Он был коммунистом?

“ Как оказалось, да. Он делал вид, что скрывает это, но это вырвалось наружу, когда ты действительно набросилась на него.

“ Он был гомосексуалистом? - Спросила Сабина, высказывая всегда готовое подозрение, когда еще глубже вжалась в него.

“ Нет, насколько я мог видеть. У него были женщины в полках.

- Он спал только с женщинами-военнослужащими?

“ Я имел в виду, что у него их было много. Я использовал метафору.

“Я думаю, он хотел скрыть свою гомосексуальность. Это нормально”.

Сабина говорила о своей собственной жизни так, словно она принадлежала кому-то, кого она ненавидела. Ее глупого венгерского отца застрелили на границе. Ее глупая мать умерла в Праге, пытаясь произвести на свет ребенка для никчемного любовника. Ее старший брат был идиотом и учился на врача в Штутгарте. Ее дяди были пьяницами, и их расстреляли нацисты и коммунисты.

“Хочешь, я дам тебе урок чешского в субботу?” - спросила она его однажды вечером еще более строгим тоном, чем обычно, когда они ехали домой втроем в ряд.

“Мне бы этого очень хотелось”, - ответил Пим, держа ее за руку. “Мне это действительно начинает нравиться”.

“ Думаю, на этот раз мы займемся любовью. Посмотрим, ” сурово сказала она, отчего Кауфманн чуть не съехал в кювет.

Наступила суббота, и ни тень Рика, ни страхи Пима не смогли помешать ему позвонить в дверь Сабины. Он услышал шаги, более мягкие, чем ее обычная практичная поступь. Он увидел светящиеся точки ее глаз, смотревших на него через прорезь в двери, и изо всех сил постарался улыбнуться сурово, ободряюще. Он принес достаточно наафийского виски, чтобы избавиться от чувства вины на века, но Сабина не испытывала чувства вины, и когда она открыла ему дверь, то была обнажена. Не в силах вымолвить ни слова, он стоял перед ней, сжимая свою сумку. В оцепенении он наблюдал, как она защелкнула цепочку безопасности, взяла сумку из его безжизненных рук, подошла к буфету и распаковала ее. День был теплый, но она разожгла камин и откинула покрывала.

“ У тебя было много женщин, Магнус? ” требовательно спросила она. - Женщины в полках вроде твоего плохого друга?

- Не думаю, что видел, - сказал Пим.

- Ты гомосексуалист, как все англичане?

- На самом деле нет.

Она подвела его к кровати. Она усадила его и расстегнула рубашку. Строго, как Липси, когда ей нужно было что-нибудь для фургона прачечной. Она расстегнула остальные пуговицы на нем и разложила его одежду на стуле. Она уложила его на спину и распласталась на нем.

- Я не знал, - сказал Пим вслух.

-Пожалуйста?

Он начал что-то говорить, но нужно было слишком многое объяснять, а его переводчик уже был занят. Он имел в виду: "Я не знал, несмотря на всю мою тоску, к чему я стремился до сих пор. Он имел в виду: "Я могу летать, я могу плавать на животе, на спине, на боку и на голове". Он имел в виду: "Я цел и наконец-то присоединился к мужчинам".


Шесть дней спустя на вилле был теплый пятничный день. В саду под окнами огромного офиса Мембери риттмейстер в своем ледерхозене лущил горох для Вольфганга. Мембери сидел за своим столом в расстегнутом до пояса боевом костюме и составлял анкету для капитанов траулеров, которую он предложил сотнями рассылать крупнейшим рыболовецким флотам. Вот уже несколько недель он всем сердцем стремился проследить зимние маршруты морской форели, и ресурсы подразделения были ограничены, чтобы приспособиться к нему.

“ Ко мне обратились с довольно странным подходом, сэр, ” деликатно начал Пим. - Некто, утверждающий, что представляет потенциального перебежчика.

“О, но как интересно для тебя, Магнус”, - вежливо сказал Мембери, с трудом отрываясь от своих мыслей. “Надеюсь, это не еще один венгерский пограничник. Я уже сыт ими по горло. Уверен, что и Вена тоже”. Вена вызывала у Мембери растущее беспокойство, как и Мембери у Вены. Пим прочитал их болезненную переписку, которую Мембери постоянно держал под надежным замком в верхнем левом ящике своего хлипкого письменного стола. Возможно, это всего лишь вопрос нескольких дней, когда капитан фузилеров прибудет лично, чтобы принять командование.

“ Вообще-то, он не венгр, сэр, ” сказал Пим. “ Он чех. Он прикреплен к штабу Южного командования, базирующемуся под Прагой.

Мембери склонил свою большую голову набок, словно вытряхивая воду из уха. “ Что ж, это обнадеживает, ” с сомнением заметил он. “Div. Int. отдали бы свои зубы за какой-нибудь хороший материал о Южной Чехии. Или о любом другом месте в Чехии, если уж на то пошло. Американцы, похоже, думают, что у них монополия на это место. Кто-то сказал мне это по телефону буквально на днях, я не знаю кто.

Телефонная линия в Грац проходила через Советскую зону. По вечерам на ней можно было услышать, как русские техники поют пьяную казацкую музыку.

“ Согласно моему источнику, он недовольный сержант-клерк, работающий в их хранилище, ” настаивал Пим. “ Он должен выйти завтра вечером. Если нас не будет там, чтобы принять его, он отправится к американцам”.

- Вы же не слышали о нем от риттмейстера? - нервно спросил Мембери.

Благодаря навыку длительного привыкания Пим вступил на рискованную почву. Нет, это был не Риттмейстер, заверил он Мембери. По крайней мере, это не было похоже на риттмейстера. Голос звучал моложе и более позитивно.

Мембери был сбит с толку. - Не могли бы вы объяснить? - попросил он.

Пим так и сделал.

Это был самый обычный вечер четверга, сказал он. Он ходил в кино на "Любовь 47", и на обратном пути решил заскочить в "Вайссес Росс" выпить пива.

- Не думаю, что знаю Вайссов Росс.

“ На самом деле это просто еще один паб, сэр, но чешские эмигранты часто посещают его, и все сидят за длинными столами. Я пробыл там буквально две минуты, когда официант позвал меня к телефону. ”Герр лейтенант, fur Sie". Меня там немного знают, так что я не слишком удивился.

-Рад за тебя, - сказал впечатленный Мембери.

“ Это был мужской голос, говоривший на высоком немецком. - Герр Пим? У меня для вас важное сообщение. Если ты будешь делать в точности, как я тебе говорю, ты не будешь разочарован. У тебя есть ручка и бумага? У меня были, поэтому он начал читать мне под диктовку. Он перепроверил это у меня и повесил трубку прежде, чем я успел спросить, кто он такой.

Пим достал из кармана тот самый лист бумаги, вырванный с обратной стороны дневника.

“ Но если это было прошлой ночью, почему, ради всего святого, ты не сказал мне раньше? - Возразил Мембери, забирая у него фотографию.

- Вы были на заседании Объединенного комитета по разведке.

“О, черт возьми, так оно и было. Он назвал вас по имени”, - с гордостью заметил Мембери, все еще глядя в газету. “ ‘Подойдет только лейтенант Пим’. Должен сказать, это довольно лестно. ” Он потянул себя за оттопыренное ухо. “ Ну, послушай, будь очень осторожен, ” предупредил он со строгостью человека, который ни в чем не может отказать Пиму. “И не подходи слишком близко к границе, на случай, если они попытаются переправить тебя через границу”.


Это ни в коем случае не было первым предварительным сообщением о прибытии перебежчика, полученным Пимом за последние месяцы, и даже не шестым, хотя это было первое, что ему прошептал обнаженный чешский переводчик в залитом лунным светом саду. Всего неделю назад Пим и Мембюри провели ночь в каринтийской низменности, ожидая капитана румынской разведки и его любовницу, которые предположительно приближались на украденном самолете, набитом бесценными секретами. Мембери приказал австрийской полиции перекрыть район, Пим выстрелил цветными фонарями в пустой воздух, как их проинструктировали в секретных сообщениях. Но когда наступил рассвет, ни один самолет не прилетел.

- И что нам теперь делать? Мембери жаловался с простительным раздражением, когда они, дрожа, сидели в джипе. “ Принести в жертву окровавленного козла? Мне бы очень хотелось, чтобы риттмейстер был более точен. Это выглядит так глупо ”.

За неделю до этого, переодевшись в зеленые лоденовские куртки, они отправились в отдаленную гостиницу на границе зоны в поисках хаймкехрера с советского уранового рудника, которого ожидали с минуты на минуту. Когда они толкнули дверь, разговоры в баре смолкли, и десяток крестьян уставились на них.

“ Бильярд, ” с редкой решительностью приказал Мембери из-под его руки. “ Вон там есть столик. Мы начнем игру. Вписываюсь”.

Все еще в своем зеленом костюме, Мембьюри наклонился, чтобы сыграть в мяч, но его прервал оглушительный лязг тяжелого металла, ударившегося о кафельный пол совсем рядом. Взглянув вниз, Пим увидел служебный револьвер своего командира 38-го калибра, лежащий у его больших ног. Он подобрал его за мгновение, быстрее некуда. Но недостаточно быстро, чтобы предотвратить паническое бегство к двери, когда перепуганные крестьяне разбежались в темноте, а хозяин заперся в подвале.


“Теперь я могу вернуться, сэр?” - спросил Кауфманн. “Видите ли, я вообще не солдат. Я трус”.

“ Нет, ты не можешь, ” сказал Пим. - А теперь помолчи.

Сарай стоял сам по себе, как и говорила Сабина, в центре ровного поля, обсаженного лиственницами. К нему вела желтая дорожка; за ней лежало озеро. За озером возвышался холм, а на холме, когда стемнело, появилась одинокая сторожевая башня, возвышавшаяся над долиной.

“Ты наденешь гражданскую одежду и припаркуешь машину на перекрестке с Кляйн Брандорф”, - прошептала Сабина ему в бедра, целуя, лаская и приводя в чувство. Сад был обнесен кирпичной стеной, и в нем обитало семейство больших коричневых зайцев. “Вы оставите включенными боковые фонари. Если вы схитрите и приведете охрану, он не появится. Он останется в лесу и будет злиться”.

“Я люблю тебя”.

“Там есть камень, выкрашенный в белый цвет. Именно здесь должен стоять Кауфманн. Если Кауфманн пройдет мимо белого камня, он не появится, он останется в лесу”.

-Почему ты тоже не можешь пойти?

“ Он не желает этого. Он желает только Пима. Возможно, он гомосексуалист.

- Спасибо, - сказал Пим.

Впереди блеснул белый камень.

- Оставайся здесь, - приказал Пим.

“Почему?” - спросил Кауфманн.

Вечерний туман полосами стелился по полю. Поверхность озера вспыхнула от всплывающей рыбы. С заходом солнца лиственницы отбрасывали тени длиной в милю на золотистый луг. У двери сарая лежали распиленные бревна, на окнах красовались ящики с геранью. Пим снова подумал о Сабине. Ее округлые бока, широкая спина. “То, что я говорю вам, я не рассказывал ни одному англичанину. В Праге у меня есть младший брат, которого зовут Ян. Если вы расскажете это Мембери, он уже сейчас уволит меня. Британцы не позволяют нам иметь близких родственников в коммунистической стране. Ты понимаешь? Да, Сабина, я понимаю. Я видел лунный свет на твоей груди, твоя влага на моих губах, она прилипла к моим векам. Я понимаю. “Послушай. Мой брат передает мне это сообщение для тебя. Только для Пима. Он доверяет тебе из-за меня и потому, что я рассказывал ему о тебе только хорошее. У него есть друг, который хочет выйти в свет. Этот друг очень одаренный, очень блестящий, с высшим уровнем доступа. Он откроет вам много секретов о русских. Но сначала вы должны придумать историю для Мембери, чтобы объяснить, как вы получили эту информацию. Вы умны. Вы можете придумать много историй. Теперь ты должна придумать одну для моего брата и его друга”. Да, Сабина, я могу придумать. Для тебя и твоего любимого брата я могу придумать миллион историй. Дай мне ручку, Сабина. Куда ты дел мою одежду? Теперь вырви мне листок бумаги из своего дневника, и я придумаю историю о незнакомом мужчине, который позвонил мне в "Вайссес Росс" и сделал неотразимое предложение.

Пим расстегнул свой жетон. “Всегда рисуй поперек тела”, - посоветовал ему инструктор по оружию на унылом маленьком складе в Сассексе, где его учили бороться с коммунизмом. “Это дает тебе лучшую защиту, когда другой парень стреляет первым”. Пим не был уверен, что это хороший совет. Он добрался до двери, и она была закрыта. Он обошел сарай, пытаясь найти место, куда можно заглянуть. “Его информация пойдет тебе на пользу”, - сказала Сабина. “Это сделает тебя очень известным в Вене, и Мембери тоже. Хорошие разведданные из Чехословакии крайне редки в Div. Int. В основном они поступают от американцев и, следовательно, коррумпированы ”.

Солнце село, и быстро сгущались сумерки. С другого берега озера Пим услышал тявканье лисы. Позади сарая рядами стояли курятники, и солома в них была чистой. "Цыплята на нейтральной полосе", - легкомысленно подумал он. "Яйца без содержания". Цыплята вытянули шеи и распушили перья. С озера поднялась серая цапля и взяла курс на холмы. Он вернулся к передней части сарая.

“Kaufmann!”

-Сэр?-спросиля.

Их разделяла сотня метров, но в вечерней тишине их голоса были близки, как у влюбленных.

- Ты кашлял? - спросил я.

- Нет, сэр.

“Ну,не надо”.

- Наверное, я рыдала, сэр.

- Будь начеку, но, что бы ты ни увидел, не подходи ближе, пока я тебе не прикажу.

“Я бы хотел дезертировать, если позволите, сэр. Честно говоря, я бы предпочел быть перебежчиком, чем этим. Я - легкая мишень. Я вообще не человек”.

- Подсчитай что-нибудь в уме или что-нибудь в этом роде.

“Я не могу. Я пытался. Ничего не получается”.

Пим поднял дверную щеколду, вошел внутрь и почувствовал запах сигарного дыма и лошади. "Санкт-Мориц", - подумал он, теряя голову от дурных предчувствий. Сарай был красивым, похожим на пещеру и приподнятым с одного конца, как старинный корабль. На возвышении стоял стол, а на столе, к удивлению Пима, горела масляная лампа. В его сиянии он восхитился древними балками и крышей. “Подожди внутри, и он придет”, - сказала Сабина. “Он захочет увидеть, как ты войдешь первым. Друг моего брата очень осторожен. Как и у многих чехов, у него большой и осторожный ум”. К столу были придвинуты два деревянных стула с высокими спинками, на которых, как в приемной дантиста, были разбросаны журналы. Должно быть, здесь фермер оформляет документы. В конце сарая он заметил деревенскую лестницу, ведущую на чердак. На выходных я привезу тебя сюда. Я принесу вино, сыр, хлеб и одеяла на случай, если будет колюче, и ты сможешь надеть свою пышную юбку без ничего под ней. Он взобрался на половину лестницы и выглянул наружу. Чистый пол, сухое сено, никаких признаков крыс. Замечательное место для загородного рококо. Он вернулся на первый этаж и направился к возвышению, где горел свет, намереваясь устроиться в одном из кресел. “Ты должен быть терпеливым, если потребуется, всю ночь”, - сказала Сабина. “Пересекать границу сейчас чрезвычайно опасно. Сейчас конец лета, и сомневающиеся придут до закрытия перевалов. Поэтому у них много охраны и шпионов ”. Каменная дорожка проходила между двумя выгребными ямами для скота. Его шаги гулким эхом отдавались под крышей. Эхо смолкло, а вместе с ним и его ноги. Во главе стола сидела стройная фигура. Он настороженно наклонился вперед, для чего-то позируя. В одной руке он держал сигару, а в другой автоматический пистолет. Его взгляд, как дуло автомата, был прикован к Пиму.

“Продолжайте идти ко мне, сэр Магнус”, - настаивал Аксель с заметной тревогой в голосе. “Подними руки и, ради всего святого, не воображай себя великим ковбоем или героем войны. Никто из нас не посещает курсы стрельбы. Мы уберем оружие и мило поболтаем. Будь благоразумен. Пожалуйста.”


Потребовался бы сам наш Создатель, Том, с помощью всех нас, чтобы описать гамму мыслей и эмоций, пронесшихся в тот момент в бедной голове Пима. Я уверен, что его первой реакцией было недоверие. За последние несколько лет он очень часто сталкивался с Акселем, и это был всего лишь еще один пример подобного явления. Аксель наблюдает за ним во сне, Аксель стоит у его кровати в берете— “Давайте еще раз взглянем на Томаса Манна”. Аксель смеялся над ним за его пристрастие к староненемецкому и упрекал его за дурную привычку демонстрировать лояльность всем, кого он встречал: оксфордским коммунистам, всем женщинам, Джекам, Майклзам и Рику. “Ты настоящий дурак, сэр Магнус”, - предупредил он его однажды, когда Пим вернулся в свои покои после особенно ловкой ночи жонглирования девушками и социальными противоположностями. “Ты думаешь, что, разделив все, можно пройти между ними”. Аксель, прихрамывая, шел рядом с ним по тропинке Айсис и наблюдал, как он стучит костяшками пальцев по стене, чтобы произвести впечатление на Джемайму. На выборах Пим не смог бы сказать вам, как часто сверкающий белый купол Акселя появлялся в зале или его длинные беспокойные руки хлопали в саркастических аплодисментах. Таким образом, поскольку Аксель был так тяжел на его совести, Пим точно знал, что Акселя не существовало. И с этой уверенностью в его голове было совершенно разумно, что его следующей реакцией на встречу с Акселем было откровенное возмущение тем, что кто-то, находящийся под таким строгим запретом, кто-то, кого буквально, по какой-то причине, изгнали с глаз долой за пределы королевства Пима, может позволить себе сидеть здесь, курить, улыбаться и направлять пистолет на него — на меня, Пима, пуленепробиваемого, развратного представителя британских профессиональных классов, одаренного сверхъестественными способностями. И после этого, конечно, как это ни парадоксально, Пим был более ликующим, более взволнованным и более счастливым видеть Акселя, чем кто-либо другой с того дня, как Рик выехал из-за угла на своем велосипеде, распевая “Under the Arches”.

Пим подошел, затем подбежал к Акселю. Он держал руки над головой, как приказал ему Аксель. Он нетерпеливо ждал, пока Аксель вытащит из-за пояса свой армейский револьвер и почтительно положит его рядом со своим собственным на дальнем конце стола. Затем, наконец, он опустил руки достаточно далеко, чтобы обвить ими шею Акселя. Я не помню, чтобы они когда-либо обнимались до этого или делали это после. Но я помню тот вечер как последний всплеск детских чувств между ними, последний день в Берне, потому что я вижу, как они обнимаются и смеются грудь в грудь, по-славянски, прежде чем отстраниться друг от друга, чтобы посмотреть, какой вред нанесли каждому из них годы разлуки. И мы можем предположить по фотографиям того времени и по моим собственным воспоминаниям о зеркале тех дней, которое все еще играло большую роль в размышлениях молодого офицера, что Аксель увидел типичные, неотрезанные англосаксонские черты красивого, светловолосого молодого человека, все еще изо всех сил пытающегося облачиться в мантию опыта, в то время как в лице Акселя Пим сразу увидел ожесточение, опустошение, придание формы, которая осталась там навсегда. Аксель будет выглядеть так до конца своих дней. Жизнь сказала свое слово. У него было мужественное, человеческое лицо, которого он заслуживал. Мягкие контуры исчезли, оставив выгравированную веселость и уверенность. Линия роста волос отступила, но укрепилась. К черному присоединились седые пряди, придавая ему практичный и военный вид. Клоунские усы, брови-обручи приобрели более печальный оттенок. Но мерцающие темные глаза, смотревшие из-под томных век, были такими же веселыми, как всегда, в то время как все вокруг, казалось, придавало глубину их восприятию.

“ Вы хорошо выглядите, сэр Магнус! - Восторженно заявил Аксель, все еще держа его. “ Боже мой, вы прекрасный парень. Мы должны купить тебе белого коня и подарить Индию”.

“ Но кто вы такой? - Воскликнул Пим в таком же возбуждении. “ Где вы? Что вы здесь делаете? Мне вас арестовать?”

“Может быть, я вас арестую. Может быть, я уже арестовал. Поднимите руки вверх, вы помните? Послушайте. Мы здесь на нейтральной полосе. Мы можем арестовать друг друга.

- Вы арестованы, - сказал Пим.

“Ты тоже”, - сказал Аксель. “Как Сабина?”

- Отлично, - сказал Пим с усмешкой.

“ Она ничего не знает, ты понимаешь? Только то, что сказал ей брат. Ты защитишь ее?

- Я обещаю, что так и сделаю, - сказал Пим.

Здесь последовала небольшая пауза, пока Аксель делал вид, что зажимает уши руками. “Не обещайте, сэр Магнус. Только не обещай.

Для нарушителя границы Аксель приехал хорошо экипированным, заметил Пим. На его ботинках не было ни следа грязи, одежда была выглажена и выглядела официально. Отпустив Пима, он схватил портфель, швырнул его на стол и достал оттуда пару стаканов и бутылку водки. Затем корнишоны, сосиски и буханку черного хлеба, который он обычно посылал Пиму покупать в Берн. Они торжественно подняли тост друг за друга, как учил его Аксель. Они снова наполнили бокалы и выпили, по бокалу на каждого. И насколько я помню, к тому времени, как они расстались, они уже прикончили бутылку, потому что я помню, как Аксель выбросил ее в озеро к возмущению примерно тысячи муренов. Но если бы Пим выпил ящик этого напитка, это бы на него не подействовало, такова была интенсивность его чувств. Даже когда они начали разговаривать, Пим продолжал украдкой поглядывать по углам, чтобы убедиться, что все осталось таким, каким было, когда он смотрел в последний раз, настолько устрашающе похожим временами был сарай на чердак Берна, вплоть до легкого ветерка, который обычно шумел в окнах на крыше. И когда он снова услышал вдалеке лису, у него возникло стойкое ощущение, что это Бастл лаял на деревянной лестнице после того, как все ушли. За исключением того, что, как я уже сказал, те сентиментальные дни прошли. Магнус убил их насмерть; их дружба только начиналась.


Теперь, Том, когда старые друзья сталкиваются друг с другом, они обычно откладывают непосредственную причину своей встречи на потом. Они предпочитают в качестве прелюдии рассказывать о прошедших годах, что придает некую напряженность всему, что они собирались обсудить. Именно так и поступили Пим и Аксель, хотя теперь, когда вы знакомы с ходом мыслей Пима, вы поймете, что именно он, а не Аксель, вел этот отрывок разговора, хотя бы для того, чтобы показать как себе, так и Акселю, что он был совершенно безгрешен в сложном вопросе исчезновения Акселя. У него это хорошо получалось. В те дни он был блестящим исполнителем.

“Честно говоря, Аксель, никто никогда не уходил из моей жизни так внезапно”, - пожаловался он с шутливым упреком, нарезая колбасу, намазывая хлеб маслом и вообще занимаясь тем, что актеры называют бизнесом. “Вечером ты был там, весь в безопасности, мы немного выпили, пожелали спокойной ночи. На следующее утро я постучал в твою стену, никто не ответил. Я спускаюсь вниз и натыкаюсь на бедную старую фрау О., плачущую навзрыд. ‘Где Аксель? Они забрали нашего Акселя! Полицейские Фремден спустили его по лестнице, и один из них пнул Бастла. Судя по тому, что они сказали, я, должно быть, спал как убитый”.

Аксель улыбнулся своей прежней теплой улыбкой. “Если бы мы только знали, как спят мертвые”, - сказал он.

Мы устроили что-то вроде поминок, слонялись по дому, наполовину ожидая, что ты вернешься. Герр Оллингер сделал несколько бесполезных телефонных звонков и, естественно, ничего не добился. Фрау О. вспомнила, что у нее был брат в одном из министерств, он никуда не годился. В конце концов я подумал: "К черту все это, что нам терять?" Поэтому я сам отправился во Фремденполицию. Паспорт в руке. ‘Мой друг пропал. Какие-то люди вытащили его из дома рано утром, сказали, что пришли от вас. Где он? Я немного стукнул по столу, но ничего не добился. Затем два довольно жутких джентльмена в плащах отвели меня в другую комнату и сказали, что, если я еще раз доставлю неприятности, со мной случится то же самое ”.

“ Это было храбро с вашей стороны, сэр Магнус, ” сказал Аксель. Протянув бледный кулак, он легонько похлопал Пима по плечу, чтобы поблагодарить.

“Нет, не было. Не совсем. Я имею в виду, что мне нужно было куда-то идти. Я был британцем, и у меня были права”.

“ Конечно. И ты знал людей в посольстве. Это тоже правда.

“ И они бы мне тоже помогли. Я имею в виду, они пытались. Когда я обратился к ним.

- Ты это сделал?

“ Безусловно. Позже, конечно. Не сразу. Скорее в качестве последнего средства. Но они попытались.... В общем, я вернулся на Ленггассе, и мы— честно, мы похоронили тебя. Это было ужасно. Фрау О. была наверху, в твоей комнате, все еще плача, пытаясь разобрать то, что ты оставил, даже не взглянув на это. Что было не так уж много. Федеральная полиция, похоже, забрала большую часть ваших бумаг. Я забрал ваши библиотечные книги обратно. Ваши граммофонные пластинки. Мы повесили вашу одежду в подвале. Потом мы бродили по дому, как будто в нем разбомбили бомбу. ‘Подумать только, что это могло случиться в Швейцарии", - повторяли мы. Действительно, как смерть ”.

Аксель рассмеялся. “Было мило с вашей стороны хотя бы оплакать меня. Спасибо, сэр Магнус. Вы тоже проводили заупокойную службу?”

“ Без тела и без адреса для пересылки? Все, чего хотела фрау О., - это найти преступника. Она была убеждена, что вас проинформировали против нее.

- Кто, по ее мнению, это сделал?

“ На самом деле, все по очереди. Соседи. Владельцы магазинов. Может быть, кто-нибудь из "Космо". Один из мартов.

- И кого же она выбрала?

Пим выбрал самую красивую и нахмурился. - Кажется, я припоминаю, что там была длинноногая блондинка, которая читала по-английски.

- Изабелла? Изабелла донесла на меня? - недоверчиво переспросил Аксель. “ Но она была влюблена в меня, сэр Магнус. Зачем ей это делать?”

“ Может быть, в этом и была причина, ” смело сказал Пим. “ Видите ли, она пришла через несколько дней после того, как вы уехали. Спрашивала о вас. Я рассказала ей, что произошло. Она выла, рыдала и сказала, что собирается покончить с собой. Но когда я упомянула фрау О., что она звонила, она тут же сказала: ‘Изабелла - та самая. Она ревновала его к другим женщинам, поэтому донесла на него”.

- А ты что подумал? - спросил я

“Показался мне немного притянутым за уши, но тогда и все остальное тоже. Так что да, возможно, это сделала Изабелла. Честно говоря, иногда она казалась немного сумасшедшей. Я мог себе представить, как она делает что—то ужасное из ревности — импульсивно, знаете ли, - а потом убеждает себя, что она вообще этого не делала. Это своего рода синдром, не так ли, у ревнивых людей?”

Аксель не торопился с ответом. Для перебежчика, находящегося в муках обсуждения своих условий, подумал Пим, он был удивительно расслаблен. “Я не знаю, сэр Магнус. Иногда у меня нет твоего дара воображения. У тебя есть какие-нибудь другие теории?”

“ Не совсем. Это могло произойти по-разному.

В ночной тишине Аксель, широко улыбаясь, наполнил их бокалы. “Кажется, вы все думали об этом гораздо больше, чем я”, - признался он. “Я очень тронут”. Он томно поднял ладони в славянском стиле. “Послушай. Я был нелегалом. Я был бродягой. Ни денег, ни документов. В бегах. Итак, они поймали меня и вышвырнули вон. Вот что случается с нелегалами. Рыбе вонзают крючок в горло. Предатель получает пулю в голову. Нелегала переправляют через границу. Не хмурься так сильно. Все кончено. Кого волнует, кто это сделал? До завтра!”

“ Завтра, ” сказал Пим, и они выпили. “ Привет, кстати, как прошла великая книга? - спросил он в тайной эйфории от своего отпущения грехов.

Аксель засмеялся громче. “Уйти? Боже мой, это прошло! Четыреста страниц бессмертного философствования, сэр Магнус. Представьте, как фремденполиция пробирается сквозь это!”

“ Вы хотите сказать, что они сохранили его — украли? Это возмутительно!

- Может быть, я был не слишком вежлив с добропорядочными швейцарскими бюргерами.

- Но с тех пор ты написал это снова?

Ничто не могло унять его смех. “Написал это снова? В следующий раз было бы вдвое хуже. Лучше нам похоронить это с Акселем Х. У вас все еще есть Симплициссимус? Вы его не продали?”

- Конечно, нет.

Возникла пауза. Аксель улыбнулся Пиму. Пим улыбнулся своим рукам, затем поднял глаза на Акселя.

- Итак, мы оба здесь, - сказал Пим.

- Совершенно верно.

- Я лейтенант Пим, а вы умный друг Джен.

“Это верно”, - согласился Аксель, все еще улыбаясь.


Таким образом, по его собственной оценке, умело обойдя единственную неловкость, которая могла возникнуть между ними, хищник разведки в лице Пима теперь искусно продвинулся к уместному вопросу о том, что стало с Акселем после его выселения, и каков был его доступ, и, следовательно, — как надеялся Пим, — какие карты у него на руках и какую цену он предлагал поставить на них в качестве награды за предпочтение британцев американцам или даже — ужасная мысль — французам. Поначалу он не столкнулся с неприятным торможением со стороны Акселя, поскольку, несомненно, из уважения к авторитетному положению Пима, тот, казалось, смирился с пассивной ролью. Пим также не мог не заметить, что его старый друг, рассказывая о себе, принял знакомую кротость вынужденного переселенца в присутствии тех, кто выше его по положению. По его словам, швейцарцы переправили его через немецкую границу - и для простоты упоминания он упомянул пограничный пункт на случай, если Пим захочет проверить. Они передали его западногерманской полиции, которая, подвергнув его ритуальному избиению, передала американцам, которые избили его снова, сначала за побег, затем за возвращение и, наконец, конечно, за то, что он был краснозубым военным преступником, которым он не был, но чью личность он неразумно присвоил. Американцы посадили его в тюрьму, пока готовили новое дело против него, они привлекли новых свидетелей, которые были слишком напуганы, чтобы не опознать его, они назначили дату суда над ним, и все же Аксель не мог связаться ни с кем, кто поручился бы за него или сказал, что он просто Аксель из Карлсбада, а не брат-нацистский монстр. Хуже того, по мере того, как остальные улики стали казаться все более слабыми, сказал Аксель с извиняющейся улыбкой, его собственное признание становилось все более важным, поэтому они, естественно, избили его сильнее, чтобы получить его. Однако никакого судебного разбирательства проведено не было. Военные преступления, даже вымышленные, становились устаревшими, поэтому однажды американцы бросили его в другой поезд и передали чехам, которые, чтобы не переиграть, избили его за двойное преступление: он был немецким солдатом на войне и американским пленным после нее.

“Потом в один прекрасный день они перестали меня избивать и выпустили”, - сказал он, улыбаясь и снова разжимая руки. “Кажется, за это я должен был благодарить моего дорогого покойного отца. Вы помните великого социалиста, который сражался в бригаде Тельмана в Испании?”

“Конечно, хочу”, - сказал Пим, и, наблюдая за быстрыми движениями рук Акселя и мерцанием его темных глаз, ему пришло в голову, что Аксель навсегда отбросил в себе немецкое и надел славянское. “Я стал аристократом”, - сказал он. “В новой Чехословакии я внезапно стал сэром Акселем. Старые социалисты любили моего отца. Новенькие были моими школьными друзьями и уже работали в партийном аппарате. ‘Почему вы избиваете сэра Акселя?’ - спросили они моих охранников. ‘У него хорошие мозги, перестань бить его и выпусти. Ладно, значит, он сражался за Гитлера. Он сожалеет. Теперь он будет сражаться за нас, не так ли, Аксель?’ ‘Конечно", - сказал я. ‘Почему нет?’ Поэтому они отправили меня в университет.

“ Но что же вы изучали? ” изумленно спросил Пим. “ Томаса Манна? Nietzsche?”

“Лучше. Как использовать Партию для собственного продвижения. Как подняться в Союзе молодежи. Блистать в комитетах. Как очистить факультеты и студентов, перелезть через спины друзей и репутацию своего отца. Кому надрать задницу, а кого поцеловать. Где говорить слишком много, а где закрыть рот. Может быть, мне следовало узнать это раньше.

Чувствуя, что он подобрался к сути дела, Пим подумал, не пора ли ему сделать заметки, но решил не нарушать поток мыслей Акселя.

“На днях у кого-то хватило наглости назвать меня титоистом”, - сказал Аксель. “С 49-го это последнее оскорбление”. Пим втайне задавался вопросом, не за этим ли пришел Аксель. “Знаешь, что я сделал?”

-Что? -спросиля

- Я донес на него.

“ Нет! Зачем?

“Я не знаю. Что-то плохое. Дело не в том, что ты говоришь, а в том, кому ты это говоришь. Ты должен это знать. Я слышал, вы большой шпион. Сэр Магнус из британской секретной службы. Поздравляю. С капралом Кауфманном там все в порядке? Может быть, тебе стоит отнести ему что-нибудь?

- Я разберусь с ним позже, спасибо.

Наступила пауза, пока каждый по-своему наслаждался эффектом этого дисциплинарного замечания. Они подняли еще один тост, качая головами друг другу над своей удачей. Но внутри себя Пим чувствовал себя менее непринужденно, чем показывал. У него было ощущение ускользающих стандартов и сложных подтекстов.

“ Так чем же ты на самом деле занимался в последние дни? - Чем ты занимался? - спросил Пим, изо всех сил пытаясь вернуть себе господство. “Как получилось, что сержант из штаба Южного командования бродит по Советской зоне Австрии, планируя свое дезертирство?”

Аксель прикуривал новую сигару, так что Пиму пришлось с минуту подождать его ответа.

“ Сержант, которого я не знаю. В моем подразделении только аристократы. Как и вы, я также отличный шпион, сэр Магнус. В наши дни эта отрасль переживает бум. Мы правильно сделали, что выбрали именно ее ”.

Внезапно почувствовав необходимость привести в порядок свой внешний вид, Пим пригладил волосы назад в задумчивом жесте, над которым он работал. “Но вы все еще предлагаете перейти к нам — при условии, конечно, что мы сможем предложить вам подходящие условия?” спросил он с жесткой вежливостью.

Аксель отмахнулся от такой глупой идеи. “Я оплатил билет так же, как и вы. Так что это не идеально, но это моя страна. Я перешел свой последний рубеж. Им приходится мириться со мной”.

У Пима возникло ощущение опасной разобщенности. — Тогда почему ты здесь, если не хочешь дезертировать, если я могу спросить.

“ Я слышал о вас. Великий лейтенант Пим из Div. Int., в последнее время из Граца. Лингвист. Герой. Любовник. Я был так взволнован, думая о том, что ты шпионишь за мной. И я шпионил за тобой. Было так прекрасно думать, что мы снова вместе на нашем старом чердаке, только эта маленькая тонкая стенка между нами — тук-тук! ‘Я должен связаться с этим парнем", - подумал я. Пожмите ему руку. Угостите его выпивкой. Может быть, нам удастся навести порядок в мире, как мы это делали в старые добрые времена ”.

“ Понятно, ” сказал Пим. - Отлично.

“Может быть, мы сумеем собраться с мыслями. Мы разумные люди. Может быть, он не хочет больше воевать. Может быть, я не хочу. Может быть, мы устали быть героями. Хороших людей мало’, - подумал я. ”Сколько людей в мире пожимали руку Томасу Манну?"

- Никто, кроме меня, - ответил Пим с искренним смехом, и они снова выпили.

“ Я стольким вам обязана, сэр Магнус. Вы были так великодушны. Я никогда не знала сердца лучше. Я кричала на вас, проклинала вас. Что ты делал? Держал мою голову, когда меня вырвало. Готовил мне чай, смывал с меня рвоту и дерьмо, приносил мне книги — туда и обратно в библиотеку — читал мне всю ночь. Я в долгу перед этим человеком, подумал я. Я обязан этому человеку сделать шаг или два вперед в его карьере. Я должен сделать ему жест, который причиняет мне боль. Если я могу помочь ему достичь положения влияния в мире, это редкость, это уже хорошо. Как для мира, так и для него. Не так много хороших людей сегодня достигают положения влияния. Так что я сыграю маленькую хитрость и пойду к нему. И пожму ему руку. И скажу: "Спасибо, сэр Магнус". "И сделать ему подарок, чтобы оплатить мой долг перед ним и помочь ему в его карьере", - подумала я. Потому что я люблю этого человека, слышишь?”

Он не захватил с собой соломенной шляпы, набитой разноцветными свертками, но из портфеля, стоявшего у него сбоку, достал папку и протянул ее Пиму через стол.

“Вы совершили великий переворот, сэр Магнус”, - гордо объявил он, когда Пим поднял обложку. “Мне пришлось много шпионить, чтобы достать это для вас. Большой риск. Неважно. По-моему, это лучше, чем Гриммельсхаузен. Если они когда-нибудь узнают, что я натворил, я могу принести тебе и свои яйца”.


Пим закрывает глаза и открывает их снова, но это та же ночь, в том же сарае. “Я маленький толстый чешский сержант, который любит свою водку”, - объясняет Аксель, пока Пим продолжает во сне переворачивать страницы своего подарка. “Я хороший солдат Швейк. Мы читали эту книгу? Меня зовут Павел. Слышишь меня? Павел.”

“Конечно, мы это читали. Это было здорово. Это правда, Аксель? Это не шутка или что-то в этом роде?”

“ Ты думаешь, толстый Павел так рискует, чтобы посмеяться над тобой? У него жена, которая его бьет, дети, которые его ненавидят, русские боссы, которые обращаются с ним хуже, чем с собакой. Ты меня слушаешь?

Да, Пим слушает вполуха. Он тоже читает.

“Твой хороший друг Аксель Х., его не существует. Ты никогда не встречал его сегодня вечером. Конечно, давным-давно в Берне вы встретили болезненного немецкого солдата, который писал великую книгу, и, может быть, его звали Аксель, как его зовут? Но Аксель исчез. Какой-то плохой парень донес на него, вы так и не узнали, что произошло. Сегодня вечером вы встречаетесь с толстым сержантом Павлом из разведки чешской армии, который любит чеснок, трахаться и предавать свое начальство. Он говорит по-чешски и по-немецки, и русские используют его как собачью упряжку, потому что не доверяют австрийцам. Неделю он болтается возле их штаб-квартиры в Винер-Нойштадте, изображая посыльного и переводчика, а на следующей он отмораживает себе задницу на границе зон в поисках мелких шпионов. Неделю спустя он возвращается в свой гарнизон на юге Чехии, где его пинают еще больше русских ”. Аксель похлопывает Пима по руке. “Видишь это? Обрати внимание. Вот копия его платежной книжки. Взгляните на нее, сэр Магнус. Сосредоточьтесь. Он принес это для вас, потому что не ожидает, что кто-либо поверит его словам, если они не будут сопровождаться Unterlagen. Ты помнишь Унтерлаген? Документы? Это то, чего у меня не было в Берне. Возьми это с собой. Покажи это Мембери.

Пим неохотно отрывает глаза от чтения достаточно надолго, чтобы заметить пачку глянцевой бумаги, которую Аксель протягивает ему, чтобы он мог ею полюбоваться. Ксерокопия в те дни - большое дело: фотографии на пластинках, вложенные в книгу с отрывным листом и продетые в отверстия шнурками для ботинок. Аксель протягивает его Пиму и снова отвлекает его от материала в папке, заставляя изучить портрет предъявителя: поросячий, наполовину выбритый человечек с опухшими глазами и надутыми губами.

- Это я, сэр Магнус, - говорит Аксель и довольно сильно хлопает Пима по плечу, привлекая его внимание, точно так же, как он делал это раньше в Берне. “Посмотри на него, ладно? Он жадный, неряшливый парень. Много пукает, чешет в затылке, ворует цыплят своего коменданта. Но ему не нравится, что его страна оккупирована кучкой потных иванов, которые расхаживают с важным видом по улицам Праги и говорят ему, что он вонючий маленький чех, и ему не нравится, что его отправили в Австрию по чьей-то прихоти подлизываться к кучке пьяных казаков. Значит, он тоже храбрый, ты меня понимаешь? Он храбрый маленький жирный трус ”.

Пим снова делает паузу в чтении, на этот раз, чтобы зарегистрировать бюрократическую жалобу, которая позже вызывает у него некоторый стыд. “Все это очень хорошо - придумать этого восхитительного персонажа, Аксель, но что мне с ним делать?” - рассуждает он обиженным тоном. “Я должен предъявить перебежчика, а не платежную книжку. Там, в Граце, им нужно теплое тело. У меня его нет, не так ли?”

“ Ты идиот! ” кричит Аксель, притворяясь, что его выводит из себя тупость Пима. “ Ты бесхитростный английский малыш! Вы никогда не слышали о перебежчике на месте? Павел - перебежчик! Он дезертирует, но остается на месте. Через три недели он придет сюда снова, принесет вам больше материала. Он предаст вас не один раз, а, если вы будете благоразумны, двадцать раз, сто. Он сотрудник разведки, курьер, полевой офицер низшего разряда, мойщик бутылок, сержант-программист и сутенер. Неужели вы не понимаете, что это значит с точки зрения доступа? Он будет приносить вам замечательные разведданные снова и снова. Его друзья из пограничного отряда помогут ему перейти границу. В следующий раз, когда мы встретимся, у вас будут к нему вопросы Вены. Вы окажетесь в центре фантастической индустрии: ‘Ты можешь достать нам это, Павел? Что это значит, Павел?’ Если ты будешь вежлив с ним, если придешь один, принеси ему хороший подарок, может быть, он ответит на них”.

— И это будешь ты... Я увижу тебя?

- Ты увидишь Павла.

- А ты будешь Павлом? - спросил я.

“ Сэр Магнус. Послушайте. Отодвигая в сторону портфель, который лежал между ними, Аксель со стуком ставит свой стакан рядом с бокалом Пима и придвигает свой стул так близко, что его плечо упирается в плечо Пима, а рот оказывается у самого уха Пима. “Ты сейчас очень, очень внимателен?”

- Конечно, боюсь.

“ Поскольку я считаю тебя фантастически глупым, тебе лучше вообще не играть в эту игру. Послушай. Пим ухмыляется точно так же, как он ухмылялся раньше, когда Аксель объяснял, почему он Троттел из-за того, что не понимает Канта. “То, что Аксель делает для тебя сегодня вечером, он никогда в жизни не сможет исправить. Я рискую своей окровавленной шеей ради тебя. Как Сабина отдала тебе своего брата, так и Аксель отдает тебе Акселя. Ты понимаешь? Или ты слишком туп, чтобы понять, что я вверяю свое будущее в твои руки?”

“ Мне это не нужно, Аксель. Я лучше отдам это обратно.

“Слишком поздно. Я украл бумаги, я пришел, вы видели их, вы знаете, что в них содержится. Ящик Пандоры нельзя снова закрыть. Ваш милый майор Мэбери — эти умные аристократы из Div. Int. — никто из них никогда не видел такой информации. Вы следите за этим?”

Пим кивает, Пим качает головой. Пим хмурится, улыбается и старается изо всех сил выглядеть достойным и зрелым хранителем судьбы Акселя.

Взамен ты должен поклясться мне в одной вещи. Я говорил тебе ранее, что ты не должен ничего обещать. Теперь я говорю тебе, что ты должен. Мне, Аксель, ты должен пообещать верность. Сержант Павел, он другое дело. Сержанта Павла ты можешь предавать и выдумывать сколько угодно - он все равно выдумка. Но я, Аксель — этот Аксель здесь — посмотри на меня —Меня не существует. Ни ради Мембери, ни ради Сабины, ни даже ради себя. Даже когда тебе одиноко и скучно, и тебе нужно произвести на кого-то впечатление, или купить кого-то, или продать кого-то, я не существо в твоей игре. Если твой собственный народ будет угрожать тебе, если они будут пытать тебя, ты все равно должен будешь отречься от меня. Если тебя через пятьдесят лет распнут на кресте, будешь ли ты лгать ради меня? Отвечай”.

Пим находит время поразиться тому, что после столь долгого энергичного отрицания существования Акселя он должен обещать ему отрицать это еще дольше. И что, должно быть, это действительно очень редкая вещь - получить второй шанс доказать свою лояльность после столь плачевной неудачи с первой попытки.

- Я так и сделаю, - говорит Пим.

- Что ты будешь делать?

“ Я сохраню твой секрет. Я запру тебя в своей памяти и дам тебе ключ.

“ Навсегда. Брат Сабины, Ян, тоже?

“Навсегда. Ян тоже. Это весь советский боевой орден в Чехословакии, который вы мне вручили”, - говорит Пим в трансе. - Если оно подлинное.

“Это немного устарело, но вы, британцы, умеете ценить старину. Ваши карты в Вене и Граце старше. И они не такие уж подлинные. Тебе нравится Мембери?”

“ Думаю, да. Почему?

“ Я тоже. Ты интересуешься рыбой? Ты помогаешь ему пополнять запасы в озере?

“ Иногда. Да.

“ Это важная работа. Сделай это вместе с ним. Помоги ему. Это паршивый мир, сэр Магнус. Несколько счастливых рыбок сделают его лучше ”.

Было шесть утра, когда Пим уехал. Кауфманн давным-давно улегся спать в джипе. Пим видел его ботинки, торчащие из багажника. Пим и Аксель дошли до белого камня, Аксель опирался на его руку, как раньше, когда они шли рядом с Аре. Когда они подошли к нему, Аксель наклонился, сорвал урожай мака и протянул его Пиму. Затем он сорвал еще один для себя, который, поразмыслив, тоже протянул Пиму.

“Есть один из меня и один из вас, сэр Магнус. Другого ни у кого из нас никогда не будет. Ты хранитель нашей дружбы. Передавай от меня привет Сабине. Скажи ей, что сержант Павел шлет ей особый поцелуй в благодарность за помощь”.


Человек с высоко ценимым источником - это человек, которым восхищаются, и к тому же сытый, Том, в чем Пим быстро убедился в течение следующих нескольких недель. Приезжающие из Вены высокопоставленные офицеры приглашают его на ужин только для того, чтобы прикоснуться к нему и ощутить его заслуги. Приходит и Мембери, ухмыляющийся, скачущий Цезарь, затмевающий своего Антония, тянущий за ухо, мечтающий о рыбе и улыбающийся не тем людям. Другие офицеры, менее высокопоставленные, но все еще значительные, в одночасье меняют свое мнение о Пиме и присылают ему размашистые записки межзональной почтой. “Марлен передает тебе привет и так опечалена, что тебе пришлось уехать из Вены, не попрощавшись с ней. На мгновение показалось, что я могу стать твоим командиром, но судьба распорядилась иначе. Мы с М. надеемся вступить в бой, как только получим разрешение от Военного министерства ”. Он - культовый человек, и знать его - значит быть инсайдером: “Фантастическая работа, которую делает молодой Пим - будь моя воля, я бы дал ему третью премию, независимо от того, военнослужащий национальной армии или нет”. “Вы бы слышали Лондон по шифратору, они передают это наверх”. Ни больше ни меньше, по приказу Лондона сержант Павел получает кодовое имя Гринсливз, а Пим - благодарность. Чувственные чешские переводчицы гордятся им и демонстрируют свое удовольствие изысканными способами.

“Ты никогда не должен рассказывать мне, что произошло, это правило”, - приказала ему Сабина, до полусмерти прикусив его своими глубокими печальными губами.

- Я никогда этого не сделаю.

“ Он красивый, друг Яна? Он красивый? Как ты? Я бы полюбила его немедленно, да?

- Он высокий, красивый и очень умный.

- Тожесексуально?

“Очень сексуально”.

“Такой же гомосексуалист, как ты?”

“Полностью”.

Это описание понравилось ей каким-то глубоким и удовлетворяющим образом.

“ Ты хороший человек, Магнус, ” заверила она его. - У тебя хороший вкус, раз ты защищаешь этого человека, как моего брата.

Настал назначенный день, когда сержант Павел должен был появиться во второй раз. Как и предсказывал Аксель, Вена подготовила для него множество дополнительных вопросов, касающихся его первого предложения. Пим принес их, записанные в блокнот для стенографии. Он также принес коричневые бутерброды с копченым лососем и превосходный сансер от Membury. Он принес сигареты, мятные конфеты "Наафи" и все остальное, что могли придумать гастрономические эксперты Div. Int., чтобы набить желудок отважного перебежчика на месте. Пока они ели копченого лосося и пили водку, они прояснили невыясненные моменты.

“ Итак, что у тебя есть для меня на этот раз? - Весело поинтересовался Пим, когда в разговоре наступил естественный перерыв.

“Ничего”, - спокойно ответил Аксель, наливая себе еще водки. “Мы позволили им немного поголодать. В следующий раз у них будет аппетит получше”.

“У Павла угрызения совести”, - сообщил Пим на следующий день Мембери, в точности следуя инструкциям Акселя. “У него проблемы с женой, а его дочь ложится в постель с никчемным русским офицером каждый раз, когда Павла отправляют в Австрию. Я не давил на него. Я сказал ему, что мы рядом, и он может доверять нам, и мы не усиливаем его давление. Я верю, что в долгосрочной перспективе он будет благодарен нам за это. Но я задал ему наши вопросы о сосредоточенной бронетехнике к востоку от Праги, и он был интересен”.

Сидел приезжий полковник из Вены. - Что он сказал? - спросил полковник, внимательно следя за Пимом.

- Он сказал, что, по его мнению, оно что-то охраняет.

- Есть какие-нибудь идеи?

“ Какое-то оружие. Возможно, ракеты.

“Оставайся с ним”, - посоветовал полковник, и Мембьюри надул щеки и стал похож на гордого отца, которым он стал.

На их третьей встрече источник Гринсливз разгадал тайну сосредоточенной бронетехники и, кроме того, представил разбивку общей численности советской авиации в Чехословакии по состоянию на ноябрь прошлого года. Или почти полностью. Вена в любом случае была поражена, и Лондон санкционировал выплату двух небольших золотых слитков при условии, что британские пробирные марки сначала будут удалены по причинам отрицания. Сержанта Павла, таким образом, охарактеризовали как жадного человека, отчего всем стало легче. В течение нескольких месяцев после этого Пим сновал взад-вперед между Акселем и Мембери, как дворецкий, обслуживающий двух хозяев. Мембери задумался, стоит ли ему встретиться с Гринсливзом лично: Вена, похоже, решила, что это хорошая идея. Пим пытался ради него, но вернулся с печальной новостью, что он будет вести переговоры только с Пимом. Мембери смирился. Это был сезон размножения форели. Вена вызвала Пима и угостила его обедом. Полковники, командиры авиации и флотские наперебой заявляли о своих правах на него. Но, как оказалось, именно Аксель был его истинным владельцем и материнской компанией.

“ Сэр Магнус, ” прошептал Аксель. “ Случилось что-то очень ужасное. Его улыбка утратила свою живость. Его глаза были затравленными, и под ними залегли тяжелые тени. Пим принес множество наафийских деликатесов, но он отказался от них всех. “Вы должны помочь мне, сэр Магнус”, - сказал он, бросая испуганные взгляды в сторону двери сарая. “Вы моя единственная надежда. Помогите мне, ради Христа. Ты знаешь, что они делают с такими, как я? Не смотри на меня так! Придумай что-нибудь для разнообразия! Твоя очередь!”


В данный момент я нахожусь в амбаре, Том. Я прожил там тридцать с лишним лет. Рифленый потолок мисс Даббер обвалился, оставив старые стропила и перевернутых летучих мышей свисать с крыши. Я чувствую запах его сигарного дыма, когда сижу здесь, и я вижу провалы его темных глаз в свете лампы, когда он шепчет имя Пима, как инвалид, которым он когда-то был: дай мне музыку, дай мне живопись, дай мне хлеб, дай мне секреты. Но в его голосе нет жалости к себе, нет мольбы или сожаления. Аксель никогда не был таким. Он требует. Иногда его голос звучит мягко, это правда. Но это никогда не становится менее могущественным. Он, как всегда, свой человек. Он Аксель, ему причитается. Он перешел границы и потерпел поражение. О себе я вообще ничего не думаю. Ни сейчас, ни тогда.

“Они арестовывают моих друзей дома, вы слышали? Двоих из нашей группы вытащили из постелей вчера утром в Праге. Еще один исчез по дороге на работу. Я должен был рассказать им о нас. Это был единственный способ”.

Требуется мгновение, чтобы смысл этого заявления дошел до обеспокоенного понимания Пима. Даже когда это произошло, его голос остается озадаченным: “О нас? Обо мне? Что ты сказал? Кому, Аксель?

Не вдаваясь в подробности. В принципе. Ничего плохого. Не твое имя. Все в порядке, просто сложнее, требует большего внимания. Я был хитрее других. В конце концов, это может оказаться лучше”.

- Но что ты им рассказал о нас?

“ Ничего. Послушай. Для меня все по-другому. Другие работают на фабриках, в университетах, у них нет черного хода. Когда их пытают, они говорят правду, и правда убивает их. Но я, я большой шпион, у меня такое же сильное положение, как и у вас. ‘Конечно", - говорю я им. ‘Я пересекаю границу. Это моя работа. Я собираю разведданные, помнишь?’ . . . Я изображаю возмущение, я требую встречи со своим старшим офицером. Он неплохой, этот старший офицер. Не на сто процентов, может быть, на шестьдесят. Но он тоже ненавидит Иванов. ‘Я воспитываю британского предателя’, - говорю я ему. ‘Он крупная рыба. Армейский офицер. Я держал это в секрете от вас из-за множества титоистов внутри нашей организации. Отстаньте от меня с тайной полицией, и вы сможете поделиться со мной его продуктом, когда я его прижму ”.

Пим к этому времени уже перестал говорить. Он не утруждает себя вопросом, что скажет в ответ старший офицер или в какой степени реальную жизнь Акселя можно сравнить с вымышленной жизнью сержанта Павла. Клетки отмирают повсюду в нем, в его голове, паху, костном мозге. Его любовные мысли о Сабине для него так же стары, как воспоминания детства. В мире есть только Пим, Аксель и катастрофа. Он превращается в старика, даже когда слушает. На него нисходит невежество веков.

“Он говорит, что я должен предъявить ему доказательства”, - повторяет Аксель во второй раз.

“ Доказательства? Пим что-то бормочет. “ Какого рода доказательства? Доказательства? Я тебя не понимаю.

“Интеллект”. Аксель потирает большой палец о большой, точь-в-точь как когда-то Э. Вебер. “Пинка-пинка". Продукт. Деньги. Что-то такое, что британский предатель вроде вас мог бы дать мне, когда я шантажировал его. Это не обязательно должны быть секреты атомной бомбы, но это должно быть что-то хорошее. Достаточно хорошее, чтобы заставить его замолчать. Никакого барахла, ты понял? У него есть и старшие офицеры. Аксель улыбается, хотя это не та улыбка, которую мне хочется вспоминать даже сейчас. “Всегда есть кто-то выше по служебной лестнице, не так ли, сэр Магнус? Даже когда ты думаешь, что ты на вершине. Затем, когда ты достигаешь вершины, они снова оказываются внизу, раскачиваясь на твоих ботинках. Так бывает в системе, подобной нашей. ‘Никакой фальсификации", - говорит он мне. ‘ Что бы это ни было, оно должно быть качественным. Тогда мы сможем это починить. ’ Укради для меня, сэр Магнус. Поскольку ты любишь мою свободу, купи мне что-нибудь замечательное”.

- Ты выглядишь так, словно тебе что-то привиделось, - говорит капрал Кауфманн, когда Пим возвращается к джипу.

“Это мой желудок”, - говорит Пим.

Но на обратном пути в Грац он почувствовал себя лучше. Жизнь - это долг, размышлял он. Вопрос лишь в том, кто из кредиторов требует громче. Жизнь расплачивается. Жизнь - это умение правильно видеть людей, если это убивает тебя.


В ту ночь по улицам Граца бродило с полдюжины реконструированных Пимов, Том, и нет ни одного из них, которого я бы сейчас стыдился или не обнял бы с радостью, как давно потерянного сына, заплатившего свой долг обществу и вернувшегося домой, если бы он в этот момент постучал в дверь мисс Даббер и сказал: "Отец, это я". Я не думаю, что в его жизни была ночь, когда он думал меньше о себе и больше о своих обязательствах перед другими, чем тогда, когда он патрулировал свой город-королевство в тени рушащейся габсбургской славы, останавливаясь то у покрытых листвой ворот просторных супружеских покоев Мембери, то у дверей невзрачного многоквартирного дома Сабины, разрабатывая свой план и осыпая их обнадеживающими обещаниями. “Ни о чем не беспокойся”, - мысленно сказал он Мембери. “Вы не потерпите никакого унижения, ваше озеро по-прежнему будет пополняться, и ваш пост будет в безопасности до тех пор, пока вы будете его украшать. Высшее руководство Страны будет продолжать уважать вас как главного гения операции ”Зеленые рукава". “Ваши секреты в моих руках”, - прошептал он в неосвещенное окно Сабины. “ Твоя служба у британцев, твой героический брат Ян, твое возвышенное мнение о твоем возлюбленном Пиме - все это надежно. Я буду лелеять их так же, как лелею твое мягкое теплое тело, спящее тревожным сном.

Он не принимал никаких решений, потому что у него не было сомнений. Крестоносец-одиночка определил свою миссию, опытный шпион позаботится о деталях, верный атташе никогда больше не предаст своего друга в обмен на иллюзию того, что он служит национальной необходимости. Его любовь, его обязанности и преданность никогда не были так ясны. Аксель, я в долгу перед тобой. Вместе мы можем изменить мир. Я буду приносить тебе подарки, как ты приносил подарки мне. Я никогда больше не отправлю тебя в лагеря. Если он и рассматривал альтернативы, то только для того, чтобы отвергнуть их как катастрофические. За последние месяцы изобретательный Пим превратил сержанта Павла в фигуру, вызывающую радость и восхищение в секретных коридорах Граца, Вены и Уайтхолла. Под его умелой рукой пьянство, распутство и донкихотские порывы храбрости маленького героя-холерика стали легендой. Даже если бы Пим был готов обмануть доверие Акселя во второй раз, как он мог пойти к Мембери и сказать: “Сэр. Сержанта Павла не существует. Гринсливз - мой друг Аксель, который требует, чтобы мы выдали ему настоящие британские секреты”? Добрые глаза Мембери широко распахивались, на его невинном лице появлялись морщины печали и отчаяния. Его доверие к Пиму иссякнет, а вместе с ним и его репутация: Мембери к черту, увольте Мембери; Мембери, его жена и все его дочери отправляются домой. Еще худшая катастрофа произошла бы, если бы Пим пошел на компромисс, переложив дилемму Акселя на вымышленного сержанта Павла. Он тоже разыгрывал эту сцену в своем воображении: “Сэр. Были замечены пересечения границы сержантом Павлом. Он сообщил чешской тайной полиции, что у него в игре британский агент. Поэтому мы должны дать ему куриный корм в подтверждение его истории ”. У Div. Int. не было полномочий руководить двойными агентами. Грац и подавно. Даже наличие перебежчика на месте приводило к натяжкам. Только настойчивость Гринсливза в том, чтобы им занимался лично Пим, давным-давно предотвратила поглощение Лондона, и уже было много серьезных разговоров о том, кто получит Павла, когда срок службы Пима в армии истечет. Назначение сержанта Павла двойным агентом повлекло бы за собой череду немедленных последствий, и все они были бы ужасающими : Мембери проиграл бы "Гринсливз" Лондону; преемник Пима раскрыл бы обман за пять минут; Акселя снова предали бы, и его шансы на выживание были бы сведены на нет ; Мембери отправили бы в Сибирь.

Нет, Том. Когда Пим проводил знаменательную ночь под навесом недостижимых идеалов, избегая постели Сабины в чистоте своей души, он не терзал себя из-за большого выбора. Он не исследовал свой бессмертный дух в ожидании того, что пуристы могли бы назвать предательским поступком. Он не учел, что завтра был назначен день его безвозвратной казни — день, когда умрут все надежды на Пима и родится твой отец. Он наблюдал за восходом зари в день красоты и гармонии. День, когда можно было исправить плохой послужной список, когда судьба всех, за кого он нес ответственность, была в его руках, когда избиратели его тайного избирательного округа опустились бы на колени и возблагодарили бы Пима и его Создателя за то, что он был рожден, чтобы увидеть их правоту. Он сиял и ликовал. Он позволил своей доброй воле и вере в себя наполнить его мужеством. Тайный крестоносец возложил свой меч на алтарь и передавал братские послания Богу Сражений.

“Аксель, приезжай!” Пим умолял его. “Забудь о сержанте Павле. Ты можешь быть обычным перебежчиком. Я присмотрю за тобой. Я достану тебе все, что тебе нужно. Я обещаю.

Но Аксель был столь же бесстрашен, сколь и решителен. “Не советуйте мне предавать моих друзей, сэр Магнус. Я единственный, кто может спасти их. Разве я не говорил тебе, что перешел свой последний рубеж? Если ты поможешь мне, мы сможем одержать великую победу. Будь здесь в среду в то же время”.


С портфелем в руке Пим быстро поднимается на верхний этаж виллы и открывает дверь в свой кабинет. Я человек раннего возраста, обо мне все знают. Пим - ранняя пташка, Пим увлечен, Пим выполнил дневную работу, пока большинство из нас еще бреется. Офис Мембери соединен с его собственным парой больших дверей. Толкая их, Пим заходит внутрь. Когда он это делает, его чувство благополучия становится невыносимым: головокружительная смесь решимости, правильности и освобождения. Я благословен. Жестяной стол Мембери - это не стол в рейхстаге. У него старая жестяная спинка, а перочинный ножик швейцарской армии Пима хорошо знает четыре винта. В третьем нижнем ящике слева Мембери хранит свои основные справочники : постоянные приказы по подразделению, Бурые рыбы мира, секретный телефонный справочник, Озера и водные пути Австрии, боевой орден военной разведки в Лондоне, список ведущих аквариумов и схему Div. Int., Вена, с указанием подразделений и их функций, но без названий. Пим протягивает руку. Не вторжение. Не возмездие. На панелях не вырезано никаких инициалов. Я здесь, чтобы оказать ласку. Папки, руководства с отрывными листами. Передает инструкции с пометкой “Совершенно секретно, охрана”, которые Пим никогда не видел. Я здесь, чтобы брать взаймы, а не красть. Открыв свой портфель, он достает армейский фотоаппарат Agfa с однофутовой измерительной цепочкой, прикрепленной к передней части объектива. Это та же самая камера, которой он пользуется, когда Аксель приносит исходный материал, и Пиму приходится фотографировать его на месте. Он поднимает ее и кладет на стол. Это то, для чего я был рожден, думает он, и не в первый раз. Вначале был шпион.

Из файла со словом “Позвоночные”, зачеркнутым на обложке, он выбирает Боевой порядок Div. Int. Аксель все равно это знает, он рассуждает. Тем не менее, сверху и снизу есть впечатляющие штампы “Совершенно секретно”, а также штамп о распространении, гарантирующий подлинность. Поскольку вы любите мою свободу, купите мне что-нибудь замечательное. Он фотографирует это один раз, потом еще раз, и остается чувство разочарования. В этой пленке тридцать шесть кадров. Почему я очищаю от сыра и даю ему только два? Я мог бы кое-что сделать для нашего взаимопонимания. Аксель, ты заслуживаешь лучшего. Он помнит недавнюю оценку Военного министерства советской угрозы. Если они прочтут это, они прочтут что угодно. Он находится в верхнем ящике, рядом с Справочником по водным млекопитающим, и начинается с краткого изложения выводов. Он фотографирует каждую страницу и красиво заканчивает фильм. Аксель, я сделал это! Мы свободны. Мы навели порядок в мире, именно так, как ты и обещал! Мы люди золотой середины — мы основали нашу собственную страну с населением в два человека!

“Обещай, что ты никогда больше не принесешь мне ничего настолько вкусного, сэр Магнус”, - сказал Аксель при их следующей встрече. “Если ты это сделаешь, они произведут меня в генералы, и мы больше не сможем встречаться”.

“Дорогой отец”, — написал Пим в отель "Маджестик" в Карачи, где Рик, по-видимому, жил ради своего здоровья, — “Спасибо за твои два письма. Я так рад слышать, что вы поладили с Ага Ханом. Я верю, что у меня здесь хорошая работа, и вы бы гордились мной ”.

OceanofPDF.com


14

WКогда Мэри Пим в возрасте шестнадцати лет решила, что пришло время потерять девственность, она подделала большую дозу подростковых испарений и вместо того, чтобы играть в хоккей, приказала старшей сестре уложить себя в постель. Там она лежала в больничном крыле, уставившись в стену, пока не прозвенел трехчасовой звонок, сообщавший ей, что старшая сестра не дежурит до пяти. Она подождала еще пять минут, точно по своим часам для подтверждения, задержала дыхание на тридцать секунд, что всегда помогало ей набраться храбрости, затем на цыпочках спустилась по каменной лестнице черного хода мимо кухонь и прачечной и по клочку кислой травы направилась к старому кирпичному сараю для горшков, где младший садовник соорудил временную постель из одеял и старой мешковины. Результаты оказались более впечатляющими, чем у нее были основания надеяться, но то, что она наслаждалась впоследствии, было не столько самим событием, сколько предвкушением его: смело лежать в постели с юбкой, задранной вокруг талии, зная, что ничто не остановит ее теперь, когда она приняла решение; чувство свободы, когда она переступила границу греха.

Именно такое чувство испытывала она сейчас, скромно сидя в центральном ряду в обставленной мебелью гостиной Кэролайн Ламсден с ее уродливыми тайскими столами, кричащими китайскими картинами и полкой, заставленной статуями Будд фабричного изготовления, слушая, как Кэролайн пытается походить на королеву, со стоном излагая протокол последнего заседания венского отделения Ассоциации жен дипломатов в своей сладкой лебединой песне. "Я сделаю это", - сказала себе Мэри с мертвым спокойствием. Если это не сработает одним способом, я заставлю это сработать другим. Она посмотрела в окно. Джорджи и Фергюс сидели в своем арендованном "Мерседесе" через дорогу, склонив головы друг к другу, двое влюбленных, делающих вид, что изучают карту улиц, в то время как сами следили за входной дверью и ее "Ровером", припаркованным на подъездной дорожке к дому Кэролайн. Я выйду через черный ход. Это сработало тогда, сработает и сейчас.

“Таким образом, было единогласно решено, - сокрушалась Кэролайн, - что отчет инспекторов Министерства иностранных дел о местной стоимости жизни был одновременно искажен и несправедливым, и что немедленно будет сформирован финансовый подкомитет, который возглавит, я рада сообщить, миссис МаКкормик” — уважительная тишина. Рут Маккормик была женой министра экономики и, следовательно, финансовым гением. Никто не упоминал, что она спала с голландским военным атташе. “Подкомитет перечислит все наши пункты и, сделав это, направит письменное возражение нашей ассоциации в Лондоне для передачи по надлежащим каналам самому главе Инспекции ”.

Взрыв аплодисментов сопрано от четырнадцати пар женских рук, включая Мэри. Отлично, Кэролайн, отлично. В другой жизни настанет ваша очередь стать подающим надежды молодым дипломатом, а вашего мужа остаться дома и подражать вам.

Кэролайн занялась другими делами. “В следующий понедельник, наш еженедельный трансатлантический ланч у Манзи. Ровно в двенадцать тридцать и по четыреста шиллингов с человека наличными, пожалуйста, на два бокала вина, и, пожалуйста, не опаздывайте, так как герру Манци пришлось очень долго уговаривать выделить нам отдельную комнату. Пауза. "Скажи это, дурочка", - убеждала ее Мэри. Кэролайн не сказала. Пока нет. “Тогда, пожалуйста, в пятницу, через неделю после сегодняшнего, Марджори де Уивер прочтетздесьсвою действительноувлекательнуюлекцию об аэробике, которую она очень успешно преподавала в универсальном классе в Судане, где ее муж был вторым мужчиной. Верно, Марджори?

“ Ну, на самом деле временный поверенный, ” взревела Марджори с первого ряда. “ Посол пробыл там всего три месяца из четырнадцати. Не то чтобы Брайану за это заплатили, но это к делу не относится”.

Ради всего святого! яростно подумала Мэри. Сейчас же! Но она совсем забыла о том, что чертов муж Пенни Шарлоу получил медаль.

И я уверен, что мы все хотели бы поздравить Пенни с фантастической поддержкой, которую она оказывала Джеймсу на протяжении многих лет, без которой, я готов поспорить, у него вообще ничего бы не было“.

Очевидно, это была шутка, потому что слишком мало голосов разразилось истерическим смехом, который Кэролайн подавила, устремив скорбный взгляд куда-то вдаль. Она заговорила своим Официальным траурным тоном.

“ И Мэри, дорогая, ты же говорила, что не будешь возражать, если я упомяну об этом. ” Мэри поспешно опустила взгляд на свои колени. “Я уверен, что все хотели бы, чтобы я сказал, что мы сожалеем о смерти вашего тестя. Мы знаем, что Магнус получил очень сильный удар, и мы надеемся, что он скоро оправится от этого и вернется к нам в своем обычном приподнятом настроении, которое мы все находим таким освежающим ”.

Сочувственный шепот. Мэри прошептала “Спасибо” и наклонилась вперед не слишком далеко. Она почувствовала тревожную паузу, пока все ждали, когда она поднимет голову, но этого не произошло. Ее затрясло, и она была поражена, увидев, что по ее сжатым рукам текут настоящие слезы. Она слегка поперхнулась и из своей непроницаемой тьмы услышала, как жизнерадостная миссис Симпсон, жена канцлерского охранника, сказала: “Иди сюда, милая”, - обнимая Мэри огромной рукой за спину. Она снова поперхнулась, нерешительно оттолкнула миссис Симпсон и с трудом поднялась на ноги, повсюду были слезы: слезы по Тому, слезы по Магнусу, слезы из-за того, что ее лишили девственности в сарае для выращивания горшков, и, держу пари, я беременна. Она позволила миссис Симпсон взять ее под руку, покачала головой и пробормотала: “Я в порядке”. Она дошла до холла и обнаружила, что Кэролайн Ламсден вышла вслед за ней. “ Нет, спасибо. . . На самом деле я не хочу ложиться. Гораздо лучше просто прогуляться. . . возьми мое пальто, пожалуйста. ... Синее, с грязным меховым воротником ... Лучше побуду одна, если ты не возражаешь.... Ты был так добр. О Боже, я снова собираюсь заплакать. . . .”

Оказавшись в длинном саду за домом Ламсденов, она побрела, все еще сгорбившись, по тропинке, пока та не скрылась из виду за деревьями. Затем она ускорила шаг. Тренировка, с благодарностью подумала она, отпирая заднюю калитку; ничто так не охлаждает кровь, как это. Она быстро направилась к автобусной остановке. Автобус ходил каждые четырнадцать минут. Она просмотрела их.


“ Как ужасно мило с их стороны! - воскликнула миссис Мембери с величайшим удовлетворением, доливая в бокал Бразерхауса домашнее вино из цветов бузины. “О, я действительно думаю, что это дальновидно и разумно. Я никогда не предполагал, что у Военного министерства может быть хотя бы половина остроумия. А ты, Харрисон? Я не глухая, - объяснила она Братству, пока они ждали. “ Просто медленно соображаю. Не могла бы ты, дорогая?”

Харрисон Мембери поднялся от ручья в конце сада, где он рубил тростник, и на нем все еще были болотные сапоги. Он был крупным и сутуловатым, и в свои семьдесят лет все еще выглядел по-мальчишески, с розовыми незрелыми щеками и шелковыми седыми волосами. Он сидел в дальнем конце стола и запивал домашний пирог чаем из огромной керамической кружки с надписью “Дедуля”. Он двигался, по подсчетам Brotherhood, ровно вдвое медленнее своей жены и говорил вполовину тише.

“О, я не знаю”, - сказал он, когда все остальные забыли о вопросе. “Там было несколько довольно умных парней, разбросанных по всему заведению. То здесь, то там”.

- Спроси его о рыбе, и ты получишь гораздо более быстрый ответ, ” сказала миссис Мембери, метнувшись в угол комнаты и вытаскивая несколько альбомов из собрания сочинений Эвелин Во. - Как поживает форель, Харрисон? - спросил я.

“О, с ними все в порядке”, - сказал Мембери с усмешкой.

- Ты же знаешь, нам запрещено их есть. Только щука может это сделать. А теперь не будет ли забавно посмотреть на мои фотографии? Я имею в виду, это будет иллюстрированная история? Не говори мне. Это удваивает стоимость. Так сказано в Observer. Фотографии удваивают стоимость книги. Но я думаю, что они также удваивают привлекательность. Особенно с биографиями. Я не смогу заниматься биографией, если не смогу смотреть на людей, которых подвергают биогеографии. Харрисон может. Он мыслящий. Я визуальный. Кто ты?”

“Я думаю, что должен больше подходить вам”, - сказал бразерхуд с улыбкой, играя свою тяжеловесную роль.

Деревня была одним из тех наполовину урбанизированных георгианских поселений на окраине Бата, где английские католики определенного положения предпочитали собираться в своем изгнании. Коттедж находился в сельской местности, крошечный особняк из песчаника с крутым узким садом, спускающимся к реке, и они сидели в захламленной кухне на стульях с откидной спинкой, окруженные посудой и безделушками, напоминающими обет: треснувшая керамическая табличка с изображением Девы Марии из Лурда; ветхий тростниковый крест, засунутый за плиту; детский бумажный мобиль с ангелами, вращающимися на сквозняке; фотография Рональда Нокса. Пока они разговаривали, в комнату забрели грязные внуки и уставились на них, прежде чем высокие матери унесли их прочь. В доме царил постоянный и доброжелательный беспорядок, пронизанный легким трепетом религиозных преследований. Белое утреннее солнце пробивалось сквозь туман в ванной. В водосточных желобах медленно капала вода.

“ Вы ученый? Внезапно спросил Мембери с другого конца стола.

- Дорогая, я же тебе говорила. Он историк.

“Ну, честно говоря, я полагаю, что скорее отставной солдат, сэр”, - ответил бразерхуд. “Мне повезло, что я получил эту работу. Я бы уже лежал на полке, если бы не это.

“ И когда же это выйдет наружу? ” крикнула миссис Мембери, как будто все вокруг были глухими. - Мне нужно знать за месяцы вперед, чтобы я мог записать свое имя рядом с миссис Лэньон. Тристрам, не тяни. У нас здесь передвижная библиотека, ты знаешь. Магда, дорогая, сделай что-нибудь с Тристрамом, он пытается вырвать страницу из истории. Они приходят раз в неделю и являются настоящей находкой, если вы не против подождать. Теперь это вилла Харрисона, где у него был офис и все на него работали. Основная часть 1680 года, крыло новое. Ну, девятнадцатое. Это его пруд. Он заселил его с нуля. Гестаповцы забросали его гранатами и взорвали всю рыбу. Они бы так и сделали. Свиньи”.

“Судя по тому, что говорят мои учителя, это начнется как работа по внутреннему ориентированию”, - сказал Brotherhood. “Тогда после этого они опубликуют очищенную версию для открытого рынка”.

“ Вы не М. Р. Д. Фут, не так ли? ” спросила миссис Мембери. “ Нет, не можете быть. Вы Марлоу. Ну, я все равно думаю, что они вдохновлены. Так разумно познакомиться с реальными людьми, прежде чем они расклеятся ”.

“ С кем ты был в отряде? - Спросил Мембери.

“Давайте просто скажем, что я сделал немного того и эдакого”, - с нарочитой застенчивостью предложил Бразерхуд, надевая очки для чтения.

“Вот он”, - сказала миссис Мембери, ткнув крошечным пальчиком в групповую фотографию. “Вот. Это молодой человек, о котором вы спрашивали. Магнус. Он проделал всю действительно блестящую работу. Это старый Риттмейстер, он был абсолютным любимцем. Харрисон, как звали официанта в столовой — того, кто должен был стать новичком, но не набрался смелости?

- Забудь, - сказал Мембери.

“ А кто эти девушки? - спросил бразерхуд, улыбаясь.

“О, моя дорогая, от них были одни неприятности. Одна глупее другой, и если они не были беременны, то сбегали с неподходящими любовниками, перерезая себе вены. Я могла бы открыть для них клинику Мэри Стоупс на постоянной основе, если бы в те дни мы верили в контроль над рождаемостью. Теперь мы гибриды. Наши девочки принимают противозачаточные, но они все равно беременеют по ошибке”.

- Они переводили за нас, - сказал Мембери, набивая трубку.

- В операции с “Зелеными рукавами" был задействован переводчик? - Спросил Бразерхуд.

- В этом нет необходимости, - сказал Мембери. “ Парень говорил по-немецки. Пим справился с ним один.

- Совершенно один?

“ Соло. На этом настоял Гринсливз. Почему бы тебе не поговорить с Пимом?

- Но кто занял его место, когда ушел Пим?

- Это сделал я, - гордо заявил Мембери, отряхивая мокрый табак со своего позорного пуловера.

Нет ничего лучше блокнота в красной обложке, чтобы внести порядок в отрывочный разговор. Очень демонстративно разложив один из них среди обломков нескольких блюд и потряхивая своей большой правой рукой в качестве прелюдии к тому, чтобы стать, как он выразился, немного официальным, Бразерхуд достал ручку из кармана с такой же церемонностью, как деревенский полицейский на месте происшествия. Внуков увезли. Из комнаты наверху доносились звуки, словно кто-то пытался извлечь религиозную музыку из ксилофона.

“Если бы мы могли сначала разобраться со всем этим, я мог бы вернуться к индивидуальным особенностям позже”, - сказал Бразерхуд.

“ Отличная мысль, ” строго сказала миссис Мембери. - Харрисон, дорогой, послушай.

“К сожалению, как я уже говорил вам, большая часть исходных материалов по Greensleeves была уничтожена, утеряна или неуместно помещена, что возлагает еще большую ответственность на плечи выживших свидетелей. Это ты. Итак.

На некоторое время после этого грозного предупреждения воцарилось относительное спокойствие, пока Мембери с удивительной точностью вспоминал даты и содержание главных триумфов Гринсливза и роль, которую сыграл лейтенант Магнус Пим из Разведывательного корпуса. Братство писало старательно и мало подсказывало, останавливаясь только для того, чтобы смочить большой палец и перевернуть страницы своего блокнота.

“Харрисон, дорогой, ты опять медлишь”, - время от времени вмешивалась миссис Мембери. “Марлоу не может ждать весь день”. И однажды: “Марлоу должен вернуться в Лондон, дорогой. Он не рыба”.

Но Мембери продолжал плыть в своем собственном хорошем темпе, то описывая советские военные позиции на юге Чехословакии; то трудоемкую процедуру извлечения маленьких золотых слитков из военных сундуков Уайтхолла, которые Гринсливз настоял получить в качестве оплаты; то драки, которые он затеял с Div. Int., чтобы защитить своего любимого агента от чрезмерного использования. И Братство, несмотря на маленький магнитофон, который снова уютно устроился в кармане его бумажника, выставило все это на всеобщее обозрение, даты оставлены, материал в центре внимания.

“ У Гринсливза никогда не было другого кодового имени, не так ли? небрежно спросил он, записывая. “Иногда источнику присваивают новое имя по соображениям безопасности или потому, что имя уже закрыто”.

- Подумай, Харрисон, - настаивала миссис Мембери.

Мембери вынул трубку изо рта.

“ Источник Вентворт? - Предположил Бразерхуд, переворачивая страницу.

Мембери покачал головой.

“Был также источник”, — Братство слегка запнулся, как будто имя едва не вырвалось у него, — “Серена, это была она — нет, это была не Сабина. Источник: Сабина, работает из Вены. Или это был Грац? Может быть, это был Грац до вас. Раньше было популярно, во всяком случае, смешивать полы в названиях обложек. Как мне сказали, довольно распространенный трюк с дезинформацией.

“Сабина? ” воскликнула миссис Мембери. - Не наша Сабина?

“ Он говорит об источнике, дорогая, ” твердо сказал Мембери, подходя гораздо быстрее, чем обычно. “ Наша Сабина была переводчиком, а не агентом. Совсем другой”.

— Ну, наша Сабина была абсолютной...

“ Она не была источником, ” твердо сказал Мембери. “ Ну же, перестань сплетничать. Поппи.

- Прошу прощения? - переспросил Бразерхуд.

“Магнус хотел назвать его Поппи. Какое-то время мы называли его так. Исходный Поппи. Мне это скорее понравилось. Потом наступил День памяти, и какая-то задница в Лондоне решила, что Поппи унижает павших — маки для героев, а не для предателей. Абсолютно типично для этих парней. Вероятно, за это их повысили. Полный шут. Я был в ярости, Магнус тоже. "Поппи - герой", - сказал он. За это он мне нравился. Славный парень.

“Значит, с костями покончено”, - сказал Бразерхуд, обозревая дело своих рук. “Теперь давайте сделаем из них плоть, не так ли?” Он читал тематические заголовки, которые написал в начале своей записной книжки перед тем, как прийти. “Личности, ну, мы касаемся этого. Ценность или нет национальных военнослужащих для разведывательной деятельности в мирное время, были ли они помощью или помехой — к этому мы еще вернемся. Куда они все пошли потом — достигли ли они интересных должностей в выбранной ими сфере жизни? Что ж, возможно, вы не отставали от них, а возможно, и нет. Об этом нам следует беспокоиться больше, чем вам.

“Да, так что же же случилось с Магнусом?” - требовательно спросила миссис Мембери. “Харрисон был так расстроен, что так и не написал. Я тоже. Он даже не сказал нам, обратился ли он в христианство. Мы чувствовали, что он был ужасно близок,. Все, что ему было нужно, - это еще один толчок. Харрисон был именно таким на протяжении многих лет. Отцу Д'Арси пришлось хорошенько побеседовать с ним, прежде чем Харрисон прозрел, не так ли, дорогой?

Трубка Мембери погасла, и он разочарованно заглядывал в чашку.

“Мне никогда не нравился этот парень”, - объяснил он со смущенным сожалением. “Никогда не был о нем высокого мнения”.

“ Дорогая, не говори глупостей. Ты обожала Магнуса. Ты практически усыновила его. Ты знаешь, что это так.

“ О, Магнус был великолепным парнем. Другой парень. Источник. Парень в зеленых рукавах. Честно говоря, я думал, что он немного мошенник. Я ничего не сказал — это не показалось мне полезным. С учетом того, что Div. Int. и Лондон размахивают в воздухе своими кепками, почему мы должны жаловаться?”

“Чепуха”, - сказала миссис Мембери очень твердо. “Марлоу, не слушай. Дорогой, ты, как всегда, чересчур скромен. Ты была стержнем операции, ты знаешь, что была. Марлоу пишет историю, дорогая. Он собирается написать о тебе. Ты не должен портить ему настроение, правда, Марлоу? В наши дни это в моде. Опусти, опусти. Меня от этого тошнит. Посмотри, что они сделали с бедным капитаном Скоттом по телевизору. Папа знал Скотта. Он был замечательным человеком”.

Мембери продолжил, как будто она ничего не говорила. “Все бригадиры из Вены сияют, как песочные мальчики. Взрыв аплодисментов со стороны Военного министерства. Какой смысл мне убивать золотого гуся, если они все были счастливы, не так ли? Молодой Магнус кока-хуп. Ну, я не хотел портить ему веселье”.

- И он проходил инструктаж, ” многозначительно добавила миссис Мембери. Харрисон договорился, чтобы он ходил к отцу Мойнихану два раза в неделю. И он руководил гарнизонным крикетным клубом. И он учил чешский. Ты не сможешь сделать это за один день”.

“А-а, это интересно. Я имею в виду насчет изучения чешского. Это потому, что у него тогда был чешский источник?”

“Это потому, что Сабина набросилась на него, маленькая шалунья”, - сказала миссис Мембери, но на этот раз ее муж действительно говорил ее устами.

“Почему-то все его вещи были такими кричащими”, - говорил он, ничуть не смутившись. “На тарелке всегда вкусно выглядело, но когда начинаешь жевать, там ничего нет. Мне так показалось”. Он озадаченно хихикнул. “То же самое, что пытаться съесть щуку. Все кости. Вы получите отчет, просмотрите его. Я говорю, это очень вкусно, можно подумать. Но когда вы присмотрелись повнимательнее, это показалось скучным. Да, это правда, потому что мы уже знаем это.... Да, это возможно, но мы не можем это проверить, потому что у нас ничего нет по этому региону. Мне не хотелось ничего говорить, но я думаю, что чехи могли бы одновременно отбивать мяч и играть в боулинг. Я всегда думал, что именно поэтому Гринсливз не появился после того, как Магнус вернулся в Англию. Он не был уверен, что сможет обмануть парня постарше. Подло с моей стороны, я полагаю. Я просто неудавшийся рыбный фанатик, не так ли, Ханна? Так она меня называет. Неудавшийся рыбный фанатик.

Это описание так понравилось им обоим, что они некоторое время смеялись, так что Бразерхуду пришлось посмеяться вместе с ними и придержать свой вопрос, пока Мембери не смог его ясно расслышать.

“ Вы хотите сказать, что никогда не встречались с Гринсливзом? Он так и не пришел на встречу? Извините, сэр, ” сказал он, возвращаясь к своему блокноту, - но разве вы только что не говорили, что сами возглавили "Источник Гринсливз”, когда Пим уехал из Граца?

- Я так и сделал.

- А теперь ты говоришь, что никогда с ним не встречалась.

“ Совершенно верно. Я этого не делала. Он подвел меня у алтаря, не так ли, Ханна? Она одела меня в мой лучший костюм, упаковала все эти дурацкие специальные продукты, которые ему должны были понравиться — как это началось, одному Богу известно — он так и не появился ”.

“Харрисон, наверное, выбрал не тот вечер”, - сказала миссис Мембери с новым взрывом смеха. “Харрисон ужасно относится ко времени, не так ли, дорогой? Вы знаете, его никогда не готовили к разведке. Он был библиотекарем в Найроби. К тому же очень хорошим. Потом он встретил кого-то на корабле, и его втянули в это дело.

“ И вон, ” весело сказал Мембери. - С нами был Кауфманн. Он был водителем. Очаровательный парень. Что ж, он знал место встречи как свои пять пальцев. Я не ошибся ночью, дорогая. Я выбрал правильный вечер, я знаю, что выбрал. Всю ночь просидел в пустом сарае. От него ни весточки, ничего. У нас не было возможности связаться с ним, все было в один конец. Съел немного его дурацкой еды. Выпил немного его выпивки, мне это понравилось. Пошел домой. То же самое повторилось на следующую ночь и на следующий. Я ждал какого-нибудь сообщения, телефонного звонка, как в первый раз. Абсолютная пустота. О Чапе больше никогда не слышали. Конечно, нам следовало провести официальную передачу в присутствии Пима, но Гринсливз этого не позволил. Примадонна, видите ли, как и все агенты. ‘По одному парню за раз’. Железное правило ”. Мембери рассеянно налил себе из бокала Brotherhood. “Вена была в ярости. Обвинили во всем меня. Потом я сказал им, что он все равно никуда не годится, и это не помогло ”. Он снова раскатисто рассмеялся. “Я бы подумал, что из-за этого меня уволили, если бы стала известна правда. Они так не сказали, но я готов поспорить, что это здорово помогло!”

Миссис Мембери приготовила ризотто с тунцом, потому что была пятница, и бисквит с вишнями, который она не позволила Мембери съесть. Когда обед закончился, она и Бразерхуд стояли на берегу реки, наблюдая, как Мембери весело рубит камыш. Сети и тонкая проволока были натянуты по всей воде. Среди боксов для разведения у причала тонула старая плоскодонка. Ярко светило солнце, освободившееся от тумана.

- Так расскажи нам о порочной Сабине, - хитро предложил Бразерхуд вне пределов слышимости Мембери.

Миссис Мембери не могла дождаться. Абсолютная распутница, повторила она: “Один взгляд на Магнуса, и она увидела себя с британским паспортом, очень хорошим мужем-британцем, и ей не о чем беспокоиться до конца своей жизни. Но я рад сказать, что Магнус был слишком хитер для нее. Должно быть, он ее обманул. Он никогда этого не говорил, но мы так это поняли. Однажды в Граце. Ушел следующим.

“ Куда же она потом пошла? - Спросил Бразерхуд.

“Домой, в Чехословакию, - такова была история. "Поджав хвост" - такова была наша теория. Оставила Харрисону записку, в которой говорилось, что она скучает по дому и возвращается к своему старому парню, несмотря на ужасный режим. Что ж, как вы можете себе представить, это не понравилось Лондону. Это ни на йоту не повысило акции Harrison. Они сказали, что он должен был предвидеть это и что-то с этим сделать”.

“Интересно, что с ней стало”, - размышлял бразерхуд с мечтательностью историка. - Ты не помнишь ее другого имени, не так ли?

“ Харрисон. Как звали Сабину по-другому?

С удивительной быстротой ответ разнесся над водой. “Kordt. K-O-R-D-T. Sabina Kordt. Очень красивая девушка. Очаровательная”.

- Марлоу говорит, что с ней стало?

“ Бог его знает. Последнее, что мы слышали, - что она сменила имя и нашла работу в одном из чешских министерств. Один из перебежчиков сказал, что она все это время работала на них.

Миссис Мембери была не столько удивлена, сколько подтвердила свою правоту. “ Вот вы где! Женаты пятьдесят лет, тридцать с лишним лет прожили в Австрии, а он даже не сказал мне, что она оказалась в Чехословакии, работая в одном из министерств! Я думаю, что у Харрисона у самого был с ней роман, если знать правду. Практически у всех был роман. Ну, моя дорогая, она, должно быть, была шпионкой, не так ли? Это бросается в глаза. Они бы никогда не забрали ее обратно, если бы не держали ее на крючке все это время, они слишком мстительны. Значит, Магнусу было выгодно избавиться от нее тогда, не так ли? Ты уверена, что не останешься на чай?

“ Если бы я мог сделать несколько этих старых фотографий, - сказал Бразерхуд. - Мы, естественно, занесем вас в книгу.


Мэри в точности знала эту технику. В Берлине она десятки раз наблюдала, как Джек Бразерхуд использует ее, и часто помогала ему. В тренировочном лагере это называлось "бумажная игра": как устроить встречу с кем-то, кому ты не доверяешь. Единственная разница заключалась в том, что сегодня объектом операции была Мэри, а анонимный автор записки ей не доверял:

- У меня есть информация, которая может привести нас обоих к Магнусу. Пожалуйста, сделайте следующее. В любое утро между десятью и двенадцатью вы будете сидеть в вестибюле отеля "Амбассадор". В любое время дня с двух до шести вы можете выпить кофе в кафе Mozart. В любой вечер, с девяти до полуночи, в холле отеля ”Захер". Мистер Кениг заедет за вами".

"Моцарт" был наполовину пуст. Мэри села за столик в центре, где ее могли видеть, и заказала себе кофе и бренди. Они наблюдали за моим прибытием и теперь следят, нет ли за мной слежки. Делая вид, что сверяется со своим дневником, она украдкой разглядывала людей вокруг себя и припаркованные шарабаны и фиакры на улице за большими окнами, выискивая что-нибудь, что могло бы напоминать слежку. "Когда у тебя такая совесть, как у меня, все равно воняет", - подумала она: от двух монахинь, хмуро разглядывающих биржевые курсы в окне банка, до кучки молодых кучеров в котелках, притопывающих ногами и провожающих взглядом проходящих мимо девушек. В углу кафе толстый венский джентльмен проявлял к ней интерес. "Надо было надеть шляпу", - подумала она. "Я не респектабельная одинокая женщина". Она встала, подошла к стойке с газетами и, не задумываясь, выбрала Die Presse. "Теперь, наверное, я сверну его и возьму с собой на прогулку в одних чулках", - глупо подумала она, открывая его на странице с фильмом.

“Frau Pym?”

Женский голос, женская грудь. Женское почтительно улыбающееся лицо. Это была девушка из кассы.

“Совершенно верно”, - сказала Мэри, улыбаясь в ответ.

Из-за спины она достала конверт, на котором карандашом было написано “фрау Пим". “Герр Кениг оставил для вас это сообщение. Он очень сожалеет”.

Мэри дала ей пятьдесят шиллингов и вскрыла конверт.

“Пожалуйста, оплатите счет и немедленно покиньте кафе, повернув направо на Майседергассе и оставаясь на тротуаре справа. Когда дойдете до пешеходной зоны, поверните налево и держитесь левой стороны, медленно прогуливаясь и любуясь витринами магазинов”.

Она хотела в туалет, но не хотела туда идти, опасаясь, что он подумает, будто она кого-то настучала. Она положила записку в сумочку, допила кофе и отнесла счет к кассе, где девушка еще раз улыбнулась ей.

“Все эти мужчины одинаковы”, - сказала девушка, пока мелочь с грохотом падала по желобу.

“ Это ты мне говоришь, ” сказала Мэри. Они обе рассмеялись.

Когда она выходила из кафе, в него вошла молодая пара, и у нее возникло ощущение, что это переодетые американцы. Но тогда было много австрийцев. Она повернула направо и сразу оказалась на Майседергассе. Две монахини все еще торговались по своим биржевым ценам. Она придерживалась правого тротуара. Было двадцать минут четвертого, и собрание Жен должно было закончиться к пяти, чтобы все они могли вернуться домой и переодеться в платья с бретельками и сумочки с блестками для вечернего рынка скота. Но даже когда все ушли и на подъездной дорожке Ламсденов осталась только машина Мэри, Фергюс и Джорджи вполне могли предположить, что она осталась, чтобы спокойно выпить с Кэролайн в одиночестве. "Если я вернусь без четверти шесть, у меня будет шанс", - подумала она. Она остановилась перед магазином женского белья и поймала себя на том, что восхищается парой черных майковых трусиков tart's в витрине. Кто вообще покупает такие вещи? Би Ледерер, от фунта до пенни. Она надеялась, что скоро что-нибудь произойдет, прежде чем выйдет Посольница с охапкой вещей или кто-нибудь из множества одиноких мужчин попытается поднять ее.

“Frau Pym? Я от герра Кенига. Пожалуйста, приезжайте поскорее”.

Девушка была хорошенькой, плохо одетой и нервной. Следуя за ней, Мэри вспомнила, как вернулась в Прагу и посетила художника, которого власти не одобряли. Боковая улочка только что была забита покупателями, а в следующую секунду опустела. Все чувства Мэри были обострены. От нее пахло деликатесами, морозом и табаком. Она заглянула в дверь магазина и узнала мужчину из кафе "Моцарт". Девушка повернула налево, потом направо, потом снова налево. Где я? Они вышли на мощеную площадь. Мы на Кертнерштрассе. Это не так. Мальчик-хиппи сфотографировал Мэри и попытался прижать к ней карточку. Она отмахнулась от него. Красный пластмассовый мишка держал рот открытым для пожертвований на какую-то благотворительность. Азиатская поп-группа исполняла музыку Beatles. Поперек площади пролегала двухполосная дорога, и на ближней к ней стороне ждал коричневый "Пежо" с мужчиной за рулем. Когда они приблизились, он распахнул перед ними заднюю дверцу. Девушка схватилась за дверцу и сказала: “Садитесь, пожалуйста”. Мэри села, и девушка последовала за ней. Должно быть, Кольцо, подумала она. Если так, то оно не было частью Кольца, которое она узнала. Она увидела черный "Мерседес", плывущий за ними. "Фергюс и Джорджи", - подумала она, зная, что это не так. Ее водитель посмотрел в обе стороны, затем направил машину прямо на центральную опору — удар, это передние шины, удар, это был мой зад, который ты только что сломал. Все загудело, и девушка с тревогой выглянула в заднее стекло. Они съехали с проезжей части и помчались по боковой улице, пересекли площадь и добрались до Оперы, где остановились. Дверь со стороны Мэри открылась. Девушка приказала ей выходить. Едва Мэри вышла на тротуар, как мимо нее протиснулась вторая женщина и заняла ее место. Машина уехала на большой скорости, самая аккуратная замена, какую Мэри видела. За ней последовал черный "Мерседес", но она не думала, что это тот же самый. Щеголеватый, смущенный молодой человек вел ее через широкий дверной проем во внутренний двор.

“ Мэри, пожалуйста, поднимитесь на лифте, ” сказал молодой человек на евроамериканском, протягивая ей листок бумаги. “ Шестую квартиру, пожалуйста. Шестую. Ты пойдешь наверх один. Это у тебя с собой?

- Шесть, - ответила Мэри.

Он улыбнулся. “Иногда, когда нам страшно, мы как бы забываем обо всем”.

“ Конечно, ” сказала она. Она направилась к двери, и он улыбнулся и помахал ей рукой. Она толкнула ее и увидела старый лифт, ожидающий с открытыми дверями, и пожилого уборщика, тоже улыбающегося. "Они все прошли одну и ту же школу обаяния", - подумала она. Она вошла в лифт и сказала уборщику: “Шесть, пожалуйста”, и уборщик помог ей подняться. Когда дверной проем опустился под ней, она в последний раз мельком увидела мальчика, стоящего во дворе, все еще улыбающегося, и двух хорошо одетых девушек, стоящих позади него и сверяющихся с каким-то листком бумаги. На клочке бумаги ее собственной рукой было написано “Шесть, герр Кениг”. Странно, подумала она, засовывая листок в сумочку. Со мной все работает по-другому. Когда мне страшно, я ни черта не забываю. Например, номер машины. Например, номер второго "Мерседеса" позади нас. Например, бахрому крашеных черных волос на шее водителя. Например, духи Opium, которыми пользовалась девушка, и Магнус всегда настаивает на том, чтобы брать меня с собой, когда отправляется в воздушные путешествия. Например, толстое золотое кольцо с красной печаткой на левой руке мальчика.

Дверь в номер 6 была открыта. Рядом с ней висела латунная табличка с надписью “Интерганса Австрия А.Г.”. Она вошла, и дверь за ней закрылась. Снова девушка, но не красавица. Угрюмая, сильная девушка с плоским славянским лицом и обиженными, антипартийными манерами. С хмурым видом она кивнула Мэри вперед. Она вошла в темную гостиную и никого не увидела. В дальнем конце ее была еще одна пара дверей, тоже открытых. Мебель была старинной венской, фальшивой. Фальшивые старые сундуки и картины маслом проскальзывали мимо нее, когда она приближалась. Фальшивые кронштейны для ламп тянулись к ней из фальшивых имперских обоев. Продолжая идти, она испытала повторение эротического ожидания, которое испытала на собрании жен. Он собирается приказать мне раздеться, и я подчинюсь. Он собирается отвести меня к красному ресторану с четырьмя столбами и заставить лакеев изнасиловать меня для его удовольствия. Но во второй комнате не было балдахина, это была гостиная, как и в первой, с письменным столом и двумя креслами, а на кофейном столике громоздилась стопка устаревших журналовVogue. В остальном там было пусто. Разозлившись, Мэри развернулась, намереваясь сказать что-нибудь грубое плосколицему славянину. Вместо этого она обнаружила, что смотрит на него. Он стоял в дверях, покуривая сигару, и на секунду она была озадачена тем, что не чувствует ее запаха, но каким-то жутким образом она знала, что ничто в нем никогда не удивит ее. В следующее мгновение аромат достиг ее, и она лениво пожала его руку, как будто именно так они всегда приветствовали друг друга, когда встречались полностью одетыми в венских апартаментах.

“Вы смелая женщина”, - заметил он. “Они ожидают вашего скорого возвращения или как обстоят дела?" Что мы можем сделать, чтобы облегчить вам жизнь?”

Совершенно верно, подумала она с абсурдным облегчением. Первое, о чем вы всегда спрашиваете своего агента, - это на какой срок он у вас. Второе - нужна ли ему немедленная помощь. Магнус в надежных руках. Но она и так это знала.

- Где он? - спросила она.

У него был авторитет, который позволял ему признаваться в своих неудачах. “Если бы мы только знали, как были бы счастливы мы оба!” - согласился он, как будто ее вопрос был выражением отчаяния, и своей длинной рукой указал ей на стул, на который он предложил ей сесть. "Мы", - подумала она. Мы равны, но командуешь ты. Неудивительно, что Том влюбился в тебя с первого взгляда.


Они сидели друг напротив друга, она на позолоченном диване, он на позолоченном стуле. Славянка принесла поднос с водкой, несколькими корнишонами и черным хлебом, и ее преданность ему была непристойной, она так прихорашивалась и ухмылялась. "Она одна из его Марф", - подумала Мэри, именно так Магнус называл секретарш на своем Участке. Он налил два крепких бокала, осторожно держа каждый по очереди. Он выпил за нее, глядя поверх краев. "Вот что делает Магнус", - подумала она. И научился он этому у тебя.

“ Он звонил? - Спросил он.

“ Нет. Он не может.

“Конечно, нет”, - сочувственно согласился он. “Дом прослушивается, и он это знает. Он писал?”

Она покачала головой.

“Он мудр. Они повсюду следят за ним. Они безмерно разгневаны на него”.

- А ты? - спросил я.

“Как я могу злиться, когда я так многим обязана этому человеку? Его последнее сообщение мне было о том, что он больше не хочет меня видеть. Он сказал, что свободен, и попрощался. Я почувствовала неподдельный укол ревности. Какую свободу он обрел так внезапно, что не может поделиться ею с нами?”

“Он сказал мне то же самое — я имею в виду о свободе. Я думаю, он сказал это нескольким людям. Тому тоже”.

Почему я разговариваю с тобой, как со старым любовником? Что я за шлюха, что могу отбросить свою верность вместе с одеждой? Если бы он потянулся к ней и взял за руку, она бы позволила ему. Если бы он привлек ее к себе —

“Он должен был прийти ко мне, когда я ему сказал”, - сказал он тем же философски-укоризненным тоном. “Все кончено, сэр Магнус", - сказал я ему. Это мое имя для него. Простите меня.

- На Корфу, - ответила она.

“На Корфу, в Афинах, везде я мог поговорить с ним. ‘Пойдем со мной. Мы прошли, ты и я. Нам, старичкам, пора оставить поле деятельности следующему измученному поколению’. Он этого не увидит. ‘Ты хочешь быть похожим на одного из тех бедных старых актеров, которых приходится буквально стаскивать со сцены?’ - Спросила я. Он не слушал. Он был так непреклонен, что они оправдали бы его”.

“ Они почти сделали это. Может быть, и сделали. Он так думал.

“Братство выиграло немного времени, и это все. Даже Джек не смог бы навсегда переломить ход событий. Кроме того, Джек теперь присоединился к плохим парням. В аду нет такой ярости, как у обманутого защитника”.

Он научил Магнуса своему стилю, подумала она, в очередном приступе признания. Стиль, которого он всегда хотел для своего романа. Он научил его, как быть выше человеческих слабостей и как по-божески смеяться над самим собой, чтобы избавиться от болезненности. Он сделал для него все, за что женщина благодарна, за исключением того, что Магнус - мужчина.

“ Его отец, кажется, был довольно загадочным человеком, ” сказал он, закуривая очередную сигару. - Как ты думаешь, что все это значит?

“ Не знаю. Я никогда его не встречал. А ты?

“ Много раз. В Швейцарии, когда Магнус был студентом, его отец, великий британский морской капитан, затонул вместе со своим кораблем.

Она рассмеялась. Да помогут мне Небеса, я действительно смеюсь. Теперь это я нашла стиль.

“ О да. Когда я в следующий раз услышал о нем, он был великим финансовым бароном. Его щупальца протянулись ко всем банковским домам Европы. Он чудесным образом спасся после того, как утонул”.

“ О Боже, ” сказала она. И снова разразилась катарсическим, неконтролируемым смехом.

“Поскольку в то время я был немцем, я, естественно, почувствовал огромное облегчение. До тех пор меня действительно мучила совесть из-за того, что я утопил его отца. Знаете ли вы, что такого есть в вашем муже, что вызывает у нас такие угрызения совести?

“ Его потенциал, ” сказала она машинально и сделала большой глоток водки. Она дрожала, и ее щеки горели. Он спокойно наблюдал за ней, помогая ей устоять на ногах.

“Ты - его вторая жизнь”, - сказала она.

“Он всегда говорил мне, что я его самый старый друг. Если ты знаешь обратное, пожалуйста, не разрушай мои иллюзии”.

Она возвращала это чувство. Ее голова. Комната прояснялась, а вместе с ней и ее голова. “Я так поняла, что эта должность была зарезервирована для кого-то по имени Поппи”, - сказала она.

- Где вы услышали это имя? - спросил я.

“ Это есть в великой книге, которую он пишет. ”Поппи, моя самая дорогая, самая старая подруга".

- И это все? - спросил я

О нет. Это гораздо больше. Поппи уделяет большое внимание каждой пятой странице. Поппи это, Поппи то. Когда они нашли фотоаппарат и кодовую книгу, то нашли при них сушеные маки на память.

Она надеялась смутить его, но все, что она получила от него, - это удовлетворенную улыбку.

“Я польщен. Поппи - это причудливое кодовое имя, которым он наградил меня много лет назад. Я была Поппи большую часть нашей жизни”.

Каким-то образом она осталась там, сражаясь. “Так кто же он?” - требовательно спросила она. “Он коммунист? Он не может им быть. Это слишком нелепо”.

Он развел свои длинные руки. Он снова заразительно улыбнулся, немедленно продемонстрировав свое замешательство. Он был неуязвим. “Я задавал себе тот же вопрос много раз. И тогда я думаю — ну, кто в наши дни верит в брак? Он искатель. Разве этого недостаточно? Я уверен, что в нашей профессии мы не должны требовать большего. Можете ли вы представить себя замужем за идеологом сидячего образа жизни? Когда-то у меня был дядя, который был лютеранским пастором. Он всем нам до смерти наскучил.

Она становилась сильнее. Менее злой. Более возмущенной. - Что Магнус сделал для тебя? - спросила она.

“Он шпионил. Выборочно, это правда. Но это также верно и в плане предательства. И часто очень энергично — кое-что вы поймете о нем. Когда его жизнь счастлива, он верит в Бога и хочет, чтобы у каждого был дар. Когда ему плохо, он дуется и отказывается ходить в церковь. Тем из нас, кто им управляет, приходится жить с этим”.

С ней ничего не случилось. Она была в вертикальном положении и пила водку на конспиративной квартире незнакомца. "Он вынес приговор", - подумала она спокойно, как будто присутствовала на чужом суде. Магнус мертв. Мэри мертва. Их брак распался. Том - сирота, у которого отец -предатель. Все абсолютно в порядке.

“Но тогда я им не управляю”, - возразила она, совершенно спокойно отвечая на его замечание.

Он, казалось, не заметил новой холодности в ее голосе. “ Позволь мне немного продать себя тебе. Я очень люблю вашего мужа.

Так и должно быть, подумала она. В конце концов, он пожертвовал нами ради тебя.

“Я также в долгу перед ним”, - продолжил он. “Чего бы он ни захотел на всю оставшуюся жизнь, я могу дать ему это. Я заслуживаю большего уважения, чем Джек Бразерхуд и его служба”.

Ты не такой, подумала она. Ты абсолютно не такой.

“ Ты что-то сказала? - Спросил он.

Она печально улыбнулась ему и покачала головой.

“Братство желает поймать вашего мужа и наказать его. Я противоположность. Я хочу найти его и вознаградить. Все, что он позволит нам дать, мы дадим. - Он затянулся сигарой.

Ты обманщица, подумала она. Ты соблазняешь моего мужа и называешь себя его другом и моим.

“ Ты знаешь это ремесло, Мэри. Мне не нужно говорить тебе, что мужчина в его положении - самый желанный товар. Говоря откровенно, мы не можем позволить себе потерять его. Последнее, чего мы хотим, - это чтобы он сидел в английской тюрьме до конца своей полезной жизни, рассказывая властям, чем он занимался эти тридцать с лишним лет. И мы не особенно хотим, чтобы он писал книгу”.

Ты хочешь, подумала она. А как же мы?

“Мы бы предпочли, чтобы он вышел на заслуженную пенсию вместе с нами — отличия, медали, рядом с ним его семья, если они того пожелают, — где мы все еще можем консультироваться с ним по мере необходимости. Я не могу гарантировать, что мы позволим ему вести двойную жизнь, к которой он привык, но во всех других отношениях мы сделаем все возможное, чтобы удовлетворить его потребности ”.

“ Но ты ему больше не нужна, не так ли? Вот почему он прячется.

Он затянулся сигарой, размахивая рукой между ними, чтобы дым не мешал ей. Но это все равно беспокоило ее. Это вызвало бы стыд, отвращение и обвинение на всю оставшуюся жизнь. Он снова заговорил. Разумно.

“ Честно говоря, я в растерянности. Я сделал все, что мог, чтобы сбить Братство и всех остальных со следа и найти вашего мужа раньше их. Я до сих пор не имею ни малейшего представления, где он, и чувствую себя полной дурой”.

“Что случилось с людьми, которых он предал?” - спросила она.

“ Магнус? О, он ненавидит кровопролитие. Он всегда ясно давал это понять.

“Это еще никого не останавливало от пролития крови”.

Еще одна пауза для его личной серьезности. “ Вы правы, - согласился он. “ И он выбрал трудную профессию. Боюсь, нам всем немного поздновато задумываться о нашей морали.

“Некоторые из нас довольно новички в них”, - сказала она. Но она не могла сдвинуть его с места. “Зачем ты пригласил меня сюда?”

Она встретилась с ним взглядом и увидела, что, хотя в выражении его лица ничего не изменилось, оно стало другим, что иногда случалось, когда она смотрела на Магнуса.

“ До того, как вы приехали, у меня были идеи, что вы и ваш сын, возможно, захотите начать новую жизнь в Чехословакии и что Магнус, следовательно, испытает сильное искушение присоединиться к вам. ” Он указал на портфель, стоящий рядом с ним. “Я принесла вам паспорта и всю эту чушь. Я была абсурдна. Встретив вас, я поняла, что вы не подходите для перебежчиков. Тем не менее, мне все еще приходит в голову, что вы действительно знаете, где он, и что вам удалось, потому что вы способная женщина, никому не рассказывать. Ты же не думаешь, что ему лучше с преследователями, чем было бы со мной. Так что, если ты знаешь, я думаю, тебе следует сказать мне сейчас.

“ Я не знаю, где он, ” сказала она. И закрыла рот, прежде чем успела добавить: "А если бы я это сделала, ты был бы последним человеком на земле, которому я бы когда-либо рассказала".

“ Но у тебя есть теории. У тебя есть идеи. Ты, конечно, ни о чем другом не думал ни днем, ни ночью с тех пор, как он ушел. Магнус, где ты? Это твоя единственная мысль, не так ли?

“ Я не знаю. Ты знаешь о нем больше, чем я.

Она начинала ненавидеть его ханжество. Его манера размышлять перед тем, как заговорить с ней, как будто гадая, готова ли она ответить на его следующий вопрос.

- Он когда-нибудь говорил с вами о женщине по имени Липси?

“Нет”.

- Она умерла, когда он был маленьким. Она была еврейкой. Все ее друзья и родственники были убиты немцами. Похоже, она приняла Магнуса как своего рода поддержку. Затем передумала и вместо этого покончила с собой. Причины, как обычно у Магнуса, туманны. Тем не менее, это был любопытный пример для ребенка. Магнус - отличный имитатор, даже когда он этого не знает. На самом деле, иногда мне кажется, что он, бедняга, полностью собран из кусочков других людей ”.

- Он никогда не рассказывал мне о ней, - упрямо повторила она.

Он просиял. Совсем как Магнус. “ Пойдем, Мэри. У тебя нет утешающего чувства, что о нем кто-то заботится? Я уверен, что так оно и есть. Мое понимание его всегда заключалось в том, что его привлекают только люди, а вовсе не идеи. Он ненавидит быть один, потому что тогда его мир пуст. Так кто же присматривает за ним? Давайте попробуем подумать, кто бы ему понравился — я, видите ли, говорю не о женщинах. Только о друзьях.

Она разглаживала юбку в поисках пальто. “ Я возьму такси, - сказала она. - Тебе не нужно вызывать такси. Прямо на углу есть киоск. Я увидел его, когда шел сюда.

“ Почему не его мать? Она была бы хорошим человеком.

Она уставилась на него, не веря своим ушам.

“Не так давно он впервые заговорил со мной о своей матери”, - объяснил он. “Он сказал, что снова стал навещать ее. Я был удивлен. Признаюсь, я тоже польщен. Он где-то откопал ее и поселил в доме. Он часто с ней видится?

У нее хватило ума. И все же в самый последний момент она почувствовала, как ее хитрость возвращается, чтобы взять над ней верх. У Магнуса нет матери, идиот. Она мертва, он едва знал ее, и ему все равно. Единственное, что я точно знаю о нем и готов поклясться за него в Последний день, это то, что Магнус Пим не сейчас и никогда не был взрослым сыном какой-либо женщины. Но Мэри не растерялась. Она не осыпала его оскорблениями, не насмехалась над ним, не смеялась вслух от облегчения, что Магнус солгал своему самому старому, самому дорогому другу с той же точностью, с какой он солгал своей жене, своему ребенку и своей стране. Она говорила разумно и рассудительно, как всегда делает хороший шпион.

“Конечно, ему нравится время от времени с ней болтать”, - признала она. Взяв свою сумочку, она заглянула в нее, словно желая убедиться, что у нее есть деньги на такси.

“ Тогда, может быть, он сам уехал в Девон и остался с ней? Она была так благодарна, что наконец-то смогла подышать морским воздухом. И Магнус был так горд, что смог сотворить для нее волшебство. Он бесконечно рассказывал о чудесных прогулках, которые они совершали вместе по пляжу. Как он водил ее по воскресеньям в церковь и приводил в порядок ее сад. Может быть, он делает что-то столь же невинное, как это?”

“ Первым местом, куда они заглянули, был ее дом, ” солгала Мэри, закрывая сумочку. “ Они напугали бедную старую леди до смерти. Как мне связаться с вами, если вы мне понадобитесь? Перекиньте газету через стену?”

Она встала. Он тоже встал, хотя и не так легко. Его улыбка все еще была на месте, его глаза были все такими же мудрыми, грустными и веселыми, в стиле, которому так завидовал Магнус.

“ Не думаю, что я тебе понадоблюсь, Мэри. И, возможно, ты права, что Магнус тоже меня больше не хочет. Просто пока ему кто-то нужен. Это все, о чем мы должны беспокоиться, если любим его. Есть так много способов отомстить миру. Иногда литературы просто недостаточно ”.

Изменение в его тоне на мгновение остановило ее, когда она поспешила выйти.

“ Он найдет ответ, ” небрежно сказала она. - Он всегда находит.

- Именно этого я и боюсь.

Они направились к входной двери, медленно, чтобы учесть его хромоту. Он вызвал для нее лифт и придержал решетку. Она вошла. В последний раз она видела его сквозь решетку, все еще наблюдающего за ней. К тому времени он снова ей понравился и напугал до смерти.


Она решила, что будет делать. У нее были паспорт и кредитная карточка. Она проверила и то, и другое, когда заглянула в свою сумочку. У нее был свой план, потому что именно его она использовала на тренировках в маленьких английских городках, а позже, с изменениями, в Берлине. В мире обычных смертных наступили сумерки. Во дворе два священника разговаривали тихими голосами, склонив головы друг к другу, помахивая четками за спиной. Улица была забита покупателями. За ней могли наблюдать сто человек, и когда она начала подсчитывать в уме возможные варианты, сотня показалась ей вполне вероятной цифрой. Она представила себе что-то вроде венского Кворна с Найджелом в роли Хозяина, Джорджи и Фергюсом в роли Хлыстов, маленьким бородатым Ледерером во главе группы и командами чешских бандитов, преследующих их по горячим следам. И бедный старина Джек, выбитый из седла, бредущий за горизонт вслед за ними.

Она выбрала "Империал", который Магнус любил за его пышность.

“Боюсь, у меня нет багажа, но я хотела бы снять номер на ночь”, - сказала она седовласой секретарше, протягивая ему кредитную карточку, и секретарша, которая сразу узнала ее, спросила: “Как поживает ваш муж, мадам?”

Егерь проводил ее в великолепную спальню на втором этаже. Комната 121, о которой все мечтают, подумала она; та самая комната, в которую я привела его в день его рождения на ужин и ночь любви. Это воспоминание нисколько ее не тронуло. Она позвонила тому же администратору и попросила забронировать ей билет на завтрашний утренний рейс в Лондон: “Конечно, фрау Пим”. Дым, вспомнила она. Дым был тем, что мы называли обманом. Она сидела на кровати, прислушиваясь к затихающим шагам в коридоре, приближалось время обеда. Двойные двери высотой двенадцать футов. Картина Экенбрехера "Вечер на Босфоре". “Я буду любить тебя, пока мы оба не состаримся”, - сказал он, положив голову на ту самую подушку. “Тогда я буду продолжать любить тебя”. Зазвонил телефон. Это был консьерж, который сказал, что доступны только клубные занятия. Мэри сказала, тогда бери клубные. Она сбросила туфли и держала их в руке, пока тихо приоткрывала дверь и выглядывала наружу. Если мне покажется, что за мной наблюдают, я отдам туфли в чистку. Из бара доносится бормотание и консервированная музыка. Из столовой доносится запах укропного соуса. Рыба. У них такая вкусная рыба. Она вышла на лестничную площадку, подождала, но по-прежнему никто не появился. Мраморные статуи. Портрет усатого дворянина. Она надела туфли, поднялась по лестнице, вызвала лифт и спустилась на первый этаж, выйдя в боковой коридор, который не был виден из зоны регистрации. Затемненный коридор вел в заднюю часть отеля. Она последовала за ним, направляясь к служебной двери в дальнем конце. Дверь была приоткрыта. Она толкнула ее, уже виновато улыбаясь. Пожилой официант вносил последние штрихи в сервировку частного обеденного стола. За его спиной была открыта еще одна дверь, ведущая на боковую улицу. Бросив официанту веселое “Guten Abend”, Мэри быстро вышла на свежий воздух и поймала такси. “Винервальд”, - сказала она водителю и услышала, как он объявил это по внутренней связи: “Винервальд”. Ничего не последовало. Подъезжая к Рингу, она дала ему сто шиллингов, выскочила на пешеходном переходе и взяла второе такси до аэропорта, где сидела и читала в женском туалете в течение часа до последнего рейса на Франкфурт.


Это было ранее тем же вечером.

Дом стоял отдельно и примыкал к железнодорожной насыпи, точно так, как описывал Том. Братство еще раз осмотрело его, прежде чем приблизиться. Дорога была прямой, как железная дорога, и, казалось, такой же длинной. Ничто, кроме заходящего осеннего солнца, не омрачало горизонт. Была дорога, была набережная с ее телеграфными линиями и водонапорной башней, и было огромное небо потрепанного детства Бразерхауса, которое всегда было заполнено белыми облаками, оставляемыми поездами, когда они проезжали через болота в Норвич. Все дома были одинакового дизайна, и по мере того, как он изучал их, их симметрия казалась ему прекрасной, сам не понимая почему. Таков порядок жизни, подумал он. Я думал, что сохраню эту линию маленьких английских гробов. Порядочные белые мужчины в упорядоченных рядах. Дом номер 75 заменил деревянные ворота на кованые, с надписью “Эльдорадо”, выведенной кудрявым почерком. Дом номер 77 сам выложил бетонную дорожку, усыпанную ракушками. Номер 81 был отделан деревенским тиком. А номер 79, на который теперь наступало Brotherhood, был великолепен с Юнион Джеком, развевающимся на изящном белом флагштоке, установленном прямо на его территории. На небольшой гравийной дорожке виднелись следы шин тяжелого автомобиля. Рядом с полированным дверным звонком был установлен электрический динамик. Братство нажало и стало ждать. Его приветствовал атмосферный вздох, за которым последовал хриплый мужской голос.

- Кто это, черт возьми, такой?

“ Вы мистер Лемон? - Спросил Бразерхуд в микрофон.

- А что, если это так? - спросил голос.

- Меня зовут Марлоу. Я хотел спросить, могу ли я поговорить с вами наедине по личному вопросу.

“ У меня их две, и обе работают. Отвали.

Сетчатая занавеска в оконном проеме раздвинулась достаточно широко, чтобы Братство смогло разглядеть загорелое, блестящее личико, очень морщинистое, наблюдающее за ним из темноты.

“Позвольте мне сформулировать это так”, - сказал бразерхуд более тихо, по-прежнему в микрофон. - Я друг Магнуса Пима.

Еще один треск, в то время как голос на другом конце, казалось, набирал силу. “Ну и почему, черт возьми, ты сразу этого не сказал? Заходи и помойся”.

В наши дни Сид Лемон был крошечным коренастым старичком, одетым во все коричневое, как кролик. Его каштановые волосы без единого проблеска седины были разделены пробором посередине черепа. На коричневом галстуке были изображены лошадиные головы, с сомнением смотрящие на его сердце. На нем был аккуратный коричневый кардиган и отглаженные коричневые брюки, а его коричневые носки блестели, как каштаны. Из лабиринта выжженных солнцем морщин весело блестели два ярких звериных глаза, хотя ему было трудно дышать. В руках у него была терновая палка с резиновым наконечником, и при ходьбе он покачивал своими маленькими бедрами, как юбкой, чтобы не упасть.

“В следующий раз, когда нажмешь на звонок, просто скажи, что ты англичанин”, - посоветовал он, направляясь по крошечному, безупречно чистому холлу. На стенах Братство увидело фотографии скаковых лошадей и молодого Сида Лемона в аскотской форме. “После этого ты четко изложишь свое дело, и я снова скажу тебе отвалить”, - закончил он взрывом смеха и неловко повернулся, опираясь на свою трость, чтобы подмигнуть Бразерхуду и показать ему, что это была всего лишь его шутка.

- Ну, и как поживает этот юный малыш? - спросила Сид.

“В отличной форме, спасибо”, - сказал Бразерхуд.

Без предупреждения Сид резко сел на стул с высокой спинкой, затем осторожно наклонился вперед, опираясь на трость, как крошечная вдова, пока не занял такой угол, который доставлял ему наименьший дискомфорт. Братство заметило темные круги у него под глазами и пленку пота на лбу.

“ Сегодня тебе придется оказать нам честь, сквайр, я не в себе, - сказал он. “ Это в углу. Подними крышку. Я выпью капельку виски за свое здоровье, и ты доставишь себе удовольствие”.

От стены до стены тянулся толстый бордовый ковер. Над изразцовым камином висела аляповатая картина с изображением швейцарской сцены, сбоку от которой стоял изящный бар для коктейлей из орехового дерева. Когда Братство подняло крышку, музыкальная шкатулка заиграла мелодию, именно такой Сид и ждала от нее.

“ Знаешь эту песню, да? ” спросила Сид. “ Послушай. Снова опусти крышку — вот так - теперь подними ее. Вот так.

“Это ”Под арками", - сказал Бразерхуд с улыбкой.

“ Конечно, это так. Мне дал его отец. ‘Сид’, - говорит он. ‘ Сейчас я не могу позволить себе золотые часы, и, боюсь, возникла временная проблема с ликвидностью вашей пенсии. Но у меня есть один предмет мебели, который доставлял нам массу удовольствия на протяжении многих лет, который стоит шиллинг или два, и я бы хотел, чтобы вы получили его в качестве небольшого подарка. ’ Итак, мы отремонтировали фургон, я и Мэг, до того, как до него добрались художники по изъятию имущества. Это было пять лет назад. Он купил шесть из них в "Хэрродс", чтобы правильно определить свои контакты. Оставалась еще одна. Он ни разу не попросил ее вернуть. ‘Она все еще играет, Сид?’ - говорил он. ‘ Знаешь, на старой скрипке играли много хороших мелодий. Я сам все еще могу их удивить. Он тоже мог. Чертовы замочные скважины были небезопасны, когда он был рядом. До самого конца. Я не смог попасть на похороны. Мне нездоровилось. Как все прошло?”

“Мне говорили, что это было прекрасно”, - сказал Бразерхуд.

“ Что ж, так оно и было бы. Он оставил свой след. Ты же знаешь, они хоронили не кого попало. Этот человек пожимал руки некоторым из самых высокопоставленных лиц Страны. Он назвал герцога Эдинбургского ‘Филипп". Писали ли о нем, когда он умер? Я просмотрел несколько газет, но почти ничего не увидел. Потом я подумал, что они, наверное, приберегают это для воскресных выпусков. Конечно, с Флит-стрит никогда нельзя сказать наверняка. Если бы со мной все было в порядке, я бы проскользнул туда и предложил им несколько шиллингов на всякий случай. Вы что, бандит, сэр?

Братство рассмеялось.

“Ты выглядишь как пугало. Знаешь, я отсидел за него срок. На самом деле, многие из нас отсидели. ‘ Лемон, ’ говорит он — всегда называл меня по фамилии, когда ему чего-то очень хотелось, я никогда не знала почему, — Лемон, они получат меня по моей подписи на этих документах. Теперь, если я буду отрицать, что это моя подпись, а вы скажете, что подделали ее, никто ничего не узнает, не так ли? "Ну, - сказал я, - я бы так и сделал. Я бы отсидел за это кучу времени, - сказал я ему. ‘Если отсидка сделает тебя мудрым, я буду таким же мудрым, как Мафусаил", - сказал я. Я все равно сделал это, имейте в виду. Я не знаю почему. Он сказал, что у меня будет пятьдесят штук, когда я выйду. Я знал, что не получу. Полагаю, на самом деле это можно назвать дружбой. В наши дни такой бар для коктейлей не спасет тебе жизнь. Выпьем за него. Грязь тебе в глаза”.

- Ваше здоровье, - сказал Бразерхуд и выпил, пока Сид одобрительно смотрела на него.

“Так кто же ты, если не пугало? Ты один из его друзей-воздушных фейри из Министерства иностранных дел? Ты не похож на воздушную фейри. По-моему, ты больше похож на боксера, если ты не пугало. Ты когда-нибудь делал это вообще, файтинг? Места у ринга, которые у нас были, всегда. Мы были там в ту ночь, когда Джо Бакси прощался с беднягой Брюсом Вудкоком. После этого нам пришлось принять ванну, смыть кровь. Потом заезжаем в клуб "Олбани", и там Джо стоит у стойки без единой отметины, рядом с ним пара Красавиц, и Рики говорит ему: ‘Почему ты его не прикончил, Джо? Почему ты так выкручивался, раунд за раундом?’ У него были замечательные слова. ‘Рики, - говорит Джо, ‘ я не смог этого сделать. У меня не хватило духу, и это факт. Каждый раз, когда я бил его, он кричал “оооо—оооо” — вот так — я не мог нанести удар, и это факт ”.

Продолжая слушать, Бразерхуд позволил своему взгляду лениво упасть на отпечаток отсутствующего предмета мебели в углу комнаты. Форма у него была квадратная, примерно два фута на два, и он прорезал ворс ковра до брезентовой подложки под ним. - Магнус тоже был с вами в ту ночь? - весело спросил он, деликатно возвращая разговор к цели своего визита.

“Он был слишком молод, сэр”, - решительно ответила Сид. “Он был слишком нежным. Рики взял бы его, но Мэг сказала "нет". ‘Оставьте его со мной", - сказала она. ‘Вы, мальчики, можете гулять, можете развлекаться. Но Тич остается здесь, со мной, и мы сходим на фильм, проведем приятный вечер, и все. "Ну, ты не поссорился с Мэг, когда она сказала что-то подобное, дважды ты этого не делал. Без нее я бы сегодня разорился. Я бы отдал ему все до последнего пенни, что у меня было. Но Мэг, она немного отложила. Она знала своего Сида. Рики она тоже знала — слишком хорошо, как мне иногда казалось. И все же ты не можешь ее винить. Видите ли, он был извращенцем. Мы все были извращенцами, но отец Титча был действительно очень извращенцем. Мне потребовалось много времени, чтобы понять это. Тем не менее, если бы он вернулся, я полагаю, мы все сделали бы то же самое ”. Он рассмеялся, хотя ему было больно это делать. “ Бьюсь об заклад, мы бы сделали то же самое и даже больше. Значит, у Титча неприятности?

- А почему он должен быть таким? - спросил Бразерхуд, отводя взгляд от угла комнаты.

“ Это ты мне скажи. Пугало - ты, а не я. С таким лицом ты мог бы руководить тюрьмой. Мне не следовало с тобой разговаривать. Я чувствую это. Однажды я войду в офис. Одли-стрит. Маунт-стрит. Честер-стрит. Олд-Берлингтон. Conduit. Парк-Лейн. Всегда лучшие адреса. Ничего не изменилось. Все мило и аккуратно. Секретарша там, сидит за своим столом, как Мона Лиза. ‘Доброе утро, мистер Лемон’. ‘Доброе утро, дорогой’. Но я бы знала. Я бы увидел это по ее лицу. Я бы услышал тишину. Привет, сказал бы я себе. Это боги. Они перекинулись парой слов с Рики. Иди, Сид, все быстро вылетает через заднюю дверь. Я никогда не ошибался. Ни разу. Даже если бы прошло еще двенадцать месяцев без выбора, когда они схватили меня, у меня всегда был нюх на то, когда начинались неприятности ”.

- Тогда, когда вы видели его в последний раз?

“ Пару лет назад. Может, больше. Он не появлялся после ухода Мэг, я не знаю почему. Я думал, он будет приходить чаще, но ему это не нравилось. Не нравилось, что люди умирают у него на глазах, я полагаю. Не нравилось, что люди бедны или не имеют надежды. Однажды он баллотировался в парламент, вы знаете. Он бы тоже прошел, если бы мы стартовали неделей раньше. То же самое, что и его лошади. На финише всегда было слишком поздно. Он, конечно, позвонил бы. Любил телефон, всегда любил. Никогда не радовался, если не звонил вентилятор ”.

“ Я имел в виду Магнуса, ” терпеливо пояснил Бразерхуд. - Тич.

“ Я так и думала, что ты будешь, ” сказала Сид. Он начал кашлять. Его виски стояло на столе перед ним, но он не притронулся к нему, хотя оно было в пределах досягаемости. "Он больше не пьет", - подумал Бразерхуд. "Это для приличия". Кашель прекратился, и у него перехватило дыхание.

“Магнус пришел и увидел тебя”, - сказал Бразерхуд.

- А он? Я не заметил. Когда это было?

“ Едет повидаться с Томом. После похорон.

- Тогда как же он это сделал?

“ Приехал сюда. Посидел с тобой. Поболтали о старых временах. Он был рад, что приехал. Потом он сказал молодому Тому. ‘У меня была приятная беседа с Сидом", - сказал он. ‘Все было как в старые добрые времена’. Он хотел, чтобы все знали”.

- Это он тебе сказал?

- Он сказал Тому.

“ Но тебе не сказал. Иначе тебе не нужно было бы сюда приходить. Я всегда так рассуждал. Я никогда не ошибался. ‘ Если бандиты спрашивают, это потому, что они не знают. Так что не говори им. Если они спрашивают и они действительно знают, они пытаются тебя подловить. Так что и им не говори’. Раньше я говорил то же самое Рики, но он не слушал. Отчасти это было связано с тем, что он был масоном. Это давало ему чувство защищенности, если он достаточно много говорил. Так они его ловили в девяти случаях из десяти. Он сам себя на это уговорил. ” Он едва выдержал паузу. “ Послушай, сквайр. Я заключу с тобой сделку. Ты скажешь мне, чего ты хочешь, и я скажу тебе отвалить. Как тебе это?”

Последовало долгое молчание, но терпеливая улыбка Бразерхуда не утомила. “Скажи мне кое-что. Что этот Юнион Джек там делает?” предложил он. “Есть ли в этом вообще какой-то смысл, или это просто большой цветок для сада?”

“Это пугало, отпугивающее иностранцев и всяких там жуликов”.

Словно показывая фотографию своей семьи, Бразерхуд вытащил свою грин-карту, ту самую, которую он показывал Сефтону Бойду. Сид достал из кармана очки и прочитал его от начала до конца. Мимо прогрохотал поезд, но он, казалось, этого не слышал.

“ Это мошенничество? - спросил он.

“Я занимаюсь тем же бизнесом, что и этот флаг”, - сказал Бразерхуд. “Если это мошенничество”.

“ Может быть. Все может быть.

“ Вы служили в Восьмой армии, не так ли? Насколько я понимаю, вы также получили небольшую медаль при Аламейне. Это тоже было мошенничеством?

- Могло быть.

“У Магнуса Пима небольшие неприятности”, - сказал Бразерхуд. “Чтобы быть с вами предельно честным, как я всегда бываю с людьми, он, кажется, временно исчез”.

Маленькое личико Сида напряглось. Его дыхание стало резким и учащенным. “ Тогда кто же его похитил? Ты? Он ведь не путался с парнями Маспола, не так ли?

- Кто такой Маспол? - спросил я.

“ Друг Рики. Он знал людей.

“Возможно, его сняли, возможно, он скрылся. Он играл в опасную игру с очень плохими иностранцами”.

“ Иностранцы, да? Что ж, у него были переговоры, не так ли?

“ Он работал под прикрытием. Для своей страны. И для меня.

“ Ну, тогда он маленький глупый засранец, ” сердито сказал Сид и, вытащив из кармана идеально выглаженный носовой платок, вытер лоснящееся лицо. “ У меня не хватает на него терпения. Мэг видела это. ‘Он станет плохим", - сказала она. ‘В этом мальчике есть коп, попомни мои слова. Он прирожденный травник. Рожден для этого”.

“Это было не травля, это был риск для его шеи”, - сказал Бразерхуд.

“Это ты так говоришь. Возможно, ты так думаешь. Что ж, ты ошибаешься. Этот мальчик никогда не был удовлетворен. Бог был недостаточно хорош для него. Спроси Мэг. Ты не можешь. Ее больше нет. Она была мудрой, Мэг. Она была женщиной, но в одном глазу у нее было больше здравого смысла, чем у нас с тобой и у половины мира вместе взятых. Я знаю, что он играл на обоих концах против середины. Мэг всегда говорила, что так и будет.

- Как он выглядел, когда пришел и увидел вас?

“ Здоровый. Все так делают. На его противных маленьких щеках появился румянец. Я всегда знаю, когда он чего-то хочет. Он очаровательный, как его отец. Я сказал: ‘Судя по твоему виду, тебе шло бы чуть больше траура’. Он и слышать об этом не хотел. ‘Это была прекрасная служба, Сид", - говорит он. ‘Тебе бы понравилось’. Ну, для начала, это было круто. ‘Они были набиты друг в друга, как сардины, и в церкви для них все равно не нашлось места’. ‘Самогон", - сказал я. ‘Они были на площади снаружи, они стояли в очереди дальше по улице, Сид. Там, должно быть, была тысяча человек. Если бы ирландцы взорвали бомбу, они лишили бы эту страну ее лучших мозгов. ‘ Филип был там? - Спросил я. ‘ Конечно, был. - Ну, я имею в виду, что он не мог быть таким, не так ли, иначе об этом написали бы в газетах и по телевизору. Ну, я полагаю, он мог уехать инкогнито. Мне говорили, что в наши дни они часто так делают, благодаря ирландцам. Когда-то у него был друг. Кенни Бойд. Его мама была леди. Рик поздоровался со своей тетей. Может быть, он пошел к молодому Кенни. Возможно.

Бразерхуд покачал головой.

“ Белинда? Она всегда была натуралкой, хотя он обманывал ее. Он мог пойти к Белинде в любое время.

Братство снова пожало ее.

“ Я имею в виду тысячу скорбящих, ” возразила Сид. - Кредиторов, если хотите. Не скорбящие. Ты не оплакиваешь Рика. Не совсем. Честно говоря, ты вздыхаешь с облегчением. Потом ты заглядываешь в свой кошелек и благодаришь старушку Мэг, что там еще немного осталось для тебя. Я не сказал этого Титчу. Это было бы неуместно.... Филип поехал? Ты что-нибудь слышала о том, что Филип уезжает?

“Это была ложь”, - сказал Бразерхуд.

Сид была шокирована. “Ах, это немного сложно, правда. Так говорят полицейские. Магнус обманывал меня, выражаясь таким образом, так же, как это делал его отец.

- Почему? - спросил бразерхуд.

Сид не расслышала.

“ Чего он хотел? ” спросил Бразерхуд. - Зачем ему понадобилось так утруждать себя, чтобы обмануть вас?

Сид переигрывал. Он нахмурился. Он поджал губы. Он вытер кончик своего коричневого носа. “Хотел правильно меня разглядеть, не так ли?” - сказал он слишком бодро. “Проводи меня. Я пойду поболтаю со стариной Сидом. Сделай ему приятное.’ О, мы всегда были друзьями. Большими друзьями. Довольно часто я был ему отцом. А Мэг была поистине невероятной матерью. ” Возможно, с возрастом он утратил искусство лжеца. Или, возможно, у него никогда этого не было. “Он просто хотел общения, вот и все. Комфорт, вот к чему все сводится. Я буду утешать тебя, ты - меня. Видите ли, он всегда любил Мэг. Даже когда она видела его насквозь. Преданный. Я так и скажу.

“ Кто такой Вентворт? - Спросил Бразерхуд.

Лицо Сида стало непроницаемым, как тюремная дверь. - Кто есть кто, старина?

“Вентворт”.

“ Нет. Нет, я так не думаю. Не думаю, что знаю Вентворта. Скорее место. А что, значит, Вентворт доставляет ему неприятности?

“ Сабина. Он когда-нибудь упоминал о какой-нибудь Сабине?

“ Это ведь скаковая лошадь, не так ли? Разве не было принцессы Сабины, которая претендовала на Золотой кубок в прошлом году?”

-Ктотакая Поппи?-спросиля

“ Вот. Магнус снова играет в "Красавчиков"? Имей в виду, он не был бы сыном своего отца, если бы не делал этого.

- Зачем он пришел сюда? - спросил я.

“ Я же говорил тебе. Утешение. Затем, повинуясь какому-то жестокому магнетизму, взгляд Сид скользнул к тому месту, где раньше стоял предмет мебели, прежде чем вернуться, слишком нагло, к Brotherhood.

- Ну что ж, - сказала Сид.

“Расскажи нам кое-что, ты не против?” попросил Бразерхуд. “Что было вон в том углу?”

-Где? -спросиля.

-Воттак.

-Ничего.

“ Мебель? Сувениры?

-Ничего.

- Вы продали что-нибудь из вещей вашей жены?

“ "У Мэг"? Я бы не продавал ничего из ”У Мэг", даже если бы умирал с голоду.

-Тогда из-за чего появились эти строки?

- Какие реплики?

“ Там, куда я показываю. В ковре. Кто их сделал?

“ Феи. Какое это имеет отношение к тебе?

- Какое это имеет отношение к Магнусу?

“ Ничего. Я же сказал тебе. Не повторяй. Меня это раздражает.

- Где это? - спросил я.

“ Исчез. Это ничего не значит. Это ничто.

Оставив Сида сидеть в кресле, Бразерхуд взбежал по узкой лестнице, перепрыгивая через две ступеньки за раз. Ванная была впереди. Он заглянул внутрь, затем прошел в главную спальню слева. Розовый диван с оборками занимал большую часть комнаты. Он заглянул под него, пощупал под подушками, заглянул под них. Он распахнул шкаф и отодвинул в сторону ряды пальто из верблюжьей шерсти и дорогих женских платьев. Ничего. Вторая спальня находилась через лестничную площадку, но в ней не было никакой тяжелой мебели размером два на два фута, только груды очень красивых чемоданов из белой кожи. Вернувшись на первый этаж, он осмотрел столовую и кухню, а из заднего окна - крошечный садик, выходящий на набережную. Ни хижины, ни гаража не было. Он вернулся в гостиную. Проходил еще один поезд. Он подождал, пока его звук стихнет, прежде чем заговорить. Сид подался вперед в своем кресле. Его руки были сложены на рукояти терновника, подбородок пассивно покоился на них.

“ А следы шин на твоей машине? - спросил бразерхуд. - Их тоже оставили феи?

Затем Сид заговорил. Его губы были плотно сжаты, и слова, казалось, причиняли ему боль. - Клянешься ли ты мне честью скаута, коппер, что это ради его страны?

-Да.

“Является ли то, что он сделал, во что я не верю и не хочу знать, непатриотичным или могло быть?”

“ Возможно. Самое важное для всех нас - найти его.

- И пусть ты сгниешь, если лжешь мне?

- И пусть я сгнию.

“ Ты поймешь, полицейский. Потому что я люблю этого парня, но я никогда не делал ничего плохого своей стране. Он пришел сюда, чтобы обмануть меня, это правда. Ему нужен был картотечный шкаф. Старый зеленый картотечный шкафчик Рик отдал мне на попечение, когда уезжал путешествовать. ‘Теперь, когда Рик мертв, ты можешь обнародовать его бумаги. Все в порядке, - говорит он. ‘Это законно. Они мои. Я его наследник, не так ли?”

- Какие документы? - спросил я.

“ Жизнь его отца. Все его долги. Можно сказать, его секреты. Рики всегда хранил их в этом специальном шкафу. То, что он был должен всем нам. Однажды он поймет, что все правильно, и мы больше никогда ни в чем не будем нуждаться. Сначала я сказала "нет". Я всегда говорила "нет", когда Рики был жив, и я не видела, что это что-то изменило. ‘ Он мертв, ’ сказал я. ‘ Оставь его в покое. Ни у кого не было лучшего друга, чем твой старый отец, и ты это знаешь, так что просто перестань задавать вопросы и живи своей собственной жизнью, - говорю я. В том шкафу есть кое-какие плохие вещи. Вентворт был одним из них. Я не знаю других названных вами имен. Может быть, они тоже там есть.

- Может, и так.

Он долго спорил, и в конце концов я сказала ‘Возьми это’. Если бы Мэг была здесь, он бы никогда не отобрал это у меня, законный наследник или нет, но ее больше нет. Я не могла отказать ему, это правда. Я никогда не могла, не больше, чем могла отказать его отцу. Он собирался написать книгу. Это мне тоже не нравилось. ‘Твой отец никогда не держался за книги, Тич", - сказал я. ‘Ты это знаешь. Он получил образование в университете мира’. Он не слушал. Он никогда не слушал, когда чего-то хотел. ‘Хорошо", - сказал я. ‘Возьми это. И, может быть, это избавит его от тебя. - Засунь это в машину и проваливай, - сказал я. - Я позову здоровяка из соседнего дома, он поможет тебе поднять это."Он не захотел. ‘Машина для этого не подходит", - говорит он. ‘Она едет не туда, куда едет шкаф’. ”Ладно, - говорю, - тогда оставь это здесь и заткнись".

- Он оставил здесь что-нибудь еще?

“Нет”.

- У него был с собой портфель?

- Черное платье в стиле воздушной феи со значком королевы и двумя замочными скважинами.

-Как долго он оставался здесь?

“ Достаточно долго, чтобы обмануть меня. Час, полчаса, откуда я знаю? Даже присесть не хотел. Не мог. Он все время ходил взад-вперед в своем черном галстуке, улыбаясь. Все время смотрел в окно. ‘Послушайте, ‘ сказал я, - тогда какой банк вы ограбили?" Я пойду и заберу свои деньги’. Раньше он смеялся над подобными шутками. Он не смеялся, но все время улыбался. Ну, похороны, они по-разному влияют на тебя, не так ли? Я все равно могла бы обойтись без его улыбки.

“ И после этого он ушел. Со шкафом?

“ Конечно, нет. Он прислал грузовик, не так ли?

“Конечно, он это сделал”, - сказал бразерхуд, проклиная себя за свою глупость.

Он сидел рядом с Сидом и поставил свой бокал с виски рядом с бокалом Сида на индийский столик из кованой меди, который Сид полировал до тех пор, пока он не засиял, как восточное солнце. Сид говорил очень неохотно, и голос у него почти сел.

- Сколько? - спросил я.

“Два парня”.

- Вы угостили их чашкой чая?

- Конечно, знал.

-Видишь их грузовик?

“ Конечно, знал. Я присматривал за ними, не так ли? Здесь это главное развлечение - ездить на грузовике”.

- Что это была за фирма?

“ Я не знаю. На нем не было надписи, не так ли? Это был обычный грузовик. Больше похоже на наемный.

-Какогоцвета?

“Зеленый”.

- Нанят у кого?

- Откуда мне знать? - спросил я.

- Вы что-нибудь подписали?

“ Я? Ты чокнутый. Они выпили чаю, загрузились и свалили.

- Куда они его везли? - спросил я.

- Это было на складе, не так ли?

-Где находится склад? - спросил я.

“Кентербери”.

- Ты уверен? - спросил я

“ Конечно, я уверен. Кентербери. Посылка для Кентербери. Потом они пожаловались на вес. Они всегда так делают, они думают, что от этого у них усиливается водянка ”.

- Они сказали “посылка для Пима”?

“ Кентербери. Я же говорил тебе.

- У них вообще было название?

“Лемон. Позвони в "Лемон", получи посылку для Кентербери. Я Лемон. Ответ - Лемон”.

- Вы видели номер грузовика? - спросил я.

“О да. Записал. Я имею в виду, что это мое хобби - номера грузовиков”.

Бразерхуд выдавил из себя улыбку. “Ну, ты можешь хотя бы вспомнить, какой марки грузовик это мог быть?” он спросил. - Отличительные знаки и все такое прочее?

Это был достаточно безобидный вопрос, заданный без вреда. Сам Бразерхуд этого не ожидал. Это был тот вопрос, который, будучи незаданным, оставляет пробел, но заданный не приносит никаких дивидендов: часть необходимого багажа профессии следователя. И все же это было последнее, что Братство задало Сиду в тот умирающий осенний вечер, и, по сути, это был последний в его коротких, но отчаянных поисках Магнуса Пима, потому что после него у него были только ответы, которые его волновали. Однако Сид наотрез отказался обращаться к нему. Он начал было говорить, но потом передумал и с тихим хлопком захлопнул рот. Его подбородок оторвался от рук, голова приподнялась, затем постепенно все его маленькое тело тоже поднялось, болезненно, но строго, со стула, как будто далекий звук горна вызвал его на последний парад. Его спина выгнулась дугой, он прижимал палку к боку.

“Я не хочу, чтобы этот парень сидел в тюрьме”, - сказал он хриплым голосом. “Ты меня слышишь? И я не собираюсь помогать тебе сажать его туда. Его отец сидел в тюрьме. Я сидел в тюрьме. И я не хочу, чтобы мальчик был там. Меня это беспокоит. Ничего личного, коп, но в путь.


Все кончено, спокойно подумал Бразерхуд, оглядывая переполненный стол для совещаний в номере Браммела на пятом этаже. Это мой последний пир с вами. Я выйду из этой двери шестидесятилетним сыном егеря. Дюжина пар рук лежали под светом лампы, как трупы, ожидающие опознания. Слева от него томились сшитые на заказ камвольные рукава представителя Министерства иностранных дел по фамилии Дорни. На его золотых запонках красовались геральдические львы. За Дорни покоились неиспорченные кончики пальцев его мастера Браммела, чья наследственность из среднего Суррея не нуждалась в рекламе. За Бо сидел Маунтджой из Кабинета министров. Затем остальные. В настроении растущего отчуждения Братству было трудно передать голоса рукам. Не то чтобы это имело какое-то значение, потому что сегодня вечером они были одним голосом и одной мертвой рукой. "Это корпоративное тело, - подумал он, - которое, как я когда-то считал, больше, чем сумма его частей". За свою жизнь я был свидетелем рождения реактивного самолета, атомной бомбы и компьютера, а также упадка британских институтов. Нам нечего убирать, кроме самих себя. В затхлом полуночном воздухе пахло разложением. Найджел читал свидетельство о смерти.

Они ждали у дома Ламсденов до шести двенадцати, затем позвонили туда из телефонной будки дальше по дороге. Миссис Ламсден ответила, что она и ее горничная в данный момент ищут миссис Пим. Мэри вышла прогуляться в сад за домом и не вернулась. Ее не было больше часа. Сад был пуст. Сам Ламсден находился в Резиденции. Очевидно, он был нужен послу.

“Я надеюсь, что никто не попытается обвинить в этом Ламсденов”, - сказал Дорни.

- Уверен, что нет, - сказал Бо.

“ Она никому не оставила ни записки, ни слова, - продолжил Найджел. “ Весь день она была чем-то занята, но это естественно. Мы проверили авиакомпании и выяснили, что у нее забронирован билет в Лондон на завтрашнее утро рейсом British Airways класса flight club. Она назвала свой адрес: отель ”Империал" в Вене.

“Сегодняшние”, - поправил кто-то, и Бразерхуд увидел, как золотые часы Найджела резко повернулись в его сторону.

“ Тогда утренним рейсом, ” раздраженно согласился Найджел. “Когда мы проверили "Империал", ее не было в ее номере, а когда мы позвонили в аэропорт во второй раз, то установили, что она заняла запасное место на последнем рейсе "Люфтганзы" во Франкфурт. К сожалению, мы получили эту информацию только после того, как франкфуртский рейс приземлился в пункте назначения ”.

Она обвела тебя вокруг пальца, подумал Бразерхуд с удовлетворением, граничащим с гордостью. Она хорошая девочка и знает правила игры.

“Разве не жаль, что вы не узнали о Франкфурте в первый раз, когда приехали в аэропорт?” - смело спросил неверующий с другого конца стола.

“ Конечно, жаль, ” отрезал Найджел. “Но если бы вы слушали чуть внимательнее, я думаю, вы бы услышали, как я сказал, что она заняла место для ожидания. Таким образом, официальный список рейсов с ее именем не был полным буквально до того момента, когда самолет взлетел ”.

“Все равно звучит немного запутанно”, - сказал Маунтджой. “А как насчет неофициального списка рейсов?”

Нет, подумало Братство. Это не путаница. Чтобы создать путаницу, сначала нужно навести порядок. Это инерция, это нормальность. То, что когда—то было отличной службой, превратилось в неподвижный гибрид - наполовину бюрократ, наполовину флибустьер, использующий аргументы одного для опровержения другого.

“Так где же она?” - спросил кто-то.

“ Мы не знаем, ” удовлетворенно сказал Найджел. “И если не просить немцев — и, кстати, конечно, американцев — обыскать каждый отель во Франкфурте, что кажется, мягко говоря, маловероятным, я не вижу, что еще мы можем сделать. Или могли бы сделать. Откровенно говоря.

- Джек? - переспросил Браммел.

Братство услышало, как более старая версия его собственного голоса исчезает в темноте. “Бог знает”, - сказал он. - Наверное, уже сидит на заднице в Праге.

Снова Найджел. - Насколько всем известно, она не сделала ничего плохого. Мы не можем держать ее в плену против ее воли, ты же знаешь. Она свободная гражданка. Если ее сын захочет присоединиться к ней там на следующей неделе, с этим мы тоже ничего не сможем поделать ”.

Маунтджой высказал предыдущее беспокойство. “Я действительно думаю, что перехват телефонного разговора из американского посольства является довольно необычным. Эта женщина Ледерер, сидящая в Вене, кричала своему мужу в Лондон о двух людях, обменивающихся посланиями в церкви. Она говорила о нашей церкви. Мэри была там. Разве мы не могли сделать из этого несколько выводов?”

Найджел получил ответ Пэта: “Боюсь, только спустя много времени после этого события. Вполне понятно, что расшифровщики не увидели ничего драматичного в перехваченном сообщении и передали его нам через двадцать четыре часа после того, как состоялся телефонный разговор. Информация, которая бы насторожила нас, а именно, что Мэри, возможно видели выходящей из конспиративной квартиры в Чехии, где ранее проживал этот человек, Петц и так далее, — следовательно, дошла до нас до перехвата. Вряд ли вы можете винить нас за то, что мы не поставили телегу впереди лошади, не так ли?

Казалось, никто не знал, смогут они это сделать или нет.

Маунтджой сказал, что пришло время осмотреть окрестности. Дорни сказал, что они действительно должны решить, стоит ли вызывать полицию и распространять фотографию Пима, и будь они прокляты. При этих словах Браммел резко ожил.

“Если мы сделаем это, то можем с таким же успехом поднять ставни”, - сказал он. “Мы почти на месте. У нас так тепло, правда, Джек?

“Боюсь, что это не так”, - сказал Бразерхуд.

-Но, конечно, это так!

“ Это предположения. И все же. Нам нужен мебельный фургон. Это тоже будет непростая работа. У него будут подержанные дома на полпути. Полиция знает, как делать такие вещи. У нас нет шансов. Он использует имя Кентербери. Или мы думаем, что это так. Это потому, что в прошлом все его рабочие названия были местами — у него нервный тик из-за этого. Полковник Манчестер, мистер Халл, мистер Галворт. С другой стороны, они могли просто перевезти кабинет в Кентербери, а Кентербери - это то место, где он находится. Или они перевезли его в Кентербери, а Кентербери - это то место, где его нет. Нам нужна площадь у моря и дом с женщиной, которую он, очевидно, любит. Она не в Шотландии или Уэльсе, потому что он говорит, что она там. Мы не в состоянии прочесать каждый приморский городок в Соединенном Королевстве. Полиция в состоянии ”.

“Он сумасшедший”, - сказал призрак.

“Да, он сумасшедший. Он предавал нас более тридцати лет, и до сих пор мы не смогли подтвердить его. Наша ошибка. Так что мы вполне можем согласиться с тем, что он довольно прилично демонстрирует свое здравомыслие, когда ему это нужно, и что его мастерство чертовски хорошо. Есть ли кто-нибудь ближе к нему, чем я?

Дверь открылась и закрылась. Кейт стояла перед ними с охапкой папок в красную полоску. Она была бледна и держалась очень уверенно, как лунатик. Она положила по папке перед каждым гостем.

“Это только что пришло из Sig. Int.”, - сказала она, обращаясь только к Бо. “Они использовали буккод "Simplicissimus" во всех чешских передачах. Результаты положительные”.


В семь часов утра лондонские улицы были пусты, но Братство маршировало по ним так, словно их было полно, держа прямую спину среди колеблющихся и слабаков, держась уверенно в толпе. Одинокий полицейский пожелал ему доброго утра. "Братство" - это тот тип людей, с которыми полицейские здороваются. "Спасибо вам, офицер", - подумал он, шагая еще более целеустремленно. Вы только что улыбнулись человеку, который подружился с завтрашним новым предателем — человеку, который отбивался от критики в его адрес до тех пор, пока дело не стало неопровержимым, а затем отбивался от его апологетов, когда оно стало неопровержимым. Почему я начинаю понимать его? он удивлялся собственной терпимости. Почему в моем сердце, если не в моем интеллекте, шевелится сочувствие к человеку, который всю свою жизнь сводил на нет мои успехи? За то, что я заставила его сделать, он заставил меня заплатить.

Ты сам во всем виноват, сказала Белинда. Тогда почему же, как и с его болтающейся рукой в тот момент, когда ее разорвало на куски, он до сих пор не почувствовал боли?

Он в Праге, подумал он. Игра в погоню за мячом последних нескольких дней была танцем чешских фанатов, чтобы сбить нас с толку, пока они тайком переправляли его в безопасное место. Мэри никогда бы не пошла туда, если бы Магнус не опередил ее. Мэри никогда бы туда не пошла, и точка.

А она бы? Разве нет? Он не знал и не поверил бы никому, кто сказал бы, что знает. Оставить Плюш и всю ее англичанку позади? Теперь из-за Магнуса?

Она бы никогда этого не сделала.

Она сделает это ради Магнуса.

Том будет для нее на первом месте.

Она останется.

Она возьмет Тома с собой.

Мне нужна женщина.

Круглосуточное кафе находилось на углу Хаф-Мун-стрит, и в другое раннее утро Бразерхуд, возможно, остановился бы там и позволил усталым шлюхам возиться с его собакой, а Бразерхуд в ответ поднял бы шум вокруг шлюх, угостил их кофе и поболтал с ними, потому что ему нравились их мастерство, их мужество, их смесь человеческой хитрости и глупости. Но его собака была мертва, и на какое-то время его чувство юмора исчезло. Он отпер дверь и направился к буфету, где стояла водка. Он налил себе половину теплого бокала и залпом выпил. Он наполнил ванну, включил транзисторный радиоприемник и отнес его в ванную. В новостях повсюду сообщали о катастрофах, но ни одна пара британских дипломатов не появлялась в Праге. "Если чехи хотят подать сигнал, они сделают это в полдень, чтобы успеть к вечернему телевидению и завтрашним газетам", - подумал он. Он начал бриться. Зазвонил телефон. Это Найджел говорит, что мы нашли его, он все время был в своем клубе. Дежурный офицер сообщает, что Министерство иностранных дел Праги объявило в полдень пресс-конференцию для иностранных корреспондентов. Это Стегги, он говорит, что ему нравятся сильные мужчины.

Он выключил радио, голышом прошел в гостиную, схватил трубку, сказал “Да?” и услышал писк, потом ничего. Он сжал губы, предупреждая себя не говорить. Он молился. Он определенно молился. Говори, он молился. Скажи что-нибудь. Затем он услышал это: три коротких удара монеткой или пилочкой для ногтей по барабану мундштука: Пражские процедуры. Оглядевшись в поисках чего-нибудь металлического, он увидел на письменном столе свою авторучку и ухитрился схватить ее, не выпуская из рук телефона. Он постучал один раз в ответ: Я вас слышу. Еще два стука, затем снова три. Оставайтесь на месте, гласило сообщение. У меня есть для вас информация. Он четыре раза постучал ручкой по трубке и услышал два ответа, прежде чем абонент повесил трубку. Он провел пальцами по своим коротким волосам. Он отнес свою водку на стол и сел, закрыв лицо руками. "Оставайтесь в живых", - молился он. "Это сети". "Это Пим все исправляет". "Будьте умнее". Я здесь, если это то, о чем ты спрашиваешь. Я здесь и жду твоего следующего сигнала. Не звони больше, пока не будешь готов.

Телефон заверещал во второй раз. Он поднял трубку, но это был всего лишь Найджел. Описание и фотография Пима были направлены во все полицейские участки страны, сказал он. Фирма переключилась только на оперативные телефонные линии. Бо приказал отключить линии в Уайтхолле. Представители прессы уже ломились в двери. Почему он разговаривает со мной? Братство недоумевало. Ему одиноко или он дает мне шанс сказать, что у меня только что был забавный телефонный звонок от Джо, использующего пражские процедуры? Это забавный звонок, решил он.

“Мне только что позвонил какой-то шутник с чешским позывным”, - сказал он. “Я дал ему сигнал говорить, но он не захотел. Один Бог знает, из-за чего это было”.

“ Что ж, если что-нибудь поступит, немедленно сообщите нам. Используйте оперативную линию.

“Так ты сказал”, - сказал Бразерхуд.

Снова жду. Думаю о каждом Джо, который когда-либо проходил через бесплодную землю. Не торопись. Двигайся осторожно и уверенно. Не паникуй. Не убегай. Не торопись. Выбери телефонную будку. Он услышал стук в дверь. Это какой-то чертов лоточник. Кейт приняла передозировку. Это тот глупый арабский мальчишка, который живет внизу и всегда думает, что из моей ванной на него течет. Он накинул халат, открыл дверь и увидел Мэри. Он втащил ее внутрь и захлопнул дверь. Что овладело им после этого, он не знал. Облегчение или ярость, раскаяние или негодование. Он дал ей пощечину один раз, потом еще раз и в ясный день затащил бы ее прямо в постель.

- Недалеко от Эксетера есть местечко под названием Фарли Эббот, - сказала она.

- И что из этого? - спросил я.

- Магнус сказал ему, что поселит свою мать в доме у моря в Девоне.

- Кому рассказала?

- Поппи. Его чешский контролер. Они вместе учились в Берне. Он думает, что Магнус собирается покончить с собой. Внезапно я понял. Это то, что находится в сейфе с секретами. Станционный пистолет. Не так ли?

- Откуда вы знаете, что это Фарли Эббот?

“ Он говорил о своей матери в Девоне. У него нет никакой чертовой матери. Его единственное место в Девоне - Фарли Эббот. ‘Когда я был в Девоне", - говорил он. ‘Давай поедем в Девон на каникулы’. Это всегда был Фарли Эббот. Мы так и не поехали, и он перестал говорить об этом. Рик водил его туда из школы. Они устраивали пикники и катались на велосипеде по пляжу. Это одно из его идеальных мест. Он там с женщиной. Я знаю, что это так.

OceanofPDF.com


15

Тыможешь себе представить, Том, с каким ликованием в своем юном сердце блестящий офицер разведки и любовник отпраздновал завершение двухлетнего преданного служения флагу в далекой Австрии и приступил к возвращению в гражданскую Англию. Его прощание с Сабиной оказалось не таким душераздирающим, как он опасался, потому что по мере приближения дня она изображала славянское безразличие к его отъезду.

“ Я буду счастливой женщиной, Магнус. Твои жены-англичанки не будут делать мне кислые лица. Я буду экономистом и свободной женщиной, а не куртизанкой легкомысленного солдата”. Никто никогда раньше не называл Пима легкомысленным. Она даже взяла отпуск раньше него, чтобы предотвратить агонию расставания. "Она храбрая", - сказал себе Пим. Его прощание с Акселем, хотя его и преследовали слухи о новых чистках, было таким же насыщенным.

“Сэр Магнус, что бы со мной ни случилось, мы вместе проделали огромную работу”, - сказал он, когда в вечернем свете они встретились лицом к лицу возле сарая, который стал вторым домом Пима. - Никогда не забывай, что ты должен мне двести долларов.

- Я никогда этого не сделаю, - сказал Пим.

Он начал долгий путь обратно к джипу сержанта Кауфманна. Он обернулся, чтобы помахать рукой, но Аксель уже исчез в лесу.

Двести долларов были напоминанием об их растущей близости в последние месяцы их отношений.

“Мой отец снова требует у меня денег”, - сказал Пим однажды вечером, когда они фотографировали кодовую книжку, которую он позаимствовал в крикетном шкафчике Membury's. “Бирманская полиция предлагает арестовать его”.

“Тогда отправь это ему”, - ответил Аксель, перематывая пленку в своем фотоаппарате. Он сунул пленку в карман и вставил новую. “Сколько он хочет?”

“ Что бы это ни было, у меня этого нет. Я младший офицер с тринадцатью шиллингами в день, а не миллионер.

Аксель, казалось, больше не проявлял интереса, и вместо этого они обратились к сержанту Павлу. Аксель сказал, что пришло время инсценировать новый кризис в жизни Павла.

“Но у него был кризис только в прошлом месяце”, - возразил Пим. “Жена выгнала его из квартиры за пьянства, и нам пришлось помочь ему снова купить квартиру”.

“Нам нужен кризис”, - твердо повторил Аксель. “Вена начинает воспринимать его как должное, и меня не волнует тон их последующих вопросов”.

Пим нашел Мембери сидящим за своим столом. Послеполуденное солнце освещало одну сторону его дружелюбной головы, пока он читал книгу о рыбах.

“Боюсь, Гринсливз хочет премию в двести долларов наличными”, - сказал он.

“Но, мой дорогой, мы уже заплатили ему кучу денег в этом месяце! На что, черт возьми, ему двести долларов?”

“Он должен купить своей дочери аборт. Врач берет только доллары США, и это становится срочным”.

“ Но ребенку всего четырнадцать. Кто этот мужчина? Они должны бросить его в тюрьму.

- Это тот русский капитан из штаба.

“ Свинья. Законченная свинья.

“ Знаешь, Павел тоже католик, ” напомнил ему Пим. “ Не очень хороший, согласен. Но и ему это нелегко”.

Следующим вечером Пим отсчитал двести долларов на столе в сарае. Аксель бросил их ему обратно.

“Для твоего отца”, - сказал он. “Даю тебе взаймы”.

“Я не могу этого сделать. Это операционные фонды”.

“ Больше нет. Они принадлежат сержанту Павлу. Пим так и не забрал деньги. “И сержант Павел одалживает их тебе как твоему другу”, - сказал Аксель, вырывая лист бумаги из своего блокнота. “Вот, выпиши мне долговую расписку, подпиши ее, и однажды я заставлю тебя вернуть ее”.

Пим уехал с добрым сердцем, уверенный, что Грац и все его обязанности, как и Берн, прекратят свое существование в тот момент, когда он въедет в первый туннель.

Сложив оружие на складе Разведывательного корпуса в Сассексе, офицер по демобилизации вручил Пиму следующее ЧАСТНОЕ И КОНФИДЕНЦИАЛЬНОЕ письмо:

Правительственная исследовательская группа за рубежом

Почтовый ящик 777

Министерство иностранных дел

Лондон, Южная Каролина


Дорогой Пим,

Общие друзья в Австрии сообщили мне ваше имя как человека, который может быть заинтересован в долгосрочной работе. Если это так, не могли бы вы пообедать со мной в Клубе путешественников для неформальной беседы в пятницу, девятнадцатого, в 12:45?

(Подпись) Сэр Олвин Лейт, К.М.Н.

Несколько дней загадочная брезгливость удерживала Пима от ответа. Мне нужны новые горизонты, сказал он себе. Они хорошие люди, но ограниченные. Однажды утром, почувствовав прилив сил, он написал, что сожалеет о том, что подумывает о карьере в Церкви.


“Всегда есть Шелл, Магнус”, - сказала мать Белинды, которая принимала будущее Пима очень близко к сердцу. - У Белинды есть дядя в Шелле, не так ли, дорогая?

- Он хочет сделать что-нибудь стоящее, мамочка, - сказала Белинда, топнув ногой так, что задребезжал стол для завтрака.

“Пора бы кому-нибудь это сделать”, - сказал отец Белинды из-за своего Телеграфа, и по какой-то причине нашел это очень забавным и продолжал смеяться сквозь оскаленные зубы, пока Белинда в ярости выбегала в сад.

Более интересным претендентом на услуги Пима был Кеннет Сефтон Бойд, который получил наследство и предлагал им с Пимом открыть ночной клуб. Скрыв эту информацию от Белинды, у которой были виды на ночные клубы и Сефтон Бойдс, Пим попросил о встрече в своей старой школе и отправился в семейное поместье в Шотландии, где Джемайма встретила его на вокзале. Она сидела за рулем того самого "Лендровера", из которого сердито смотрела на него, когда они были детьми. Она была еще красивее, чем когда-либо.

- Как тебе Австрия? - спросила она, когда они весело тряслись по пурпурному нагорью к чудовищному викторианскому замку.

- Супер, - сказал Пим.

- Ты все время боксировал и играл в регби?

- Ну, на самом деле, не все время, - признался Пим.

Джемайма бросила на него взгляд, полный затяжного интереса.

Сефтон Бойды жили без родителей. Неодобрительный слуга подал им ужин. Потом они играли в нарды, пока Джемайма не устала. Спальня Пима была большой, как футбольное поле, и такой же холодной. Спал он чутко, но проснулся, не шевелясь, и увидел, как в темноте, подобно светлячку, метнулась красная искра. Искра опустилась и исчезла. К нему приближалась бледная фигура. Он почувствовал запах сигарет и зубной пасты и почувствовал, как обнаженное тело Джемаймы мягко прижалось к нему, а губы Джемаймы нашли его собственные.

“ Ты не будешь возражать, если мы выставим тебя в пятницу? - спросила Джемайма, пока все трое завтракали в постели с подноса, принесенного Сефтоном Бойдом. - Только к нам на выходные приезжает Марк.

- Кто такой Марк? - спросил Пим.

“ Ну, вообще-то я собираюсь вроде как выйти за него замуж, ” сказала Джемайма. “Я бы вышла замуж за Кеннета, если бы могла, но он такой общепринятый в этих вещах”.


Отказавшись от женщин, Пим написал в Британский совет, предлагая распространять культуру среди первобытных народов, и своему старому хозяину Уиллоу, прося должности преподавателя немецкого языка. “Я очень скучаю по школьной дисциплине и испытываю к ней глубокую привязанность с тех пор, как мой отец не оплатил мое обучение”. Он написал Мерго, записываясь на длительный ретрит, хотя у него хватило благоразумия не указывать даты. Он написал католикам с Фарм-стрит с просьбой продолжить обучение, которое он начал в Граце. Он написал письма в английскую школу в Женеве и американскую школу в Гейдельберге, а также в Би-би-си, все в духе самоотрицания. Он написал в Inns of Court о возможностях изучения права. Когда он таким образом окружил себя множеством вариантов выбора, он заполнил огромную анкету, подробно описывающую его блестящую жизнь до настоящего времени, и проследовал за ней в Оксфордскую комиссию по назначениям в поисках большего. Утро было солнечным; его старый университетский город ослепил его беззаботными воспоминаниями о днях, когда он был коммунистическим информатором. Его собеседник был эксцентричным, если не откровенно чудаковатым. Он сдвинул очки на кончик носа. Он заправил их в свои седеющие локоны, как женоподобный автогонщик. Он угостил Пима шерри и положил руку ему на зад, чтобы подтолкнуть к длинному окну, выходившему на ряд муниципальных домов.

“Как насчет жизни в грязной индустрии?” предложил он.

“Промышленность была бы прекрасна”, - сказал Пим.

“ Нет, если только тебе не нравится есть с командой. Тебе нравится есть с командой?

- На самом деле я не очень-то придерживаюсь классовых взглядов, сэр.

“ Как очаровательно. И тебе нравится, когда у тебя жир по локти?

Пим сказал, что, вообще-то, он тоже не возражает против смазки, но к тому времени его подвели ко второму окну, которое выходило на шпили и лужайку.

“ Я работаю простым библиотекарем в Британском музее и что-то вроде третьего помощника клерка в Палате общин, которая является пролетарской версией Палаты лордов. У меня есть кое-что интересное в Кении, Малайе и Судане. В Индии я ничего не могу вам сделать, у меня это отняли. Вам нравится заграница или вы ее ненавидите?”

Пим сказал, что за границей было супер, он учился в университете в Берне. Его собеседник был озадачен. - Я думал, ты учился здесь в университете.

- И здесь тоже, - сказал Пим.

“ А. Теперь тебе нравится опасность?

- Вообще-то, мне это нравится.

“ Бедный мальчик. Не говори все время ‘на самом деле’. И будете ли вы беспрекословно преданы тому, у кого хватит безрассудства нанять вас?

- Я так и сделаю.

“Будете ли вы обожать свою страну правильно или неправильно, да поможет вам Бог и партия Тори?”

- Я сделаю это снова, - сказал Пим, смеясь.

- Вы тоже верите, что родиться британцем - значит родиться победителем в великой лотерее жизни?

- Ну, да, честно говоря, и это тоже.

“Тогда стань шпионом”, - предложил его собеседник, достал из своего стола еще один бланк заявления и протянул его Пиму. “Джек Братство посылает свою любовь, и говорит, Почему на земле ты не был в контакте с ним, и почему ты не хочешь пообедать со своей хороший рекрутер?”

Я мог бы написать для тебя, Том, целое эссе о сладострастных удовольствиях от собеседования. Из всех искусств аффилиации, которыми Пим овладел и над которыми совершенствовался на протяжении всей своей жизни, собеседование должно стоять на первом месте. В те дни у нас не было офисных трик-велогонщиков, как любит называть их твой дядя Джек. У нас не было никого, кто сам не был бы гражданином тайного мира, наделенным безграничной невинностью привилегий. Самым близким к жизненному опыту для них была война, и они рассматривали мир как ее продолжение другими средствами. И все же с точки зрения мира за пределами их головы они вели такие непроверенные жизни, такие детские и нежные в своей простоте, такие внутренние в своих связях, что им требовались эшелоны людей, чтобы достучаться до общества, которое, как они искренне верили, они защищали. Пим сидел перед ними, спокойный, задумчивый, решительный, скромный. Пим придавал своим чертам одну форму за другой, то выражая почтение, то благоговейный трепет, рвение, страстную искренность или духовное расположение духа. Он изобразил приятное удивление, когда услышал, что его наставники высокого мнения о нем, и суровую гордость, узнав, что в армии его тоже любят. Он скромно возражал или скромно хвастался. Он отсеивал полуверующих от верующих и не успокоился до тех пор, пока не превратил их группу в пожизненное оплачиваемое членство в клубе болельщиков Пима.

“ А теперь расскажи нам о своем отце, хорошо, Пим? - попросил мужчина с обвислыми усами, неприятно напоминающими усы Акселя. “По-моему, звучит несколько колоритно”.

Пим печально улыбнулся, почувствовав настроение. Пим слегка поколебался, прежде чем собраться с силами.

“Боюсь, иногда он немного чересчур колоритен, сэр”, - сказал он под взрыв мужского смеха. “Честно говоря, я нечасто вижусь с ним. Мы все еще друзья, но я предпочитаю держаться от него подальше. Вообще-то, я должен.”

“Да. Ну, я не думаю, что мы можем считать вас ответственным за грехи вашего старика, не так ли?” - снисходительно сказал тот же самый собеседник. - Мы берем интервью у тебя, а не у твоего папы.

Как много они знали о Рике и заботились о нем? Даже сегодня я могу только догадываться, поскольку этот вопрос больше никогда не поднимался, и я уверен, что каким-либо формальным образом он был забыт в течение нескольких дней после принятия Пима. В конце концов, английские джентльмены дискриминируют друг друга не по процентному признаку, а только по происхождению. Время от времени они, должно быть, читали об одном из наиболее зловещих крахов Рика и, возможно, позволяли себе довольную улыбку. Кое-где, по-видимому, слухи доходили до них благодаря их коммерческим контактам. Но я подозреваю, что Рик был ценным сотрудником. Здоровая криминальная жилка в прошлом молодого шпиона никогда не причиняла ему вреда, рассуждали они. “Я вырос в суровой школе”, - говорили они друг другу. “Мог бы быть полезен”.

Последний вопрос интервью и ответ Пима навсегда отдаются эхом в моей голове. Это сказал военный в твидовом костюме.

“ Послушай-ка, юный Пим, ” потребовал он, вскинув буколическую голову. - Ты, в некотором роде, любитель Чехии. Немного говорите на их языке, знаете их людей. Что вы скажете об этих чистках и арестах, которые они там проводят? Вас это беспокоит?”

“Я думаю, что чистки довольно ужасны, сэр. Но их следовало ожидать, - сказал Пим, устремив свой серьезный взгляд на далекую, недостижимую звезду.

-Почему ожидаемо? - потребовал военный, как ни в чем не бывало.

“Это прогнившая система. Она основана на трайбализме. Она может выжить только путем угнетения”.

“ Да, да. Согласен. Так что бы ты сделал по этому поводу —сделал?

- В каком качестве, сэр?

“ Как один из нас, ты дурак. Офицер этой службы. Любой может говорить. Мы хотим”.

Пиму не нужно было думать. Его патентованная искренность уже говорила за него.

“ Я бы сыграл в их игру, сэр. Я бы настроил их против самих себя. Распространял слухи, ложные обвинения, подозрения. Я бы позволил собаке есть собаку”.

“ Вы хотите сказать, что не возражали бы, если бы невинных парней бросала в тюрьму их собственная полиция? Вы немного резковаты, не так ли? Немного аморально?”

“ Нет, если это сокращает срок службы системы. Нет, сэр, я так не думаю. И, боюсь, я тоже не уверен в невиновности этих ваших людей.

В жизни, говорит Пруст, мы в конечном итоге занимаемся тем, что у нас получается лучше всего. Я никогда не узнаю, что Пим мог бы сделать лучше. Он принял предложение Фирмы. Он открыл свою "Таймс" и с такой же отрешенностью прочитал о своей помолвке с Белиндой. "Значит, обо мне позаботились", - подумал он. Теперь, когда Фирма получит одну половину меня, а Белинда - другую, я больше никогда ни в чем не буду нуждаться.


Обрати свой взор на первую великолепную свадьбу Пима, Том. Это происходит в основном без его участия, в последние месяцы его обучения, в перерыве между "тихим убийством" и трехдневным семинаром "Познай своего врага", который ведет энергичный молодой преподаватель из Лондонской школы экономики. Представьте, как Пим наслаждается этой невероятной подготовкой к своему женатому положению. Самое интересное в этом. Раскручивающаяся нереальность! Он преследовал призрак Бьюкена по вересковым пустошам Аргайла. Он плавал на резиновых лодках, совершал ночные высадки на песчаные берега, а в штабе побежденного врага его ждал горячий шоколад. Он выпадал из самолетов, макал в секретные чернила, выучил азбуку Морзе и выпускал скатологические радиосигналы в бодрящий шотландский воздух. Он наблюдал, как в сотне футов над ним в темноте пронесся аэроплан "Москито", сбрасывая коробку с валунами вместо настоящих припасов. Он играл в тайные игры с лисами и гусями на улицах Эдинбурга, фотографировал невинных граждан без их ведома, стрелял боевыми патронами по всплывающим мишеням в имитированных гостиных и вонзал свой кинжал в живот раскачивающегося мешка с песком, и все это ради Англии и короля Гарри. В периоды затишья его отправляли в благородный Бат, чтобы он усовершенствовал свой чешский язык у ног пожилой дамы по имени фрау Коль, которая живет в роскошном доме в форме полумесяца. За чаем с кексами фрау Коль показывает ему альбомы своего детства в Карлсбаде, ныне называемом Карловыми Варами.

“Но вы же очень хорошо знаете Карловы Вары, мистер Сандерстед!” - восклицает она, когда Пим хвастается своими знаниями. “Вы были там, да?”

“Нет”, - говорит Пим. “Но у меня есть друг, у которого есть”.

Затем возвращается в базовый лагерь где-нибудь в Шотландии, чтобы возобновить красную нить насилия, которая была вплетена во все новое, чему он учится. Это насилие касается не только тела. Это надругательство над правдой, дружбой и, если потребуется, честью в интересах Матери-Англии. Мы - парни, которые делают грязную работу, чтобы более чистые души могли спать по ночам в своих постелях. Пим, конечно, уже слышал эти аргументы раньше от Майклов, но теперь он должен услышать их снова, от своих новых работодателей, которые совершают паломничества из Лондона, чтобы предупредить необрезанную молодежь о коварных иностранцах, с которыми им однажды придется столкнуться. Ты помнишь свой собственный визит, Джек? Это был торжественный вечер, незадолго до Рождества: великое Братство приближается! Со стропил у нас свисали серпантины. Вы сидели за столом режиссерского штаба в превосходной столовой, в то время как мы, молодежь, вытягивали шеи, чтобы мельком увидеть одного из величайших игроков этой Игры. После ужина мы собрались вокруг вас полукругом, потягивая наш субсидированный портвейн, и вы рассказывали нам сказки о безрассудстве, пока мы не отправились спать и не стали мечтать быть похожими на вас — хотя, увы, у нас никогда по-настоящему не будет вашей прекрасной войны, даже если это было то, к чему мы репетировали. Ты помнишь, как утром, перед уходом, ты позвонил Пиму, когда он брился, и поздравил его с чертовски хорошим выступлением?

“Ты тоже женишься на хорошей девушке”, - сказал ты.

- О, вы знаете ее, сэр? - спросил Пим.

“Просто хорошие отчеты”, - самодовольно сказал ты.

Затем ты ушел, уверенный, что бросил еще щепотку звездной пыли в глаза Пима. Что у тебя и получилось, Джек. У тебя получилось. За исключением того, что то, что происходит с Пимом, имеет свойство падать, и он был раздосадован, обнаружив, что его предстоящий брак получил одобрение Фирмы, в то время как она все еще ждала его.

- Так чем же именно ты зарабатываешь на жизнь, старина? Не совсем понимаю”, - уже не в первый раз спросил отец Белинды во время обсуждения, кого пригласить.

“Это лингафонный кабинет, спонсируемый правительством, сэр”, - сказал Пим в соответствии с краткими рекомендациями Фирмы на обложке. “Мы осуществляем обмен учеными из разных стран и организуем для них курсы”.

“По-моему, это больше похоже на Секретную службу”, - сказал отец Белинды со своим странным надтреснутым смехом, от которого всегда казалось, что он знает слишком много.

С другой стороны, своей будущей супруге Пим рассказал все, что знал о своей работе, и даже больше. Он показал ей, как он может сломать ей трахею одним ударом и легко выколоть ей глаза двумя пальцами. И как она может раздробить маленькие косточки в чьей-нибудь ноге, если они будут раздражать ее под столом. Он рассказал ей все, что сделало его тайным героем Англии, видящим мир правым в одиночку.

“ Так сколько людей ты убил? - Мрачно спросила Белинда, не считая тех, кого он просто покалечил.

- Я не имею права говорить, - сказал Пим и, сжав челюсти, отвернулся от нее в сторону голых пустошей своего долга.

“ Тогда не надо, ” сказала Белинда. “И не говори папе ничего, или он расскажет маме”.

“Дорогая Джемайма” — написал Пим наудачу, за неделю до своего великого дня —

“Кажется таким странным, что мы оба женимся с разницей в месяц. Я продолжаю задаваться вопросом, правильно ли мы поступаем. Я устал от скучной работы, которой занимаюсь, и подумываю о переменах. Я люблю тебя. Магнус.”

Пим с нетерпением ждал почту и осматривал вересковые пустоши вокруг тренировочного лагеря в поисках своего "Лендровера", когда она скрылась за горизонтом, чтобы спасти его. Но ничего не вышло, и накануне свадьбы он снова остался наедине с самим собой, гуляя по ночным улицам Лондона и притворяясь, что они напоминают ему Карловы Вары.


И каким мужем он был, Том! Какой брак был отпразднован! Скромные священники высшего класса, великая церковь, известная своим постоянством и предыдущими успехами, скромный прием в похожем на могилу отеле Bayswater, и там, в центре толпы, наш Прекрасный принц собственной персоной, блестяще беседующий с коронованными особами пригорода. Пим не забывал ничьих имен, бегло и информативно рассказывал о лингафонных лабораториях, спонсируемых правительством, удостаивал Белинду долгих и нежных взглядов. И все это, по крайней мере, до тех пор, пока кто-то не выключил звуковую дорожку, включенную Пимом, и лица слушателей таинственным образом не отвернулись от него, ища причину срыва. Внезапно смежные двери в дальнем конце комнаты, до сих пор запертые, распахнулись невидимыми руками. И Пим сразу понял, просто по времени, по паузе и по тому, как люди расступались перед пустым местом, что кто-то потер лампу. Вошли два официанта с грацией мужчин, получающих хорошие чаевые, неся подносы с откупоренным шампанским и порциями копченого лосося, хотя мать Белинды не заказывала копченого лосося и распорядилась не подавать шампанское перед тостом за жениха и невесту. После этого снова начались выборы в Галворте, потому что сначала появился мистер Маспол, за ним худой мужчина с бритвенным разрезом, и каждый взялся за дверной косяк, когда Рик пронесся между ними в полном аскотском облачении, откинувшись назад, широко раскинув руки и улыбаясь всем сразу. “Привет, старина! Не узнаешь своего старого приятеля? Поставьте на меня, ребята! Где его невеста? Ей-богу, сынок, она красавица! Иди сюда, мой дорогой. Поцелуй своего старого тестя! Боже мой, здесь немного мяса, сынок. Где ты прятал ее все эти годы?

Взяв под руку молодоженов, Рик повел их ко двору отеля, где у всех на пути был припаркован новенький автомобиль Jaguar, выкрашенный в либерально-желтый цвет, с белыми свадебными лентами, привязанными к капоту, букетом гардений Harrods высотой в милю, втиснутым на пассажирское сиденье, и мистером Кадловом за рулем с гвоздикой в петлице цвета шелковицы.

“ Видел что-нибудь подобное раньше, сынок? Знаешь, что это? Это подарок вашего старика вам обоим, и никто никогда не отнимет его у вас, пока я жив. Кадди отвезет тебя, куда ты захочешь, и оставит это у тебя, не так ли, Кадди?

- Я желаю вам обоим удачи на выбранном вами поприще, сэр, - сказал мистер Кадлов, и его преданные глаза наполнились слезами.

Из длинной речи Рика я помню только то, что она была красивой и скромной, без всяких преувеличений и основывалась на том, что, когда двое молодых людей любят друг друга, мы, старики, у которых был свой день, должны отойти в сторону, потому что если кто-то и заслужил это, так это они.

Пим больше никогда не видел машину, и прошло много времени, прежде чем он увидел Рика, потому что, когда они вышли на улицу, мистер Кадлов и желтый "Ягуар" исчезли, а два очень заметных полицейских детектива в штатском вполголоса разговаривали с растерянным менеджером отеля. Но я должен сказать тебе, Том, что это был лучший из наших свадебных подарков, за исключением, возможно, букета красных маков, который мужчина в польском плаще Burberry без всяких объяснений сунул в руки Пима, когда Пим и Белинда уезжали на неделю в Истборн навстречу закату.


“Поставьте его на место, пока он безупречен”, - говорит персонал, у которого есть манера говорить о людях так, как будто они не сидят напротив него за столом.

Пим обучен. Пим завершен. Пим вооружен и готов, и остается только один вопрос. Какую мантию ему надеть? Какая маскировка скроет тайные рамки его зрелости? В серии незавершенных собеседований, напоминающих Оксфордскую комиссию по назначениям, Отдел кадров открывает перед вами целый хаос возможностей. Пим будет писателем-фрилансером. Но может ли он писать и примет ли его Флит-стрит? С обезоруживающей открытостью Пима проводят по офисам большинства наших крупнейших национальных газет, редакторы которых глупо притворяются, что не знают, откуда он взялся и почему, хотя отныне они всегда будут знать его как сотрудника Фирмы, а он их. Он уже на полпути к славе с Telegraph, когда у гения с пятого этажа появляется план получше: “Послушай, как ты смотришь на то, чтобы снова присоединиться к the Corns, обменять свою старую преданность, получить место в международной группе левых? Мы всегда хотели бросить камень в этот пруд”.

“Звучит завораживающе”, - говорит Пим, представляя, как он всю оставшуюся жизнь будет продавать марксизм Сегодня на углах улиц.

Более амбициозный план состоит в том, чтобы провести его в парламент, где он сможет приглядывать за некоторыми из этих попутчиков-членов парламента. P.S. “Есть какие-то особые предпочтения в отношении вечеринки, или мы не привередливы?” - спрашивает персонал, все еще одетый в твидовый костюм после выходных в Уилтшире.

“Я бы предпочел, чтобы это были не либералы, если вам все равно”, - говорит Пим.

Но в политике ничто не длится долго, и неделю спустя Пима отправляют в один из частных банков, директора которого целыми днями слоняются туда-сюда по Головному офису Фирмы, стеная о русском золоте и необходимости защитить наши торговые пути от большевиков. В Институте директоров Пима приглашают на ланч несколько финансовых воротил, которые думают, что у них может появиться вакансия.

“Я знал одного Пима”, - говорит один из них за второй или третьей рюмкой бренди. “У него была большая грязная контора где-то на Маунт-стрит. Лучший специалист в своем деле, которого я когда-либо знал”.

“ В чем заключалась его работа, сэр? Вежливо спрашивает Пим.

“Мошенник”, - говорит хозяин с лошадиным смехом. “Есть родственник?”

- Должно быть, это мой далекий злой дядюшка, - говорит Пим, тоже смеясь, и спешит обратно в святилище Фирмы.

Танцы продолжаются, насколько серьезно, я никогда не узнаю, потому что Пим пока не посвящен в эти закулисные обсуждения, хотя и не из-за недостатка возможности заглянуть в несколько ящиков письменного стола и запертых стальных шкафов. Затем внезапно настроение меняется.

“Послушайте”, - говорит Персонал, пытаясь скрыть раздражение. “Какого черта вы не напомнили нам, что говорите по-чешски?”


В течение месяца Пима прикрепляют к электротехнической компании в Глостере в качестве стажера по менеджменту, предыдущий опыт не требуется. Управляющий директор, к своему глубокому сожалению, учился в школе вместе с действующим руководителем Фирмы и совершил ошибку, приняв ряд ценных государственных контрактов в то время, когда он в них нуждался. Пима направляют в экспортный отдел, которому поручено открыть восточноевропейский рынок. Его первая миссия едва ли не последняя.

“Ну, почему бы тебе просто не пройтись по Чехии и не протестировать рынок?” - вяло спрашивает предполагаемый работодатель Пима. И под нос: “и пожалуйста, помните, что то, что вы получаете, - это ничего не делать с нами, а?”

“Быстро входим и выходим”, - весело говорит ему диспетчер Пима на конспиративной квартире в Кэмберуэлле, где агенты-новички проходят оперативный инструктаж перед тем, как прорезать молочные зубы. Он протягивает Пиму портативную пишущую машинку со скрытыми полостями в каретке.

“Я знаю, это кажется глупым, - говорит Пим, - но на самом деле я не умею печатать”.

“Каждый может ввести бит”, - говорит контроллер Пима. “Потренируйся в выходные”.

Пим летит в Вену. Воспоминания, воспоминания. Пим берет напрокат машину. Пим пересекает границу без малейших трудностей, ожидая увидеть Акселя, ожидающего его на другой стороне.


Сельская местность была австрийской и красивой. Множество амбаров располагалось у множества озер. В Пльзене Пим осмотрел унылую фабрику в компании мужчин с квадратными лицами. Вечером он охранял свой отель под присмотром пары тайных полицейских, которые выпивали по одной чашке кофе на человека, пока он не ложился спать. Его следующие звонки были на север. По дороге в Усти он увидел армейские грузовики и запомнил опознавательные знаки их подразделений. К востоку от Усти располагался завод, который, как подозревала Фирма, производил контейнеры для изотопов. Пиму было неясно, что такое изотоп и в чем он должен содержаться, но он нарисовал эскиз основных зданий и спрятал его в своей пишущей машинке. На следующий день он продолжил путь в Прагу и в условленный час сел в знаменитой Тынской церкви, окно которой выходит в старую квартиру Кафки. Туристы и чиновники расхаживали без улыбки.

“Итак, К. начал медленно удаляться”, - прочитал Пим, сидя в южном проходе, в третьем ряду от алтаря, делая вид, что изучает свой путеводитель. “К. чувствовал себя одиноким, продвигаясь между рядами пустых скамей, а священник, насколько он знал, не сводил с него глаз...”

Нуждаясь в отдыхе, Пим опустился на колени и помолился. Кряхтя и отдуваясь, рядом с ним проковылял грузный мужчина и сел. Пим почувствовал запах чеснока и подумал о сержанте Павле. Сквозь трещину в пальцах он различил опознавательные знаки: мазок белой краски на левом ногте, синее пятно на левом манжете, копну неприлично черных волос, черное пальто. "Мой собеседник - художник", - понял он. Почему я не подумал об этом раньше? Но Пим не откинулся на спинку стула, он не вытащил маленький сверток из кармана в качестве прелюдии к тому, чтобы положить его между ними на скамью. Он остался стоять на коленях и вскоре понял, почему так поступил. Звук натренированных ног приближался к нему по проходу. Шаги прекратились. Мужской голос сказал: “Пройдемте с нами, пожалуйста”, по-чешски. Покорно вздохнув, сосед Пима устало поднялся на ноги и последовал за ними к выходу.

“Чистое совпадение”, - обрадованно заверил его диспетчер Пима, когда он вернулся. “Он уже связался с нами. Они забирали его для обычного допроса. Он приходит на допрос каждые шесть недель. Им даже в голову не приходило, что он может тайно кого-то подвозить. Тем более с парнем твоего возраста.

“ Ты не думаешь, что он... ну, рассказал им? - Спросил Пим.

“ Старина Кирилл? Ты что, сдулся? Ты, должно быть, шутишь. Не волнуйся. Мы сделаем вам еще один укол через несколько недель”.


Рику было неприятно слышать о вкладе Пима в британскую экспортную кампанию, и он сказал ему об этом во время одного из своих тайных визитов из Ирландии, где он обосновался на зимовку, пока улаживал некоторые недоразумения со Скотленд-Ярдом и пробивался в новую многолюдную профессию - выселение собственников из Вест-Энда.

“Работаю коммивояжером — мой собственный сын?” - воскликнул он, чем вызвал тревогу за соседними столиками. “Продаю электробритвы кучке иностранных коммунистов? Мы сделали все это, сынок. Все кончено. За что я платил за твое образование? Где твой патриотизм?”

“ Это не электробритвы, отец. Я продаю генераторы переменного тока и свечи зажигания. Как твое стекло?

Враждебность по отношению к Рику была новым и головокружительным понятием для Пима. Он выражал ее осторожно, но с растущим возбуждением. Если они ужинали, он настаивал на оплате, чтобы насладиться неодобрением Рика при виде того, как его собственный сын кладет хорошие деньги там, где подпись сделала бы свое дело.

“ Ты случайно не замешан в каком-нибудь там рэкете? ” спросил Рик. “ Знаешь, сынок, двери терпимости открываются только на определенное расстояние. Даже для тебя. Что ты задумал? Расскажи нам.

Давление на руку Пима внезапно стало опасным. Он обратил это в шутку, широко улыбнувшись. “Эй, отец, это больно”, - сказал он, ужасно развеселившись. Больше всего он обратил внимание на ноготь большого пальца Рика, вонзившийся в артерию. “Ты не мог бы перестать это делать, отец?” - сказал он. “ Это действительно неудобно. ” Рик был слишком занят тем, что поджимал губы и качал головой. Он говорил, что это чертовски позорно, когда к отцу, который отказался от всего ради собственного сына, относятся как к “бедному айе”. Он имел в виду парию, но это понятие так и не сформировалось у него должным образом. Поставив локоть на стол, Пим расслабил всю руку и позволил ей двигаться в соответствии с давлением Рика — удар в одну сторону, удар в другую. Затем резко выпрямил его и, в точности как его учили, ударил толстыми костяшками пальцев Рика по краю стола, отчего стаканы подпрыгнули, а столовые приборы заплясали и соскользнули со стола. Убрав свою ушибленную руку, Рик отвернулся, чтобы одарить покорной улыбкой своих подданных, пирующих вокруг него. Затем здоровой рукой он слегка постучал по краю своего бокала Drambuie, показывая, что нуждается в еще одном приятном прикосновении. Точно так же, расшнуровывая ботинки, он обычно давал понять, что кто-нибудь должен принести его домашние тапочки. Или, перекатившись на спину после продолжительного банкета и раздвинув колени, он заявлял о плотском аппетите.


Однако, как всегда, у Пима ничто не длится долго, и вскоре странное спокойствие начинает сменять его первоначальную нервозность, поскольку он продолжает свои секретные миссии. Безмолвная, неосвещенная страна, которая на первый взгляд показалась ему такой угрожающей, становится тайным чревом, где он может спрятаться, а не местом страха. Ему достаточно пересечь границу, чтобы стены его английских тюрем рухнули: ни Белинды, ни Рика — и почти никакой фирмы тоже. Я путешествующий руководитель электронной компании. Я сэр Магнус, странствующий на свободе. Его одинокие ночи в безлюдных провинциальных городах, где поначалу собачьего тявканья было достаточно, чтобы он, обливаясь потом, подходил к окну, теперь внушают ему чувство защищенности. Атмосфера всеобщего угнетения, нависшая над всей страной, заключает его в свои таинственные объятия. Даже тюремные стены его государственной школы не давали ему такого чувства безопасности. Путешествуя на машине и поезде по речным долинам, по холмам, увенчанным богемскими замками, он проникается таким внутренним удовлетворением, что даже скот кажется ему другом. Я осяду здесь, решает он. Это мой настоящий дом. Как глупо с моей стороны было предполагать, что Аксель когда-нибудь сможет оставить его ради другой! Он начинает получать удовольствие от своих высокопарных бесед с официальными лицами. Его сердце подпрыгивает, когда он вызывает улыбку на их лицах. Он гордится своей медленно заполняющейся книгой заказов, чувствует отеческую ответственность за своих угнетателей. Даже его обходные маневры, когда он не загораживает их от своего разума, могут быть втиснуты под широкий зонт его щедрости: “Я сторонник компромисса”, - говорит он себе, используя старую фразу Акселя, когда вытаскивает из стены расшатанный камень, выуживает одну упаковку и заменяет ее другой. “Я оказываю помощь израненной стране”.

Тем не менее, даже при всей этой предварительной самоподготовке Пиму требуется еще шесть поездок, прежде чем он сможет уговорить Акселя выбраться из тени его опасного существования.


“ Мистер Кентербери! С вами все в порядке, мистер Кентербери? Отвечайте!

“ Конечно, со мной все в порядке, мисс Д., со мной всегда все в порядке. В чем дело?

Пим распахнул дверь. Мисс Даббер стояла в темноте, ее волосы были в бумагах, она прижимала к себе Тоби для защиты.

“ Вы так стучите, мистер Кентербери. Вы скрипите зубами. Час назад вы напевали. Мы беспокоимся, что вы заболели”.

- Кто это “мы”? - резко спросил Пим.

“ Тоби и я, глупый ты человек. Ты думаешь, у меня есть любовник?

Пим закрыл за ней дверь и быстро подошел к окну. Один припаркованный фургон, вероятно, зеленый. Одна припаркованная машина, белая или серая, девонская регистрация. Ранний молочник, которого он раньше не видел. Он вернулся к двери, приложил к ней ухо и внимательно прислушался. Скрип. Шаги в тапочках. Он потянул дверь на себя. Мисс Даббер была уже на полпути по коридору.

-Мисс Ди?

- Да, мистер Кентербери?

- Кто-нибудь задавал тебе вопросы обо мне?

- Зачем им это, мистер Кентербери?

“ Я не знаю. Иногда люди просто так делают. Правда?

“ Вам пора спать, мистер Кентербери. Меня не волнует, насколько вы нужны стране, это всегда может подождать еще день.


Город Страконице больше известен своим производством мотоциклов и восточных феск, чем какой-либо другой культурной жемчужиной. Пим добрался туда, потому что он заполнил пустой почтовый ящик в Писеке, в девятнадцати километрах к северо-востоку, и твердая традиция требовала, чтобы он не регистрировал свое присутствие в выбранном городе, где пустой почтовый ящик ждал, когда его очистят. Поэтому он поехал в Страконице, чувствуя себя опустошенным и заскучавшим, что было с ним всегда после небольших дел Фирмы, и снял номер в старинном отеле с парадной лестницей, затем побродил по городу, пытаясь полюбоваться старыми мясными лавками на южной стороне площади и церковью эпохи Возрождения, которая, согласно его путеводителю, была заменена на барочную; и церковью Святого Вацлава, которая, хотя изначально была готической, была переделана в девятнадцатом веке. Исчерпав все эти волнения и чувствуя себя еще более уставшим от долгой жары летнего дня, он поплелся вверх по лестнице в свою спальню, думая о том, как было бы приятно, если бы они привели его в квартиру Сабины в Граце, в те дни, когда он был молодым двойным агентом без гроша в кармане и ни о чем не заботился в мире.

Он вставил ключ в замочную скважину, но дверь была не заперта. Он не был чрезмерно удивлен этим, поскольку был еще вечерний час, когда слуги откидывали покрывала на кроватях, а тайные полицейские в последний раз оглядывались по сторонам. Пим шагнул внутрь и различил, наполовину скрытую за наклонным лучом солнечного света из окна, фигуру Акселя, ожидающего, как старый официант, откинув куполообразную голову на спинку стула, слегка повернутую вбок, чтобы он мог разглядеть среди света и штор, кто входил. И ни на всех уроках рукопашного боя, проводимых Фирмой, ни на уроках игры с кинжалом, ни на уроках стрельбы в упор никому не приходило в голову научить Пима, как прервать жизнь истощенного друга, сидящего за солнечным лучом.

Аксель был бледен, как тюрьма, и светлее камня. Пим не мог предположить, судя по его прощальным воспоминаниям о нем, что у него было больше плоти. Но чистильщикам, дознавателям и тюремщикам удалось найти его, как они обычно делают, и они брали его горстями. Они сняли ее с его лица, запястий, суставов пальцев и лодыжек. Они высосали последнюю кровь из его щек. Они также воспользовались одним из его зубов, хотя Пим обнаружил это не сразу, потому что Аксель плотно сжал губы и предостерегающе поднял к ним один похожий на прутик указательный палец, а другим указал на стену гостиничной спальни Пима, показывая на работающие микрофоны. Они также разбили ему правое веко, которое нависало над основным глазом, как треуголка, придавая ему пиратский вид. Но, несмотря на все это, его сюртук по-прежнему висел на плечах, как мушкетерский плащ, усы были пышными, и он откуда-то унаследовал пару великолепных ботинок, прочных, как дерево, с подошвами, похожими на подножки старинного автомобиля.

-Магнус Ричард Пим? - спросил он с театральной грубоватостью.

- Да? - сказал Пим после пары безуспешных попыток заговорить.

“Вы обвиняетесь в преступлениях шпионажа, провокации народа, подстрекательстве к государственной измене и убийству. А также саботаж в интересах империалистической державы”.

Все еще лениво развалившись в кресле, Аксель с невероятной энергией взмахнул руками, издав звук, который эхом разнесся по огромной спальне и, без сомнения, произвел впечатление на микрофоны. После этого он издал протяжный стон человека, смирившегося с тяжелым ударом в живот. Порывшись в кармане куртки, он вытащил из-за подкладки маленький автоматический пистолет и, снова приложив палец к губам, помахал им так, чтобы Пим мог хорошенько рассмотреть его.

“ Лицом к стене! ” рявкнул он, с трудом поднимаясь на ноги. “ Руки за голову, фашистская свинья! Марш”.

Мягко положив руку на плечо Пима, Аксель повел его к двери. Пим шагнул впереди него в сумрачный коридор. Двое дородных мужчин в шляпах проигнорировали его.

“ Обыщите его комнату! - Приказал им Аксель. “ Найдите все, что сможете, но ничего не убирайте! Обратите внимание на пишущую машинку, его обувь и подкладку его чемодана. Не выходите из его комнаты, пока не получите приказ от меня лично. Медленно спускайся по лестнице, ” сказал он Пиму, тыча его пистолетом в поясницу.

“ Это возмутительно, - запинаясь, сказал Пим. - Я требую немедленной встречи с британским консулом.

За стойкой администратора женщина-консьерж сидела с вязаньем, как ведьма у гильотины. Аксель подтолкнул Пима мимо нее к ожидавшей снаружи машине. Под ним укрылась желтая кошка. Открыв пассажирскую дверь, Аксель кивком пригласил Пима садиться и, прогнав кота в канаву, забрался следом за ним и завел двигатель.

“Если вы будете полностью сотрудничать, вам не причинят вреда”, - официальным тоном объявил Аксель, указывая на грубую перфорацию в приборной панели. “Если вы попытаетесь сбежать, вы будете застрелены”.

“Это нелепый и скандальный поступок”, - пробормотал Пим. “Мое правительство будет настаивать на наказании виновных”.

Но в его словах снова не было той уверенности, которой они обладали в уютном бараке в Аргайлле, где он и его коллеги отрабатывали навыки сопротивления допросу.

“За вами наблюдали с того момента, как вы прибыли сюда”, - громко сказал Аксель. “Защитники народа наблюдали за всеми вашими передвижениями и контактами. У вас нет другого выхода, кроме как немедленно признать свою вину по всем пунктам обвинения”.

“Свободный мир воспримет этот бессмысленный акт как последнее свидетельство жестокости чешского режима”, - заявил Пим с нарастающей решительностью. Аксель одобрительно кивнул.

Улицы были пусты, старые дома тоже. Они въехали в то, что когда-то было богатым пригородом с виллами патрициев. Разросшиеся живые изгороди скрывали нижние окна. Железные ворота, достаточно широкие, чтобы через них мог проехать автобус, были заросшими плющом и колючей проволокой.

- Убирайся, - скомандовал Аксель.

Вечер был молодым и прекрасным. Полная луна проливала белый, неземной свет. Наблюдая, как Аксель запирает машину, Пим почувствовал запах сена и услышал жужжание насекомых. Аксель вел его по узкой тропинке между двумя садами, пока они не подошли к просвету в тисовой изгороди справа от него. Схватив Пима за запястье, он повел его через него. Они стояли на террасе того, что когда-то было огромным садом. Позади них в небо поднимался многобашенный замок. Впереди, почти теряясь в зарослях роз, стояла ветхая беседка. Аксель боролся с дверью, но она не поддавалась.

“Пни за меня, сэр Магнус”, - сказал он. “Это Чехословакия”.

Пим ударил ногой по панели. Дверь поддалась, они вошли внутрь. На ржавом столе стояла знакомая бутылка водки и поднос с хлебом и корнишонами. Из разорванных чехлов плетеных кресел сочилась серая набивка.

“ Вы очень опасный друг, сэр Магнус, - пожаловался Аксель, вытягивая свои худые ноги и разглядывая свои изящные ботинки. “Почему, во имя всего Святого, ты не мог использовать псевдоним? Иногда я думаю, что ты был послан на землю, чтобы быть моим черным ангелом”.

“Они сказали, что мне будет лучше быть самим собой”, - глупо ответил Пим, пока Аксель откручивал крышку с бутылки водки. “Они называют это естественным прикрытием”.

Долгое время после этого Аксель, казалось, вообще не мог придумать, что сказать полезного, а Пим считал, что не его дело прерывать размышления своего похитителя. Они сидели, вытянув ноги параллельно и плечом к плечу, как пара пенсионеров на пляже. Под ними простирались квадраты кукурузного поля, переходящие в лес. В дальнем конце сада громоздилась груда сломанных машин, больше, чем Пим когда-либо видел на чешских дорогах. В лунном свете чинно кружили летучие мыши.

- Ты знаешь, что это был дом моей тети? - спросил Аксель.

“Ну, вообще-то, нет, я этого не делал”, - сказал Пим.

“ Ну, так оно и было. Моя тетя была остроумной женщиной. Однажды она рассказала мне, как сообщила своему отцу новость о том, что хочет выйти замуж за моего дядю. ‘Но почему ты хочешь выйти за него замуж?’ - спросил ее отец. ‘У него нет денег. Он очень маленький, и ты тоже маленькая. У вас будут маленькие дети. Он как те энциклопедии, которые ты заставляешь меня покупать тебе каждый год. Они выглядят красиво, но, открыв их и заглянув внутрь, ты больше не обращаешь на них внимания. Он был неправ. Их дети были большими, и она была счастлива. Он почти не сделал паузы. “ Они хотят, чтобы я шантажировал вас, сэр Магнус. Это единственная хорошая новость, которая у меня для тебя есть”.

- Кто? - спросил Пим.

“ Аристократы, на которых я работаю. Они считают, что я должен показать вам фотографии, на которых мы вдвоем выходим из амбара в Австрии, и прокрутить вам записи наших разговоров. Они говорят, что я должен помахать у тебя перед носом распиской, которую ты подписал мне на двести долларов, которые мы обманом вытянули из Мембери для твоего отца.

- И как ты им ответил? - спросил Пим.

Я сказал, что сделаю. Они не читают Томаса Манна, эти ребята. Они очень грубые. Это суровая страна, как вы, без сомнения, заметили во время своих путешествий.

“ Вовсе нет, ” сказал Пим. - Мне это нравится.

Аксель выпил немного водки и уставился на холмы. “И от вас, люди, лучше не становится. Ваш ненавистный маленький департамент серьезно вмешивается в управление моей страной. Кто вы? Что-то вроде американского дворецкого? Что вы делаете, подставляя наших чиновников, сея подозрения и соблазняя наших интеллектуалов? Почему вы без необходимости подвергаете людей избиениям, когда нескольких лет тюрьмы было бы достаточно? Вас там ничему не учат реальности? Неужели у вас совсем нет реальности, сэр Магнус?

“Я не знал, что Фирма занимается этим”, - сказал Пим.

- Что делаю? - спросиля

“ Вмешиваться. Заставлять людей подвергаться пыткам. Это, должно быть, другой раздел. Наша компания - всего лишь своего рода почтовая служба для мелких агентов ”.

Аксель вздохнул. “Может быть, они этого не делают. Может быть, мне промыла мозги наша собственная глупая пропаганда в эти дни. Может быть, я несправедливо обвиняю тебя. Твое здоровье”.

- Ваше здоровье, - сказал Пим.

“ И что они найдут в твоей комнате? - Спросил Аксель, когда закурил сигару и несколько раз затянулся ею.

- Полагаю, все в порядке.

- Что такое “все”?

“Секретные чернила. Пленка”.

- Пленка от ваших агентов?

-Да.

-Развитый?

- Полагаю, что нет.

-Из почтового ящика в Писеке?

-Да.

“Тогда я бы не стал утруждать себя разработкой. Это дешевый материал для коробейников. Деньги?”

- Да, немного.

- Сколько? - спросил я.

- Пять тысяч долларов.

-Кодовые книги?

- Парочка.

“ Я мог что-нибудь забыть? Атомной бомбы нет?

- Там скрытая камера.

- Это жестянка из-под талька?

“Если снять бумагу с крышки, получится линза”.

- Что-нибудь еще?

“Шелковая карта побега. В одном из моих галстуков”.

Аксель снова затянулся сигарой, его мысли, казалось, были далеко. Внезапно он ударил кулаком по железному столу. “Мы должны сами выбраться из этого, сэр Магнус!” - сердито воскликнул он. “Мы должны выбраться сами. Мы должны возвыситься в мире. Мы должны помогать друг другу, пока сами не станем аристократами и не сможем попрощаться с другими ублюдками. Он уставился в сгущающуюся темноту. “ Ты так усложняешь мне жизнь, ты знаешь это? Сидя в той тюрьме, я плохо думал о тебе. Из-за тебя мне очень, очень трудно быть твоим другом ”.

- Не понимаю почему.

“ О, о! Он не понимает, почему! Он не понимает, что, когда смелый сэр Магнус Пим подает заявление на деловую визу, даже бедные чехи могут заглянуть в свою картотеку и обнаружить, что там был джентльмен с таким же именем, который был фашистским империалистическим милитаристским шпионом в Австрии, и что некий бегающий пес по имени Аксель был его товарищем по заговору ”. Его гнев напомнил Пиму дни лихорадки в Берне. В его голосе появились те же неприятные нотки. “Неужели вы действительно настолько невежественны в нравах страны, за которой шпионите, что не понимаете, что значит в наши дни для такого человека, как я, даже находиться на одном континенте с таким человеком, как вы, не говоря уже о его соучастнике в шпионской игре? Ты действительно не знаешь, что в этом мире шептунов и обвинителей я могу буквально умереть из-за тебя? Ты читал Джорджа Оруэлла, не так ли? Это люди, которые могут переписать вчерашнюю погоду!”

- Я знаю, - сказал Пим.

“ Тогда знаете ли вы также, что я, возможно, смертельно заражен, как и все те бедные агенты и информаторы, которых вы осыпаете деньгами и инструкциями? Разве вы не знаете, что отправляете их на эшафот, если только они уже не принадлежат нам? Полагаю, вы, по крайней мере, знаете, что они сделают с вами, если я не заставлю их выслушать меня, этих моих аристократов, если мы не сможем удовлетворить их аппетиты другими способами? Они намерены арестовать вас и выставить напоказ перед мировой прессой вместе с вашими глупыми агентами и сообщниками. Они планируют устроить еще один показательный процесс, повесить несколько человек. Когда они начнут это делать, будет чистой случайностью, если они не повесят и меня. Аксель, империалистический лакей, который шпионил для вас в Австрии! Аксель, реваншист-титоист-троцкист, машинистка, которая была вашей сообщницей в Берне! Они предпочли бы американца, но тем временем они потянут время и повесят англичанина, пока не доберутся до настоящего. Он откинулся назад, его ярость иссякла. “Мы должны выбраться из этого, сэр Магнус”, - повторил он. “Мы должны подняться, подняться, подниматься. Меня тошнит от плохого начальства, плохой еды, плохих тюрем и плохих мучителей”. Он снова сердито затянулся сигарой. “ Пришло время мне позаботиться о твоей карьере, а тебе - о моей. И на этот раз должным образом. Ни один буржуа не уклоняется от больших денег. На этот раз мы профессионалы, мы беремся за самые крупные алмазы, за самые большие банки. Я серьезно ”.

Внезапно Аксель развернул свой стул так, что он оказался лицом к Пиму, затем снова сел на него, рассмеялся и энергично похлопал Пима по плечу тыльной стороной ладони, чтобы подбодрить его.

- У вас все в порядке с цветами, сэр Магнус?

“Они были великолепны. Кто-то передал их в наше такси, когда мы покидали приемную”.

- Они понравились Белинде?

“ Белинда о тебе не знает. Я ей никогда не говорил.

- От кого, вы сказали, цветы? - спросил я.

“ Я сказал, что понятия не имею. Возможно, для совсем другой свадьбы.

“ Это было здорово. Какая она?

“Супер. Мы были влюблены друг в друга с детства”.

- Я думал, Джемайма была твоей возлюбленной детства.

- Ну, Белинда тоже была такой.

“В одно и то же время — они оба? У тебя было настоящее детство, - сказал Аксель с новым смешком, снова наполняя бокал Пима.

Пиму тоже удалось рассмеяться, и они выпили вместе.

Затем Аксель заговорил, доброжелательно и мягко, без иронии или горечи, и мне кажется, что он говорил около тридцати лет, потому что его слова сейчас звучат в моих ушах так же громко, как тогда у Пима, не говоря уже о стрекоте цикад и писке летучих мышей.

“Сэр Магнус, в прошлом вы предавали меня, но, что более важно, вы предали себя. Даже когда вы говорите правду, вы лжете. У тебя есть верность и привязанность. Но к чему? К кому? Я не знаю всех причин для этого. Твой великий отец. Твоя аристократичная мать. Возможно, однажды ты мне расскажешь. И, может быть, ты время от времени ставила свою любовь в неловкое положение. Он наклонился вперед, и на его лице была добрая, искренняя привязанность, а в глазах теплая многострадальная улыбка. “ И все же у тебя есть мораль. Ты ищешь. Я хочу сказать, сэр Магнус: на этот раз природа создала идеальную пару. Ты идеальный шпион. Все, что тебе нужно, - это причина. У меня это есть. Я знаю, что наша революция молода и что иногда ею руководят не те люди. В погоне за миром мы развязываем слишком много войн. В погоне за свободой мы строим слишком много тюрем. Но в долгосрочной перспективе я не возражаю. Потому что я знаю это. Весь хлам, который сделал вас такими, какие вы есть: привилегии, снобизм, лицемерие, церкви, школы, отцы, классовые системы, историческая ложь, мелкие лорды сельской местности, мелкие лорды крупного бизнеса и все алчные войны, которые проистекают из них, - мы сметаем это навсегда. Ради тебя. Потому что мы создаем общество, в котором никогда не будет таких унылых человечков, как сэр Магнус. Он протянул руку. “ Итак. Я это сказал. Ты хороший человек, и я люблю тебя”.

И я всегда помню это прикосновение. Я могу увидеть его в любое время, глядя на свою собственную ладонь: сухую, порядочную и всепрощающую. И смех: от всего сердца, как это было всегда, когда он перестал быть тактиком и снова стал моим другом.

OceanofPDF.com


16

Hкак уместно, Том, что, оглядываясь назад на все годы, последовавшие за нашей встречей в чешской беседке, я не вижу ничего, кроме Америки, Америки, ее золотые берега сверкают на горизонте, как обещание свободы после репрессий в нашей беспокойной Европе, а затем устремляются к нам навстречу в летней радости нашего достижения! У Пима еще есть более четверти века, чтобы служить своим двум домам в соответствии с лучшими стандартами своей всеядной преданности. Образованному, женатому, закаленному в болезнях пожилому подростку еще только предстоит стать мужчиной, хотя кто когда-нибудь нарушит генетический код того, что юность англичанина из среднего класса заканчивается и на смену ему приходит мужественность? Полдюжины опасных европейских городов, от Праги до Берлина, от Стокгольма до оккупированной столицы его родной Англии, лежат между двумя друзьями и их целью. И все же сейчас мне кажется, что это были не более чем перевалочные пункты, где мы могли провизироваться, переоборудоваться и наблюдать за звездами, готовясь к нашему путешествию. И задумайся на мгновение об ужасной альтернативе, Том: о страхе неудачи, который, подобно сибирскому ветру, дул в наши незащищенные спины. Подумайте, что бы значило для двух таких людей, как мы, прожить всю свою жизнь в качестве шпионов, ни разу не шпионив за Америкой!

Следует сказать сразу, чтобы у вас не осталось ни малейших сомнений в этом, что после летнего домика жизненный путь Пима был определен. Он обновил свою клятву, и на условиях, по которым мы с твоим дядей Джеком всегда жили, Том, выхода не было. Пимом владели, он был на крючке и отдан в залог. Конец. После того амбара в Австрии, что ж, да, там все еще оставалась некоторая свобода действий, хотя и без всякой перспективы на искупление. И вы видели, как, пусть и слабо, он пытался вырваться из тайного мира и смело встретить опасности реального. Без какой-либо убежденности, правда. Но он попытался это сделать, даже если знал, что от него будет примерно столько же пользы, сколько от выброшенной на берег рыбы, умирающей от избытка кислорода. Но после летнего домика Божий наказ Пиму был ясен: больше никаких колебаний; оставайся на своем месте, в той стихии, к которой тебя предназначила природа. Пим не нуждался в третьем указании.

“Признайся честно”, - слышу я твой крик, Том. “Поспеши домой в Лондон, обратись в отдел кадров, заплати штраф, начни сначала!” Ну что ж, Пим, естественно, подумал об этом. На обратном пути в Вену, в самолете домой, в автобусе в Лондон из Хитроу Пим много энергично и мучительно размышлял в этом направлении, потому что это был один из случаев, когда вся его жизнь была приколота к яркой полосатой карикатуре внутри его черепа. С чего начать? Спросил он себя, и не без оснований. С Липси, смерть которой в самые мрачные часы своей жизни он все еще был полон решимости взять на себя? С инициалами Сефтона Бойда? С бедняжкой Дороти, которой он снес голову? С Пегги Вентворт, выкрикивающей в его адрес грязь, наверняка еще одной жертвой? Или с того дня, когда он впервые вскрыл замки зеленого шкафа Рика или письменного стола Мембери? Сколько именно систем его жизни вы предлагаете ему обнажить перед вызывающими чувство вины взглядами своих поклонников?

“ Тогда увольняйся! Беги в Мерго! Соглашайся на работу преподавателя в ”Уиллоу". Пим тоже об этом думал. Он подумал о полудюжине темных дыр, где он мог бы похоронить остатки своей жизни и спрятать свое преступное обаяние. Ни одна из них не привлекла его на пять минут.

Действительно ли люди Акселя разоблачили бы Пима, если бы он сорвался с места и сбежал? Я сомневаюсь в этом, но дело не в этом. Дело в том, что Пим довольно часто любил Фирму так же сильно, как любил Акселя. Он обожал ее грубое, непонимающее доверие к нему, ее неправильное обращение с ним, ее твидовые медвежьи объятия, ущербный романтизм и самоуверенную честность. Он улыбался про себя каждый раз, когда входил в его рейхсканцлеры и безопасные дворцы, принимая неулыбчивое приветствие бдительных сторожей. Фирма была для него домом, школой и двором, даже когда он предавал ее. Он действительно чувствовал, что может многое дать ей, так же как и Акселю. В своем воображении он видел себя с подвалами, полными нейлоновых чулок и шоколада с черного рынка, которых достаточно, чтобы видеть правоту каждого при любом дефиците, а интеллект - это ничто иное, как узаконенный черный рынок скоропортящихся товаров. И на этот раз героем басни был сам Пим. Никто из членов братства не стоял между ним и братством.

“Предположим, сэр Магнус, что во время одинокой поездки в Пльзень вы остановили свою машину, чтобы подвезти пару рабочих, направлявшихся на работу. Ты бы сделал это? Предложил Аксель ранним утром в летнем домике, когда он снова собрал Пима.

Пим признал, что мог бы.

“ И предположим, сэр Магнус, что, как и полагается простым парням, они поделились с вами, пока вы ехали, своими опасениями по поводу обращения с радиоактивными материалами без достаточной защитной одежды. Ты бы навострил уши?”

Пим рассмеялся и согласился, что так и будет.

- А предположим также, что, будучи великим предпринимателем и великодушным человеком, сэр Магнус, вы записали бы их имена и адреса и пообещали привезти им фунт-другой хорошего английского кофе, когда в следующий раз посетите их регион?

Пим сказал, что он непременно бы это сделал.

“И предположим, ” продолжал Аксель, “ что, загнав этих парней за внешний периметр охраняемой территории, где они работают, у вас хватило смелости, инициативы и офицерских качеств — а вы, несомненно, ими обладаете — припарковать свою машину в укромном месте и подняться на этот холм”. Аксель указывал на тот самый холм на военной карте, которую случайно захватил с собой и разложил на железном столе. “ И с его вершины вы сфотографировали фабрику, воспользовавшись удобной защитой в виде зарослей лип, нижние ветви которых, как позже выяснилось, слегка пометили снимки? Ваши аристократы восхитились бы вашим предприятием? Они будут аплодировать великому сэру Магнусу? Они проинструктируют его нанять двух словоохотливых рабочих и получить дополнительные сведения о производстве и назначении фабрики?”

- Они, конечно, захотят, - энергично сказал Пим.

- Поздравляю, сэр Магнус.

Аксель кладет ту самую пленку в подставленную ладонь Пима. Собственный выпуск фирмы. Завернутая в анонимную зеленую бумагу. Пим вставляет ее в пишущую машинку. Пим передает его своим хозяевам. На этом чудеса не заканчиваются. Когда продукт срочно доставляют аналитикам из Уайтхолла, завод оказывается тем самым заводом, который недавно был сфотографирован с воздуха американским самолетом! С показной неохотой Пим сообщает личные данные двух своих невинных и, пока, вымышленных информаторов. Имена заносятся в журнал, заносятся в карточку, проверяются, обрабатываются и раздаются в баре для старших офицеров. Пока, наконец, по божественным законам бюрократии, они не станут предметом рассмотрения специального комитета.

- Послушай, юный Пим, с чего ты взял, что эти парни не сдадут тебя полиции, когда ты появишься у них на пороге в следующий раз?

Но Пим находится в режиме интервью, у него большая аудитория, и он непобедим: “Это предчувствие, сэр, вот и все”. Медленно сосчитайте до двух. “Я думаю, они доверяли мне. Я думаю, они держат рот на замке и надеются, что однажды вечером я появлюсь именно так, как обещал”.

И события доказывают его правоту, как и следовало бы, не так ли, Джек? Несмотря ни на что, наш герой возвращается в Чехию и, невзирая на риск, направляется к их порогу — как он может этого не сделать, если его сопровождает Аксель, который знакомит с ними? На этот раз сержанта Павелса не будет. Родилась преданная, с ясными глазами репертуарная труппа актеров, Аксель - ее продюсер, а они - члены-основатели. Сеть построена болезненно и опасно. By Pym, самый крутой номер, который мы когда-либо знали. Пим, последний герой коридоров, парень, который собрал Конджера воедино.

Системе естественного отбора Фирмы, ускоренной благодаря подсказкам Джека Бразерхуда, больше нельзя сопротивляться.


“Поступил на работу в Министерство иностранных дел?” Отец Белинды вторит ему с напускной мистификацией. “Отправил это в Прагу? Как ты делаешь это в преуспевающей фирме по производству электроники? Ну и ну, я должен сказать ”.

“Это назначение по контракту. Им нужны говорящие по-чешски”, - говорит Пим.

“Он стимулирует британскую торговлю, папочка. Тебе не понять. Ты всего лишь биржевой маклер”, - говорит Белинда.

“Ну, они могли бы, по крайней мере, придумать ему приличную историю для прикрытия, не так ли?” - говорит отец Белинды, смеясь своим приводящим в бешенство смехом.

На самой новой и секретной конспиративной квартире Фирмы в Праге Пим и Аксель выпивают за назначение Пима вторым секретарем по коммерции и визовому отделу посольства Великобритании. Аксель потолстел, Пим с удовольствием наблюдает за этим. Морщины страдания разглаживаются с его изможденных черт.

- В страну свободных, сэр Магнус.

“В Америку”, - говорит Пим.

“Мой дорогой Отец,

“Я так рад, что вы одобряете мое назначение. К сожалению, я пока не в состоянии убедить Пандита Неру предоставить вам аудиенцию, чтобы вы могли поделиться с ним своей схемой футбольного пула, хотя я хорошо представляю, какой толчок это могло бы дать испытывающей трудности индийской экономике ”.

Так что, настоящих Джо вообще не было? Я слышу, как ты спрашиваешь, Том, разочарованным тоном. Все они были притворными? Действительно, там были настоящие Джо. Не бойтесь! И к тому же они были очень хороши, лучшими. И каждый из них извлек выгоду из улучшенного мастерства Пима и равнялся на Пима так же, как он равнялся на Акселя. И Пим с Акселем тоже по-своему уважали настоящих Джо, считая их невольными послами операции, свидетельствующими о ее отлаженности и честности. И использовали свои добрые услуги для их защиты и продвижения, утверждая, что каждое улучшение их положения приносит сетям славу. И переправили их контрабандой в Австрию для подпольного обучения и реабилитации. Настоящие Джо были нашими талисманами, Том. Нашими звездами. Мы позаботились о том, чтобы они больше никогда ни в чем не нуждались, пока Пим и Аксель были рядом и правильно их понимали. Из-за чего, собственно говоря, все и пошло не так. Но позже.


Жаль, что я не могу адекватно описать тебе, Джек, удовольствие от того, что тобой действительно хорошо управляют. Из ревности, из идеологии, ничего. Аксель так же хотел, чтобы Пим полюбил Англию, как и направил его в Америку, и частью его гениальности на протяжении всего нашего партнерства было восхвалять свободы Запада, молчаливо подразумевая, что Пиму было по силам, если не его долг как свободного человека, принести часть этой свободы на Восток. О, ты можешь смеяться, Джек! И ты можешь трясти своими седыми волосами над глубиной невинности Пима! Но разве вы не можете себе представить, как легко Пиму было взять под свою защиту крошечную, бедную страну, когда его собственная была такой облагодетельствованной, такой победоносной и благородного происхождения? И, с его точки зрения, это настолько абсурдно? Любить бедную Чехо, как богатого покровителя, несмотря на все ее ужасные превратности, ради Акселя? Заранее простить ее ошибки? И обвинять их во множестве предательств, которые его родная Англия совершила против нее? Вас искренне удивляет, что Пим, связывая себя узами с запретным, снова сбегает от того, что его удерживало? Что он, который любил свой путь через столько границ, теперь должен любить свой путь через другую, когда Аксель рядом, чтобы показать ему, как ходить и где пересекать?

“Прости, Бел”, - говорил Пим Белинде, в очередной раз оставляя ее за доской для игры в Скрэббл в их темной квартире в пражском дипломатическом гетто. “ Мне нужно съездить в деревню. Может быть, на день или два. Давай, Бел. Поцелуй-поцелуй. Ты же не предпочла бы быть замужем за мужчиной с девяти до пяти, не так ли?

- Я не могу найти “Таймс”, - сказала она, отстраняя его. - Полагаю, ты снова оставил его в этом чертовом посольстве.

Но, как бы ни трепали нервы Пима, когда он прибывал на место встречи, Аксель отзывался о нем каждый раз, когда они встречались. Он никогда не был поспешным, никогда не был назойливым. Он никогда не проявлял ничего, кроме уважения к боли и чувствительности своего агента. С одной стороны, это не был застой, а с другой - сплошное движение, Том, отнюдь. Амбиции Акселя были направлены как на себя, так и на Пима. Разве Пим не был его миской для риса, его состоянием во всех его смыслах, его пропуском к привилегиям и статусу высокооплачиваемого тусовщика? О, как он изучал Пима! Такая навязчивая, лестная сосредоточенность на единственном мужчине! Как деликатно он уговаривал и приласкал его! Каким дотошным он был, всегда надевая одежду, в которой нуждался Пим — то мантию мудрого и уравновешенного отца, которой у Пима никогда не было, то окровавленные лохмотья страданий, которые были униформой его власти, то сутану единственного исповедника Пима, его абсолюта Мурго. Он должен был выучить коды и уловки Пима. Он должен был читать Пима быстрее, чем когда-либо мог читать самого себя. Он должен был ругать и прощать его, как родители, которые никогда бы не захлопнули дверь у него перед носом, не смеялись там, где Пим был меланхоличен, и поддерживать пламя всех верований Пима, когда он был подавлен и говорил: "Я не могу, я одинок и напуган".

Прежде всего, он должен был постоянно держать разум своего агента начеку в связи с кажущейся безграничной терпимостью Фирмы, ибо как мы могли когда-либо осмелиться поверить, кто-либо из нас, что дорогое сухое дерево Англии не было оболочкой для какой-то виртуозной игры, разыгрываемой внутри? Представьте, какую головную боль испытывал Аксель, пока Пим продолжал выдавать горы разведывательных материалов, пытаясь убедить своих хозяев, что они не были жертвами какого-то грандиозного империалистического обмана! Чехи так восхищались тобой, Джек. Старики знали тебя по войне. Они знали твои навыки и уважали их. Они знали, что недооценивать коварного противника опасно каждый день. Акселю не раз приходилось сражаться с ними лицом к лицу. Ему пришлось поспорить с теми самыми приспешниками, которые пытали его, чтобы помешать им увести Пима с поля боя и дать ему немного лекарства, которое они периодически раздавали друг другу, в надежде добиться от него правдивого признания: “Да, я человек Братства!” - они хотели, чтобы он закричал. “Да, я здесь, чтобы подбросить вам дезинформацию. Чтобы отвлечь ваше внимание от наших антисоциалистических операций. И да, Аксель - мой сообщник. Возьми меня, повесь, что угодно, только не это”. Но Аксель победил. Он умолял, запугивал и хлопал по столу, а когда планировались новые чистки, чтобы объяснить хаос, оставленный последними, он запугал своих врагов, заставив их замолчать, пригрозив разоблачить их за недостаточное понимание исторически неизбежного империалистического упадка. И Пим помогал ему преодолевать каждый дюйм дистанции. Снова сидел у постели его больного — если только метафорически - давал ему пищу и мужество, поддерживал его дух. Порылся в файлах Станции. Вооружил его возмутительными примерами некомпетентности Фирмы по всему миру. До тех пор, пока, борясь таким образом за свое обоюдное выживание, Пим и Аксель не сблизились еще больше, каждый возлагая иррациональное бремя своей страны к ногам другого.

И время от времени, когда битва была закончена и выиграна, или та или иная сторона добивалась больших успехов, Аксель надевал игровую одежду распутника и устраивал полуночный рывок в свой скромный эквивалент Санкт-Морица, который представлял собой маленький белый замок в Гигантских горах, выделенный его службой людям, о которых они думали, что это мир. В первый раз они поехали туда на празднование годовщины в лимузине с затемненными стеклами. Пим пробыл в Праге два года.

“Я решил представить вам отличного нового агента, сэр Магнус”, - объявил Аксель, когда они довольные ехали зигзагами по гравийной дороге. “Сети Watchman прискорбно не хватает промышленных разведданных. Американцы готовы к краху нашей экономики, но Фирма не предоставляет ничего, что могло бы поддержать их оптимизм. Как бы вы отнеслись к руководителю среднего звена из нашего великого Национального банка Чехословакии, имеющему доступ к некоторым из наших самых серьезных нарушений в управлении?”

“ И где же я, по-твоему, должен был его найти? Пим возразил осторожно, поскольку это были деликатные решения, требующие длительной переписки с Головным офисом, прежде чем подход к новому потенциальному источнику был лицензирован.

Обеденный стол был накрыт на троих, канделябры зажжены. Двое мужчин совершили долгую, неспешную прогулку по лесу и теперь пили аперитив у костра, ожидая своего гостя.

- Как Белинда? - спросил Аксель.

Они не часто обсуждали эту тему, потому что Аксель не терпел неудовлетворительных отношений.

- Прекрасно, спасибо, как всегда.

“ Это не то, что говорят нам наши микрофоны. Говорят, вы деретесь, как две собаки, днем и ночью. Наши слушатели впадают в глубокую депрессию из-за вас обоих”.

- Скажи им, что мы исправимся, - сказал Пим с редкой вспышкой горечи.

Машина поднималась на холм. Они услышали шаги старого слуги, пересекавшего холл, и скрежет засовов.

- Познакомься со своим новым агентом, - сказал Аксель.

Дверь с грохотом распахнулась, и вошла Сабина. Возможно, в бедрах он выглядит чуть более по-женски: одна или две жесткие линии официоза вокруг подбородка; но все равно его восхитительная Сабина. На ней было строгое черное платье с белым воротничком и массивные черные туфли-лодочки, которые, должно быть, были предметом ее гордости, потому что ремешки у них были украшены зелеными бриллиантами и отливали искусственной замшей. Увидев Пима, она резко выпрямилась и с подозрением нахмурилась. На мгновение ее поведение отразило самое радикальное неодобрение. Затем, к его восторгу, она расхохоталась своим сумасшедшим славянским смехом и подбежала, чтобы прикрыть его своим телом, совсем как в Граце, когда он брал свои первые неуверенные уроки чешского.

Так оно и было, Джек. Сабина росла и росла, пока не стала главным агентом сети Watchman и любимицей своих сменявших друг друга британских кураторов, хотя вы знали ее либо как Watchman One, либо как бесстрашную Ольгу Кравицкую, секретаря пражского внутреннего комитета по экономическим вопросам. Мы отправили ее на пенсию, если вы помните, когда она ждала третьего ребенка от своего четвертого мужа, на специальном ужине в ее честь в Западном Берлине, когда она присутствовала на своей последней конференции банкиров СЭВ в Потсдаме. Аксель продержал ее еще немного, прежде чем решил последовать вашему примеру.

“Меня направили в Берлин”, - сказал Пим Белинде в безопасности общественного парка в конце своего второго тура по Праге.

- Зачем ты мне это рассказываешь? - спросила Белинда.

“Я подумал, не захочешь ли ты приехать”, - ответил Пим, и Белинда снова закашлялась своим долгим непрекращающимся кашлем, который она, должно быть, подхватила из-за здешнего климата.

Белинда вернулась в Лондон и прослушала открытый университетский курс журналистики, но не по специальности "Тихое убийство". В конце концов, на тридцать седьмом году жизни она вступила на опасный путь модных либеральных идей, где, познакомившись с несколькими Полами, вышла замуж за одного из них и родила непослушную дочь, которая критиковала ее за все, что она делала, что дало Белинде ощущение примирения с собственными родителями. И Пим и Аксель отправились в следующий этап своего паломнического путешествия. В Берлине их ждало светлое будущее и более зрелая измена.

с/о полковник Эвелин Тремейн, д.с.О.,

Пионерский корпус, в отставке,

почтовый ящик 9077,

МАНИЛА


Его Превосходительству сэру Магнусу Ричарду Пиму, Ордена Британской Высшей миссии

BERLIN


Мой дорогой Сын,

Просто замечание, которое, я надеюсь, не доставит вам неудобств на вашем пути к Вершине, поскольку никто не должен ожидать благодарности до тех пор, пока не настанет его очередь предстать перед Отцом всех нас, что я предполагаю сделать в ближайшее время. Медицинская наука здесь все еще находится на примитивной стадии, и, несмотря на это, кажется, что это Жестокое лето, скорее всего, станет последним для писателя, несмотря на то, что он пожертвовал алкоголем и другими Удобствами. Если вы отправляетесь на лечение или похороны, обязательно выпишите чек и конверт на имя полковника, а не на себя, поскольку имя Пима является для местных персоной безвозмездной и в любом случае может быть Мертвым.

Молиться о пощаде.

Рик Т. Пим


P.S. Am уведомлен, что 916 золотых монет можно приобрести в Берлине по бросовой цене, дипломатическая сумка доступна лицам, занимающим высокое положение, ищущим возможность получить неофициальное вознаграждение. Перси Лофт живет по старому адресу и будет помогать за десять процентов, но следите за ним.

Berlin. Что за гарнизон шпионов, Том! Какой шкаф, полный бесполезных, жидких секретов, какая игровая площадка для каждого алхимика, чудотворца и крысолова, который когда-либо надевал маску и отворачивался от неприятных ограничений политической реальности! И всегда в центре - великое доброе американское сердце, храбро отбивающее свой благородный ритм во имя свободы, демократии и освобождения людей.

В Берлине у Фирмы были агенты влияния, агенты дезорганизации, подрывной деятельности, саботажа и дезинформации. У нас даже были один или двое, которые снабжали нас разведданными, хотя это была обездоленная публика, удерживаемая скорее из традиционных соображений, чем из какой-либо внутренней профессиональной ценности. У нас были туннельщики и контрабандисты, слушатели и фальсификаторы, тренеры и вербовщики, искатели талантов, курьеры, наблюдатели и соблазнители, убийцы и воздухоплаватели, чтецы по губам и художники-маскировщики. Но что бы ни было у британцев, у американцев было больше, и что бы ни было у американцев, у восточных немцев этого было пять, а у русских - десять. Пим стоял перед этими чудесами, как ребенок, которого выпустили на волю в кондитерской, не зная, что взять в первую очередь. А Аксель, въезжавший в город и выезжавший из него по множеству фальшивых паспортов, тихо крался за ним со своей корзинкой. В конспиративных квартирах и темных ресторанах, никогда не посещаемых дважды, мы спокойно ели, обменивались товарами и смотрели друг на друга с недоверчивым удовлетворением, которое бывает у альпинистов, когда они стоят на вершине. Но даже тогда мы никогда не забывали о самом большом пике, который лежал перед нами, когда мы поднимали бокалы с водкой друг к другу и шептали: “В следующем году в Америке!” при свете свечей.

И комитеты, Том! Берлин не был достаточно безопасным местом, чтобы содержать их. Мы собрались в Лондоне, в позолоченных императорских покоях, подходящих для игроков мировой игры. И такими смелыми, разнообразными, блестяще изобретательными лидерами нашего общества мы были, ибо это были новые годы Англии, когда скрытые таланты страны были извлечены из своей скорлупы и поставлены на службу нации. Шпионы зашорены! раздался крик. Слишком кровосмесительно. Для Берлина мы должны открыть двери в реальный мир донов, адвокатов и журналистов. Нам нужны банкиры, профсоюзные деятели и промышленники, парни, которые вкладывают свои деньги куда попало и знают, что движет миром. Нам нужны члены парламента, которые могут донести информацию о мошенничестве и произнести суровые слова о деньгах налогоплательщиков!

И что случилось с этими мудрецами, Том, с этими проницательными, деловыми аутсайдерами, сторожевыми псами тайной войны? Они ворвались туда, куда, возможно, побоялись бы ступить даже шпионы. Слишком долго разочарованные ограничениями открытого мира, эти блестящие, раскрепощенные умы в одночасье влюбились во все заговоры, махинации и короткие пути, какие только можно себе представить.

“ Ты знаешь, о чем они сейчас мечтают? Пим бушевал, расхаживая по ковру служебной квартиры на Лондес-сквер, которую Аксель снял на время англо-американской конференции по неофициальным действиям.

“ Успокойтесь, сэр Магнус. Выпейте еще.

“Успокоиться? Когда эти сумасшедшие всерьез предлагают подключиться к советскому наземному управлению, уговорить МиГ пролететь над американским воздушным пространством, взорвать его в небе и, если пилот по какой-либо случайности выживет, предложить ему на выбор предстать перед судом за шпионаж или инсценировать публичное дезертирство перед микрофонами? Это говорит редактор отдела обороны газеты Guardian, ради Бога! Он начнет войну. Он хочет этого. Это, наконец, даст ему материал для доклада. Его поддержали племянник архиепископа Кентерберийского и заместитель генерального директора Би-би-си ”.

Но любовь Акселя к Англии не была испорчена чопорностью Пима. Через пассажирское окно самоуправляемого "Форда" с автобазы Фирмы он посмотрел на Букингемский дворец и тихонько хлопнул в ладоши, когда увидел королевский вымпел, развевающийся в его лучах.

“ Возвращайтесь в Берлин, сэр Магнус. Когда-нибудь это будут ”Звезды и полосы".


Его берлинская квартира находилась в центре Унтер-ден-Линден, на верхнем этаже огромного дома в стиле Бидермайер, чудом уцелевшего после бомбежки. Его спальня выходила в сад, поэтому он не слышал, как подъехала их машина, но он слышал их хлюпающие шаги по лестнице, и у него возникло воспоминание о том, как сотрудники Федеральной полиции крадутся вверх по деревянной лестнице герра Оллингера ранним утром, которое полицейские любят больше всего. Пим знал, что это конец, хотя из всех способов, которыми он представлял себе конец, он не ожидал, что он наступит таким образом. Оперативники чувствуют такие вещи и учатся доверять им, а Пим был оперативником дважды. Так что он знал, что это конец, и в глубине души не был ни удивлен, ни смущен. Через секунду он вскочил с постели и направился на кухню, потому что именно там он прятал рулоны пленки для своего следующего свидания с Акселем. К тому времени, как они нажали на дверной звонок, он размотал шесть катушек и обнажил их, а также нажал на кодовую панель мгновенного зажигания, которую спрятал в клеенке внутри бачка в туалете. В своем трезвом восприятии своей судьбы он даже подумывал о чем-то более радикальном, поскольку Берлин - это не Вена, и он держал пистолет в тумбочке у кровати, а другой - в ящике стола в прихожей. Но что-то в извиняющемся тоне, с которым они пробормотали “Герр Пим, проснитесь, пожалуйста” через почтовый ящик, обескуражило его, и когда он посмотрел в глазок и увидел дружелюбную фигуру лейтенанта полиции Доллендорфа и молодого сержанта рядом с ним, его охватило стыдливое осознание того, какой шок он вызовет у них, если пойдет по этому пути. "Значит, они пытаются проникнуть потихоньку", - подумал он, открывая дверь: сначала вы рассредоточиваете своих детей-волков по всему зданию, а потом ставите мистера Славного Парня у входной двери.

Лейтенант Доллендорф, как и большинство жителей Берлина, был клиентом Jack Brotherhood и зарабатывал небольшой гонорар тем, что отворачивался, когда агентов гоняли взад-вперед по прибыльному участку стены в его районе. Он был уютным баварцем со всеми баварскими аппетитами, и от него постоянно пахло вайсвурстом.

“ Простите нас, герр Пим. Извините за беспокойство, мы так поздно, - начал он, слишком широко улыбаясь. Он был в форме. Его пистолет все еще был в кобуре. “Наш герр комендант просит вас немедленно прибыть в штаб по личному и срочному делу”, - объяснил он, по-прежнему не прикасаясь к пистолету.

Однако в голосе Доллендорфа звучала решимость, а также смущение, и его сержант внимательно оглядывал лестничный пролет. “ Герр комендант заверил меня, что все можно устроить незаметно, герр Пим. На данном этапе он желает соблюдать деликатность. Он не обращался к вашему начальству, ” настаивал Доллендорф, поскольку Пим все еще колебался. - Комендант очень уважает вас, герр Пим.

- Мне нужно одеться.

“ Но побыстрее, если вы так добры, герр Пим. Комендант хотел бы разобраться с этим делом до того, как ему придется передать его дневной смене.

Пим повернулся и осторожно направился в свою спальню. Он ждал, что за ним последуют полицейские или рявкнут приказ, но они предпочли остаться в холле, разглядывая плакаты с лондонскими гравюрами, любезно предоставленные отделом размещения Фирмы.

- Могу я воспользоваться вашим телефоном, герр Пим?

- Продолжай.

Он одевался при открытой двери, надеясь подслушать разговор. Но услышал только: “Все в порядке, герр комендант. Наш человек прибудет немедленно”.

Они спустились по широкой лестнице, трое в ряд, к припаркованной полицейской машине с включенной мигалкой. За ней ничего не было, никаких ночных зевак на улице. Как типично для немцев - продезинфицировать всю территорию, прежде чем арестовать его. Пим сел впереди с Доллендорфом. Сержант напряженно сидел сзади. Шел дождь, было два часа ночи. Красное небо заволокли черные тучи. Больше никто не произнес ни слова.

А в полицейском участке будет ждать Джек, подумал Пим. Или Военная полиция. Или Бог.

Комендант поднялся ему навстречу. Доллендорф и его сержант исчезли. Комендант считал себя человеком сверхъестественной проницательности. Он был высоким, седым, с впалой спиной, вытаращенными глазами и узким дребезжащим ртом, который двигался с саморазрушительной скоростью. Он откинулся на спинку стула и соединил кончики пальцев. Мучительным монотонным голосом он что-то говорил гравюре, изображавшей его родину в Восточной Пруссии, которая висела на стене над головой Пима. Он говорил, по спокойной оценке Пима, около шести часов без перерыва и, казалось, не переводя дыхания, что для комманданта было равносильно быстрой разминке перед тем, как они приступят к серьезному обсуждению. Комендант сказал, что он светский и семейный человек, знакомый с тем, что он называл "интимной сферой”. Пим сказал, что уважает это. Комендант сказал, что он не был дидактиком, он не был политиком, хотя и был христианским демократом. Он был евангелистом, но Пим мог быть уверен, что у него не было разногласий с католиками. Пим сказал, что меньшего он и не ожидал. Комендант сказал, что проступки представляют собой спектр между простительной человеческой ошибкой и рассчитанным преступлением. Пим согласился и услышал шаги в коридоре. Комендант умолял Пима иметь в виду, что иностранцы в незнакомой стране часто испытывают чувство ложной безопасности, размышляя о том, что может быть строго расценено как уголовное деяние.

- Я могу говорить откровенно, герр Пим?

- Пожалуйста, сделайте это, - попросил Пим, у которого к этому времени начало формироваться страшное предчувствие, что под арестом находится Аксель, а не он сам.

“Когда они привели его ко мне, я посмотрел на него. Я выслушал его. Я сказал: ‘Нет, этого не может быть. Только не герр Пим. Этот человек - самозванец. Сказал я. ‘Он пользуется выдающимися связями’. Однако, продолжая слушать его, я уловил чувство, можно сказать, видения? В нем есть энергия, интеллект, я бы сказал, также очарование. Возможно, подумал я, этот человек тот, за кого себя выдает. Только герр Пим может нам сказать, подумал я.” Он нажал кнопку на своем столе. - Я могу устроить ему очную ставку с вами, герр Пим?

Появился пожилой надзиратель и вразвалку зашагал впереди них по выкрашенному кирпичом коридору, воняющему карболкой. Он отпер решетку и закрыл ее за ними. Он отпер другую. Это был первый раз, когда я увидел Рика в тюрьме, Том, и с тех пор я уверен, что это был последний раз. В будущем Пим присылал ему еду, одежду, сигары, а в Ирландии - Драмбуи. Пим опустошил для него свой банковский счет, и если бы он был миллионером, то скорее обанкротился бы, чем увидел его там снова, даже мысленным взором. Рик сел в углу, и Пим сразу понял, что он сделал это для того, чтобы лучше видеть камеру, потому что с тех пор, как я его знаю, ему всегда требовалось больше места, чем дал ему Бог. Он сидел, наклонив вперед свою огромную голову, хмурясь с угрюмостью каторжника, и я клянусь, что он закрыл свой слух своими мыслями и не слышал, как мы подошли.

“ Отец, ” сказал Пим. - Это я.

Рик подошел к решетке и просунул руки по бокам и просунул между ними лицо. Он уставился сначала на Пима, затем на коменданта и надзирателя, не понимая позиции Пима. Выражение его лица было сонным и раздраженным.

“ Значит, они и до тебя добрались, сынок? — сказал он, как мне показалось, не без определенного удовлетворения. “ Я всегда думал, что ты что-то замышляешь. Тебе следовало прочитать свой закон, как я тебе говорил”. Постепенно до него начала доходить правда. Надзиратель отпер дверь, добрый комендант сказал: “Пожалуйста, герр Пим”, - и посторонился, пропуская Пима внутрь. Пим подошел к Рику и обнял его, но осторожно, на случай, если его били и ему было больно. Постепенно затяжка снова начала наполнять Рика.

“Боже милостивый, старина, что, черт возьми, они со мной делают? Неужели честный человек не может заняться бизнесом в этой стране? Вы видели, какую еду вам здесь дают, эти немецкие сосиски? За что мы платим налоги? За что мы воевали на войне? Что хорошего в сыне, возглавляющем министерство иностранных дел, если он не может держать этих немецких головорезов подальше от своего отца?”

Но к тому времени Пим уже по-медвежьи обнимал Рика, хлопал его по плечам и говорил, что рад видеть его при любых обстоятельствах. Поэтому Рик тоже начал плакать, и коммандант деликатно удалился в другую комнату, в то время как, воссоединившись, каждый приятель чествовал другого как своего спасителя.

Я не хочу разочаровывать тебя, Том, но, честно говоря, я забываю, возможно, намеренно, подробности берлинских сделок Рика. В то время Пим ожидал своего собственного суждения, а не Рика. Я помню двух сестер, и что они были благородного прусского происхождения и жили в старом доме в Шарлоттенбурге, потому что Пим обратился к ним с просьбой расплатиться за обычные пропавшие картины, которые Рик продавал для них, и за бриллиантовую брошь, которую он чистил для них, и за меховые шубы, которые переделывал его друг-портной из Лондона, который делал это бесплатно, потому что был высокого мнения о Рике. И я помню, что у сестер был чокнутый племянник, который был замешан в теневом оружейном рэкете, и что где-то в этой истории у Рика был выставленный на продажу самолет, лучший, лучше всего сохранившийся истребитель-бомбардировщик, какой только можно пожелать, в отличном состоянии внутри и снаружи. И насколько я знаю, это было написано теми пожизненными либералами, Balham's of Brinkley, и гарантированно вознесло бы всех на Небеса.

Именно в Берлине Пим также ухаживал за твоей матерью, Том, и увел ее от своего босса и от нее, Джека Бразерхуда. Я не уверен, что вы или кто-либо другой имеет естественное право знать, какой несчастный случай зачал вас, но я постараюсь помочь вам, насколько это в моих силах. В мотивах Пима было озорство, я не стану этого отрицать. Любовь, какая бы она ни была, пришла позже.

“Похоже, мы с Джеком Бразерхудом делим одну женщину”, - озорно заметил Пим Акселю однажды во время разговора по телефону.

Аксель потребовал немедленно сообщить, кто она такая.

“ Аристократ, ” сказал Пим, все еще поддразнивая его. “ Один из наших. Церковь и шпионский истеблишмент, если это тебе что-нибудь говорит. Связи ее семьи с Фирмой восходят к Вильгельму Завоевателю.

- Она замужем? - спросил я.

- Ты же знаешь, я не сплю с замужними женщинами, если они не настаивают.

- Она забавная? - спросил я.

-Аксель, мы говорим о леди.

“Я имею в виду, она общительна?” Нетерпеливо спросил Аксель. “Это та, кого вы называете дипломатической гейшей? Она буржуа? Понравилась бы она американцам?”

“ Она первоклассная Марта, Аксель. Я продолжаю тебе говорить. Она красивая, богатая и ужасно британка.

“Тогда, может быть, она и есть тот билет, который приведет нас в Вашингтон”, - сказал Аксель, который недавно выражал беспокойство по поводу количества случайных женщин, появляющихся в жизни Пима.

Вскоре после этого Пим получил аналогичный совет от твоего дяди Джека.

“Мэри рассказала мне, что происходит между вами, Магнус”, - сказал он, отводя его в сторону в своей самой доброжелательной манере. “И если вы спросите меня, вы могли бы путешествовать дальше и жить чертовски хуже. Она одна из лучших девушек, которые у нас есть, и пришло время тебе выглядеть немного менее сомнительно.

Итак, Пим, вместе с обоими своими наставниками, продвигавшимися в одном направлении, последовал их совету и выбрал Мэри, твою мать, в качестве своей истинной супруги за Высоким столом англо-американского альянса. И действительно, после всего, что он уже отдал, это казалось очень разумной жертвой.

“Возьми его за руку, Джек”, — написал Пим, — “Он самое дорогое, что у меня было”.

“Мэбс, прости”, — написал Пим, — ”Дорогая, дорогая Мэбс, прости. Если любовь - это то, что мы все еще можем предать, помни, что я часто предавал тебя”.

Он начал писать записку Кейт и разорвал ее. Он нацарапал “Дорогая Белинда” и остановился, напуганный тишиной вокруг. Он резко взглянул на часы. Пять часов. Почему часы не бьют? Я оглох. Я мертв. Я в обитой войлоком камере. С другой стороны площади прозвучал первый звонок. Раз. Два. Я могу остановить это в любой момент, когда захочу, подумал он. Я могу остановить это в час, в два, в три. Я могу взять любую часть любого часа и остановить его полностью. Чего я не могу сделать, так это заставить его пробить полночь в час дня. Это Божий трюк, не мой.


Потрясенная тишина опустилась на Пима, и это была буквальная тишина смерти. Он снова стоял у окна, наблюдая, как листья плывут по пустой площади. Зловещее бездействие было характерно для всего, что он видел. Ни головы в окне, ни открытого дверного проема. Ни собаки, ни кошки, ни белки, ни одного орущего ребенка. Они ушли в горы. Они ждут налетчиков с моря. Но мысленно он стоит в подвальной квартире захудалого офисного здания в Чипсайде, наблюдая за двумя увядшими красавицами, которые, стоя на коленях, открывают последние папки Рика и облизывают покрытые ссадинами кончики пальцев, чтобы ускорить их отправку в корзину для бумаг. Бумага лежит вокруг них растущими кучами, она порхает в воздухе, как кружащиеся лепестки, пока они роются и выбрасывают то, что напрасно награбили: банковские выписки, написанные кровью, счета, письма разъяренных адвокатов, ордера, повестки, любовные письма, полные упреков. Пыль от них забивает ноздри Пима, пока он смотрит, лязг стальных ящиков похож на лязг тюремных решеток, но Красавицы не обращают внимания; они заядлые вдовы, роющиеся в досье Рика. В центре мусора, с перекошенными ящиками и шкафом, стоит последний письменный стол Рика рейхсканцлера, его змеи обвиваются вокруг бомбовых ножек, как позолоченные подвязки. На стене висит последняя фотография великого ТП в регалиях мэра, а на каминной полке, над решеткой, набитой фальшивыми углями и последними окурками сигар Рика, стоит бронзовый бюст самого вашего основателя и управляющего директора, излучающий остатки своей честности. На открытой двери за спиной Пима висит мемориальная доска последней дюжине компаний Рика, но рядом со звонком висит табличка с надписью “Вниманию прессы”, потому что, когда Рик не спасал пошатнувшуюся экономику своей страны, он работал ночным портье в квартале.

- Во сколько он умер? - спрашивает Пим, прежде чем вспоминает, что знает.

“ Добрый вечер, дорогуша. Пабы как раз открывались”, - говорит одна из Красавиц сквозь сигарету, выбрасывая очередную пачку бумаги в мусорную кучу.

“Он неплохо выпил по соседству”, - говорит другая, которая, как и первая, ни на минуту не ослабляла своих усилий.

- А что по соседству? - спрашивает Пим.

- Спальня, - говорит первая Красавица, отбрасывая в сторону еще одну потраченную папку.

“ Так кто был с ним? - Спрашивает Пим. “ Вы были с ним? Кто был с ним, пожалуйста?

“Мы оба были, дорогуша”, - говорит вторая. “Мы немного обнимались, если хочешь знать. Твой отец любил выпить, и это всегда делало его влюбчивым. Мы пораньше выпили хорошего чая из-за его обязательств, съели бифштекс с луком, и он немного повздорил с телефонной станцией по поводу чека, который был отправлен им по почте. У него была депрессия, не так ли, Ви?

Первая Красавица, хотя и неохотно, приостанавливает свои исследования. Вторая делает то же самое. Внезапно они превращаются в приличных лондонских женщин с добрыми лицами и одутловатыми, натруженными телами.

- Для него все было кончено, дорогуша, - говорит она, убирая прядь волос пухлым запястьем.

- Что было? - спросил я.

“ Он сказал, что если у него больше не будет этого телефона, ему придется уйти. Он сказал, что телефон был его спасательным кругом, и если он не мог его получить, это было осуждением для него, как бы он вел свой бизнес без вентилятора и чистой рубашки?”

Приняв молчание Пима за упрек, ее спутник набрасывается на него. “ Не смотри на нас так, дорогой. У него давным-давно было все, что у нас есть. Мы провели газ, мы провели электричество, мы готовили ему обеды, не так ли, Ви?

“Мы сделали все, что могли”, - говорит Ви. “И заодно утешили его”.

“ Мы показывали ему фокусы больше, чем это было естественно, не так ли, Ви? Иногда по три в день для него.

- Еще, - говорит Ви.

“Ему очень повезло, что у него есть ты”, - искренне говорит Пим. “Большое тебе спасибо за то, что заботишься о нем”.

Им это нравится, и они застенчиво улыбаются.

- У тебя, я полагаю, в твоем большом черном портфеле нет хорошей бутылки, дорогуша?

- Боюсь, что нет.

Ви идет в спальню. Через открытую дверь Пим видит огромную императорскую кровать с Честер-стрит, ее обивка порвана и покрыта пятнами от использования. Шелковая пижама Рика разбросана по покрывалу. Он чувствует запах лосьона для тела Рика и масла для волос Рика. Ви возвращается с бутылкой "Драмбуи".

- Он вообще говорил обо мне в последние дни? - спрашивает Пим, пока они выпивают.

“Он гордился тобой, дорогая”, - говорит подруга Ви. “Очень гордился”. Но она, кажется, недовольна своим ответом. “ Он собирался догнать тебя, имей в виду. Это были почти его последние слова, не так ли, Ви?

“Мы держали его”, - говорит Ви, шмыгая носом. “По дыханию было видно, что он умирает. ‘Скажи им, что я прощаю их на телефонной станции", - говорит он. ”И скажи моему мальчику Магнусу, что мы оба скоро станем послами".

- А после этого? - спрашивает Пим.

“Ви, попробуй еще Наполеона”, - говорит подруга Ви, теперь тоже плача. “Хотя это был не Наполеон, а Драмбюи. Потом он говорит: ”В этих файлах достаточно, девочки, чтобы разглядеть вас, пока вы не присоединитесь ко мне ".

“ На самом деле он просто задремал, ” говорит Ви в свой носовой платок. “Возможно, он вообще не был бы мертв, если бы не его сердце”.

У двери раздается шорох. Три стука. Ви приоткрывает ее на дюйм, потом полностью, затем неодобрительно отступает, чтобы впустить Олли и мистера Кадлава, вооруженных ведерками со льдом. Годы не пощадили нервы Олли, и слезы в уголках его глаз испачканы тушью. Но мистер Кадлов не изменился, вплоть до черного галстука своего шофера. Переложив ведро на левую сторону, мистер Кадлов по-мужски хватает Пима за правую руку. Пим следует за ними по узкому коридору, увешанному фотографиями neverwozzers. Рик лежит в ванне, обернув вокруг талии полотенце, его мраморные ноги скрещены друг на друге, словно в соответствии с каким-то восточным ритуалом. Его руки сложены чашечкой в готовности обратиться с речью к своему Создателю.

“Просто не было средств, сэр”, - бормочет мистер Кадлов, пока Олли наливает лед. “ Откровенно говоря, сэр, нигде ни пенни. Я думаю, что эти дамы, возможно, позволили себе вольность.

“Почему ты не закрыл ему глаза?” - спрашивает Пим.

- Честно говоря, мы так и сделали, сэр, но они снова открылись, и это показалось мне неуважительным.

Опустившись на одно колено перед отцом, Пим выписывает чек на двести фунтов и по ошибке чуть не переводит его в доллары.

Пим выезжает на Честер-стрит. Дом уже много лет находился в других руках, но сегодня вечером он стоит в темноте, как будто снова ждет Растерявшихся судебных приставов. Пим осторожно приближается. На пороге, несмотря на дождь, горит ночник. Рядом с ним, как мертвое животное, лежит старое боа в лиловом наполовину траурном цвете, похожее на то, что принадлежало тете Нелл, которым он так давно закрывал туалет в Глейдз. Она принадлежит Дороти? Или Пегги Вентворт? Это какая-то детская игра? Ее положил туда призрак Липси? К ее мокрым от росы перьям не прикреплена карточка. Ни один секвестратор не обосновал свои претензии на это. Единственная зацепка - это единственное слово “Да”, нацарапанное дрожащими меловыми линиями на двери, как сигнал безопасности в выбранном городе.


Повернувшись спиной к пустынной площади, Пим сердито зашагал в ванную и открыл слуховое окно, которое много лет назад замазал зеленой краской для большей благопристойности мисс Даббер. Через автоматную щель он осмотрел сады сбоку от дома и пришел к выводу, что они тоже были неестественно пусты. Нет Стэнли, овчарки, привязанной к дождевальной ванне дома номер 8. Никакой миссис Эйткен, жены мясника, которая проводит каждый час бодрствования за своими розами. С треском захлопнув слуховое окно, он наклонился над тазом и плеснул водой себе в лицо, затем сердито уставился на свое отражение, пока оно не одарило его фальшивой и ослепительной улыбкой. Улыбка Рика, надетая, чтобы подразнить его, та, которая слишком счастлива, чтобы даже моргнуть. Та, которая прижимается к тебе, как взволнованный ребенок. Тот, кого Пим ненавидел больше всего.

“ Фейерверк, старина, ” сказал Пим, подражая ритмам Рика в самом худшем их проявлении. “ Помнишь, как ты любил фейерверки? Помнишь старый добрый вечер Гая Фокса и великолепную декорацию там, с инициалами твоего старика, RTP, освещенную огнями по всему Аскоту? Ну что ж.

Ну что ж, - эхом отозвался в его душе Пим.


Пим снова пишет. Радостно. Никакая ручка не выдержит такого напряжения. Бесшабашные свободные буквы носятся по бумаге. Световые дорожки, хвосты ракет, звезды и полосы проносятся над его головой. Музыка тысячи транзисторных радиоприемников играет вокруг него; светлые лица незнакомцев смеются в его собственное, и он смеется им в ответ. Сегодня 4 июля. В Вашингтоне ночь ночей. Дипломатические Пимы прибыли неделю назад, чтобы принять его назначение на должность заместителя главы резидентуры. Остров Берлин наконец-то затонул. У них за плечами проблемы в Праге, Стокгольме, Лондоне. Путь в Америку никогда не был легким, но Пим прошел это расстояние, Пим его преодолел, он самонадеян и почти поднялся в красноватую тьму, которая неоднократно превращалась в белизну под лучами прожекторов, фейерверков и прожекторного огня. Толпа кружится вокруг него, и он - часть этого, свободные люди земли приняли его в свою среду. Он един со всеми этими взрослыми, счастливыми детьми, празднующими свою независимость от вещей, которые никогда их не держали. Оркестр морской пехоты, хор мальчиков Брекенриджа и хоровая группа Metropolitan Area Symposium добивались его расположения и завоевали его без сопротивления. На вечеринке за вечеринкой Магнуса и Мэри чествовала половина аристократов разведки Джорджтауна, они ели рыбу-меч при свечах во двориках из красного кирпича, болтали под фонарями, подвешенными к нависающим ветвям, обнимались и были обняты, пожимали друг другу руки и забивали головы именами, сплетнями и шампанским. Много слышал о тебе, Магнус —Магнус, добро пожаловать на борт! Господи, это твоя жена? Это преступно! Пока Мэри, беспокоясь за Тома — фейерверк перевозбудил его, — не решила вернуться домой, и Би Ледерер поехала с ней.

“ Я скоро присоединюсь к тебе, дорогая, - бормочет Пим, уходя. “Надо заскочить к Уэкслерам, а то они подумают, что я их режу”.

Где я? В торговом центре? На холме? Пим понятия не имеет. Обнаженные руки, бедра и ничем не стесненные груди молодой американской женщины удовлетворенно соприкасаются с ним. Дружеские руки освобождают ему дорогу; смех, дым травки, гам наполняют обжигающую ночь. “Как тебя зовут, парень?” “Ты британец?" Вот, давайте пожмем вам руку — сделайте глоток этого.” Пим добавляет глоток бурбона к впечатляющей смеси, которую он уже проглотил. Он взбирается по склону, покрытому травой или асфальтом, он не может определить. Под ним блестит Белый дом. Перед ним, прямая и освещенная прожекторами, белая игла Монумента Вашингтона прорезает свой световой путь к недостижимым звездам. Джефферсон и Линкольн, каждый на своем вечном пятачке Рима, лежат по обе стороны от него. Пим любит их обоих. Все патриархи и отцы-основатели Америки - мои. Он взбирается на склон. Чернокожий мужчина предлагает ему попкорн. Он соленый и горячий, как его собственный пот. Дальше по долине взрываются и взмывают в небо безобидные бои других фейерверковых шоу. Толпа здесь плотнее, но все равно они улыбаются ему и расступаются перед ним, наблюдая за фейерверком, охая и ахая, призывая друг друга к дружбе, распевая патриотическую песню. Симпатичная девушка дразнит его. “Эй, чувак, почему ты не хочешь потанцевать?” “Что ж, спасибо, я с удовольствием, но только позволь мне снять пальто”, - отвечает Пим. Его ответ слишком древесный, она нашла другого партнера. Он кричит. Сначала он не слышит себя, но когда входит в более тихое место, его собственный голос врывается в него с поразительной отчетливостью. “Поппи! Поппи! Где ты?” К счастью, добрые люди вокруг него подхватывают крик. “Поторопись, Поппи, твой парень здесь!” “Давай, Поппи, ты плохая сучка, где ты прячешься?” Позади и над ним ракеты превращаются в непрерывный фонтан на фоне клубящихся багровых облаков. Перед ним раскрывается золотой зонт, охватывающий всю белую гору и освещающий пустеющую улицу. Инструкции отдаленно звучат в голове Пима. Он считывает номера улиц и подъездов. Он находит дверь и с последним приливом радости чувствует, как знакомая костлявая рука сжимается на его запястье и знакомый голос увещевает его.

“ Ваша подруга Поппи не сможет прийти сегодня вечером, сэр Магнус, ” мягко говорит Аксель. - Так что, пожалуйста, перестаньте выкрикивать ее имя?

Плечом к плечу двое мужчин сидят на ступенях Капитолия, глядя вниз, на Торговый центр, на бесчисленные тысячи людей, которых они взяли под свою защиту. У Акселя есть корзинка с термосом ледяной водки, а также лучшими корнишонами и черным хлебом, какие только может предложить Америка.

“ Мы сделали это, сэр Магнус, ” выдыхает он. - Наконец-то мы дома.

“Мой дорогой Отец,

“Я очень рад сообщить вам о своем новом назначении. Советник по культуре, возможно, звучит для вас не очень убедительно, но это должность, которая пользуется большим уважением в здешних высших кругах и даже позволяет мне попасть в Белый дом. Я также являюсь счастливым обладателем так называемого Космического пропуска, который буквально означает, что передо мной больше не закрыты двери”.

OceanofPDF.com


17

О, Боже мой, Том, как нам было весело! Восхитительный, раскрепощающий последний медовый месяц, даже когда сгущались тучи!

Вас простили бы за то, что вы считаете, что обязанности заместителя начальника участка, хотя и повышенные, ниже обязанностей его начальника. Это не так. Глава резидентуры в Вашингтоне витает в облаках разведывательной дипломатии. Его задача - массировать труп Особых отношений и убедить всех, включая его самого, что он жив и здоров. Каждое утро бедняга Хэл Тресайдер вставал рано, надевал свой старый галстук от Ширбурна и пропотевший тропический костюм с заплатками и усердно крутил педали своего велотренажера, уносясь в промокшую сказочную страну комнат заседаний комитета, оставляя вашего отца на свободе рыться в Реестре станций, руководить внешними станциями в Сан-Франциско, Бостоне и Чикаго или срываться на пособие полевому агенту, отправляющемуся транзитом в Центральную Америку, Китай или Японию. Другой рутинной работой было водить серолицых британских специалистов по аккумуляторным фермам американских высоких технологий, где научные секреты, которыми торгуют в Вашингтоне, имеют искусственную концепцию. Ужинаю с беднягами, Том, там, где другие оставили бы их гнить в мотелях. Утешаю их в их изгнании без женщин, с недостаточным финансированием за границей. Болтая с ними наспех заученным жаргоном о носовых обтекателях, радиусе поворота, подводной связи и переноске в неволе. Одалживаю у них рабочие документы, чтобы вернуть утром. “Привет, это выглядит интересно. Не возражаешь, если я украдкой покажу это нашему военно-морскому атташе? Он годами приставал к Пентагону по этому поводу, но они что-то от него скрывали”.

У военно-морского атташе был прицел, у Лондона был прицел, у Праги был прицел. Зачем нужен Космический пропуск без Космической читательской аудитории?

Бедный флегматичный, достойный Хэл! Как педантично Пим злоупотребил твоим доверием и подорвал твои невинные амбиции! Неважно. Если Национальный фонд вас не примет, вы всегда можете рассчитывать на Королевский автомобильный клуб или привилегированную городскую компанию.

“Послушай, Пимми, в следующем месяце Ливерморскую оружейную лабораторию посетит какая-то ужасная группа физиков”, - сказали бы ты, извиняясь и проявляя неуверенность. “ Тебе не кажется, что ты мог бы заскочить туда, накормить и напоить нескольких из них и проследить, чтобы они не сморкались в скатерть, а? Я действительно не знаю, с какой стати эта служба в наши дни должна вести себя так, как многие плоскостопые офицеры службы безопасности. Я бы хотел написать об этом письмо в Лондон, если бы смог выкроить минутку.

Ни за одной страной не было так легко шпионить, Том, ни за одной нацией не было такого открытого отношения к своим секретам, так быстро раскрывающей их, делящейся ими, доверяющей им или слишком рано отправляющей их на свалку запланированного американского устаревания. Я слишком молод, чтобы знать, было ли время, когда американцы могли сдерживать свою замечательную страсть к общению, но я сомневаюсь в этом. Конечно, с 1945 года путь пошел под уклон, поскольку быстро стало ясно, что информацию, которая десять лет назад обошлась бы службе Акселя в тысячи долларов в драгоценной твердой валюте, к середине семидесятых можно было получить за несколько медяков из Washington Post. Мы могли бы иногда возмущаться этим, если бы были более скромными натурами, потому что в шпионском мире мало что может быть более неприятным, чем собрать большую сенсацию о Праге и Лондоне на одной неделе только для того, чтобы прочитать тот же материал в Aviation Weekly на следующей. Но мы не жаловались. В огромном фруктовом саду американских технологий урожая хватало на всех, и никому из нас больше никогда ни в чем не придется нуждаться.

Камеи, Том, маленькие плитки для твоей мозаики - это все, что мне нужно дать тебе сейчас. Посмотрите, как двое друзей резвятся под темнеющим небом, ловя последние лучи солнечного света перед окончанием игры. Посмотрите, как они воруют, как дети, зная, что полиция не за горами. Несмотря на все великолепные фейерверки Четвертого числа, Пим попал в Америку не за одну ночь и не за месяц. Его любовь к этому месту росла вместе с любовью Акселя. Без Акселя он, возможно, никогда бы не увидел свет. Пим отправился в путь, хотите верьте, хотите нет, полный решимости не одобрять все, что видел. Он не нашел ни точки опоры, ни сурового суждения, против которого можно было бы восстать. Эти вульгарные люди, ищущие удовольствий, такие откровенные и крикливые, были слишком раскованны для его замкнутой и запутанной жизни. Они слишком явно любили свое процветание, были слишком гибкими и мобильными, слишком мало походили на рабов места, происхождения и класса. У них не было ощущения той тишины, которая всю жизнь была музыкальным фоном для подавленности Пима. В комитете, это было правдой, они довольно скоро вернулись к печатанию и стали воюющими князьками европейских стран, которые они оставили позади. Они могли бы организовать вам заговор, который заставил бы покраснеть средневековую Венецию. Они могли быть голландцами и упрямыми, скандинавами и мрачными, балканами, кровожадными и племенными. Но когда они общались друг с другом, они были американцами, болтливыми и обезоруживающими, и Пиму было трудно найти центр, которого он мог бы предать.

Почему они не причинили ему вреда? Почему они не стеснили его, не напугали, не заставили его конечности принимать невозможные положения с колыбели и выше? Он обнаружил, что тоскует по пустым, затемненным улицам Праги и успокаивающим объятиям цепей. Он хотел вернуть свои ужасные школы. Он хотел чего угодно, только не чудесных горизонтов, которые вели к жизням, которыми он не жил. Он хотел шпионить за самой надеждой, смотреть в замочную скважину на восход солнца и отрицать возможности, которые он упустил. И все это время, по иронии судьбы, Европа шла за ним. Он знал это. Аксель тоже. Не прошло и года, как первые коварные слухи о подозрениях начали доходить до их ушей. И все же именно этот намек на смертность избавил Пима от его нежелания и вдохновил его взять верх в их отношениях как раз в тот момент, когда Аксель говорил: “Заканчивай с этим, убирайся”. Таинственная благодарность к Америке Справедливой и ее неминуемому возмездию охватила его, когда, подобно тяжеловесному, озадаченному гиганту, она неуклонно надвигалась на него, сжимая в своем большом мягком кулаке множащиеся доказательства его двуличия.

“Некоторые аристократы в Лэнгли и Лондоне начинают беспокоиться о наших чешских сетях, сэр Магнус”, - предупредил его Аксель на своем жестком, сухом английском на экстренной встрече на автостоянке стадиона имени Роберта Ф. Кеннеди. “Они начали замечать определенные прискорбные закономерности”.

“ Какие шаблоны? Шаблонов нет.

“Они заметили, что чешские сети обеспечивают лучшую разведывательную информацию, когда мы ими управляем, и почти ничего, когда мы этого не делаем. Это закономерность. В наши дни у них есть компьютеры. Им требуется пять минут, чтобы перевернуть все вверх дном и задаться вопросом, как правильно подняться наверх. Мы были неосторожны, сэр Магнус. Мы были слишком жадными. Наши родители были правы. Если ты хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, ты должен сделать это сам”.

“Братство Джека может управлять этими сетями не хуже нас. Главные агенты настоящие, они сообщают все, что им удается раздобыть. Все сети время от времени отмирают. Это нормально”.

“Эти сети отмирают только тогда, когда нас там нет, сэр Магнус”, - терпеливо повторил Аксель. “Таково мнение Лэнгли. Это их беспокоит”.

“Тогда предоставьте телеканалам материал получше. Сообщите в Прагу. Скажите своим аристократам, что нам нужна сенсация”.

Аксель печально покачал головой. “Вы знаете Прагу, сэр Магнус. Вы знаете моего аристоса. Человек, который отсутствует, - это человек, против которого они плетут заговор. У меня нет сил убедить их.

Спокойно Пим обдумал вариант, который оставался у него. За ужином в их шикарном доме в Джорджтауне, пока Мэри играла любезную хозяйку, любезную английскую леди, любезную дипломатичную гейшу, Пим размышлял, не пришло ли, в конце концов, время убедить Поппи пересечь еще одну границу. Он увидел себя свободным от скверны, наконец-то мужем, сыном и отцом на хорошем счету. Он вспомнил старый революционный фермерский дом, которым они с Поппи восхищались в Пенсильвании, расположенный среди холмистых полей и каменных заборов, с породистыми лошадьми, которые маячили перед ними из окрашенного солнцем утреннего тумана. Он вспомнил выбеленные церкви, такие сверкающие и вселяющие надежду после затхлых склепов его детства, и представил переселившуюся семью Пим за работой и молитвой, а Акселя, раскачивающегося на садовых качелях, попивающего водку и лущащего горох на обед.

Я продам Акселя Лэнгли и куплю себе свободу, думал он, поражая остроумным анекдотом матрону с жемчужными зубами. Я буду вести переговоры об административной амнистии для себя и внесу ясность в протокол.

Он никогда этого не делал и никогда не сделает. Аксель был его хранителем и его добродетелью, он был алтарем, на который Пим возложил свои секреты и свою жизнь. Он стал той частью Пима, которая больше никому не принадлежала.


Нужно ли мне говорить тебе, Том, каким светлым и дорогим кажется мир, когда мы знаем, что наши дни сочтены? Как вся жизнь набухает и открывается тебе, и говорит “Заходи” именно тогда, когда ты думал, что тебе здесь не рады? Каким раем стала Америка, когда Пим узнал, что надпись на стене. Все его детство возвращалось к нему! Он возил Мэри в Винтертур, в страну замков, на "пойнт-пойнтс", и мечтал о Швейцарии и Аскоте. Он бродил по прекрасному кладбищу Оук-Хилл в Джорджтауне и представлял, что находится с Дороти в Глейдс, в заросшем фруктовом саду, где его виноватое лицо можно спрятать от прохожих. Минни Уилсон была нашим почтовым ящиком в Оук-Хилл, Том. Наш первый почтовый ящик во всей Америке — поезжай и взгляни на нее однажды. Она лежит на изогнутом постаменте недалеко от чаши террасы, маленькая мертвая викторианская девочка в мраморных шторах. Мы оставили наши послания в укромном уголке между задом Минни и ее защитником, неким Томасом Энтвистлом, который умер в более зрелом возрасте. Староста кладбища покоился выше, возле гравийной дорожки, где Пим припарковал свою дипломатическую машину. Аксель нашел его, Аксель позаботился о том, чтобы Пим тоже нашел его. Это был Стефан Осуский, соучредитель Чехословацкой Республики, умер в изгнании в 1973 году. Ни одно скрытое подношение Акселю не казалось полным без безмолвной молитвы приветствия нашему брату Стефану. После Минни, по мере роста объемов нашего бизнеса, мы были вынуждены назначать почтальонов ближе к центру города. Мы выбрали забытых бронзовых генералов, в основном французов, которые сражались на стороне американцев, чтобы досадить британцам. Мы наслаждались их мягкими шляпами, телескопами, лошадьми и цветами на красной форме у их ног. Их полями сражений были лужайки, заполненные бездельничающими студентами, а нашими почтовыми ящиками - все, что угодно, от приземистой пушки, которая их защищала, до низкорослых хвойных деревьев, внутренние ветви которых образовывали удобные коричневые гнезда из сосновых иголок. Но самым любимым местом Акселя был недавно открытый Музей авиации и космонавтики, где он мог от всего сердца окунуться в Дух Сент-Луиса и "Дружбу 7" Джона Гленна, и прикоснуться к Лунной реликвии указательным пальцем так благоговейно, как если бы он брал воду из святыни. Пим никогда не видел, чтобы он делал такие вещи. Он смог услышать об этом только позже. Хитрость заключалась в том, чтобы оставить свои пакеты в отдельных шкафчиках в раздевалке и обменяться ключами в темноте проекционного театра Сэмюэля П. Лэнгли, пока зрители ахали и хватались за поручни, когда экран ослеплял их острыми ощущениями полета.


И подальше от глаз и ушей Вашингтона, Том? Что мне дать тебе в первую очередь? Возможно, Кремниевая долина и маленькая испанская деревушка к югу от Сан-Франциско, где монахи Мерго пели нам простую песню после ужина. Или пейзаж Мертвого моря в Палм-Спрингс, где на гольф-картах установлены решетки Rolls-Royce, а горы Моава смотрят вниз на пастельную штукатурку и бассейны из искусственного камня нашего обнесенного стеной мотеля, в то время как мексиканцы-нелегалы бродят по лужайкам с рюкзаками, сдувая неприглядные листья, которые могут оскорбить чувства наших коллег-миллионеров. Можете ли вы представить экстаз Акселя, когда он увидел уличные кондиционеры, которые увлажняли воздух пустыни и выпускали микропотень над загорающими с лицами, покрытыми зеленой грязью? Рассказать вам об ужине Общества защиты животных Палм-Спрингс в честь усыновления собак, на котором мы присутствовали, чтобы отпраздновать приобретение Пимом самого последнего чертежа носового обтекателя бомбардировщика-невидимки? Как собак выводили на сцену ухоженных и обвязанных ленточками, чтобы продать с аукциона гуманным дамам, в то время как все рыдали, как будто они были вьетнамскими сиротами? О круглосуточном радиоканале библейских фанатиков, который изображал христианского Бога защитником богатства, поскольку богатство было врагом коммунизма? Палм-Спрингс называют “комнатой ожидания Бога”. В нем один бассейн на каждые пять жителей, и он находится в паре часов езды от крупнейших фабрик по производству убийств в мире. Его отрасли - благотворительность и смерть. В ту ночь, без ведома отставных бандитов и престарелых комиков, составлявших его гериатрический суд, Пим и Аксель добавили шпионаж к списку своих достижений.

“Мы никогда больше не взлетим так высоко, сэр Магнус”, - сказал Аксель, благоговейно разглядывая предложение Пима в тишине их номера за шестьсот долларов в сутки. “Я думаю, мы тоже можем удалиться”.

Могу ли я подарить вам Диснейленд и еще один кинозал с круглым экраном, который показывал нам американскую мечту? Могу ли я убедить вас, что Пим и Аксель плакали искренними слезами, наблюдая, как беженцы от преследований в Европе ступают на американскую землю, в то время как комментатор говорил о Нации наций и Стране Свободных? Мы верили в это, Том. И Пим верит в это до сих пор. Пим никогда в жизни не чувствовал себя более свободным до той ночи, когда умер Рик. Все, что он все еще умудрялся любить в себе, было здесь, чтобы любить в окружающих его людях. Готовность открыться незнакомцам. Хитрость, которая была здесь только для того, чтобы защитить их невинность. Фантазия, которая зажигала, но никогда не владела ими. Способность поддаваться влиянию всего, оставаясь при этом суверенной. И Аксель тоже любил их, но он не был так уверен, что его привязанность была взаимной.

“Векслер создает следственную группу, сэр Магнус”, - предупредил он однажды вечером в Бостоне, когда они ужинали в колониальном отеле "Ритц". “Какой-то плохой перебежчик рассказывал истории. Нам пора убираться отсюда”.


Пим вообще ничего не сказал. Они гуляли по парку и смотрели на лебединые лодки на пруду. Они сидели в напряженном, пустом ирландском пабе, который кишел преступлениями, о которых англичане забыли. Но Пим по-прежнему отказывался говорить. Однако несколько дней спустя, посетив английского преподавателя Йельского университета, который время от времени снабжал Фирму лакомыми кусочками, он оказался перед изображением американского героя Натана Хейла, который был повешен британцами как шпион. Его руки были связаны за спиной. Под ним были начертаны его последние слова: “Я сожалею только о том, что могу потерять всего одну жизнь за свою страну”. На несколько недель после этого Пим залег на дно.


Говорил Пим. Пим был в движении. Пим был где-то в комнате, руки были прижаты к бокам, ладони растопырены, как у человека, желающего полетать или поплавать. Он опускался на колени, прижимаясь плечами к стене. Он сжимал зеленый шкаф и тряс его, и шкаф шатался в его руках, как старые дедушкины часы, готовые расплющить его в своих объятиях, а горящий ящик подпрыгивал и раскачивался на нем, говоря: “Возьми меня”. Он ругался, и все это в его голове. Он говорил, мысленно. Он хотел спокойствия от окружения, но оно не давало ему его. Он снова был за своим столом, и пот капал на бумагу вокруг него. Он писал. Он был спокоен, но проклятая комната все никак не желала успокаиваться, она мешала его прозе.


Снова Бостон.

Пим посетил золотой полукруг, расположенный вдоль шоссе 128. Добро пожаловать на технологическую магистраль Америки. Это место похоже на крематорий без дымовой трубы. Скромные, низко расположенные фабрики и лаборатории прячутся среди кустарников и ландшафтных холмов. Он порылся в мозгах британской делегации и сделал несколько запрещенных фотографий скрытой камерой в своем портфеле. Он пообедал частным образом в доме великого американского патриарха промышленности по имени Боб, с которым подружился из-за своей неосмотрительности. Они сидели на веранде и смотрели на сад с ниспадающими лужайками, которые чернокожий мужчина степенно подстригал тройным ножом. После обеда Пим едет в Нидхэм, где Аксель ждет его у излучины реки Чарльз, которая служит им местным убежищем. Над сине-зелеными зарослями камыша парит цапля. Краснохвостые ястребы наблюдают за ними с мертвых деревьев. Их тропа забирается глубоко в лес, вдоль возвышенности.

- Так в чем же дело? - наконец спрашивает Аксель.

- А почему что-то должно быть не так?

“Вы напряжены и не разговариваете. Разумно предположить, что что-то не так”.

“Я всегда напряжен перед подведением итогов”.

- Не так напряженно, как сейчас.

- Он не захотел со мной разговаривать.

-Боб бы не стал?

Я спросил его, как продвигается контракт с компанией “Нимиц" на переоборудование. Он ответил, что его корпорация добивается больших успехов в Саудовской Аравии. Я спросил его о его беседах с адмиралом Тихоокеанского флота. Он спросил меня, когда я собираюсь привезти Мэри в Мэн на выходные. Его лицо изменилось.

-Какимобразом?

“Он зол. Кто-то предупредил его обо мне. Я думаю, он больше зол на них, чем на меня”.

- Что еще? - терпеливо спрашивает Аксель, зная, что для Пима всегда есть еще одна дверь.

“ За мной следили до самого его дома. Зеленый "Форд" с затемненными стеклами. Здесь негде задержаться, а американские наблюдатели не ходят пешком, поэтому они снова ушли ”.

- Что еще? - спросил я

“Перестань спрашивать, о чем еще!”

- Что еще? - спросил я

Внезапно их разделила огромная пропасть осторожности и недоверия.

-Аксель, - наконец сказал Пим.

Для Пима было необычно обращаться к нему по имени; обычно приличия шпионажа сдерживали его.

- Да, сэр Магнус.

“ Когда мы вместе были в Берне. Когда мы были студентами. Ты ведь не был, правда?

“Не студент?”

“ Ты ни за кем не шпионил. За Оллинджерами. За Космо. За мной. В те дни тобой никто не руководил. Ты был просто собой.

“Я не шпионил. Никто мной не управлял. Я никому не принадлежал”.

- Это правда? - спросил я

Но Пим уже знал, что это так. Он понял это по редкому огоньку гнева, вспыхнувшему в глазах Акселя. По торжественности и отвращению в его голосе.

“ Это была ваша идея, что я шпион, сэр Магнус. Это никогда не было моей идеей.

Пим наблюдал, как он прикуривает новую сигару, и заметил, как задрожало пламя спички.

- Это была идея Джека Бразерхауза, - поправил его Пим.

Аксель затянулся сигарой, и его плечи медленно расслабились. “Это не имеет значения”, - сказал он. “В нашем возрасте это просто неважно”.

“Бо санкционировал враждебный допрос”, - сказал Пим. “В воскресенье я лечу обратно в Лондон, чтобы встретиться лицом к лицу с музыкой”.


Кто должен говорить с Акселем о допросе? И притом враждебном? Кто осмелится сравнить ночные позы пары ручных адвокатов Фирмы на конспиративной квартире в Сассексе с избиениями, электрошоком и лишениями, которые на протяжении двух десятилетий были нерегулярной пищей Акселя? Теперь я краснею при мысли, что вообще использовала это слово по отношению к нему. В 52—м, как я узнал позже, Аксель осудил Слански и потребовал для него смертного приговора - не очень громко, потому что он сам был наполовину мертв.

“Но это ужасно!” Пим плакал. “Как ты можешь служить стране, которая так поступает с тобой?”

“Это было совсем не ужасно, спасибо. Я должен был сделать это раньше. Я обеспечил себе выживание, и Слански умер бы независимо от того, донес я на него или нет. Налей мне еще водки.

В 56-м году он снова упал: “На этот раз это было менее проблематично”, - объяснил он, закуривая новую сигару. “Я донес на Тито, и никто даже не потрудился пойти и убить его”.

В начале шестидесятых, когда Пим был в Берлине, Аксель три месяца гнил в средневековой темнице под Прагой. Что он обещал в тот раз, мне всегда было неясно. Это был год, когда сами сталинисты подверглись чистке, пусть и без особого энтузиазма, а Сланский был снова объявлен живым, пусть и посмертно. (Хотя, как вы помните, он по-прежнему был признан виновным в своих преступлениях, хотя и невиновным.) Как бы то ни было, Аксель вернулся, выглядя на десять лет старше, и в течение нескольких месяцев в его речи слышалось мягкое “р”, что очень походило на заикание.

По сравнению с подобным опытом, инквизиция Пима действительно была водянистой чепухой. Джек Бразерхуд был там, чтобы защитить его. Персонал суетился вокруг него, как старая курица, уверяя, что всего лишь нужно ответить на несколько вопросов. Какой-то холуй без подбородка из Казначейства постоянно предупреждал моих преследователей, что им грозит превышение должностных полномочий, а двое моих тюремщиков настаивали на том, чтобы поговорить со мной о своих детях. После пяти дней и ночей, проведенных в таком состоянии, Пим чувствовал себя таким бодрым, как будто уехал в загородный отпуск, а его следователи были на ногах.

“ Хорошо добрался, дорогой? - Как поездка? - спросила Мэри, вернувшись в Джорджтаун, после утра, проведенного в постели, когда Пим на время снял напряжение.

“ Отлично, ” сказал Пим. - И Джек передает привет.

Но по дороге в посольство он увидел новую белую стрелку, нанесенную мелом на кирпичную кладку винного магазина Fayre-deal, которая была предупреждением Акселя не пытаться вступать в контакт до дальнейшего уведомления.


И вот, Том, пришло время мне рассказать тебе, что делал Рик, потому что твоему дедушке оставалось разыграть последний трюк перед концом. Как и следовало ожидать, это было его лучшее выступление. Рик съежился. Он отказался от уродства как образа жизни и пришел, рыдая и пресмыкаясь передо мной, как побитое животное. И чем меньше и понятнее он становился, тем менее защищенным чувствовал себя Пим. Это было так, как если бы Фирма и Рик надвигались на него с обеих сторон, каждый со своей печальной банальностью, а у Пима, как у акробата на высоком канате между ними, внезапно не осталось ничего, что могло бы поддержать его. Пим мысленно умолял его. Он кричал ему: оставайся плохим, оставайся чудовищем, держись на расстоянии, не сдавайся! Но Рик подошел, шаркая ногами и ухмыляясь, как нищий, зная, что теперь, когда он ослаб, его сила стала наибольшей. “Я сделал все это для тебя, сынок. Это благодаря мне ты занял свое место среди Высших в Стране. У тебя есть несколько медяков для твоего старика, не так ли? Как насчет вкусного смешанного гриля, или тебе стыдно пригласить своего старого приятеля куда-нибудь?

Он нанес первый удар в один из рождественских дней, меньше чем через шесть недель после того, как Пим получил официальные извинения из Головного офиса. В Джорджтауне выпало два фута снега, и мы пригласили Ледереров на ланч. Мэри расставляла еду на столе, когда зазвонил телефон. Примет ли посол Пим звонок из Нью-Джерси за дополнительную плату? Он примет.

“ Привет, старина. Как мир использует тебя?

“Я отнесу это наверх”, - мрачно говорит Пим Мэри, и все смотрят понимающе, зная, что тайный мир никогда не спит.

- Счастливого Рождества, старина, - говорит Рик, когда Пим снимает трубку телефона в спальне.

“ И тебя тоже с Рождеством, отец. Что ты делаешь в Нью-Джерси?

“ Бог - двенадцатый человек в команде по крикету, сынок. Это Бог велит нам всю жизнь держать левый локоть поднятым. Больше никто.

“ Ты всегда так говорил. Но сейчас не сезон крикета. Ты пьян?

“Он арбитр, судья и присяжные в одном лице, и никогда не забывайте об этом. Бога не обманешь. Его никогда не было. Значит, ты рад, что я заплатил за твое образование?

“Я не обманываю Бога, отец, я пытаюсь отпраздновать со своей семьей”.

“Передай привет Мириам”, - говорит Рик, и раздается приглушенный протест, прежде чем Мириам берет трубку.

- Привет, Магнус, - говорит Мириам.

- Привет, Мириам, - говорит Пим.

- Привет, - говорит Мириам во второй раз.

- В твоем посольстве тебя нормально кормят, сынок, или все дело в Таузенд-Айленде и картошке фри?

“У нас есть вполне приличная столовая для младшего персонала, но в данный момент я стараюсь питаться дома”.

-Индейка?

-Да.

- Английский хлебный соус?

- Я полагаю, что да.

“ Значит, с моим внуком все в порядке, не так ли? У него такой лоб, не так ли, тот, что я тебе подарил, о котором все говорят?

- У него очень красивый лоб.

- Голубые глаза, такие же, как у меня?

“Глаза Мэри”.

“ Я слышал, она первоклассная, сынок. Я слышал о ней первоклассные отзывы. Говорят, у нее есть прекрасная собственность в Дорсете, которая стоит шиллинг или два.

- Дело в доверии, - резко говорит Пим.

Но Рик уже начал тонуть в пучине собственной жалости к себе. Он плачет, плач переходит в вой. На заднем плане Мириам тоже плачет, издавая пронзительный скулеж, как маленькая собачка, запертая в большом доме.

“ Но, дорогой, - говорит Мэри, когда Пим возвращается на свое место главы семьи. “ Магнус. Ты расстроен. В чем дело?”

Пим качает головой, одновременно улыбаясь и плача. Он хватает свой бокал и поднимает его.

“ За отсутствующих друзей! ” выкрикивает он. - За всех наших отсутствующих друзей! И позже, только для ушей жены: “Просто старый-престарый Джо, дорогая, который сумел разыскать меня и пожелать счастливого кровавого Рождества”.


Мог ли ты когда-нибудь предположить, Том, что величайшая страна в мире может быть слишком маленькой для одного сына и его старика? Однако именно это и произошло. То, что Рик направился туда, где он мог бы воспользоваться защитой своего сына, было, я полагаю, вполне естественным, а после Берлина, вероятно, неизбежным. Сначала, как я теперь знаю, он отправился в Канаду, неразумно полагаясь на узы Содружества. Канадцы быстро устали от него, и когда они пригрозили репатриировать его, он внес небольшой аванс за "Кадиллак" и направился на юг. Мои расспросы в Чикаго показывают, что он поддался многочисленным заманчивым предложениям от компаний по недвижимости переехать в новостройки на окраине города и в качестве поощрения жить без арендной платы в течение трех месяцев. Полковник Хэнбери проживал в Фарвью-Гарденс, некий сэр Уильям Форсайт украсил Санли-Корт, где он продлил срок аренды, проведя длительные переговоры о покупке пентхауса для своего дворецкого. Что каждый из них сделал для ликвидности, как всегда, остается загадкой, хотя, без сомнения, на заднем плане были благодарные Красавицы. Единственная зацепка - язвительное письмо от стюардов местного футбольного клуба, в котором сэр Уильям сообщает, что его лошадям будут рады, когда будут выплачены гонорары за конюшню. Пим все еще лишь смутно осознавал эти отдаленные раскаты, и его отсутствие в Вашингтоне давало ему ложное чувство защищенности. Но в Нью-Джерси что-то навсегда изменило Рика, и что бы это ни было, с тех пор Пим стал его единственной отраслью. Был ли один и тот же ветер расплаты, дующий над обоими мужчинами одновременно? Был ли Рик действительно болен? Или он, как и Пим, просто осознавал надвигающийся суд? Конечно, Рик думал, что он болен. Конечно, он думал, что так и должно быть:

“Я вынужден постоянно пользоваться прочной тростью (двадцать девять долларов наличными) из-за сердечных и других более серьезных заболеваний”, - писал он, — “Мой врач скрывает от меня худшее и рекомендует, чтобы умеренная диета (только простые продукты и шампанское, без калифорнийского) могла продлить это скудное существование и позволила мне бороться еще несколько месяцев, прежде чем меня призовут”.

Конечно, он стал носить очки печеночного цвета, как тетя Нелл. И когда он нарушил закон в Денвере, тюремный врач был настолько впечатлен им, что его освободили сразу же, как только Пим оплатил медицинские расходы.


А после Денвера ты решил, что уже мертв, не так ли, и решил преследовать меня своей ничтожностью? В каждом городе, куда я приезжал, я бродил в страхе перед твоим жалким призраком. В каждый безопасный дом, в который я входил, я ожидал увидеть тебя, ожидающую у ворот, демонстрирующую свою волевую, намеренную незначительность. Ты знал, где я буду, еще до того, как я туда добрался. Ты бы подделал билет и проехал пять тысяч миль только для того, чтобы показать мне, каким маленьким ты стал. И мы отправлялись в лучший ресторан в городе, и я угощал тебя угощением, хвастался своими дипломатическими успехами и выслушивал твое хвастовство в ответ. Я бы осыпал вас всеми деньгами, какие только мог себе позволить, молясь, чтобы это позволило вам добавить еще несколько Вентвортов в зеленый кабинет. Но даже когда я заискивал перед тобой, обменивался с тобой лучезарными улыбками, держался за руки и поддерживал тебя в твоих идиотских планах, я знал, что ты провернул лучшую аферу из всех. Ты больше не был никем. Твоя мантия перешла ко мне, оставив тебя голым человечком, а меня - самым большим мошенником, которого я знал.

“ Тогда почему эти парни не посвящают тебя в рыцари, старина? Они сказали мне, что ты уже должен быть постоянным заместителем министра. У тебя есть скелет в шкафу, не так ли? Может быть, мне стоит съездить в Лондон и переговорить с твоими ребятами из отдела кадров.

Как он нашел меня? Как могло случиться, что его система разведки была лучше, чем у служебных собак Агентства, которые быстро становились моими постоянными нежеланными компаньонами? Сначала я подумал, что он использует частных детективов. Я начал собирать номера подозрительных машин, отмечая время безрезультатных телефонных звонков, пытаясь отличить их от машин Лэнгли. Я спросил своего секретаря: кто-то, называющий себя моим больным отцом, донимал вас информацией? В конце концов я обнаружил, что служащий туристической службы посольства имел пристрастие играть в английский снукер в каком-то масонском общежитии в грязной части города. Рик нашел его там и придумал дурацкую историю для прикрытия: “У меня дерьмовое сердце”, - сказал он дураку. “ Видишь ли, это может настигнуть меня в любой момент, но не вздумай рассказывать моему мальчику. Я не люблю беспокоить его, когда у него и так достаточно забот. Что тебе нужно сделать, так это добраться до меня по воздуховоду и подмигивать мне всякий раз, когда мой мальчик покидает город, чтобы я знал, где его найти, когда придет конец ”. И, без сомнения, где-то там были золотые часы. И билеты на финал Кубка в следующем году. И увидеть дорогую старую маму мальчика в следующий раз, когда Рик заскочил домой подышать английским воздухом.

Но мое открытие пришло слишком поздно. К тому времени у нас был Сан-Франциско, и Денвер, и Сиэтл, и Рик добился успеха в каждом из них, рыдая и съеживаясь прямо у меня на глазах, пока все, что осталось от Рика, не стало тем, что у него было от Пима; и все, что осталось от Пима, как мне казалось, когда я плел свою ложь, пресмыкался и лжесвидетельствовал перед одним судом кенгуру за другим, был несостоявшийся мошенник, шатающийся на последнем издыхании от своего авторитета.

Так оно и было, Том. Предательство - это повторяющийся обмен, и я не буду больше докучать тебе этим. Мы достигли конца, хотя отсюда кажется, что это очень похоже на начало. Фирма отозвала Пима из Вашингтона и отправила его в Вену, чтобы он мог вернуть свои сети и чтобы растущая армия его обвинителей могла покрепче обвить его шею своим жалким компьютерным узором. Спасти его было невозможно. Не в конце концов. Поппи знала это. Пим знал то же самое, хотя никогда бы не признался в этом даже самому себе. "Еще одна афера, - твердил себе Пим, - еще одна афера, и я пойму себя правильно". Поппи давила на него, умоляла, угрожала. Пим был непреклонен: оставьте меня на месте, я добьюсь своего, они любят меня, я отдал им свою жизнь.

Но правда в том, Том, что Пим предпочитал испытывать пределы терпимости тех, кого любил. Он предпочитал сидеть здесь, в верхней комнате мисс Даббер, и ждать прихода Господа, глядя через сады на пляж, где лучшие друзья когда-либо гоняли футбольный мяч с одного конца света до другого и пересекали море на велосипедах Harrods.

OceanofPDF.com


18

"у меняв плюше сегодня вечер фейерверков", - подумала Мэри, вглядываясь в темноту площади. Тома поджидает незажженный костер. Через ветровое стекло их припаркованной машины она смотрела на пустую эстраду для оркестра и притворялась, что видит последних членов своей семьи и слуг, втиснутых в старый крикетный павильон. Приглушенные шаги были шагами егерей, собиравшихся к ее брату Сэму, вернувшемуся в свой последний отпуск. Она притворилась, что слышит голос брата, на ее вкус, чересчур парадный, все еще скрипучий от ирландского акцента. “Том?” - зовет он. “Где старина Том?” ... Не двигайся. Том застрял в дубленке Мэри, его голова прижата к ее бедру, и ничто, кроме Рождества, не сможет выманить его оттуда. “Давай, Том Пим, ты самый молодой!” - кричит Сэм. “Где он? ... Знаешь, Том, в следующем году ты будешь слишком взрослым”. Затем его жестоко увольняют. “К черту все. Давай позовем кого-нибудь другого ”. Тому стыдно, Пимы опозорены, Сэм, как обычно, злится, что у Тома нет вкуса взрывать вселенную. Более храбрый ребенок подносит спичку, и мир воспламеняется. Военные ракеты ее брата проносятся над ним идеальными залпами. Все маленькие, смотрят в ночное небо.

Она сидела рядом с Братством, и он держал ее за запястье так, как доктор держал его, когда она собиралась выносить своего маленького трусишку. Чтобы успокоить ее. Чтобы поддержать ее. Сказать: “Я здесь главный”. Машина была припаркована на боковой улице, а позади них стоял полицейский фургон, а за полицейским фургоном стоял караван из примерно шестисот припаркованных полицейских машин, фургонов с радиостанциями, машин скорой помощи и грузовиков с бомбами, и все они были заняты знакомыми Сэма, которые беззвучно разговаривали друг с другом, не отводя глаз. Рядом с ней был магазинчик под названием “Сахарные новинки” с освещенной неоновым светом витриной и пластмассовым гномом, толкающим тачку, нагруженную пыльными сладостями, а рядом - гранитный работный дом с надписью "Публичная библиотека" над траурной дверью. Через дорогу стояла отвратительная баптистская церковь, которая говорила вам, что с Богом тоже неинтересно. За церковью находилась Божья площадь, его эстрада для оркестра и деревья-головоломки, а между четвертым и пятым деревом слева, как она сосчитала двадцать раз, и на три четверти высоты, висело арочное освещенное окно с задернутыми оранжевыми занавесками, за которым, как мне сообщили мои офицеры, находится комната вашего мужа, мадам, хотя наши расспросы показали, что он известен в округе под фамилией Кентербери и пользуется большой любовью в обществе.

- Он мне всегда нравился, - огрызнулась Мэри.

Но суперинтендант говорил это Братству. Он говорил через окно Братства и полагался на Братство как на ее хранителя. И Мэри знала, что суперинтенданту было приказано разговаривать с ней как можно меньше, что давалось ему нелегко. И это Братство взяло на себя обязанность отвечать за нее, что суперинтендант, казалось, считал настолько близким к благочестию, насколько это было возможно без того, чтобы ему отрубили уши. Суперинтендант был уроженцем Девона и отличался строгими традициями. "Я так ужасно рада, что его арестовал мужчина из Девона", - безжалостно подумала она в твиттере Слоан-Рейнджер Кэролайн Ламсден. Я всегда думал, что так гораздо приятнее быть взятым в плен человеком земли.

“ Вы совершенно уверены, что не хотите пройти в церковный зал, мадам? ” в сотый раз спрашивал суперинтендант. “В церковном зале намного теплее, и там довольно приятная компания. Космополит, если не считать американцев”.

“Здесь ей лучше всего”, - пробормотал бразерхуд в ответ.

“ Видите ли, мадам, по правде говоря, мы не можем позволить джентльмену завести двигатель. И если он не может завести двигатель, что ж, у вас не может быть отопления, если вы понимаете, что я имею в виду ”.

- Я бы хотела, чтобы ты ушел, - сказала Мэри.

“С ней и так все в порядке”, - сказал Бразерхуд.

“ Только, видите ли, мадам, это может занять всю ночь. А может, и весь завтрашний день. Если наш друг решит держаться до конца, что-то в этом роде, если быть честным ”.

“Мы разыграем все как есть”, - сказал Бразерхуд. “Когда она тебе понадобится, она будет здесь”.

“ Ну, я боюсь, что она этого не сделает, сэр, по правде говоря, по крайней мере, когда мы войдем, если нам придется. Боюсь, ей, по правде говоря, придется занять более безопасное положение, как и вам. Только остальные вернулись в Церковный зал, если вы понимаете меня, сэр, и главный констебль говорит, что именно там должны быть все некомбатанты на этой стадии разбирательства, включая американцев.

“ Она не хочет быть с остальными, - сказала Мэри, прежде чем Братство успело заговорить. “ И она не американка. Она его жена.

Суперинтендант ушел и почти сразу же вернулся. Он посредник. Они выбрали его за то, как он ведет себя у постели больного.

- Сообщение с крыши, сэр, - извиняющимся тоном начал он, снова наклоняясь к окну “Бразерхуда”. - Скажите, пожалуйста, вам случайно не известен точный тип и калибр оружия, которое, как утверждается, имеется у нашего друга?

“ Стандартный автоматический браунинг три-восемь калибра. Старый. Не думаю, что его чистили годами.

“ Есть какие-нибудь теории относительно типа боеприпасов, сэр? Только, понимаете, было бы неплохо, чтобы они знали, как их носить.

- Я бы сказал, короткий нос.

- Но не пробка, например, или думдум?

- На кой черт ему понадобился думдум?

“Я не знаю, сэр, не так ли? Информация - золотая пылинка в этом деле, в том виде, в каком она передается, если можно так выразиться. Я не видел столько плотно сжатых губ в одной комнате, о, очень давно. Как ты думаешь, сколько раундов у нашего друга?”

“ Один магазин. Может быть, запасной.

Мэри внезапно пришла в ярость. “ Ради Бога. Он не маньяк! Он не собирается начинать...

- Начать что? - переспросил суперинтендант, чьи деревенские манеры имели обыкновение ускользать, когда с ним обращались неуважительно.

“Просто предположим, что это один магазин и один запасной”, - сказал Бразерхуд.

“Что ж, тогда, возможно, вы расскажете нам, насколько меток наш друг”, - предложил суперинтендант, словно переходя на более безопасную почву. “Ты же не можешь винить их за этот вопрос, не так ли?”

“Он тренировался и получал подпитку всю свою жизнь”, - сказал Бразерхуд.

- Он хорош, - сказала Мэри.

- Откуда вы это знаете, мадам, если мне будет позволено задать простой вопрос?

- Он стреляет из пневматического пистолета Тома при себе.

“ Крысы и это? Или что-нибудь покрупнее?

“Бумажные мишени”.

“ Знает ли он сейчас? И тогда получает высокий балл, не так ли, мадам?

- Том так говорит.

Она взглянула на Бразерхуда и поняла, о чем он думает. Просто позволь мне войти и забрать его, с оружием или без. Она и сама думала примерно о том же: Магнус, выходи оттуда и перестань выставлять себя на посмешище. Суперинтендант снова заговорил, на этот раз обращаясь непосредственно к Братству.

“На этот раз есть запрос от наших специалистов по утилизации, сэр”, - сказал он, как будто все это было немного неразумно, но мы должны им потакать. “Что касается этого коробчатого устройства, которое носит с собой наш друг. Я попробовал их в церковном зале, но все они немного выше технических требований, и они сказали спросить вас. Наши ребята понимают, что им не позволено знать слишком много об этом, но они хотели бы воспользоваться вашей мудростью относительно содержащегося в нем обвинения ”.

“Это саморазрушающее средство”, - ответило Brotherhood. “Это не оружие”.

- Ах, но можно ли было бы использовать его как оружие, скажем так, если бы оно попало в руки человека, который, например, мог потерять душевное равновесие?

“Нет, если только он не засунул кого-нибудь внутрь”, - ответил бразерхуд, и суперинтендант издал мягкий деревенский смешок.

“Я расскажу об этом ребятам”, - пообещал он. “Они там любят пошутить, мальчики любят, это снимает с них напряжение”. Его голос упал, и он обратился только к Brotherhood. - Наш друг когда-нибудь стрелял из пистолета в гневе, сэр?

- Это не его пистолет.

- Ах, теперь вы не совсем ответили на вопрос, сэр, не так ли?

- Насколько мне известно, он никогда не участвовал в перестрелках.

“Наш друг не сердится”, - сказала Мэри.

- Он когда-нибудь брал кого-нибудь в плен, сэр?

- Мы, - ответила Мэри.


Пим сварила какао, и Пим накинул новую шаль на плечи мисс Даббер, хотя она сказала, что не чувствует холода. Пим нарезал для Тоби кусочек цыпленка, который купил в супермаркете в качестве угощения, и, если бы она ему позволила, он бы вычистил и клетку канарейки; канарейка была его тайной гордостью с тех пор, как однажды ночью, после того как мисс Даббер легла спать, он нашел ее мертвой и ухитрился, без ее ведома, обменять ее на живую у мистера Лоринга из зоомагазина. Но мисс Даббер не хотела, чтобы он больше суетился. Она хотела, чтобы он сидел рядом с ней, где она могла бы присматривать за ним и слушать, как он читает последнее письмо тети Ала из далекой Шри-Ланки, которое пришло вчера, мистер Кентербери, но вам никогда не было интересно.

“ Это тот Али доби, который украл ее кружева в прошлом году? - резко спросила она, прерывая его. - Почему она продолжает нанимать его, если он украл у нее? Я думал, мы давным-давно видели Эли в последний раз.

“ Я думаю, она простила его, ” сказал Пим. “ У него было столько жен, если ты помнишь. Наверное, она не смогла бы вынести, если бы вышвырнула его на улицу. Его голос был для него очень чистым и красивым. Было приятно говорить вслух.

“ Я бы очень хотела, чтобы она вернулась домой, ” сказала мисс Даббер. “Не может быть, чтобы жара пошла ей на пользу после стольких лет”.

“ Ах, но тогда ей пришлось бы самой стирать, не так ли, мисс Ди? ” спросил Пим. И его улыбка согрела его, как, он знал, согревала и ее.

“ Вам сейчас лучше, не так ли, мистер Кентербери? Я так рада. Что бы это ни было, это вырвалось из вас. Теперь ты можешь хорошенько отдохнуть”.

- От чего? - мягко спросил Пим, все еще улыбаясь ей.

“ Чем бы ты ни занимался все эти годы. Ты можешь позволить кому-нибудь другому управлять страной на некоторое время. Он оставил вам много работы, тот бедный джентльмен, который умер?

“Я полагаю, что он действительно это сделал. Всегда трудно, когда у тебя нет надлежащей передачи”.

“ Но теперь с тобой все будет в порядке, не так ли? Я вижу.

- Я сделаю это, когда вы скажете, что возьмете отпуск, мисс Д.

- Только если ты придешь.

- Я не могу сделать этого. Я же говорил тебе! У меня закончился отпуск!”

Его голос прозвучал громче, чем он намеревался. Она посмотрела на него, и он увидел испуг на ее лице, именно таким он ловил ее взгляд с тех пор, как появился зеленый шкаф, или когда он слишком много улыбался и баловал ее.

“ Ну, я не пойду, ” едко ответила она. “Мне не нравится сажать Тоби в тюрьму, и Тоби не нравится ходить в тюрьму, и мы не собираемся делать это только для того, чтобы доставить тебе удовольствие, не так ли, Тоби? Вы очень добры, но больше не упоминайте об этом. Это все, что она говорит?”

“Остальное касается расовых беспорядков. Она думает, что на подходе еще что-то. Я не думал, что тебе это понравится ”.

- Вы совершенно правы, я бы не стала,- твердо сказала мисс Даббер, не сводя с него глаз, пока он пересекал комнату, складывал письмо и убирал его в банку с имбирем. “Ты можешь почитать мне это утром, когда я не буду так сильно возражать. Почему на площади тихо? Почему миссис Пил не включает телевизор по соседству? Она должна смотреть на того диктора, в которого влюблена”.

“ Наверное, лег спать, - сказал Пим. “ Еще какао, мисс Ди? ” спросил он, унося кружки в посудомойку. Шторы были задернуты, но рядом с окном стояла вытяжка, которую Пим встроил в деревянную стену и которая была сделана из прозрачного пластика. Приложив к нему глаз, он быстро осмотрел площадь, но не увидел никаких признаков жизни.

“ Не будьте таким глупым, мистер Кентербери, ” говорила мисс Даббер. “ Вы же знаете, я никогда не пью вторую чашку. Возвращайся и посмотри новости”.

В дальнем конце площади, в тени церкви, загорелся и погас маленький огонек.

“ Не сегодня, мисс Ди, если вы не возражаете, ” крикнул он ей. - Всю неделю у меня не было ничего, кроме политики. Он открыл кран и подождал, пока поднимется гейзер времен Крымской войны, прежде чем сполоснуть кружки. “Я собираюсь лечь спать и дать миру отдохнуть, мисс Ди”

“Ну, тебе лучше сначала подойти к телефону”, - ответила она. “Это тебя”.

Должно быть, она сразу сняла трубку, потому что он не услышал ее из-за рыданий гейзера. Раньше ему никогда не звонили. Он вернулся на кухню, а она протягивала ему трубку, и он снова увидел испуг на ее лице, обвиняющий его, когда протянул твердую руку, чтобы взять ее. Он поднес трубку к уху и произнес: “Кентербери”. Линия оборвалась, но он прижал трубку к уху и коротко, узнавающе улыбнулся, глядя на кухню мисс Даббер, расположенную где-то посередине между фотографией Пилигрима, взбирающегося на холм мимо проституток, и фотографией маленькой девочки в постели с причесанными волосами, собирающейся съесть вареное яйцо.

“Спасибо”, - сказал он. “Что ж, Билл, большое тебе спасибо. Что ж, это очень мило с твоей стороны. И со стороны министра. Поблагодари его от меня, ладно, Билл? Давай обсудим это за ланчем на следующей неделе. За мой счет.

Он повесил трубку. Лицо его сильно горело, и теперь, когда он посмотрел на мисс Даббер, он уже не был до конца уверен, что у нее такое выражение лица и замечает ли она, что у него болят плечи, шея и правое колено, которое он поранил, катаясь на лыжах в Лехе с Томом.

“Очевидно, министр весьма доволен работой, которую я для него проделал”, - объяснил он ей немного рассеянно. “Он хотел, чтобы я знал, что мои усилия не были напрасны. Это был его личный секретарь. Билл. Сэр Уильям Уэллс. Мой друг”.

“ Понятно, ” сказала мисс Даббер. Но энтузиазма в ее голосе не было.

“ Честно говоря, министр, как правило, не очень-то благодарен. Не показывает этого. Ему трудно угодить. Практически никогда в жизни не делал комплиментов. Но мы все ему очень преданы. Бородавки и все такое, как вы могли бы сказать. Несмотря на это, мы все склонны испытывать к нему некоторую симпатию, если вы понимаете. Мы все скорее решили признать, что он часть богатого представления жизни, а не какой-то монстр. Да, но я устал, мисс Д. Давайте уложим вас в постель.

Она не пошевелилась. Он заговорил громче.

“ Конечно, это был не Он Сам. У него сеанс на всю ночь. Вероятно, он будет там надолго. Это был его личный секретарь.

- Так ты мне и сказал.

“Это материал для медали, Пим, дорогой мальчик", - сказал он. ‘Старик действительно улыбнулся’. "Старик" - так мы называем министра. Сэру Уильяму в лицо, но ‘старику’ за спиной. Было бы неплохо иметь гонг, не так ли, мисс Ди? Повесьте его над камином. Полируйте его на Пасху и Рождество. Наша личная медаль. Заработанная на территории. Если кто-то и заслужил ее, так это ты ”.

Он на некоторое время замолчал, потому что немного сболтнул лишнего, во рту у него пересохло, и у него были самые ужасные боли в ушах и горле, которые он только мог вспомнить. Мне действительно следовало бы пойти в одну из этих частных клиник и пройти полное омовение. Поэтому вместо того, чтобы заговорить, он встал над ней, свесив руки, чтобы поднять ее на ноги и по-старому обнять на прощание, как медведя, который так много для нее значил. Но мисс Даббер не подчинилась. Она не хотела объятий.

- Почему ты называешь себя Кентербери, если тебя зовут Пим? - строго спросила она.

“ Это мое первое имя. Пим. Как Пип. Пим Кентербери.

Она долго думала об этом. Она изучала его высохшие глаза и мышцы на щеках, которые подергивались без всякой видимой причины. И он заметил, что ей не очень понравилось то, что она увидела, и она была настроена поссориться. Но когда он натянуто улыбнулся ей и пожелал ее всей жизнью, которая еще оставалась в нем, он был вознагражден строгим кивком в знак согласия.

“ Ну, мы оба уже слишком взрослые для христианских имен, мистер Кентербери, ” сказала она. После чего она, наконец, протянула руки, и он осторожно взял их за локти, и ему пришлось вспомнить, что нельзя тянуть слишком сильно, потому что ему так хотелось прижать ее к себе и самому лечь в постель, где ему самое место.

“Теперь я рада этой медали”, - объявила она, когда он вел ее по коридору. “Я всегда восхищалась человеком, получившим медаль, мистер Кентербери. Что бы он ни натворил.

Лестница принадлежала домам его детства, поэтому он легко взбирался по ней вприпрыжку и забывал о своей боли. Абажур в виде Вифлеемской звезды на лестничной площадке, хотя и давал слабый свет, был моим старым другом из Глейдс. "Все добры ко мне", - заметил он. Когда он толкнул дверь своей комнаты, все вокруг подмигнуло ему и засмеялось, словно на вечеринке-сюрпризе. Все свертки были такими, какими он их приготовил, но проверить никогда не помешает. Поэтому он проверил их сейчас. Конверт для мисс Даббер, много денег и извинения. Конверт Джеку, денег нет, и, если подумать, очень мало извинений. Поппи, как странно, что ты наконец стала таким далеким звуком. Этот дурацкий картотечный шкаф, я не знаю, зачем я возился с ним все эти годы. Я даже не заглядывал внутрь. Архивный ящик, какой он тяжелый для такого количества секретов. Ничего для Мэри, но ему действительно больше нечего было ей сказать: “Прости, что я женился на тебе для прикрытия. Рад, что по пути мне удалось немного полюбить. Рискованное ремесло, дорогая. Ты тоже шпион, помнишь? Если подумать, то гораздо лучше, чем был Пим. В конце концов, все покажет класс. Только конверт для Тома беспокоил его, и он оторвал запечатанный клапан, чувствуя, что, в конце концов, требуется последнее слово для объяснения.

“Видишь ли, Том, я - мостик”, - написал он раздражающе вялым почерком. “Я - то, через что ты должен переступить, чтобы вернуться от Рика к жизни”.

Затем он добавил свои инициалы, как всегда полагается, к постскриптуму, надписал новый конверт, а старый выбросил в корзину для бумаг, потому что с раннего детства его учили, что неопрятность - сестра ненадежности.

Затем он снял с верхней полки шкафа папку для записей и двумя ключами, висевшими на цепочке, снял ее с охраны и выудил сначала файлы, которые были слишком секретными, чтобы их вообще можно было засекретить, и которые давали много фальшивой информации о сетях, которые они с Поппи так кропотливо создавали. Он тоже выбросил их в корзину для бумаг. Сделав это, он вытащил пистолет, зарядил его и взвел курок, все довольно быстро, и положил на стол, думая о том, сколько раз он носил пистолет и не стрелял из него. Он услышал скребущий звук с крыши и сказал себе: "должно быть, это кошка". Он покачал головой, как бы говоря: "Эти проклятые кошки, они залезают повсюду в наши дни, не давайте птицам шанса". Он широким жестом взглянул на свои золотые часы, вспомнив, что Рик подарил их ему и что он может забыть снять их в ванне. Поэтому он снял его и положил на конверт Тома, а рядом с ним нарисовал веселое лунное лицо - знак, который они нарисовали друг другу, чтобы сказать “Улыбнись”. Он разделся и аккуратно положил свою одежду рядом с кроватью, затем надел халат и достал из вешалки для белья оба полотенца: большое для ванны, маленькое для рук и лица. Он сунул пистолет в карман халата, оставив предохранитель в положении “снято”, потому что согласно трудовой этике тренеров, заряженный пистолет был опаснее боевого. Он всего лишь шел по коридору, но в наши дни в мире царит насилие, и нельзя быть слишком осторожным. Собираясь открыть дверь в ванную, он с раздражением обнаружил, что фарфоровая ручка затвердела и едва поворачивается. Проклятая дверная ручка. Посмотри на это. Ему потребовалась вся сила обеих рук, чтобы повернуть его, и, что еще более раздражало, какой-то идиот, должно быть, оставил на нем мыло, потому что его руки продолжали скользить, и ему пришлось воспользоваться полотенцем, чтобы ухватиться. "Наверное, это все из-за милой старушки Липси", - подумал он с улыбкой: она всегда жила в том мире у себя в голове. В последний раз встав перед зеркалом для бритья, он обернул полотенцем голову и плечи, превратив маленькое в шляпку, а большое - в накидку, потому что если и было что-то, что мисс Даббер ненавидела больше всего на свете, так это беспорядок. Затем он поднес пистолет к тому месту, где находилось его правое ухо, забыв, как это могло случиться с любым человеком в данных обстоятельствах, нажимается ли на спусковой крючок вашего автоматического браунинга 38-го калибра два раза или только один. И он заметил, как тот наклонился: не в сторону от пистолета, а прямо на него, как слегка глуховатый человек, прислушивающийся к звуку.


Мэри так и не услышала выстрела. Суперинтендант снова склонился над окном Братства, на этот раз, чтобы сказать ему, что присутствие Магнуса в доме теперь было положительно подтверждено уловкой и что у него есть приказ без промедления собрать мирных жителей в церковном зале. Братство оспаривало это, и Мэри все еще не сводила глаз с четверых мужчин, изображавших бабушкины Шаги среди дымоходов на другой стороне площади. Вот уже полчаса они сматывали друг другу веревку и принимали классические позы скрытности, и Мэри возненавидела их всех больше, чем могла себе представить. Обществу, которое восхищается своими ударными отрядами, лучше быть чертовски осторожным с тем, куда оно идет, любил говорить Магнус. Суперинтендант подтвердил, что в помещении нет других жильцов мужского пола, кроме упомянутого Кентербери, и он спрашивал Мэри, будет ли она готова поговорить со своим мужем по телефону в примирительной манере, если это потребуется в ходе операций. И Мэри возразила: “Конечно, course". Все эти события в ее более поздних воспоминаниях происходили или только что произошли, когда Братство распахнуло водительскую дверь, отчего суперинтендант отлетел в сторону, а один ботинок навсегда застрял в оконной раме. После этого у нее перед глазами возник образ Джека, несущегося к дому со скоростью молодого мужчины, потому что иногда ей снилось, что он делает именно это, и дом всегда был Шикарным, и он приходил, чтобы заняться с ней любовью. Но, несмотря на шум вокруг, он стоял неподвижно. Зажегся свет, машины скорой помощи мчались к месту происшествия, очевидно, не зная, где это место находится, полиция и люди в штатском падали друг на друга, а дураки на крыше кричали на дураков на площади, и Англия спасалась от того, что, о чем она не подозревала, угрожало ей. Но Джек Бразерхуд стоял по стойке смирно, как мертвый центурион на своем посту, и все смотрели, как величественная маленькая леди в халате спускается по ступенькам своего дома.

OceanofPDF.com


OceanofPDF.com


OceanofPDF.com

Хотите узнать больше?


Посетите сайт Penguin.com, чтобы узнать больше об этом авторе и получить полный список его книг.


Откройте для себя следующее интересное чтение!

OceanofPDF.com