# Из записок мученика

Иван Франко

Франко Иван

Из записок мученика

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/iwanfranko.shtml

Создан: 31/07/2026, изменен: 31/07/2026, 8k

Рассказ: Проза

____________________________________________________________

Из записок мученика

Иван Франко

1-го июня

Еще месяц! Луна терпения, горя, угрызений, неволи! Может ли быть тяжелее мучение, тяжче горе, как неволя? Сражайся, как птица в клети, тужи, летай мыслями в далекий мир, а перед глазами воровать, бурые стены, черные дубовые двери с черными железными занавесами, с замком, ремнями и тесными и еще жестяными решетками закованной визитиркой! Там жизнь кипит, история слышно и видно шагает за шагом, мое место также меня ждет, а я здесь, за миром, как Даниил в львиной яме. Разве это не мучение?

Правда здесь покой, тишина. Мысли громоздятся, упорядочиваются, проясняются, крепнут. В кузнице горя и терпения выковывается оружие к предстоящей борьбе. Орел ждет только, пока откроется дверь клети, чтобы расправить могучие крылья до буйного лета. Эх, воля, воля! Чтобы еще тот месяц! Чтоб тебя дождаться! Но пока надо делать, надо приготовиться, чтобы день моего освобождения был началом нового времени не только в моей жизни, но и в жизни всей Руси. Ведь я теперь мученик, пострадавший за идею "от Тиссы до Амура", - глаза всей Руси на меня обращены, каждое мое слово тысячекратным отзвуком раздается в миллионах русских сердец, - надо же выступить в целом блеске мученической авреоли, показаться достойным той великой, святой!

Что за честь! Что за слава! Ум мой слабоват, чтобы подробно понять, углубить ее! Избранный из целого миллионного народа, поставленный судьбой на окраине, на передней страже, на бастионе против вражеских польских штурмов. И по 10-летней многославной борьбе в конце удостоился венца мученического, потерпел в тюрьме за идею! Что за честь! Что за роскошь – среди таких обстоятельств быть мучеником! И чем против такой святой роскоши все враждебные клеветы и насмешки, все угрызение, и одиночество, и тоска! Бросайтесь, черви, я стою так высоко над вами, что ваше бросание не достигает, не запачкает меня.

Правда, не сам я доступил этой чести, и даже не целая ее половина на меня приходит. Зависная судьба, подняв мне чашу, примешала к ней много полыни. Разве я меньше терплю? Меньше заслужился, чем он, Иван Архистратиг? За что его все считают главным героем, главным мучеником, а меня будто только его пажом, его прихвостнем, прилипкой? Это несправедливость! Да что ж делать! Выступить громко, допомнуться своего здесь нельзя. Слава — такая деликатная вещь, что когда сам ее допомнешься, то она убежит, исчезает и дается только тому, кто о ней якобы не добивается. Надо повиноваться Архистратигу, идти ему в порядок, чтобы составлять с ним словно одно нравственное тело и совместно поиться блеском общей славы, уважения и воздаяния за мученические терпения. Тяжело это, очень тяжело для мужчины так самостоятельного и свободного, как я, — стушевываться перед вторым, хотя бы перед самим Архистратигом, — но что же делать? Надо! Этого требует наша честь мученическая и слава нашей идеи.

Ну, слава богу, прецень же принесли обед! Два часа ждать, это чистая пытка! А такой уж несчастный нрав, что скоро одиннадцать часов, обеденная пора приближается, то уже мужчине так как-то не по-своему делается на улице, ни марш не хочется по городке ходить, хоть там и красиво, и солнышко греет, розы цветут, пчелы жужжат доносится. Так просто не хочется ходить, тянет что-то мужчину в казню. И не то чтобы голоден был, — вот вот еще от завтрака и курица печеная и сухарики, — нет, есть не хочется. А только так придешь в казну, закуришь сигару и перевернешься горе животом на постель, дожидаясь, пока обед принесут. Холодно, тихо, темно. И любо так думается: отсюда там на свете люди мучаются, бегают, гоняются бог знает за чем, жарятся на солнце, мокнут на дожди, сокрушаются, что на обед есть будут, откуда раздобыть гульдена, чтобы сапоги подзоливать, а я... Тьфу! Это что за ущерб мне проклятая фантазия производит! Я ведь мученик! Терплю, мучаюсь, сохну и желтею, бьюсь головой о стены! Ну, что бы сказала потомство, если бы прочла отсе мое мазание о приятностях мученической жизни! Ведь вся авреола пропала бы! Тьфу! Надо остерегаться подобных недискреций! Каждый в мире играет свою роль, которую ему бог назначил, а чем лучше ее играет, тем больше его заслуга. Когда мне раз назначена роль мученика, то не надо же нижним словом, ни помышлением из нее выпадать!

Росил с макароном – гм, а вчера что было? Зупа? Кажется, что нет. А ну-ка, посмотрим ко вчерашним запискам. (Как хорошо все такие вещи всегда себе записывать!) Агий! Зупа с макароном! И вчера и сейчас! Господи, — взбесилась ли баба! Да что она себе думает, что я здесь вол, которому и вчера соломы, и ныне соломы, и завтра соломы! Так мы хорошо! Так что я, когда выйду, ей такого пса выберу, что и не вспомнится, на каком месте стоит! Ну, прошу я кого, два раза изо дня в день шлет мне росил с макароном! На, мол, ешь, когда хочешь! Знает прецениц, что сижу в неволе, под ключом и ничего сказать ей не могу! Ну, но жди же, будешь ты это понимать! Оно будто бы росолец добрый, но обида моей мученической чести, а честь моя дороже рассола сразу с жарким! Ну, а жаркое какое? Телятина, еще и с чесноком, такая как я люблю! Ну, это славно, славно, славно! А напоследок струдель с яблоками. Ну, слава тебе, господи, что муж кроху поживился. Такой-то говорим, что хотим, а нет над хорошей женщиной. Хоть порой трафится, что мужчину чем-то поразит, но вдруг той рукой погладит, уладит, утешит, как ребенка. Эх, бабы, бабы, Евино племя, все мы дети, глупцы и бельбасы против Вас. У вас учиться политики и дипломации и штуки господства над людьми!

А моя то, ей-богу, за десять других станет! Уже в том виде я не постыжусь ею. Го-го! Сколько бы я на своем возрасте натворил глупостей по невинности духа, если бы не ее быстрый глаз, не ее любящее сердце! Добрая, дорогая моя женщина! Как я ленился за тобой! Честно говоря, из целой моей мученической карьеры главным образом и больше всего мне показалось, что тебя, моего ангела, при себе не имею! Одиночество днем и ночью — это самое тяжелое мое мучение. Но что делать,— всякая великая идея требует жертвы, а тем более такая большая, безмерно большая, как наша — хррр! Хррр!

Но Иван Архистратиг, туман же восемнадцатый, — в политике и в зуб не разбирается. Читаем вчера газеты, ничего нет, тошнота. О нас ни слова, даже "Брешия" не вспоминает. Просто, нечем заняться, так вот и начали мы о политике.

- А знаете, батюшка, - говорю я Ивану Архистратигу, - что, по моему мнению, всему тому виной - Бисмарк.

— Что виной?

— А так виной нашего процесса и мученичества.

— А это каким способом? – спрашивает он.

— Так что я еще и сам хорошо не знаю, каким способом. Но шею даю, что это так есть.

Он рассмеялся.

— Не смейтесь, батюшка, — говорю я, — надо хорошо остановиться.

– Ну, останавливайтесь.

— Я думаю так: Бисмарк враг Польши, засадил Крашевского, ну и засадил нас.

— Но как же это может быть? Ведь нас засадили поляки, а Бисмарк, как говорите, враг поляков. Так он должен был бы освободить нас.

— Да, но Бисмарк враг России и хочет для ее покорения Польшу отстроить.

— Если так, зачем засадил Крашевского?

Разгневал меня такой неполитический вопрос.

— Да ведь вы, батюшка, все не с того конца начинаете, откуда надо. Здесь в России беседа, а вы на Крашевского обращаете.

Плюнул он и ушел. Вот вам политик, предводитель народа. Но что он за политик, если не умеет связать с собой два очевидных факта, как Бисмарка и наш процесс?

____________________________________________________________

© Франко Иван. Из записок мученика

Origin: http://samlib.ru/i/inzhener_l/iwanfranko.shtml

Создан: 31/07/2026, изменен: 31/07/2026, 8k

Рассказ: Проза