# Избранные произведения Г. Г. Уэллса

Г Г Уэллс

Содержание

Страница с полузаголовком

Титульный лист

Страница авторских прав

Содержание

Предисловие

Машина времени

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Эпилог

Человек - невидимка

Глава I. Прибытие странного человека

Глава II. Первые впечатления мистера Тедди Хенфри

Глава III. Тысяча и одна бутылка

Глава IV. Мистер Касс берет интервью у Незнакомца

Глава V. Кража со взломом в доме священника

Глава VI. Мебель, которая сошла с ума

Глава VII. Разоблачение незнакомца

Глава VIII. В пути

Глава IX. Мистер Томас Марвел

Глава X. Визит мистера Марвела в Айпинг

Глава XI. В карете и на лошадях

Глава XII. Человек-невидимка выходит из себя

Глава XIII. Мистер Марвел обсуждает свою отставку

Глава XIV. В Порт-Стоу

Глава XV. Человек, который бежал

Глава XVI. В "Веселых игроках в крикет"

Глава XVII. Посетитель доктора Кемпа

Глава XVIII. Человек-невидимка спит

Глава XIX. Некоторые основные принципы

Глава XX. В доме на Грейт-Портленд-стрит

Глава XXI. На Оксфорд-стрит

Глава XXII. В торговом центре

Глава XXIII. На Друри-Лейн

Глава XXIV. План, который провалился

Глава XXV. Охота на Человека-невидимку

Глава XXVI. Убийство Уикстида

Глава XXVII. Осада дома Кемпа

Глава XXVIII. Охотник охотился

Эпилог

Война в воздухе

Предисловие к репринтному изданию (1917)

Предисловие к репринтному изданию 1921 года

Глава I. О прогрессе и семействе Смоллуэйз

Глава II. Как Берт Смоллуэйз попал в затруднительное положение

Глава III. Воздушный шар

Глава IV. Германский воздушный флот

Глава V. Битва за Северную Атлантику

Глава VI. Как война пришла в Нью-Йорк

Глава VII. "Фатерланд” отключен

Глава VIII. Мир в состоянии войны

Глава IX. На Козьем острове

Глава X. Мир во власти войны

Глава XI. Великий крах

Эпилог

Избранные произведения

of

Г. Г. Уэллса


OceanofPDF.com

Избранные произведения

of

Г. Г. Уэллса


OceanofPDF.com

Кентерберийская классика

Издательство Printers Row Publishing Group

Бульвар Пасифик-Хайтс, 9717, Сан-Диего, Калифорния 92121

www.canterburyclassicsbooks.com • mail@canterburyclassicsbooks.com

Сборник (C) 2021 Кентерберийская классика

Все права защищены. Никакая часть этой публикации не может быть воспроизведена, распространена или передана в любой форме или любыми средствами, включая фотокопирование, запись или другие электронные или механические методы, без предварительного письменного разрешения издателя, за исключением кратких цитат, содержащихся в критических обзорах, и некоторых других некоммерческих видов использования, разрешенных законом об авторском праве.

Издательская группа Printers Row Publishing Group является подразделением Readerlink Distribution Services, LLC.

Canterbury Classics и Word Cloud Classics являются зарегистрированными товарными знаками Readerlink Distribution Services, LLC.

Всю корреспонденцию, касающуюся содержания этой книги, следует направлять в редакционный отдел "Кентербери Классикс" по указанному выше адресу.

Издатель: Питер Нортон • Младший издатель: Ана Паркер

Художественный руководитель: Чарльз МаКстрэвик

Старший редактор отдела разработки: Эйприл Грэм Фарр

Редактор: Трейси Дуглас

Съемочная группа: Джули Грин, Расти фон Дил

Дизайн обложки: Розмари Рэй

Изображение предоставлено: Vectorcarrot / Shutterstock

Электронная книга ISBN: 978-1-64517-892-7

Издание электронной книги: сентябрь 2021 г.

Примечание редактора: Материалы в этой книге опубликованы в их первоначальном виде, чтобы сохранить замысел и стиль автора.

OceanofPDF.com

Содержание

Предисловие

Машина времени


Глава I


Глава II


Глава III


Глава IV


Глава V


Глава VI


Глава VII


Глава VIII


Глава IX


Глава X


Глава XI


Глава XII


Эпилог


Человек - невидимка

Я. Прибытие Странного Человека

II. Первые впечатления мистера Тедди Хенфри


III.Тысяча и одна бутылка


IV.Мистер Касс берет Интервью у Незнакомца


V.Кража со взломом в доме священника


VI.Мебель , которая сошла с Ума


VII.Разоблачение Незнакомца

VIII. В пути


IX.Мистер Томас Марвел


X.Визит мистера Марвела в Айпинг


XI.В карете и лошадях


XII.Человек-Невидимка выходит из себя

XIII. Мистер Марвел обсуждает свою отставку


XIV.В Порт - Стоу


XV.Человек , Который Бежал


XVI.В " Веселых игроках в крикет "

XVII. Посетитель доктора Кемпа

XVIII. Человек - невидимка Спит


XIX.Некоторые Основные принципы


XX. В доме на Грейт - Портленд-стрит


XXI.На Оксфорд-стрит

XXII. В торговом центре

XXIII. На Друри - Лейн

XXIV. План, который провалился


XXV.Охота на Человека - невидимку

XXVI. Убийство Уикстида

XXVII. Осада дома Кемпа

XXVIII. Охотник охотился


Эпилог


Война в воздухе


Предисловие к репринтному изданию (1917)


Предисловие к репринтному изданию 1921 года

I. О прогрессе и семье Смоллуэйз

II. Как Берт Смоллуэйз попал в затруднительное положение


III.Воздушный шар


IV.Немецкий воздушный флот


V.Битва за Северную Атлантику


VI.Как война пришла в Нью - Йорк

VII. “Фатерланд” отключен

VIII. Мир в состоянии войны


IX.На Козьем Острове


X.Мир во власти войны


XI.Великий крах

Эпилог

OceanofPDF.com

Предисловие

Многиечитатели считают герберта уэллса (1866-1946) одним из “Отцов научной фантастики”. Хотя они ценят, насколько пророческой оказалась работа Уэллса, мало кто может представить, насколько плодовитым был автор и насколько сложной была его издательская история.

“Машина времени”, включенная в эту книгу, возникла как короткий рассказ под названием "Хронические аргонавты" в самиздатовском литературном журнале, который Уэллс основал, когда ему было чуть за двадцать, в 1888 году. Появившись, частично, в переработанном виде шесть лет спустя как “История путешественника во времени” в "Национальном наблюдателе", рассказ был переработан и издан еще раз в 1895 году в периодическом издании "Новое обозрение", на этот раз под названием “Машина времени”. Каждая итерация рассказа была настолько хорошо принята, что Уэллс обратился к американскому издателю Генри Холту с просьбой напечатать его в виде одноименного романа, что и было сделано в начале мая того же года. Пока эта публикация находилась в разработке, Уэллс также обратился к другому лондонскому издателю — Уильяму Хайнеманну, — который всего через три недели после американского релиза опубликовал другую версию романа под названием Машина времени, изобретение. В научных кругах эти романы стали известны как “текст Холта” и “текст Хайнемана” соответственно. Несмотря на то, что эти две книги содержат один и тот же сюжет и были опубликованы почти одновременно, основной текст содержит заметные различия. В 1924 году Уэллс еще раз переработал хайнемановское издание рассказа, удалив названия глав и сократив основную часть до двенадцати глав плюс эпилог. Хотя это не должна была быть абсолютно окончательная версия, этот сокращенный текст был опубликован в составе двадцативосьмитомника под названием Атлантическое издание произведений Герберта Уэллса. Это самое публикуемое издание в наше время, и именно его мы решили включить в этот сборник.

В аналогичном ключе Уэллс позже увидел многочисленные переиздания "Войны в воздухе". В то время как его более ранняя “Война миров” была отнесена к категории романтических, хотя и мрачных идей о вторжении инопланетян "что, если", "Война в воздухе" приняла более сатирический тон, “если мы продолжим в том же духе”, обещая антиутопию как единственный логичный результат социального невежества и безразличия. Впервые он был выпущен в нескольких частях в журнале Pall Mall в 1908 году; роман вышел осенью того же года и собрал впечатляющие продажи. Репринтные издания, выпущенные в 1917 и 1921 годах, каждое содержало собственное предисловие Уэллса, который отчаянно пытался донести до читателя, что “у войны нет победителей”. В 1941 году последовало еще одно переиздание, в котором новое предисловие Уэллса сводится к предложенной эпитафии: “Я же тебе говорил. Вы проклятые дураки. В этот том мы включили версию "Войны в воздухе" 1908 года, сопровождаемую предисловиями, напечатанными к изданиям книги 1917 и 1921 годов.

OceanofPDF.com

Машина времени

OceanofPDF.com

Глава I

__________

TОн, путешественник во времени (ибо так о нем будет удобнее говорить), разъяснял нам малопонятный вопрос. Его серые глаза сияли, а обычно бледное лицо раскраснелось и оживилось. Огонь ярко горел, и мягкое сияние ламп накаливания в серебряных лилиях отражалось от пузырьков, которые вспыхивали и переливались в наших бокалах. Наши стулья, являющиеся его патентом, скорее обнимали и ласкали нас, чем позволяли сидеть на них, и здесь царила та роскошная атмосфера послеобеденного отдыха, когда мысль грациозно освобождается от пут точности. И он изложил это нам таким образом, отмечая моменты тонким указательным пальцем, пока мы сидели и лениво восхищались его серьезностью по отношению к этому новому парадоксу (как мы думали) и его плодовитостью.

“Вы должны внимательно следить за мной. Мне придется опровергнуть одну или две идеи, которые почти повсеместно приняты. Геометрия, например, которой вас учили в школе, основана на неправильном представлении.

“Не слишком ли это масштабно, чтобы ожидать, что мы начнем?” - сказал Филби, человек с рыжими волосами, склонный к спорам.

Я не хочу просить тебя принимать что-либо без разумных оснований. Скоро ты признаешь столько, сколько мне от тебя нужно. Вы, конечно, знаете, что математическая линия, линия с нулевойтолщиной, не имеет реального существования. Они научили вас этому? Ни то, ни другое не имеет математической плоскости. Эти вещи - простые абстракции ”.

“Все в порядке”, - сказал Психолог.

“Также куб, имеющий только длину, ширину и толщину, не может иметь реального существования”.

“ Вот тут я возражаю, ” сказал Филби. “ Конечно, твердое тело может существовать. Все реальные вещи...

“ Так думает большинство людей. Но подождите минутку. Может ли существовать мгновенный куб?”

- Не понимаю вас, - сказал Филби.

“Может ли куб, который вообще не существует какое-либо время, иметь реальное существование?”

Филби задумался. “Очевидно, - продолжал Путешественник во времени, - что любое реальное тело должно иметь протяженность в четырех направлениях: оно должно иметь Длину, Ширину, Толщину и— Длительность. Но из-за естественной немощи плоти, которую я вам сейчас объясню, мы склонны упускать из виду этот факт. На самом деле существует четыре измерения, три из которых мы называем тремя планами Пространства, и четвертое - Временем. Однако существует тенденция проводить нереальное различие между первыми тремя измерениями и последним, потому что случается, что наше сознание периодически движется в одном направлении вдоль последнего от начала и до конца нашей жизни”.

“Это, - сказал очень молодой человек, делая судорожные попытки снова зажечь сигару над лампой, - это ... действительно очень ясно”.

“Итак, весьма примечательно, что это так широко упускается из виду”, - продолжал Путешественник во времени с легким приливом жизнерадостности. “На самом деле это то, что подразумевается под Четвертым измерением, хотя некоторые люди, которые говорят о Четвертом измерении, не знают, что они это имеют в виду. Это всего лишь другой способ взглянуть на Время. Между Временем и любым из трех измерений Пространства нет разницы, за исключением того, что наше сознание движется вдоль него. Но некоторые глупцы ухватились за неправильную сторону этой идеи. Вы все слышали, что они говорят об этом Четвертом измерении?”

“Я этого не делал”, - сказал мэр провинции.

“Дело просто в этом. Об этом пространстве, как его понимают наши математики, говорится как о имеющем три измерения, которые можно назвать Длиной, Шириной и Толщиной, и его всегда можно определить по трем плоскостям, каждая из которых расположена под прямым углом к другим. Но некоторые философы задавались вопросом, почему именно три измерения — почему не другое направление, расположенное под прямым углом к трем другим?— и даже пытались построить четырехмерную геометрию. Профессор Саймон Ньюкомб излагал это Нью-Йоркскому математическому обществу всего месяц или около того назад. Вы знаете, как на плоской поверхности, которая имеет только два измерения, мы можем изобразить фигуру трехмерного твердого тела, и точно так же они думают, что с помощью моделей трех измерений они могли бы изобразить одно из четырех - если бы они могли овладеть перспективой предмета. Видишь?”

“Я думаю, что да”, - пробормотал провинциальный мэр и, нахмурив брови, погрузился в размышления, его губы шевелились, как у человека, повторяющего таинственные слова. “Да, кажется, теперь я это понимаю”, - сказал он через некоторое время, на мгновение просветлев.

“Что ж, я не возражаю сказать вам, что некоторое время работал над этой геометрией четырех измерений. Некоторые из моих результатов любопытны. Например, вот портрет мужчины в восемь лет, другого в пятнадцать, третьего в семнадцать, третьего в двадцать три и так далее. Все это, очевидно, является как бы срезами, трехмерными представлениями его Четырехмерного существа, которое является фиксированной и неизменной вещью.

“ Ученые люди, ” продолжил Путешественник во времени после паузы, необходимой для правильного усвоения сказанного, - очень хорошо знают, что Время - это всего лишь разновидность Пространства. Вот научно-популярная диаграмма, запись погоды. Эта линия, которую я провожу пальцем, показывает движение барометра. Вчера она была такой высокой, вчера вечером она упала, затем сегодня утром снова поднялась, и так плавно поднялась сюда. Конечно, меркурий не прочертил эту линию ни в одном из общепризнанных измерений Пространства? Но, несомненно, он прослеживал такую линию, и поэтому мы должны заключить, что эта линия проходила во Временном измерении ”.

“ Но, ” сказал Врач, пристально глядя на уголек в камине, “ если Время действительно всего лишь четвертое измерение Пространства, почему оно всегда считалось чем-то другим? И почему мы не можем перемещаться во Времени так же, как мы перемещаемся в других измерениях Пространства?”

Путешественник во времени улыбнулся. “ Вы уверены, что мы можем свободно перемещаться в Пространстве? Мы можем двигаться направо и налево, назад и вперед достаточно свободно, и люди всегда так делали. Я допускаю, что мы свободно перемещаемся в двух измерениях. Но как насчет верха и низа? Гравитация ограничивает нас там ”.

“Не совсем”, - сказал Врач. “Есть воздушные шарики”.

“Но до появления воздушных шаров, за исключением судорожных прыжков и неровностей поверхности, у человека не было свободы вертикального передвижения”.

“Они все еще могли немного двигаться вверх и вниз”, - сказал Врач.

“Легче, гораздо легче спуститься, чем подняться”.

“И вы вообще не можете двигаться во Времени, вы не можете убежать от настоящего момента”.

“Мой дорогой сэр, именно в этом вы ошибаетесь. Именно в этом весь мир пошел наперекосяк. Мы всегда уходим от настоящего момента. Наше ментальное существование, которое нематериально и не имеет измерений, проходит во Временном Измерении с одинаковой скоростью от колыбели до могилы. Точно так же, как мы должны были бы путешествовать вниз, если бы начали свое существование на высоте пятидесяти миль над поверхностью земли”.

“Но большая трудность заключается вот в чем”, - перебил Психолог. “Вы можете перемещаться во всех направлениях Пространства, но вы не можете перемещаться во времени”.

В этом зародыш моего великого открытия. Но вы ошибаетесь, утверждая, что мы не можем перемещаться во времени. Например, если я вспоминаю инцидент очень живо, я возвращаюсь к моменту его возникновения: я становлюсь рассеянным, как вы говорите. Я на мгновение возвращаюсь назад. Конечно, у нас нет возможности оставаться в стороне в течение какого-либо длительного времени, так же как у дикаря или животного нет возможности оставаться в шести футах над землей. Но цивилизованный человек в этом отношении находится в лучшем положении, чем дикарь. Он может подняться против силы тяжести на воздушном шаре, и почему бы ему не надеяться, что в конечном итоге он сможет остановить или ускорить свой дрейф во Временном Измерении или даже развернуться и отправиться в другую сторону?”

— О, это, - начал Филби, - это все...

- Почему бы и нет? - спросил Путешественник во времени.

“Это противоречит здравому смыслу”, - сказал Филби.

- По какой причине? - спросил Путешественник во времени.

“Вы можете доказать, что черное - это белое, с помощью аргументации, - сказал Филби, - но вы никогда не убедите меня”.

“Возможно, и нет”, - сказал Путешественник во времени. “Но теперь вы начинаете понимать цель моих исследований геометрии Четырех измерений. Давным—давно у меня было смутное представление о машине...

- Путешествовать во Времени! - воскликнул Очень Молодой Человек.

“Который должен перемещаться безразлично в любом направлении пространства и времени, как определит водитель”.

Филби ограничился смехом.

“Но у меня есть экспериментальное подтверждение”, - сказал Путешественник во времени.

“Это было бы удивительно удобно для историка”, - предположил Психолог. “Можно было бы вернуться назад и проверить общепринятый отчет о битве при Гастингсе, например!”

“Вам не кажется, что вы привлекли бы внимание?” сказал Врач. “Наши предки не очень терпели анахронизмы”.

“Можно было бы узнать греческий язык из уст Гомера и Платона”, - подумал Очень Молодой Человек.

“В таком случае они, несомненно, отчитали бы вас за Малую затею. Немецкие ученые так сильно улучшили греческий”.

“Значит, есть будущее”, - сказал Очень Молодой Человек. “Только подумай! Можно вложить все свои деньги, оставить их накапливаться под проценты и поспешить вперед!”

“Открыть общество, - сказал я, - построенное на строго коммунистической основе”.

- Из всех диких экстравагантных теорий! - начал Психолог.

— Да, мне так казалось, и поэтому я никогда не говорил об этом, пока...

- Экспериментальная проверка! - воскликнул я. - Вы собираетесь проверить это?

“Эксперимент!” - воскликнул Филби, у которого начинали утомляться мозги.

“Давайте все-таки посмотрим на ваш эксперимент, - сказал Психолог, - хотя, знаете ли, все это чушь”.

Путешественник во времени улыбнулся нам. Затем, все еще слабо улыбаясь и глубоко засунув руки в карманы брюк, он медленно вышел из комнаты, и мы услышали шарканье его тапочек по длинному коридору, ведущему в лабораторию.

Психолог посмотрел на нас. “Интересно, что у него есть?”

“Какой-нибудь фокус с ловкостью рук”, - сказал Врач, и Филби попытался рассказать нам о фокуснике, которого он видел в Берслеме; но прежде чем он закончил свое предисловие, Путешественник во времени вернулся, и анекдот Филби развеялся.

Вещь, которую Путешественник во Времени держал в руке, представляла собой сверкающую металлическую рамку, размером едва ли больше маленьких часов и очень изящно сделанную. В нем была слоновая кость и какое-то прозрачное кристаллическое вещество. А теперь я должен быть откровенен, поскольку то, что следует за этим, — если только мы не хотим принять его объяснение - абсолютно необъяснимо. Он взял один из маленьких восьмиугольных столиков, которые были разбросаны по комнате, и поставил его перед огнем, поставив две ножки на каминный коврик. На этот столик он поместил механизм. Затем он придвинул стул и сел. Единственным другим предметом на столе была маленькая лампа с абажуром, яркий свет от которой падал на модель. Кроме того, здесь горело около дюжины свечей: две в медных подсвечниках на каминной полке и несколько в канделябрах, так что комната была ярко освещена. Я сел в низкое кресло, ближайшее к камину, и придвинул его так, чтобы оказаться почти между Путешественником во времени и камином. Филби сел позади него, заглядывая ему через плечо. Врач и мэр провинции наблюдали за ним в профиль справа, психолог - слева. Очень Молодой Человек стоял позади Психолога. Мы все были настороже. Мне кажется невероятным, что какой-либо трюк, каким бы тонко задуманным и искусно выполненным он ни был, мог быть сыгран с нами в таких условиях.

Путешественник во времени посмотрел на нас, а затем на механизм. “Ну?” - спросил Психолог.

“ Это маленькое устройство, ” сказал Путешественник во времени, опершись локтями на стол и сложив ладони вместе над прибором, “ всего лишь модель. Это мой план создания машины для путешествий во времени. Вы заметите, что она выглядит странно перекошенной, и что в этой полоске есть странное мерцание, как будто она в каком-то смысле нереальна. ” Он указал на деталь пальцем. “Кроме того, вот один маленький белый рычажок, а вот другой”.

Врач поднялся со стула и заглянул внутрь. “Это прекрасно сделано”, - сказал он.

“На это ушло два года”, - возразил Путешественник во времени. Затем, когда мы все воспроизвели действия Врача, он сказал: “Теперь я хочу, чтобы вы ясно поняли, что нажатие на этот рычаг отправляет машину скользить в будущее, а этот другой обращает движение вспять. Это седло представляет собой сиденье путешественника во времени. Сейчас я нажму на рычаг, и машина тронется. Она исчезнет, перейдет в будущее и исчезнет. Внимательно посмотрите на предмет. Посмотрите также на таблицу и убедитесь, что здесь нет никакого обмана. Я не хочу выбросить эту модель, а потом услышать, что я шарлатан ”.

Последовала минутная пауза. Психолог, казалось, собирался заговорить со мной, но передумал. Затем Путешественник во времени протянул палец к рычагу. “Нет”, - внезапно сказал он. “Дай мне свою руку”. И, повернувшись к Психологу, он взял руку этого человека в свою и сказал ему вытянуть указательный палец. Так что это был сам Психолог, отправивший модель Машины Времени в ее бесконечное путешествие. Мы все видели, как повернулся рычаг. Я абсолютно уверен, что никакого обмана не было. Налетело дуновение ветра, и пламя лампы подпрыгнуло. Одна из свечей на каминной полке погасла, и маленькая машинка внезапно повернулась, стала нечеткой, возможно, на секунду показалась призраком, вихрем из слабо поблескивающей меди и слоновой кости; и она исчезла — исчезла! Если не считать лампы, стол был пуст.

На минуту все замолчали. Затем Филби сказал, что он проклят.

Психолог вышел из оцепенения и внезапно заглянул под стол. При этих словах Путешественник во времени весело рассмеялся. “Ну и что?” - спросил он, вспомнив Психолога. Затем, встав, он подошел к банке с табаком, стоявшей на каминной полке, и, повернувшись к нам спиной, начал набивать трубку.

Мы уставились друг на друга. “Послушайте, - сказал Врач, - вы серьезно относитесь к этому? Вы всерьез верите, что эта машина путешествовала во времени?

“ Конечно, ” сказал Путешественник во времени, наклоняясь, чтобы разжечь щепку в камине. Затем он повернулся, раскуривая трубку, и посмотрел в лицо Психологу. (Психолог, чтобы показать, что он не сошел с ума, взял сигару и попытался зажечь ее неразрезанной.) — Более того, у меня там почти закончена большая машина, — он указал на лабораторию, - и когда она будет собрана, я собираюсь отправиться в путешествие за свой счет.

“ Вы хотите сказать, что эта машина перенеслась в будущее? - спросил Филби.

— В будущее или в прошлое - я точно не знаю, в какое именно.

Через некоторое время на Психолога снизошло озарение. “Должно быть, это ушло в прошлое, если вообще куда-то ушло”, - сказал он.

- Почему? - спросил Путешественник во времени.

“Потому что я предполагаю, что он не перемещался в пространстве, и если бы он отправился в будущее, он все еще был бы здесь все это время, поскольку он должен был путешествовать сквозь это время”.

“Но, - сказал я, - если бы он переместился в прошлое, его можно было бы увидеть, когда мы впервые вошли в эту комнату; и в прошлый четверг, когда мы были здесь; и в четверг позапрошлый; и так далее!”

- Серьезные возражения, - заметил провинциальный мэр с видом полного беспристрастия, поворачиваясь к Путешественнику по времени.

“Ни капельки”, - сказал Путешественник во времени и обратился к Психологу: “Вы думаете. Вы можете это объяснить. Это презентация ниже порога, знаете ли, разбавленная презентация ”.

“Конечно”, - сказал Психолог и успокоил нас. “Это простой психологический момент. Я должен был подумать об этом. Это достаточно просто и прекрасно помогает разрешить парадокс. Мы не можем увидеть это и оценить эту машину не больше, чем вращающуюся спицу колеса или пролетающую в воздухе пулю. Если он движется во времени в пятьдесят или сто раз быстрее нас, если он проходит через минуту, в то время как мы проходим через секунду, впечатление, которое он производит, конечно, будет составлять лишь одну пятидесятую или сотую того, что он произвел бы, если бы не путешествовал во времени. Это достаточно ясно. Он провел рукой по пространству, в котором раньше находилась машина. “Видишь?” - сказал он, смеясь.

Минуту или около того мы сидели и смотрели на пустой столик. Затем Путешественник во времени спросил нас, что мы обо всем этом думаем.

“ Сегодня это звучит достаточно правдоподобно, ” сказал Врач, “ но подождите до завтра. Дождитесь утреннего здравого смысла”.

“Хотели бы вы увидеть саму Машину Времени?” - спросил Путешественник во времени. С этими словами, взяв в руку лампу, он направился по длинному продуваемому сквозняками коридору в свою лабораторию. Я живо помню мерцающий свет, его странный силуэт широкой головы, танец теней, как мы все последовали за ним, озадаченные, но недоверчивые, и как там, в лаборатории, мы увидели увеличенную копию маленького механизма, который исчез у нас на глазах. Части были из никеля, части - из слоновой кости, части, несомненно, были опилены или выпилены из горного хрусталя. В целом работа была завершена, но скрученные кристаллические бруски лежали незаконченными на верстаке рядом с несколькими листами рисунков, и я взял один из них, чтобы получше рассмотреть. Похоже, это был кварц.

“Послушайте, - сказал Врач, - вы совершенно серьезно? Или это трюк — вроде того призрака, которого вы показывали нам на прошлое Рождество?

“На этой машине, ” сказал Путешественник во времени, высоко подняв лампу, “ я намерен исследовать время. Это ясно? Я никогда в жизни не был так серьезен”.

Никто из нас толком не знал, как к этому относиться.

Я поймал взгляд Филби поверх плеча Врача, и он торжественно подмигнул мне.

OceanofPDF.com

Глава II

__________

Я думаю, что в то время никто из нас до конца не верил в Машину времени. Дело в том, что Путешественник во времени был одним из тех людей, которые слишком умны, чтобы им можно было поверить: вам никогда не казалось, что вы видите все вокруг него; вы всегда подозревали за его ясной откровенностью какую-то скрытность, какую-то изобретательность в организации засады. Если бы Филби показал модель и объяснил суть словами Путешественника во времени, мы бы проявили к нему гораздо меньше скептицизма. Ибо мы должны были понять его мотивы; мясник мог понять Филби. Но у Путешественника во времени было нечто большее, чем каприз, и мы не доверяли ему. Вещи, которые принесли бы славу менее умному человеку, казались уловками в его руках. Ошибкой является делать все слишком легко. Серьезные люди, которые относились к нему серьезно, никогда не были вполне уверены в его поведении; они каким-то образом осознавали, что доверять ему свою репутацию в суждениях - все равно что обставлять детскую фарфором из яичной скорлупы. Так что я не думаю, что кто-то из нас много говорил о путешествиях во времени в промежуток между тем четвергом и следующим, хотя их странные возможности, без сомнения, были у большинства из нас в голове: их правдоподобность, то есть практическая невероятность, любопытные возможности анахронизма и полной путаницы, которые они предполагали. Что касается меня, то я был особенно озабочен трюком модели. Я помню, как обсуждал это с врачом, которого встретил в пятницу в Линнеевском. Он сказал, что видел нечто подобное в Тюбингене, и придал большое значение задуванию свечи. Но как был проделан этот трюк, он объяснить не смог.

В следующий четверг я снова отправился в Ричмонд — полагаю, я был одним из самых постоянных гостей Путешественника во времени — и, приехав поздно, застал четверых или пятерых мужчин уже собравшимися в его гостиной. Врач стоял у камина с листом бумаги в одной руке и часами в другой. Я огляделся в поисках Путешественника во времени и— “Сейчас половина восьмого”, - сказал Врач. “Полагаю, нам лучше поужинать?”

- Где...? - спросил я, называя нашего хозяина.

“ Вы только что пришли? Это довольно странно. Он неизбежно задерживается. В этой записке он просит меня уйти с ужином в семь, если он не вернется. Говорит, что объяснит, когда придет ”.

“Жаль, что обед испорчен”, - сказал редактор известной ежедневной газеты, и вслед за этим Доктор позвонил в дверь.

Психолог был единственным человеком, кроме Доктора и меня, кто присутствовал на предыдущем ужине. Другими мужчинами были Бланк, вышеупомянутый Редактор, некий журналист и еще один - тихий, застенчивый мужчина с бородой, — которого я не знал и который, насколько я мог судить, за весь вечер ни разу не раскрыл рта. За обеденным столом возникли некоторые предположения об отсутствии Путешественника во времени, и я в полушутливом духе предложил отправиться в путешествие во времени. Редактор захотел, чтобы ему это объяснили, и Психолог вызвался рассказать о “гениальном парадоксе и трюке”, свидетелями которого мы стали в тот день. Он был в разгаре своего изложения, когда дверь из коридора медленно и бесшумно открылась. Я стоял лицом к двери и увидел ее первым. “Hallo!” - Сказал я. “ Наконец-то! Дверь открылась шире, и Путешественник во времени предстал перед нами. Я вскрикнул от удивления. “Боже мой! Чувак, что случилось?” - воскликнул Врач, который увидел его следующим. И все сидевшие за столом повернулись к двери.

Он был в удивительном положении. Его пальто было пыльным и грязным, рукава заляпаны зеленью; волосы растрепаны и, как мне показалось, поседели еще больше — либо из-за пыли, либо из-за того, что их цвет действительно выцвел. Его лицо было мертвенно—бледным; на подбородке виднелся коричневый порез - наполовину заживший; выражение лица было изможденным и осунувшимся, как от сильного страдания. На мгновение он замешкался в дверях, как будто его ослепил свет. Затем он вошел в комнату. Он шел, прихрамывая, как я видел у бродяг со стертыми ногами. Мы молча смотрели на него, ожидая, что он заговорит.

Он не сказал ни слова, но с трудом подошел к столу и сделал движение в сторону вина. Редактор наполнил бокал шампанским и пододвинул его к нему. Он осушил бокал, и это, казалось, пошло ему на пользу, потому что он оглядел сидящих за столом, и призрак его прежней улыбки промелькнул на его лице. “Чем, черт возьми, ты занимался, парень?” - спросил Доктор. Путешественник во времени, казалось, не слышал. “Не позволю себе беспокоить вас”, - сказал он с некоторой запинкой в голосе. “Со мной все в порядке”. Он остановился, протянул свой стакан за добавкой и залпом осушил его. “Это хорошо”, - сказал он. Его глаза заблестели, а на щеках появился слабый румянец. Его взгляд скользнул по нашим лицам с некоторым унылым одобрением, а затем прошелся по теплой и уютной комнате. Затем он заговорил снова, все еще как бы нащупывая дорогу в своих словах. “ Я собираюсь умыться и одеться, а потом спущусь и все объясню ... Оставь мне немного баранины. Я умираю с голоду по кусочку мяса.

Он посмотрел на Редактора, который был редким посетителем, и понадеялся, что с ним все в порядке. Редактор начал задавать вопросы. “Расскажу вам позже”, - сказал Путешественник во времени. “ Я— забавный! Через минуту все будет в порядке.

Он поставил свой стакан и направился к двери на лестницу. Я снова обратил внимание на его хромоту и мягкий звук его шагов и, встав на свое место, увидел его ноги, когда он выходил. На нем не было ничего, кроме пары рваных, заляпанных кровью носков. Затем дверь за ним закрылась. Я было собрался последовать за ним, но вспомнил, как он ненавидел суету вокруг себя. Наверное, с минуту мои мысли были заняты сбиванием с толку. Затем я услышал, как Редактор сказал: “Замечательное поведение выдающегося ученого”, - думая (по своему обыкновению) о заголовках. И это вернуло мое внимание к ярко накрытому обеденному столу.

“Что за игра?” - спросил журналист. “Он занимался любительским кеджером? Я не понимаю”. Я встретился взглядом с Психологом и прочел на его лице собственную интерпретацию. Я подумал о Путешественнике во времени, который, прихрамывая, поднимался по лестнице. Я не думаю, что кто-то еще заметил его хромоту.

Первым, кто полностью оправился от этого сюрприза, был Врач, который позвонил в колокольчик — Путешественник во времени терпеть не мог, когда слуги прислуживали за обедом, — чтобы принесли горячую тарелку. На это Редактор с ворчанием взялся за нож и вилку, и Молчаливый Человек последовал его примеру. Ужин возобновился. Некоторое время разговор был оживленным, с перерывами на изумление; а затем Редактор разгорелся в своем любопытстве. “Наш друг зарабатывает на свой скромный доход переездом? Или у него наступили фазы Навуходоносора? поинтересовался он. “Я уверен, что это связано с Машиной времени”, - сказал я и продолжил рассказ Психолога о нашей предыдущей встрече. Новые гости были откровенно скептичны. Редактор выдвинул возражения. “Что это было за путешествие во времени? Человек не мог покрыть себя пылью, катаясь в парадоксе, не так ли?” А потом, когда идея пришла к нему в голову, он прибегнул к карикатуре. Неужели у них в будущем не будет щеток для одежды? Журналист тоже ни за что не поверил бы и присоединился к Редактору в легкой работе по осмеянию всего этого. Они оба были журналистами нового типа — очень веселыми, непочтительными молодыми людьми. “Наш специальный корреспондент в "Послезавтра” сообщает", — говорил — или, скорее, кричал - Журналист, когда Путешественник во времени вернулся. Он был одет в обычный вечерний костюм, и от поразившей меня перемены не осталось ничего, кроме его изможденного вида.

“Послушайте, - весело сказал Редактор, - эти ребята говорят, что вы путешествовали до середины следующей недели! Расскажи нам все о литтл-Роузбери, ладно? Сколько ты возьмешь за все?

Путешественник во времени молча подошел к отведенному для него месту. Он тихо улыбнулся в своей старой манере. “ Где моя баранина? - спросил он. “Какое наслаждение снова вонзать вилку в мясо!”

- Рассказ! - воскликнул Редактор.

“К черту историю!” - сказал Путешественник во времени. “Я хочу чего-нибудь поесть. Я не скажу ни слова, пока не введу немного пептона в свои артерии. Спасибо. И соль”.

- Одно слово, - сказал я. - Вы путешествовали во времени?

- Да, - сказал Путешественник во времени с набитым ртом, кивая головой.

“Я бы дал шиллинг за строчку для стенографической заметки”, - сказал Редактор. Путешественник во времени пододвинул свой бокал к Молчаливому Человеку и постучал по нему ногтем; при этих словах Молчаливый Человек, пристально смотревший ему в лицо, конвульсивно вздрогнул и налил ему вина. Остаток ужина прошел в неловкости. Что касается меня, то неожиданные вопросы продолжали слетать с моих губ, и, осмелюсь сказать, то же самое было и с остальными. Журналист попытался разрядить обстановку, рассказав анекдоты о Хэтти Поттер. Путешественник во времени сосредоточился на своем ужине и проявил аппетит бродяги. Врач курил сигарету и наблюдал за Путешественником во времени из-под ресниц. Молчаливый Мужчина казался еще более неуклюжим, чем обычно, и пил шампанское с регулярностью и решимостью из-за явной нервозности. Наконец Путешественник во времени отодвинул тарелку и оглядел нас. “Полагаю, я должен извиниться”, - сказал он. “Я просто умирал с голоду. Я замечательно провел время”. Он протянул руку за сигарой и обрезал кончик. “ Но пойдемте в курительную. Это слишком длинная история, чтобы рассказывать ее за жирными тарелками. И, мимоходом позвонив в колокольчик, он направился в соседнюю комнату.

“ Вы рассказали Бланку, Дэшу и Чозе об этой машине? - сказал он мне, откидываясь на спинку своего мягкого кресла и называя трех новых гостей.

“Но это же просто парадокс”, - сказал редактор.

“ Сегодня я не могу спорить. Я не против рассказать вам историю, но я не могу спорить. Я расскажу вам, ” продолжал он, “ историю о том, что случилось со мной, если хотите, но вы должны воздерживаться от перебиваний. Я хочу рассказать это. Ужасно. Большая часть этого будет звучать как ложь. Да будет так! Это правда — каждое слово, тем не менее. Я был в своей лаборатории в четыре часа, и с тех пор … Я прожил восемь дней ... Таких дней, каких еще не прожил ни один человек! Я почти измотан, но не усну, пока не расскажу тебе все это. Потом я пойду спать. Но не перебивать! Договорились?”

“Согласен”, - сказал Редактор, и остальные из нас эхом повторили “Согласен”. И с этих слов Путешественник во времени начал свой рассказ так, как я его изложил. Сначала он откинулся на спинку стула и говорил как усталый человек. Потом он оживился. Записывая это, я слишком остро ощущаю неадекватность пера и чернил — и, прежде всего, мою собственную неадекватность — для выражения их качества. Я полагаю, вы читаете достаточно внимательно, но вы не можете ни увидеть белое, искреннее лицо говорящего в ярком круге маленькой лампы, ни услышать интонации его голоса. Вы не представляете, как выражение его лица соответствовало поворотам его рассказа! Большинство из нас, слушателей, находились в тени, потому что свечи в курительной комнате не были зажжены, и освещались только лицо Журналиста и ноги Молчаливого Человека ниже колен. Сначала мы время от времени поглядывали друг на друга. Через некоторое время мы перестали это делать и смотрели только на лицо Путешественника во времени.

OceanofPDF.com

Глава III

__________

Я рассказал некоторым из вас в прошлый четверг о принципах работы Машины времени и показал вам саму вещь, незаконченную в мастерской. Вот она и сейчас, правда, немного потрепанная в путешествии; и одна из перекладин из слоновой кости треснула, а латунная перекладина погнулась; но в остальном она достаточно крепкая. Я рассчитывал закончить его в пятницу, но в пятницу, когда сборка была почти закончена, я обнаружил, что один из никелевых брусков был ровно на один дюйм короче, и его пришлось переделать; так что работа была завершена только сегодня утром. Сегодня в десять часов утра начала свою работу первая из всех Машин Времени. Я в последний раз постучал по нему, еще раз проверил все винты, капнул еще одну каплю масла на кварцевый стержень и уселся в седло. Я полагаю, самоубийца, приставивший пистолет к своему черепу, испытывает примерно такое же удивление тем, что будет дальше, как и я тогда. Я взял пусковой рычаг в одну руку, а останавливающий - в другую, нажал на первый и почти сразу же на второй. Мне показалось, что я пошатнулся; я испытал кошмарное ощущение падения; и, оглянувшись, я увидел лабораторию в точности такой, как раньше. Что-нибудь случилось? На мгновение я заподозрил, что мой интеллект обманул меня. Затем я обратил внимание на часы. Минуту назад, как мне показалось, они показывали минуту или около того одиннадцатого; теперь было почти половина четвертого!

Я глубоко вздохнул, стиснул зубы, обеими руками взялся за пусковой рычаг и с глухим стуком тронулся с места. Лаборатория затуманилась и погрузилась во тьму. Вошла миссис Уотчетт и направилась, очевидно, не заметив меня, к двери в сад. Полагаю, ей потребовалось около минуты, чтобы пересечь помещение, но мне показалось, что она промчалась через комнату, как ракета. Я перевел рычаг в крайнее положение. Ночь наступила, как гаснут лампы, и в следующее мгновение наступило завтра. Лаборатория стала тусклой и затуманенной, потом все слабее и слабее. Завтра наступила черная ночь, затем снова день, снова ночь, снова день, все быстрее и быстрее. Нарастающий шум наполнил мои уши, и странное, немое замешательство опустилось на мой разум.

“Боюсь, я не смогу передать особые ощущения от путешествий во времени. Они чрезвычайно неприятны. Возникает ощущение, точно такое же, как при повороте назад — беспомощного стремительного движения! Я также испытывал то же ужасное предвкушение неминуемого столкновения. По мере того как я набирал темп, ночь сменяла день, как взмах черного крыла. Смутное представление о лаборатории, казалось, вскоре исчезло от меня, и я увидел, как солнце быстро скачет по небу, перепрыгивая его каждую минуту, и каждая минута отмечает день. Я предположил, что лаборатория разрушена, и я оказался на открытом воздухе. У меня было смутное впечатление строительных лесов, но я уже шел слишком быстро, чтобы замечать какие-либо движущиеся предметы. Самая медленная улитка, которая когда-либо ползала, промчалась мимо слишком быстро для меня. Мерцающая смена тьмы и света была чрезвычайно болезненной для глаз. Затем, в прерывистой темноте, я увидел, как луна быстро перемещается по своей четверти, переходя от новолуния к полнолунию, и слабо разглядел кружащие звезды. Вскоре, когда я продолжил движение, все еще набирая скорость, сердцебиение ночи и дня слилось в одну сплошную серость; небо приобрело удивительную глубину синего, великолепный светящийся цвет, подобный цвету ранних сумерек; дрожащее солнце превратилось в огненную полосу, сверкающую арку в космосе; луна - в более слабую колеблющуюся полосу; и я ничего не мог разглядеть из звезд, кроме время от времени более яркого круга, мерцающего в синеве.

Пейзаж был туманным и расплывчатым. Я все еще находился на склоне холма, на котором сейчас стоит этот дом, и обрыв возвышался надо мной серый и тусклый. Я видел, как деревья росли и менялись, как клубы пара, то коричневые, то зеленые; они росли, ширились, дрожали и исчезали. Я видел, как поднимаются огромные здания, слабые и светлые, и проходят, как сны. Вся поверхность земли, казалось, изменилась — таяла и текла у меня на глазах. Маленькие стрелки на циферблатах, которые регистрировали мою скорость, бегали все быстрее и быстрее. Вскоре я заметил, что солнечный пояс раскачивался вверх-вниз от солнцестояния к солнцестоянию за минуту или меньше, и что, следовательно, мой темп составлял больше года в минуту; и минута за минутой белый снег проносился над миром и исчезал, сменяясь яркой, недолгой зеленью весны.

Неприятные ощущения от старта теперь были менее острыми. Наконец они переросли в какое-то истерическое возбуждение. Я действительно заметил неуклюжее раскачивание машины, причины которого я не мог объяснить. Но мой разум был слишком смущен, чтобы обращать на это внимание, поэтому, охваченный каким-то безумием, я бросился в будущее. Сначала я почти не думал о том, чтобы остановиться, почти не думал ни о чем, кроме этих новых ощущений. Но вскоре в моем сознании вырос новый ряд впечатлений — определенное любопытство и вместе с тем определенный страх, — пока, наконец, они полностью не завладели мной. Я думал, что какие странные достижения человечества, какие удивительные достижения нашей зачаточной цивилизации, возможно, не покажутся мне, когда я поближе познакомлюсь с тусклым, неуловимым миром, который мчался и колебался перед моими глазами! Я увидел возвышающуюся вокруг меня великую и великолепную архитектуру, более массивную, чем любые здания нашего времени, и все же, как казалось, построенную из мерцания и тумана. Я увидел, как более насыщенная зелень потекла вверх по склону холма и оставалась там без какого-либо зимнего перерыва. Даже сквозь пелену моего замешательства земля казалась очень красивой. И вот мне пришло в голову остановиться.

“Особый риск заключался в возможности обнаружения мной какого-либо вещества в пространстве, которое занимал я или машина. Пока я путешествовал с большой скоростью во времени, это едва ли имело значение; я был, так сказать, ослаблен — скользил, как пар, сквозь промежутки между промежуточными веществами! Но остановка означала втискивание меня самого, молекула за молекулой, во все, что попадалось на моем пути; означала приведение моих атомов в такой тесный контакт с атомами препятствия, что в результате произошла бы глубокая химическая реакция — возможно, далеко идущий взрыв - и меня самого и мой аппарат унесло бы из всех возможных измерений — в Неизвестность. Такая возможность приходила мне в голову снова и снова, пока я делал машину; но тогда я с радостью принял это как неизбежный риск — один из рисков, на которые должен пойти человек! Теперь риск был неизбежен, я больше не видел его в прежнем жизнерадостном свете. Дело в том, что незаметно абсолютная странность всего происходящего, болезненная тряска машины, прежде всего ощущение длительного падения, совершенно расстроили мои нервы. Я сказал себе, что никогда не смогу остановиться, и в порыве раздражения решил остановиться немедленно. Как нетерпеливый дурак, я потянул за рычаг, и тотчас же штука завертелась, а меня подбросило головой в воздух.

В моих ушах раздался раскат грома. Возможно, на мгновение я был ошеломлен. Безжалостный град свистел вокруг меня, а я сидел на мягком дерне перед перевернутой машиной. Все по-прежнему казалось серым, но вскоре я заметил, что шум в ушах прошел. Я огляделся вокруг. Я находился на небольшой лужайке в саду, окруженной кустами рододендронов, и заметил, что их лиловые и пурпурные соцветия осыпаются дождем под ударами града. Отскакивающий, танцующий град облаком висел над машиной и стелился по земле, как дым. Через мгновение я промок до нитки. "Прекрасное гостеприимство, - сказал я, - для человека, который проделал неисчислимый путь, чтобы увидеть вас".

Вскоре я подумал, каким же дураком я был, что промок. Я встал и огляделся. Колоссальная фигура, высеченная, по-видимому, из какого-то белого камня, неясно вырисовывалась за рододендронами сквозь пелену ливня. Но весь остальной мир был невидим.

Мои ощущения трудно описать. По мере того, как столбы града становились все тоньше, я все отчетливее видел белую фигуру. Он был очень большим, потому что серебристая береза касалась его плеча. Он был из белого мрамора, по форме чем-то напоминающий крылатого сфинкса, но крылья, вместо того чтобы располагаться вертикально по бокам, были расправлены так, что казалось, будто он парит. Пьедестал, как мне показалось, был из бронзы и густо покрыт зеленью. Случилось так, что лицо было обращено ко мне; незрячие глаза, казалось, наблюдали за мной; на губах была слабая тень улыбки. Он был сильно потрепан непогодой, и это наводило на неприятный намек на болезнь. Я постоял, глядя на него, некоторое время — возможно, с полминуты или полчаса. Казалось, он приближался и отступал по мере того, как град становился все гуще или тоньше. Наконец я на мгновение оторвал от него взгляд и увидел, что завеса от града совсем истрепалась, а небо светлело, обещая солнце.

Я снова взглянул на скорчившуюся белую фигуру, и внезапно до меня дошла вся безрассудность моего путешествия. Что могло появиться, когда этот туманный занавес полностью отодвинулся? Чего могло бы не случиться с мужчинами? Что, если бы жестокость переросла в обычную страсть? Что, если за это время раса утратила свою мужественность и превратилась во что-то бесчеловечное, несимпатичное и подавляюще могущественное? Я мог бы показаться каким-нибудь диким животным из старого света, только более ужасным и отвратительным из—за нашего общего сходства - мерзким созданием, которое следует немедленно убить.

Я уже видел другие обширные очертания — огромные здания с замысловатыми парапетами и высокими колоннами, с лесистым склоном холма, смутно проступающим передо мной сквозь стихающую бурю. Меня охватил панический страх. Я неистово повернулся к Машине времени и изо всех сил попытался настроить ее. В этот момент лучи солнца пробились сквозь грозу. Серый ливень был сметен в сторону и исчез, как волочащиеся одежды призрака. Надо мной, в насыщенной синеве летнего неба, несколько бледно-коричневых клочьев облаков закружились в небытии. Огромные здания вокруг меня вырисовывались ясно и отчетливо, блестя от влаги грозы и выделяясь белизной из-за нетаявших градин, наваленных вдоль их путей. Я чувствовал себя голым в незнакомом мире. Я чувствовал себя так, как, возможно, чувствует себя птица в чистом воздухе, зная, что ястреб расправляет крылья над головой и вот-вот спикирует. Мой страх перерос в безумие. Я сделал передышку, стиснул зубы и снова яростно сцепился запястьем и коленом с машиной. Она поддалась под моим отчаянным натиском и перевернулась. Она сильно ударила меня в подбородок. Держась одной рукой за седло, другой за рычаг, я стоял, тяжело дыша, готовясь снова сесть в седло.

Но с этим быстрым отступлением ко мне вернулось мужество. Я с большим любопытством и меньшим страхом смотрел на этот мир отдаленного будущего. В круглом отверстии высоко в стене ближайшего дома я увидел группу фигур, одетых в богатые мягкие одежды. Они увидели меня, и их лица были обращены ко мне.

Затем я услышал приближающиеся ко мне голоса. Из кустов у Белого Сфинкса виднелись головы и плечи бегущих людей. Один из них появился на дорожке, ведущей прямо к маленькой лужайке, на которой я стоял со своей машиной. Это было хрупкое создание — около четырех футов ростом - одетое в пурпурную тунику, перехваченную на талии кожаным ремнем. На ногах у него были сандалии или козырьки — я не мог ясно различить, что именно; ноги его были обнажены до колен, а голова непокрыта. Заметив это, я впервые заметил, насколько теплым был воздух.

“Он показался мне очень красивым и грациозным созданием, но неописуемо хрупким. Его раскрасневшееся лицо напомнило мне более красивую разновидность чахоточного — ту лихорадочную красоту, о которой мы привыкли так много слышать. При виде него ко мне внезапно вернулась уверенность. Я убрал руки от машинки.

OceanofPDF.com

Глава IV

__________

Яв следующий момент мы стояли лицом к лицу, я и это хрупкое создание из будущего. Он подошел прямо ко мне и рассмеялся мне в глаза. Отсутствие в его поведении каких-либо признаков страха сразу поразило меня. Затем он повернулся к двум другим, которые следовали за ним, и заговорил с ними на странном, очень сладком и текучем языке.

Приближались другие, и вскоре вокруг меня собралась небольшая группа, возможно, из восьми или десяти этих изысканных созданий. Одно из них обратилось ко мне. Как ни странно, мне пришло в голову, что мой голос был слишком резким и низким для них. Поэтому я покачал головой и, указав на свои уши, потряс ими снова. Он сделал шаг вперед, поколебался, а затем коснулся моей руки. Затем я почувствовала другие мягкие маленькие щупальца на своей спине и плечах. Они хотели убедиться, что я настоящая. В этом не было ничего настораживающего. Действительно, в этих симпатичных маленьких людях было что—то такое, что внушало доверие - изящная мягкость, некая детская непринужденность. И, кроме того, они выглядели такими хрупкими, что я мог представить, как швыряю их целой дюжиной, как кегли. Но я сделал резкое движение, чтобы предупредить их, когда увидел, что их маленькие розовые ручки ощупывают Машину Времени. К счастью, когда было еще не слишком поздно, я вспомнил об опасности, о которой до сих пор забывал, и, протянув руку через прутья машины, отвинтил маленькие рычажки, которые приводили ее в движение, и положил их в карман. Затем я снова повернулся, чтобы посмотреть, что я могу сделать для общения.

А затем, присмотревшись повнимательнее к их чертам, я увидел некоторые дополнительные особенности в их дрезденском фарфоровом типе красоты. Их волосы, которые были равномерно вьющимися, заканчивались острым концом на шее и щеках; на лице не было ни малейшего намека на это, а уши были необычайно маленькими. Рты были маленькими, с ярко-красными, довольно тонкими губами, а маленькие подбородки заострялись. Глаза у него были большие и кроткие; и — это может показаться эгоизмом с моей стороны — мне даже показалось, что в них не было того интереса, которого я мог бы ожидать.

Поскольку они не прилагали никаких усилий к общению со мной, а просто стояли вокруг меня, улыбаясь и разговаривая друг с другом мягкими воркующими нотками, я начал разговор. Я указал на Машину времени и на себя. Затем, на мгновение задумавшись, как выразить время, я указал на солнце. Тотчас же причудливо хорошенькая фигурка в пурпурно-белой клетчатой одежде последовала моему жесту, а затем поразила меня, имитируя раскаты грома.

На мгновение я был ошеломлен, хотя смысл его жеста был достаточно ясен. Внезапно в моей голове возник вопрос: были ли эти существа дураками? Возможно, вы с трудом понимаете, как это меня взволновало. Видите ли, я всегда ожидал, что люди восемьсот двух с лишним тысяч года будут невероятно впереди нас в знаниях, искусстве, во всем. Затем один из них внезапно задал мне вопрос, который показал, что он находится на интеллектуальном уровне одного из наших пятилетних детей — фактически спросил меня, прилетел ли я с солнца во время грозы! Это высвободило суждение, которое я вынес об их одежде, их хрупких конечностях и хрупких чертах лица. Поток разочарования захлестнул мой разум. На мгновение мне показалось, что я напрасно построил Машину Времени.

Я кивнул, указал на солнце и так живо изобразил раскат грома, что они вздрогнули. Все они отступили на шаг или около того и поклонились. Затем один из них, смеясь, подошел ко мне, неся цепочку из совершенно новых для меня прекрасных цветов, и надел ее мне на шею. Эта идея была встречена мелодичными аплодисментами, и вскоре все они забегали туда-сюда за цветами и со смехом швыряли их в меня, пока я почти не задохнулся от цветов. Вы, никогда не видевшие ничего подобного, вряд ли сможете представить, какие нежные и чудесные цветы были созданы бесчисленными годами культивирования. Затем кто-то предложил выставить их игрушку в ближайшем здании, и меня провели мимо сфинкса из белого мрамора, который, казалось, все это время наблюдал за мной с улыбкой, видя мое изумление, к огромному серому зданию из резного камня. Когда я шел с ними, воспоминание о моих уверенных ожиданиях появления глубоко серьезного и интеллектуального потомства с непреодолимым весельем пришло мне на ум.

“Здание имело огромный вход и в целом имело колоссальные размеры. Естественно, больше всего меня занимала растущая толпа маленьких людей и большие открытые порталы, которые зияли передо мной, темные и таинственные. Моим общим впечатлением от мира, который я видел над их головами, была заросшая прекрасными кустами и цветами пустошь, давно заброшенный и все же лишенный сорняков сад. Я увидел несколько высоких шипов странных белых цветов, шириной примерно в фут над восковыми лепестками. Они росли разбросанными, словно дикие, среди пестрых кустарников, но, как я уже сказал, в то время я не рассматривал их внимательно. Машина времени была брошена на газоне среди рододендронов.

Арка дверного проема была богато украшена резьбой, но, естественно, я не слишком внимательно рассматривал резьбу, хотя мне показалось, что, проходя через нее, я увидел намеки на старинные финикийские украшения, и меня поразило, что они были очень сильно сломаны и потрепаны непогодой. Еще несколько ярко одетых людей встретили меня в дверях, и мы вошли, я, одетый в тусклую одежду девятнадцатого века, выглядевший достаточно гротескно, увешанный цветами и окруженный бурлящей массой ярких, мягких одежд и сияющих белизной конечностей, в мелодичном водовороте смеха и веселой речи.

Большая дверь открылась в пропорционально большой зал, увешанный коричневыми тканями. Крыша была в тени, а окна, частично застекленные цветным стеклом, а частично неглазурованные, пропускали приглушенный свет. Пол был сложен из огромных блоков какого-то очень твердого белого металла, не пластин и не слябов — блоков, и он был настолько изношен, насколько я мог судить по хождению взад и вперед прошлых поколений, что в нем были глубокие каналы по наиболее часто посещаемым путям. Поперек по всей длине стояли бесчисленные столы, сделанные из плит полированного камня, приподнятые примерно на фут от пола, и на них были груды фруктов. В некоторых я узнал разновидность гипертрофированной малины и апельсина, но по большей части они были странными.

Между столами было разбросано огромное количество подушек. На них уселись мои проводники, сделав мне знак поступить так же. Без всяких церемоний они начали есть фрукты руками, бросая кожуру, плодоножки и так далее в круглые отверстия по бокам столов. Я был не прочь последовать их примеру, потому что чувствовал жажду и голод. Делая это, я на досуге оглядел зал.

И, пожалуй, больше всего меня поразил его обветшалый вид. Витражные окна, на которых был изображен только геометрический узор, были разбиты во многих местах, а занавески, висевшие в нижней части, покрылись толстым слоем пыли. И мне бросилось в глаза, что угол мраморного стола рядом со мной был сломан. Тем не менее, общий эффект был чрезвычайно богатым и живописным. В зале обедало, наверное, пара сотен человек, и большинство из них, сидевших как можно ближе ко мне, с интересом наблюдали за мной, их маленькие глазки блестели поверх фруктов, которые они ели. Все были одеты в один и тот же мягкий и в то же время прочный шелковистый материал.

“ Фрукты, между прочим, составляли весь их рацион. Эти люди отдаленного будущего были строгими вегетарианцами, и пока я был с ними, несмотря на некоторую плотскую тягу, мне приходилось также питаться фруктами. Действительно, впоследствии я обнаружил, что лошади, крупный рогатый скот, овцы, собаки последовали за ихтиозавром к вымиранию. Но фрукты были очень вкусными; в частности, один из них, который, казалось, был в сезон все время, пока я там была, — мучной пирог в трехсторонней шелухе - был особенно хорош, и я сделала его своим основным блюдом. Сначала я был озадачен всеми этими странными плодами и странными цветами, которые я видел, но позже я начал понимать их значение.

Однако сейчас я рассказываю вам о своем фруктовом ужине в далеком будущем. Как только мой аппетит немного поутих, я решил предпринять решительную попытку выучить речь моих новых сотрудников. Очевидно, это было следующее, что предстояло сделать. Фрукты показались мне удобным предметом для начала, и, подняв один из них, я начал серию вопросительных звуков и жестов. У меня возникли значительные трудности с передачей смысла сказанного. Сначала мои усилия наталкивались на удивленные взгляды или неумолчный смех, но вскоре светловолосое маленькое создание, казалось, уловило мое намерение и повторило чье-то имя. Им приходилось долго болтать и объяснять друг другу суть дела, и мои первые попытки произнести изящные звуки их языка вызвали огромное веселье. Однако я чувствовал себя школьным учителем среди детей и настаивал, и вскоре в моем распоряжении было по меньшей мере двадцать существительных; а затем я добрался до указательных местоимений и даже глагола ‘есть’. Но это была медленная работа, и маленькие люди вскоре устали и захотели уйти от моих расспросов, поэтому я решил, скорее по необходимости, позволить им давать свои уроки небольшими дозами, когда они почувствуют желание. И вскоре я обнаружил, что это были очень маленькие дозы, потому что я никогда не встречал людей более ленивых или более легко утомляющихся.

“Странная вещь, которую я вскоре обнаружил в моих маленьких хозяевах, заключалась в отсутствии у них интереса. Они подбегали ко мне с радостными криками изумления, как дети, но, как дети, вскоре переставали разглядывать меня и уходили за какой-нибудь другой игрушкой. Когда ужин и мои начинания с разговорами закончились, я впервые заметил, что почти все, кто окружал меня поначалу, ушли. Странно также, как быстро я перестал обращать внимание на этих маленьких людей. Я снова вышел через портал в залитый солнцем мир, как только утолил свой голод. Я постоянно встречал новых людей будущего, которые следовали за мной на некотором расстоянии, болтали и смеялись надо мной и, дружелюбно улыбнувшись и жестикулируя, снова предоставляли меня самой себе.

Когда я вышел из большого зала, в мире царила вечерняя тишина, и сцена была освещена теплым сиянием заходящего солнца. Поначалу все было очень запутанно. Все так сильно отличалось от мира, который я знал, — даже цветы. Большое здание, которое я покинул, располагалось на склоне широкой речной долины, но Темза сместилась примерно на милю от своего нынешнего положения. Я решил взобраться на вершину холма, примерно в полутора милях от нас, откуда я мог бы получить более широкий обзор нашей планеты в восемьсот две тысячи семьсот первом году нашей эры, поскольку именно эту дату, должен пояснить, зафиксировали маленькие циферблаты моего устройства.

Пока я шел, я следил за каждым впечатлением, которое могло бы помочь объяснить состояние разрушительного великолепия, в котором я застал мир, — ибо он был разрушительным. Немного выше по склону, например, была огромная груда гранита, скрепленная массивами алюминия, обширный лабиринт отвесных стен и покореженных куч, среди которых росли густые заросли очень красивых растений, похожих на пагоды, — возможно, крапивы, — но листья ее были чудесно окрашены в коричневый цвет и не могли жалить. Очевидно, это были заброшенные остатки какого-то огромного сооружения, с какой целью построенного, я не мог определить. Именно здесь мне было суждено, позднее, пережить очень странный опыт — первый намек на еще более странное открытие, — но об этом я расскажу в надлежащем месте.

“Оглядевшись с внезапной мыслью с террасы, на которой я некоторое время отдыхал, я понял, что маленьких домиков нигде не видно. Очевидно, единственный дом, а возможно, и все домочадцы, исчезли. Тут и там среди зелени виднелись здания, похожие на дворцы, но дома и коттеджи, которые составляют такие характерные черты нашего английского пейзажа, исчезли.

“Коммунизм", - сказал я себе.

И вслед за этим пришла другая мысль. Я посмотрел на полдюжины маленьких фигурок, которые следовали за мной. Затем, в мгновение ока, я заметил, что у всех у них одинаковая форма костюма, одинаковое мягкое безволосое лицо и одинаковая девичья округлость конечностей. Возможно, может показаться странным, что я не замечал этого раньше. Но все было так странно. Теперь я увидел этот факт достаточно ясно. В костюме и во всех различиях в фактуре и осанке, которые сейчас отличают полы друг от друга, эти люди будущего были похожи. И дети казались мне всего лишь миниатюрами своих родителей. Тогда я пришел к выводу, что дети того времени были чрезвычайно развиты не по годам, по крайней мере физически, и впоследствии нашел исчерпывающее подтверждение своему мнению.

“Видя легкость и безопасность, в которых жили эти люди, я почувствовал, что это близкое сходство полов было, в конце концов, тем, чего следовало ожидать; ибо сила мужчины и мягкость женщины, институт семьи и дифференциация занятий - это просто воинствующие потребности эпохи физической силы; там, где население сбалансировано и обильно, частое деторождение становится злом, а не благословением для государства; там, где насилие случается редко и потомство обеспечено, меньше необходимости — на самом деле, нет необходимости — в эффективной семье, а специализация - в том, что касается детей. различия полов в отношении потребностей их детей исчезают. Мы видим некоторые зачатки этого даже в наше время, и в этом будущем веке это было завершено. Я должен напомнить вам, что это было моим предположением в то время. Позже я должен был оценить, насколько это не соответствовало реальности.

“Пока я размышлял об этих вещах, мое внимание привлекло симпатичное маленькое сооружение, похожее на колодец под куполом. Мимолетно я подумал о странности того, что Уэллс все еще существует, а затем возобновил нить своих размышлений. Ближе к вершине холма не было больших зданий, и поскольку мои способности к ходьбе, очевидно, были чудесными, вскоре я впервые остался один. Со странным чувством свободы и приключения я устремился к вершине.

Там я нашел сиденье из какого-то незнакомого мне желтого металла, местами изъеденное чем-то вроде розоватой ржавчины и наполовину заросшее мягким мхом, подлокотники отлиты и подшиты в виде голов грифонов. Я сел на него и окинул взглядом широкую панораму нашего старого мира в лучах заката того долгого дня. Это был самый приятный и прекрасный вид, который я когда-либо видел. Солнце уже скрылось за горизонтом, и запад пылал золотом, тронутый несколькими горизонтальными полосами пурпурного и малинового цветов. Внизу расстилалась долина Темзы, в которой река лежала, как полоса полированной стали. Я уже говорил о великолепных дворцах, разбросанных среди пестрой зелени, некоторые из которых лежали в руинах, а некоторые все еще были заселены. То тут, то там высились белые или серебристые фигуры в пустынном саду земли, то тут, то там проступала резкая вертикальная линия какого-нибудь купола или обелиска. Не было ни изгородей, ни признаков собственности, ни признаков сельского хозяйства; вся земля превратилась в сад.

Итак, наблюдая, я начал накладывать свою интерпретацию на то, что я видел, и по мере того, как это складывалось для меня в тот вечер, моя интерпретация была примерно такой. (Впоследствии я обнаружил, что узнал лишь полуправду - или лишь проблеск одной грани правды.)

“Мне показалось, что я случайно наткнулся на человечество на закате. Красноватый закат заставил меня задуматься о закате человечества. Впервые я начал осознавать странные последствия социальных усилий, в которые мы в настоящее время вовлечены. И все же, если подумать, это достаточно логичное следствие. Сила - это результат потребности; безопасность ставит во главу угла слабость. Работа по улучшению условий жизни — истинный цивилизующий процесс, делающий жизнь все более и более безопасной, — неуклонно приближалась к кульминации. Один триумф объединенного человечества над Природой следовал за другим. То, что сейчас является всего лишь мечтой, превратилось в проекты, намеренно воплощенные в жизнь и продвигаемые вперед. И вот что я увидел - это урожай!

“В конце концов, санитария и сельское хозяйство наших дней все еще находятся на зачаточной стадии. Наука нашего времени атаковала лишь небольшой отдел в области болезней человека, но, несмотря на это, она очень неуклонно и настойчиво расширяет свою деятельность. Наше сельское хозяйство и садоводство уничтожают сорняки буквально тут и там и выращивают, возможно, около десятка полезных растений, оставляя большему количеству людей самим бороться за баланс, как они могут. Мы улучшаем наши любимые растения и животных — и как же их мало — постепенно, путем селекции; то новый и лучший персик, то виноград без косточек, то более сладкий и крупный цветок, то более удобную породу крупного рогатого скота. Мы совершенствуем их постепенно, потому что наши идеалы расплывчаты и условны, а наши знания очень ограничены; потому что Природа тоже робка и медлительна в наших неуклюжих руках. Когда-нибудь все это будет организовано лучше, и даже еще лучше. Это дрейф течения, несмотря на водовороты. Весь мир станет разумным, образованным и сотрудничающим; события будут двигаться все быстрее и быстрее к подчинению Природы. В конце концов, мудро и тщательно мы скорректируем баланс животной и растительной жизни в соответствии с нашими человеческими потребностями.

“ Я говорю, что эта регулировка, должно быть, была произведена, и выполнена хорошо; действительно, произведена за все Время, за тот промежуток Времени, через который перескочила моя машина. В воздухе не было мошек, на земле - сорняков или грибков; повсюду были фрукты и сладкие и восхитительные цветы; блестящие бабочки порхали туда-сюда. Идеал профилактической медицины был достигнут. Болезни были искоренены. За все время моего пребывания я не видел никаких признаков каких-либо заразных заболеваний. И позже мне придется сказать вам, что даже процессы гниения были глубоко затронуты этими изменениями.

Были достигнуты и социальные победы. Я видел человечество, размещенное в великолепных убежищах, великолепно одетое, и пока что я не застал его занятым тяжелым трудом. Не было никаких признаков борьбы, ни социальной, ни экономической. Магазин, реклама, уличное движение, вся та коммерция, которая составляет основу нашего мира, исчезла. В тот золотой вечер было естественно, что я ухватился за идею социального рая. Я предположил, что проблема увеличения численности населения была решена, и население перестало увеличиваться.

Но с этим изменением условий неизбежно наступает адаптация к изменениям. Что, если биологическая наука не представляет собой массу ошибок, является причиной человеческого интеллекта и энергии? Трудности и свобода: условия, при которых активные, сильные и хитроумные выживают, а более слабые оказываются в безвыходном положении; условия, при которых большое значение придается лояльному союзу способных людей, самоограничению, терпению и решительности. И институт семьи, и возникающие в нем эмоции, жестокая ревность, нежность к потомству, родительская самоотдача - все это находило свое оправдание и поддержку в надвигающихся опасностях, подстерегающих молодежь. Итак,, где же эти неминуемые опасности? Возникает чувство, и оно будет расти, против супружеской ревности, против жестокого материнства, против страсти всех видов; ненужных вещей сейчас и вещей, которые доставляют нам дискомфорт, пережитков дикости, диссонансов в утонченной и приятной жизни.

“Я подумал о физической слабости людей, недостатке у них интеллекта и об этих огромных руинах, и это укрепило мою веру в совершенное покорение Природы. Ибо после битвы наступает затишье. Человечество было сильным, энергичным и умным и использовало всю свою богатую жизненную силу, чтобы изменить условия, в которых оно жило. И вот наступила реакция изменившихся условий.

“В новых условиях совершенного комфорта и безопасности та неугомонная энергия, которая для нас является силой, станет слабостью. Даже в наше время определенные тенденции и желания, некогда необходимые для выживания, являются постоянным источником неудач. Физическая храбрость и любовь к битве, например, не очень помогают — возможно, даже мешают — цивилизованному человеку. А в состоянии физического равновесия и безопасности власть, как интеллектуальная, так и физическая, была бы неуместна. В течение бесчисленных лет я полагал, что не было никакой опасности войны или насилия в одиночку, никакой опасности от диких зверей, никаких изнуряющих болезней, требующих крепкого телосложения, никакой необходимости в тяжелом труде. Для такой жизни те, кого мы должны были бы назвать слабыми, так же хорошо подготовлены, как и сильные, и на самом деле больше не являются слабыми. Они действительно лучше оснащены, потому что сильные были бы обеспокоены энергией, для которой не было выхода. Без сомнения, изысканная красота зданий, которые я видел, была результатом последних всплесков ныне бесцельной энергии человечества, прежде чем оно пришло к совершенной гармонии с условиями, в которых оно жило, — расцвет того триумфа, который положил начало последнему великому миру. Такова всегда была судьба энергии в безопасности; она уходит в искусство и эротизм, а затем приходят истома и упадок.

“Даже этот художественный импульс в конце концов угас — почти угас за то Время, что я видел. Украшать себя цветами, танцевать, петь при солнечном свете: так много осталось от художественного духа, и не более. Даже это в конце концов превратилось в удовлетворенное бездействие. Мы остро держимся за точильный камень боли и необходимости, и мне показалось, что наконец-то этот ненавистный точильный камень сломан!

“Стоя там в сгущающейся темноте, я думал, что с помощью этого простого объяснения я разгадал мировую проблему — разгадал весь секрет этих восхитительных людей. Возможно, меры, которые они придумали для увеличения численности населения, оказались слишком успешными, и их численность скорее уменьшилась, чем осталась на прежнем уровне. Это объясняет заброшенные руины. Моим объяснением было очень простое и достаточно правдоподобное — как и большинство ошибочных теорий!”

OceanofPDF.com

Глава V

__________

Апока я стоял там, размышляя об этом слишком совершенном триумфе человека, полная луна, желтая и выпуклая, взошла из перелива серебристого света на северо-востоке. Яркие маленькие фигурки внизу перестали двигаться, мимо бесшумно пролетела сова, и я поежился от ночного холода. Я решил спуститься и найти, где бы я мог переночевать.

“ Я искал знакомое мне здание. Затем мой взгляд переместился на фигуру Белого Сфинкса на бронзовом пьедестале, которая становилась все отчетливее по мере того, как свет восходящей луны становился ярче. На ее фоне я мог разглядеть серебристую березу. Там были заросли рододендронов, черные в бледном свете, и маленькая лужайка. Я снова посмотрел на лужайку. Странное сомнение охладило мое самодовольство. “Нет, - твердо сказал я себе, - это была не лужайка”.

Но это была лужайка. Потому что белое, покрытое проказой лицо сфинкса было обращено к ней. Можете ли вы представить, что я почувствовал, когда это убеждение дошло до меня? Но ты не можешь. Машина времени исчезла!

“Сразу же, как удар плетью по лицу, пришла мысль о том, что я могу потерять свой возраст, остаться беспомощным в этом странном новом мире. Одна мысль об этом была настоящим физическим ощущением. Я почувствовал, как что-то сдавило мне горло и остановило дыхание. В следующее мгновение меня охватил безумный страх, и я побежал огромными скачущими шагами вниз по склону. Однажды я упал ничком и порезал лицо; я не терял времени, останавливая кровотечение, а вскочил и побежал дальше, и теплая струйка потекла по моей щеке и подбородку. Все время, пока я бежал, я говорил себе: ‘Они немного передвинули его, затолкали под кусты с дороги’. Тем не менее, я бежал изо всех сил. Все это время, с уверенностью, которая иногда приходит с чрезмерным страхом, я знал, что такая уверенность была глупостью, инстинктивно понимал, что аппарат убран вне пределов моей досягаемости. У меня перехватило дыхание от боли. Полагаю, я покрыл все расстояние от гребня холма до маленькой лужайки, примерно две мили, за десять минут. И я не молодой человек. На бегу я громко проклинал свою самоуверенную глупость, когда бросил машину, потратив при этом много сил. Я громко закричал, но никто не отозвался. Казалось, ни одно живое существо не шевелилось в этом залитом лунным светом мире.

Когда я добрался до лужайки, мои худшие опасения оправдались. От существа не было видно и следа. Я почувствовал слабость и холод, когда увидел пустое пространство среди черных зарослей кустарника. Я яростно обежал вокруг него, как будто эта штука могла быть спрятана в углу, а затем резко остановился, схватившись руками за волосы. Надо мной возвышался сфинкс на бронзовом пьедестале, белый, сияющий, словно прокаженный, в свете восходящей луны. Казалось, он улыбнулся, насмехаясь над моим смятением.

Я мог бы утешить себя, представив, что маленькие люди поместили механизм в какое-нибудь убежище для меня, если бы не был уверен в их физической и интеллектуальной недостаточности. Вот что меня встревожило: ощущение какой-то доселе неожиданной силы, благодаря вмешательству которой исчезло мое изобретение. И все же в одном я был уверен: если только какая-то другая эпоха не создала его точную копию, машина не могла переместиться во времени. Крепление рычагов — я покажу вам метод позже — предотвратило любое вмешательство в него таким образом, когда они были сняты. Он перемещался и был спрятан только в пространстве. Но тогда где же это могло быть?

“Я думаю, у меня, должно быть, было какое-то безумие. Я помню, как яростно бегал взад и вперед среди залитых лунным светом кустов вокруг сфинкса и вспугнул какое-то белое животное, которое в тусклом свете я принял за маленького оленя. Я также помню, как поздно той ночью колотил по кустам сжатым кулаком до тех пор, пока костяшки моих пальцев не были порезаны и не начали кровоточить от сломанных веток. Затем, рыдая и беснуясь от душевных мук, я спустился в огромное каменное здание. В большом зале было темно, тихо и безлюдно. Я поскользнулся на неровном полу и упал на один из малахитовых столов, чуть не сломав голень. Я зажег спичку и прошел мимо пыльных занавесок, о которых я вам уже рассказывал.

Там я нашел второй большой зал, заваленный подушками, на которых, возможно, спало около десятка маленьких людей. Я не сомневаюсь, что мое второе появление показалось им достаточно странным, поскольку я внезапно возник из тихой темноты с нечленораздельными звуками, треском и чирканьем спички. Потому что они забыли о спичках. ‘Где моя Машина времени?’ Я начал реветь, как рассерженный ребенок, хватая их за руки и встряхивая. Должно быть, им это показалось очень странным. Некоторые смеялись, большинство из них выглядели сильно напуганными. Когда я увидел их, стоящих вокруг меня, мне пришло в голову, что я совершаю настолько глупый поступок, насколько это возможно для меня в данных обстоятельствах, пытаясь возродить ощущение страха. Ибо, исходя из их поведения при дневном свете, я подумал, что о страхе нужно забыть.

Внезапно я бросил спичку и, сбив с ног одного из людей, стоявших у меня на пути, снова, спотыкаясь, пересек большую столовую и вышел под лунный свет. Я слышал крики ужаса и их маленькие ножки, бегущие и спотыкающиеся туда-сюда. Я не помню, что я делал, пока луна ползла по небу. Полагаю, меня свела с ума неожиданная природа моей потери. Я чувствовал себя безнадежно отрезанным от себе подобных — странное животное в незнакомом мире. Должно быть, я метался взад и вперед, крича и взывая к Богу и Судьбе. У меня сохранились воспоминания об ужасной усталости, когда прошла долгая ночь отчаяния; о том, как я искал то одно, то другое невозможное место; о том, как ощупью бродил среди залитых лунным светом руин и прикасался к странным существам в черных тенях; наконец, о том, как я лежал на земле рядом со сфинксом и рыдал от абсолютного отчаяния. У меня не осталось ничего, кроме страданий. Потом я заснул, а когда снова проснулся, был уже полный день, и пара воробьев прыгала вокруг меня по траве на расстоянии вытянутой руки.

Я сел, наслаждаясь свежестью утра, пытаясь вспомнить, как я сюда попал и почему у меня возникло такое глубокое чувство покинутости и отчаяния. Затем в моей голове все прояснилось. При ясном, разумном дневном свете я смог честно взглянуть обстоятельствам в лицо. Я увидел дикую глупость своего безумия за ночь и смог рассуждать сам с собой. ‘Предположим худшее?’ Сказал я. ‘Предположим, что машина полностью потеряна — возможно, уничтожена? Мне надлежит быть спокойным и терпеливым, изучить обычаи людей, получить четкое представление о способе моей потери и способах добывания материалов и инструментов; так что в конце концов, возможно, я смогу сделать еще один. ’ Возможно, это была бы моя единственная надежда, но лучше, чем отчаяние. И, в конце концов, это был прекрасный и любопытный мир.

“ Но, вероятно, машину просто забрали. И все же я должен быть спокоен и терпелив, найти ее тайник и вернуть силой или хитростью. С этими словами я с трудом поднялся на ноги и огляделся, соображая, где бы мне помыться. Я чувствовал себя усталым, окоченевшим и перепачканным с дороги. Утренняя свежесть пробудила во мне желание такой же свежести. Я исчерпал свои эмоции. Действительно, занимаясь своими делами, я поймал себя на том, что удивляюсь своему сильному волнению за ночь. Я тщательно обследовал землю вокруг маленькой лужайки. Я потратил некоторое время на бесполезные расспросы, которые, насколько мог, передавал тем маленьким людям, которые проходили мимо. Все они не понимали моих жестов; некоторые были просто невозмутимы, некоторые думали, что это шутка, и смеялись надо мной. У меня была самая трудная задача в мире - держать руки подальше от их милых смеющихся лиц. Это был глупый порыв, но дьявол, порожденный страхом и слепым гневом, был плохо обуздан и все еще стремился воспользоваться моим замешательством. Территория давала лучший совет. Я обнаружил рваную канавку в нем, примерно на полпути между пьедесталом сфинкса и следами моих ног, там, где по прибытии я боролся с перевернутой машиной. Были и другие признаки переноса, со странными узкими следами, похожими на те, которые, как я мог себе представить, оставил ленивец. Это привлекло мое более пристальное внимание к пьедесталу. Он был, как я, кажется, уже говорил, из бронзы. Это был не простой блок, а богато украшенный панелями в глубоких рамах с обеих сторон. Я подошел и постучал по ним. Пьедестал был полым. Внимательно осмотрев панели, я обнаружил, что они не соединяются с рамами. Не было ни ручек, ни замочных скважин, но, возможно, панели, если это были двери, как я предположил, открывались изнутри. Одна вещь была мне достаточно ясна. Не потребовалось особых умственных усилий, чтобы сделать вывод, что моя Машина Времени находится внутри этого пьедестала. Но как она туда попала, было другой проблемой.

“Я увидел головы двух одетых в оранжевое людей, которые шли ко мне из кустов и под какими-то цветущими яблонями. Я с улыбкой повернулся к ним и поманил их к себе. Они подошли, и тогда, указав на бронзовый пьедестал, я попытался выразить свое желание открыть его. Но при первом моем жесте в этом направлении они повели себя очень странно. Я не знаю, как передать вам выражение их лиц. Предположим, вы сделали бы крайне неприличный жест по отношению к деликатно настроенной женщине — именно так она бы выглядела. Они ушли, как будто получили последнее возможное оскорбление. Следующим я попробовал симпатичного маленького парня в белом, с точно таким же результатом. Почему-то его поведение заставило меня устыдиться самого себя. Но, как вы знаете, мне нужна была Машина Времени, и я попробовал ее еще раз. Когда он отключился, как и остальные, мое самообладание взяло верх. В три шага я догнал его, схватил за отвороченную часть одежды вокруг шеи и потащил к сфинксу. Потом я увидела ужас и отвращение на его лице и внезапно отпустила его.

“ Но я еще не был побежден. Я ударил кулаком по бронзовым панелям. Мне показалось, что я услышал, как внутри что—то шевельнулось - точнее, мне показалось, что я услышал звук, похожий на смешок, — но, должно быть, я ошибся. Потом я достал из реки большой камешек, подошел и бил молотком до тех пор, пока не расплющил спираль в украшениях, и зелень не осыпалась порошкообразными хлопьями. Хрупкие маленькие люди, должно быть, слышали, как я стучал во время порывистых порывов ветра на расстоянии мили с обеих сторон, но из этого ничего не вышло. Я увидел их толпу на склонах, они украдкой поглядывали на меня. Наконец, разгоряченный и уставший, я сел, чтобы понаблюдать за этим местом. Но я был слишком встревожен, чтобы долго наблюдать; я слишком западный человек для долгого бдения. Я мог бы работать над проблемой годами, но бездействовать двадцать четыре часа - это совсем другое дело.

Через некоторое время я встал и снова начал бесцельно брести сквозь кусты к холму. ‘Терпение’, - сказал я себе. ‘ Если ты хочешь снова заполучить свою машину, ты должен оставить этого сфинкса в покое. Если они хотят отобрать вашу машину, то мало толку от того, что вы разрушаете их бронзовые панели, а если они этого не сделают, вы получите ее обратно, как только сможете попросить об этом. Сидеть среди всех этих неизвестных вещей перед такой головоломкой безнадежно. На этом пути лежит мономания. Повернись лицом к этому миру. Изучайте его пути, наблюдайте за ним, будьте осторожны со слишком поспешными догадками о его значении. В конце концов, вы найдете ключи ко всему этому.’ Затем внезапно мне в голову пришел юмор ситуации: мысль о годах, которые я потратил на учебу и тяжкий труд, чтобы попасть в будущую эпоху, и теперь моя страсть к беспокойству о том, чтобы выбраться из нее. Я сам устроил себе самую сложную и безнадежную ловушку, которую когда-либо придумывал человек. Хотя это было за мой собственный счет, я ничего не мог с собой поделать. Я громко рассмеялся.

“Проходя по большому дворцу, мне казалось, что маленькие люди избегают меня. Возможно, это была моя фантазия, а возможно, это было как-то связано с тем, что я колотил в бронзовые ворота. И все же я был достаточно уверен в том, что избежу этого. Однако я был осторожен, не проявлял никакого беспокойства и воздерживался от какого-либо преследования их, и в течение дня или двух все вернулось на круги своя. Я добился, насколько мог, прогресса в языке, и вдобавок я продвигал свои исследования то здесь, то там. Либо я упустил какой-то тонкий момент, либо их язык был чрезмерно простым — почти исключительно состоящим из конкретных существительных и глаголов. Казалось, было мало абстрактных терминов, если они вообще были, или мало использовался образный язык. Их предложения обычно были простыми и состояли из двух слов, и я не смог передать или понять ничего, кроме простейших предложений. Я решил отложить мысли о моей Машине Времени и тайне бронзовых дверей под сфинксом как можно дальше в уголок памяти, пока мои растущие знания не приведут меня к ним естественным путем. И все же определенное чувство, как вы можете понять, удерживало меня в нескольких милях от места моего прибытия.

“Насколько я мог судить, весь мир демонстрировал такое же буйное богатство, как долина Темзы. С каждого холма, на который я взбирался, я видел одно и то же изобилие великолепных зданий, бесконечно разнообразных по материалу и стилю, те же густые заросли вечнозеленых растений, те же усыпанные цветами деревья и древовидные папоротники. Тут и там вода отливала серебром, а за ней земля поднималась голубыми волнистыми холмами и так сливалась с безмятежностью неба. Странной особенностью, которая вскоре привлекла мое внимание, было наличие определенных круглых колодцев, несколько из которых, как мне показалось, были очень большой глубины. Один из них находился у тропинки, ведущей на холм, по которой я шел во время своей первой прогулки. Как и другие, он был отделан бронзой, причудливой работы и защищен от дождя небольшим куполом. Сидя на берегу этих колодцев и вглядываясь вниз, в сгустившуюся темноту, я не мог разглядеть ни отблеска воды, ни какого-либо отражения от зажженной спички. Но во всех них я слышал определенный звук: тук-тук—тук, похожий на стук какого-то большого двигателя; и по тому, как вспыхнули мои спички, я обнаружил, что в шахты поступает постоянный поток воздуха. Далее, я бросил клочок бумаги в горло одному из них, и вместо того, чтобы медленно опуститься вниз, он тут же быстро исчез из виду.

Спустя некоторое время я также пришел к выводу, что эти колодцы связаны с высокими башнями, стоящими тут и там на склонах; потому что над ними в воздухе часто было такое же мерцание, какое можно увидеть в жаркий день над выжженным солнцем пляжем. Собрав все воедино, я пришел к убедительному предположению о разветвленной системе подземной вентиляции, истинное значение которой было трудно себе представить. Сначала я был склонен связать это с санитарным устройством этих людей. Это был очевидный вывод, но он был абсолютно неправильным.

И здесь я должен признать, что за время моего пребывания в этом реальном будущем я очень мало узнал о водосточных трубах, звонках, способах передвижения и тому подобных удобствах. В некоторых из этих видений утопий и грядущих времен, которые я читал, содержится огромное количество подробностей о строительстве, социальных механизмах и так далее. Но хотя такие детали достаточно легко получить, когда весь мир заключен в чьем-то воображении, они совершенно недоступны настоящему путешественнику среди таких реальностей, какие я обнаружил здесь. Представьте себе историю о Лондоне, которую негр, только что прибывший из Центральной Африки, рассказал бы своему племени! Что он мог знать о железнодорожных компаниях, об общественных движениях, о телефонных и телеграфных проводах, о компании по доставке посылок, почтовых переводах и тому подобном? И все же мы, по крайней мере, должны быть достаточно готовы объяснить ему эти вещи! И даже из того, что он знал, как много он мог заставить своего неопытного друга понять или поверить? Тогда подумайте, как узка пропасть между неграми и белыми людьми нашего времени и как велик промежуток между мной и этими людьми Золотого века! Я ощущал многое из того, что было невидимо и что способствовало моему комфорту; но, за исключением общего впечатления автоматической организации, боюсь, я могу донести до вашего сознания очень мало различий.

“Что касается захоронений, например, я не увидел ни признаков крематориев, ни чего-либо, напоминающего могилы. Но мне пришло в голову, что, возможно, где-то за пределами досягаемости моих исследований могут быть кладбища (или крематории). Это, опять же, был вопрос, который я намеренно задал себе, и мое любопытство поначалу было полностью подавлено. Это озадачило меня, и я был вынужден сделать еще одно замечание, которое озадачило меня еще больше: среди этих людей не было ни одного пожилого и немощного.

“Я должен признаться, что мое удовлетворение моими первыми теориями автоматической цивилизации и загнивающего человечества длилось недолго. И все же я не мог придумать ничего другого. Позвольте мне изложить свои трудности. Несколько больших дворцов, которые я исследовал, были просто жилыми помещениями, большими столовыми и спальными комнатами. Я не смог найти ни машин, ни каких-либо приспособлений. И все же эти люди были одеты в приятные ткани, которые, должно быть, временами нуждались в обновлении, а их сандалии, хотя и без украшений, представляли собой довольно сложные образцы металлоконструкций. Каким-то образом такие вещи должны быть изготовлены. И маленький народец не проявлял никаких признаков творческой склонности. Среди них не было ни магазинов, ни мастерских, ни каких-либо признаков импорта. Они проводили все свое время в нежных играх, в купании в реке, в полушутливых занятиях любовью, в поедании фруктов и сне. Я не мог видеть, как все продолжалось.

Затем, снова о Машине времени: что-то, я не знал, что, поместило ее в полый пьедестал Белого Сфинкса. Почему? Хоть убей, я не мог себе этого представить. И эти безводные колодцы тоже, эти мерцающие столбы. Я чувствовал, что мне не хватает подсказки. Я чувствовал — как бы это сказать? Предположим, вы нашли надпись, содержащую предложения здесь и там на превосходном простом английском языке, и вставленные в нее другие, составленные из слов, даже букв, абсолютно неизвестных вам? Что ж, на третий день моего визита вот каким предстал передо мной мир Восемьсот Двух тысяч Семьсот Первого года!

“ В тот день у меня тоже появился друг — в некотором роде. Случилось так, что, когда я наблюдал за маленькими человечками, купающимися на мелководье, одного из них схватили судороги, и его начало уносить вниз по течению. Основное течение было довольно быстрым, но не слишком сильным даже для опытного пловца. Таким образом, вы получите представление о странном недостатке этих существ, если я скажу вам, что никто не сделал ни малейшей попытки спасти слабо плачущее маленькое существо, которое тонуло у них на глазах. Когда я понял это, я поспешно сбросил с себя одежду и, зайдя в воду пониже, поймал бедняжку и благополучно вытащил ее на сушу. Легкое растирание конечностей вскоре привело ее в чувство, и я с удовлетворением убедился, что с ней все в порядке, прежде чем покинуть ее. Я так низко ценил ее, что не ожидал от нее никакой благодарности. В этом, однако, я ошибался.

“Это произошло утром. Днем я встретил свою маленькую женщину, как мне кажется, это было, когда возвращался в свой центр после исследования, и она встретила меня восторженными криками и подарила мне большую гирлянду цветов — очевидно, сделанную для меня и только для меня. Эта вещь поразила мое воображение. Вполне возможно, я чувствовал себя опустошенным. Во всяком случае, я сделал все возможное, чтобы показать свою признательность за подарок. Вскоре мы сидели вместе в маленькой каменной беседке, увлеченные беседой, в основном улыбками. Дружелюбие этого существа подействовало на меня точно так же, как могло бы подействовать на ребенка. Мы передали друг другу цветы, и она поцеловала мои руки. Я сделал то же самое с ее. Потом я попробовал заговорить и обнаружил, что ее зовут Уина, что, хотя я и не знаю, что это означало, почему-то показалось мне достаточно подходящим. Это было началом странной дружбы, которая длилась неделю и закончилась — вот что я вам скажу!

“Она была точь-в-точь как ребенок. Она хотела всегда быть со мной. Она старалась повсюду следовать за мной, и во время моего следующего путешествия мне захотелось утомить ее и, наконец, оставить измученной и довольно жалобно зовущей меня вслед. Но с проблемами мира нужно было справляться. Я пришел в будущее не для того, сказал я себе, чтобы заниматься миниатюрным флиртом. И все же ее горе, когда я покинул ее, было очень велико, ее упреки при расставании иногда были неистовыми, и я думаю, что в целом ее преданность доставляла мне столько же хлопот, сколько и утешения. Тем не менее, она каким-то образом служила мне большим утешением. Я думал, что это была просто детская привязанность, которая заставляла ее цепляться за меня. Пока не стало слишком поздно, я не понимал, что причинил ей, когда оставил ее. И пока не стало слишком поздно, я не понимал, кем она была для меня. Ибо, просто делая вид, что любит меня, и показывая своим слабым, тщетным образом, что я ей небезразличен, это маленькое кукольное создание вскоре придало моему возвращению в окрестности Белого Сфинкса почти ощущение возвращения домой; и я высматривал ее крошечную бело-золотую фигурку, как только переваливал через холм.

“ Именно от нее я тоже узнал, что страх еще не покинул мир. Она была достаточно бесстрашна при дневном свете и испытывала странное доверие ко мне; однажды, в какой-то глупый момент, я состроил ей угрожающие гримасы, а она просто рассмеялась над ними. Но она боялась темноты, страшилась теней, страшилась черных вещей. Темнота для нее была единственной ужасной вещью. Это была необычайно страстная эмоция, и она заставила меня задуматься и понаблюдать. Тогда я обнаружил, среди прочего, что эти маленькие люди собирались в больших домах после наступления темноты и толпами ложились спать. Войти в них без света означало вызвать у них смятение от дурных предчувствий. Я никогда не находил никого на улице или спящего в одиночестве за дверью после наступления темноты. И все же я все еще был таким болваном, что пропустил урок этого страха, и, несмотря на страдания Уины, настоял на том, чтобы спать подальше от этих дремлющих толп.

Это сильно обеспокоило ее, но в конце концов ее странная привязанность ко мне восторжествовала, и в течение пяти ночей нашего знакомства, включая последнюю из всех, она спала, положив голову мне на плечо. Но моя история ускользает от меня, когда я говорю о ней. Должно быть, в ночь перед ее спасением меня разбудили на рассвете. Я был неспокоен, мне снился очень неприятный сон, что я утонул и что морские анемоны ощупывают мое лицо своими мягкими щупальцами. Я вздрогнул и проснулся со странным ощущением, что какое-то серое животное только что выскочило из комнаты. Я попытался снова заснуть, но чувствовал себя беспокойно и неуютно. Это был тот тусклый серый час, когда вещи только выползают из темноты, когда все бесцветно и четко очерчено, и в то же время нереально. Я встал, спустился в большой зал и вышел на каменные плиты перед дворцом. Я думал, что превращу необходимость в добродетель и увижу восход солнца.

“Луна садилась, и умирающий лунный свет и первая бледность зари смешивались в жутком полумраке. Кусты были чернильно-черными, земля - мрачно-серой, небо бесцветным и безрадостным. А на холме мне показалось, что я вижу призраков. Там несколько раз, осматривая склон, я видел белые фигуры. Дважды мне показалось, что я вижу одинокое белое обезьяноподобное существо, довольно быстро бегущее вверх по холму, а однажды возле руин я увидел их вереницу, несущую какое-то темное тело. Они двигались поспешно. Я не видел, что с ними стало. Казалось, они исчезли в кустах. Рассвет был еще неясным, вы должны понимать. Я испытывал то холодное, неуверенное чувство раннего утра, которое, возможно, вам знакомо. Я сомневался в своих глазах.

Когда небо на востоке стало светлее, загорелся дневной свет и его яркие краски снова вернулись в мир, я внимательно осмотрел открывшийся вид. Но я не видел и следа своих белых фигур. Они были просто порождениями полумрака. ‘ Должно быть, это были призраки, - сказал я. - Интересно, откуда они взялись? Ибо странная идея Гранта Аллена пришла мне в голову и позабавила меня. Если каждое поколение будет умирать и оставлять после себя призраков, утверждал он, мир в конце концов будет перенаселен ими. Согласно этой теории, их должно было стать неисчислимое количество примерно через восемьсот тысяч лет, и неудивительно, что они увидели сразу четырех. Но шутка меня не удовлетворила, и я думал об этих цифрах все утро, пока спасение Уины не вытеснило их из моей головы. Каким-то неопределенным образом они ассоциировались у меня с белым животным, которого я вспугнул в своих первых страстных поисках Машины времени. Но Уина была приятной заменой. И все же вскоре им было суждено гораздо более смертоносно завладеть моим разумом.

“Кажется, я уже говорил, насколько жарче нашей была погода в тот Золотой век. Я не могу объяснить это. Возможно, солнце было горячее, или земля была ближе к солнцу. Обычно предполагается, что солнце будет продолжать неуклонно остывать в будущем. Но люди, незнакомые с такими предположениями, как у младшего Дарвина, забывают, что планеты в конечном счете одна за другой должны вернуться в исходное тело. Когда произойдут эти катастрофы, солнце вспыхнет с новой энергией; и вполне возможно, что какая-то внутренняя планета постигла та же участь. Какова бы ни была причина, факт остается фактом: солнце было намного горячее, чем мы это знаем.

“Итак, одним очень жарким утром — моим четвертым, я думаю, — когда я искал укрытия от жары и слепящего света в колоссальных руинах рядом с большим домом, где я спал и ел, произошла странная вещь: пробираясь среди этих нагромождений каменной кладки, я нашел узкую галерею, конец и боковые окна которой были завалены обвалившимися каменными глыбами. По контрасту с сиянием снаружи, сначала оно показалось мне непроницаемо темным. Я вошел в него ощупью, потому что при переходе от света к темноте передо мной поплыли цветные пятна. Внезапно я остановился, как завороженный. Пара глаз, светящихся отражением от дневного света снаружи, наблюдала за мной из темноты.

Старый инстинктивный страх перед дикими зверями охватил меня. Я сжал руки и пристально посмотрел в горящие глаза. Я боялся обернуться. Затем мне в голову пришла мысль об абсолютной безопасности, в которой, казалось, жило человечество. И тогда я вспомнил тот странный ужас темноты. В какой-то степени преодолев свой страх, я сделал шаг вперед и заговорил. Я признаю, что мой голос был резким и плохо контролируемым. Я протянул руку и коснулся чего-то мягкого. Тут же глаза метнулись в сторону, и что-то белое пробежало мимо меня. Я обернулся с бьющимся сердцем и увидел странную маленькую обезьяноподобную фигурку, которая, опустив голову, бежала по залитому солнцем пространству позади меня. Он наткнулся на гранитную глыбу, отлетел в сторону и через мгновение скрылся в черной тени под другой грудой разрушенной каменной кладки.

“Мое впечатление о нем, конечно, несовершенно; но я знаю, что оно было тускло-белого цвета и со странными большими серовато-красными глазами; также, что у него были льняные волосы на голове и по спине. Но, как я уже сказал, он бежал слишком быстро, чтобы я мог разглядеть его отчетливо. Я даже не могу сказать, бежал ли он на четвереньках или только с очень низко опущенными предплечьями. После секундной паузы я последовал за ним ко второй куче развалин. Сначала я не мог найти его; но, пробыв некоторое время в глубокой темноте, я наткнулся на одно из тех круглых отверстий, похожих на колодец, о которых я вам рассказывал, наполовину закрытое упавшей колонной. Внезапная мысль пришла мне в голову. Могло ли это Существо исчезнуть в шахте? Я зажег спичку и, посмотрев вниз, увидел маленькое белое подвижное существо с большими яркими глазами, которое пристально смотрело на меня, удаляясь. Это заставило меня содрогнуться. Это было так похоже на человека-паука! Он карабкался вниз по стене, и только сейчас я впервые увидел несколько металлических упоров для ног и рук, образующих нечто вроде лестницы, спускающейся в шахту. Затем огонек обжег мне пальцы и выпал из моей руки, погаснув при падении, а когда я зажег другой, маленькое чудовище исчезло.

Не знаю, как долго я сидел, вглядываясь в этот колодец. Какое-то время мне не удавалось убедить себя, что существо, которое я видел, было человеком. Но постепенно до меня дошла истина: что Человек не остался одним видом, а разделился на двух различных животных; что мои грациозные дети Высшего Мира были не единственными потомками нашего поколения, но что это обесцвеченное, непристойное, ночное Существо, промелькнувшее передо мной, также было наследником всех веков.

Я подумал о мерцающих колоннах и о своей теории подземной вентиляции. Я начал подозревать их истинное значение. И что, интересно, делал этот лемур в моей схеме идеально сбалансированной организации? Как это было связано с ленивой безмятежностью прекрасных жителей Верхнего Мира? И что же было спрятано там, у подножия этой шахты? Я сидел на краю колодца, говоря себе, что, во всяком случае, бояться нечего и что я должен спуститься туда для разрешения своих трудностей. И при этом я абсолютно боялся идти! Пока я колебался, двое прекрасных представительниц Высшего Света прибежали в своих любовных забавах по дневному свету в тени. Самец преследовал самку, на бегу бросая в нее цветы.

“ Они, казалось, были огорчены, обнаружив меня, прислонившегося рукой к опрокинутой колонне и смотрящего в колодец. Очевидно, отмечать эти отверстия считалось дурным тоном, потому что, когда я указал на это и попытался сформулировать вопрос о нем на их языке, они были еще более заметно огорчены и отвернулись. Но их заинтересовали мои спички, и я зажег несколько, чтобы позабавить их. Я попробовал их снова у колодца, и снова у меня ничего не вышло. Так что вскоре я оставил их, намереваясь вернуться к Уине и посмотреть, что я смогу от нее узнать. Но в голове у меня уже происходил переворот; мои догадки и впечатления ускользали и соскальзывали, чтобы привести их в порядок. Теперь у меня был ключ к пониманию значения этих колодцев, вентиляционных башен, тайны призраков; не говоря уже о намеке на значение бронзовых ворот и судьбу Машины времени! И очень смутно появилось предложение по решению экономической проблемы, которое меня озадачило.

Вот новый взгляд. Очевидно, этот второй вид людей был подземным. В частности, были три обстоятельства, которые заставили меня думать, что его редкое появление над землей было результатом длительного пребывания под землей. Во-первых, это был обесцвеченный вид, характерный для большинства животных, живущих в основном в темноте, — например, для белых рыб из пещер Кентукки. Кроме того, эти большие глаза, обладающие способностью отражать свет, являются общими чертами ночных существ — посмотрите на сову и кошку. И, наконец, эта очевидная путаница при солнечном свете, это поспешное, но неуклюжее бегство в сторону темной тени и это странное положение головы при освещении — все это подтверждало теорию о чрезвычайной чувствительности сетчатки.

Значит, земля под моими ногами, должно быть, изрыта огромными туннелями, и эти туннели были средой обитания новой расы. Наличие вентиляционных шахт и колодцев вдоль склонов холмов — фактически везде, за исключением долины реки, - показывало, насколько универсальными были ее разветвления. Что же тогда настолько естественного, чтобы предположить, что именно в этом искусственном Подземном Мире выполнялась такая работа, которая была необходима для комфорта дневной расы? Идея была настолько правдоподобной, что я сразу же принял ее и продолжил рассуждать о том, как произошло это расщепление человеческого вида. Осмелюсь сказать, вы предвосхитите форму моей теории, хотя лично я очень скоро почувствовал, что она далека от истины.

“Поначалу, исходя из проблем нашего времени, мне казалось ясным как божий день, что постепенное расширение нынешних чисто временных и социальных различий между капиталистом и рабочим является ключом ко всей ситуации. Без сомнения, это покажется вам достаточно гротескным — и совершенно невероятным!—и все же даже сейчас существуют обстоятельства, указывающие на это. Существует тенденция использовать подземное пространство для менее декоративных целей цивилизации; например, в Лондоне есть Метрополитен-железная дорога, есть новые электрические железные дороги, есть метро, есть подземные мастерские и рестораны, и они растут и множатся. Очевидно, подумал я, эта тенденция усиливалась до тех пор, пока Промышленность постепенно не утратила свое первородство в небе. Я имею в виду, что он уходил все глубже и глубже на все более крупные подземные фабрики, проводя там все большее количество своего времени, пока, в конце концов —! Разве даже сейчас рабочий Ист-Энда не живет в таких искусственных условиях, что практически отрезан от естественной поверхности земли?

Опять же, исключительная тенденция более богатых людей — без сомнения, из-за растущего уровня их образования и расширяющейся пропасти между ними и грубым насилием бедных — уже ведет к закрытию в их интересах значительных участков поверхности земли. Что касается Лондона, например, то, возможно, половина более красивой страны закрыта от вторжения. И та же самая расширяющаяся пропасть — которая обусловлена длительностью и дороговизной процесса высшего образования и возросшими возможностями для приобретения утонченных привычек и соблазнами к ним со стороны богатых — сделает тот обмен между классами, то продвижение путем смешанных браков, которое в настоящее время замедляет разделение нашего вида по признакам социальной стратификации, все менее и менее частым. Итак, в конце концов, на поверхности у вас должны быть Имущие, стремящиеся к удовольствиям, комфорту и красоте, а под землей - Неимущие, рабочие, постоянно приспосабливающиеся к условиям своего труда. Как только они окажутся там, им, без сомнения, придется платить арендную плату, и немалую ее часть, за вентиляцию своих пещер; а если они откажутся, то умрут с голоду или задохнутся из-за долгов. Те из них, кто был устроен так, что был несчастен и бунтовал, умрут; и, в конце концов, поскольку равновесие будет постоянным, выжившие станут так же хорошо приспособлены к условиям подземной жизни и так же счастливы по-своему, как люди Верхнего Мира были счастливы по-своему. Как мне показалось, утонченная красота и этиолированная бледность были достаточно естественными.

“Великий триумф человечества, о котором я мечтал, принял в моем сознании иные очертания. Это был не такой триумф нравственного воспитания и всеобщего сотрудничества, как я себе представлял. Вместо этого я увидел настоящую аристократию, вооруженную совершенной наукой и доводящую до логического завершения современную индустриальную систему. Его триумф был не просто триумфом над Природой, но триумфом над Природой и ближними. Я должен предупредить вас, что в то время это была моя теория. У меня не было подходящего чичероне в образце утопических книг. Мое объяснение может быть абсолютно неправильным. Я все еще думаю, что это наиболее правдоподобное. Но даже при таком предположении уравновешенная цивилизация, которая была наконец достигнута, должно быть, давно миновала свой зенит и теперь находилась в глубоком упадке. Слишком совершенная защищенность жителей Верхнего мира привела их к медленному процессу вырождения, к общему сокращению численности, силы и интеллекта. Это я уже мог видеть достаточно ясно. Что случилось с подземными жителями, я еще не подозревал; но из того, что я видел у "морлоков" — так, кстати, назывались эти существа, — я мог предположить, что модификация человеческого типа была даже гораздо более глубокой, чем у "элоев", прекрасной расы, которую я уже знал.

Затем возникли мучительные сомнения. Почему морлоки забрали мою Машину времени? Я был уверен, что это они забрали ее. И еще, почему, если элои были мастерами, они не могли вернуть мне машину? И почему они так ужасно боялись темноты? Я продолжил, как уже сказал, расспрашивать Уину об этом Подземном мире, но и здесь меня ждало разочарование. Сначала она не понимала моих вопросов, а потом отказалась на них отвечать. Она вздрогнула, как будто эта тема была невыносима. И когда я надавил на нее, возможно, немного резко, она разрыдалась. Это были единственные слезы, кроме моих собственных, которые я когда-либо видел в тот Золотой век. Когда я увидел их, я резко перестал беспокоиться о морлоках и был озабочен только тем, чтобы изгнать эти признаки человеческого происхождения из глаз Уины. И очень скоро она улыбалась и хлопала в ладоши, пока я торжественно поджигал спичку”.

OceanofPDF.com

Глава VI

__________

Яне могу показаться вам странным, но прошло два дня, прежде чем я смог воспользоваться новообретенной подсказкой явно правильным способом. Я почувствовал странное отвращение от этих бледных тел. Они были такого же наполовину выцветшего цвета, как черви и другие существа, которых можно увидеть сохранившимися в духе в зоологическом музее. И они были отвратительно холодными на ощупь. Вероятно, мое сокращение было в значительной степени вызвано сочувственным влиянием элоев, чье отвращение к морлокам я теперь начал понимать.

“Следующую ночь я плохо спал. Вероятно, мое здоровье было немного не в порядке. Меня угнетали недоумение и сомнения. Раз или два у меня возникало чувство сильного страха, для которого я не мог найти определенной причины. Я помню, как бесшумно прокрался в большой зал, где маленькие люди спали при лунном свете — в ту ночь Уина была среди них, — и почувствовал себя увереннее в их присутствии. Уже тогда мне пришло в голову, что в течение нескольких дней луна должна пройти свою последнюю четверть, и ночи станут темными, когда появление этих неприятных существ снизу, этих побелевших лемуров, этих новых паразитов, пришедших на смену старым, может быть более обильным. И в оба этих дня у меня было беспокойное чувство человека, который уклоняется от неизбежного долга. Я был уверен, что Машину времени можно вернуть, только смело проникнув в эти подземные тайны. И все же я не мог взглянуть в лицо этой тайне. Если бы только у меня был спутник, все было бы по-другому. Но я был так ужасно одинок, и даже мысль о том, чтобы спуститься в темноту колодца, ужаснула меня. Я не знаю, поймете ли вы мои чувства, но я никогда не чувствовал себя в полной безопасности за своей спиной.

“Возможно, именно это беспокойство, эта неуверенность в себе уводили меня все дальше и дальше в моих исследовательских экспедициях. Направляясь на юго-запад, к возвышенности, которая сейчас называется Комб-Вуд, я заметил вдали, в направлении Банстеда девятнадцатого века, обширное зеленое строение, отличающееся по характеру от всего, что я видел до сих пор. Он был больше, чем самый большой из дворцов или руин, которые я знал, и фасад имел восточный вид: его поверхность имела блеск, а также бледно-зеленый оттенок, своего рода голубовато-зеленый, определенного сорта китайского фарфора. Эта разница в аспекте предполагала разницу в использовании, и я был настроен продвигаться дальше и исследовать ее. Но день клонился к вечеру, и я увидел это место после долгого и утомительного обхода; поэтому я решил отложить это приключение на следующий день и вернулся к радушию и ласкам маленькой Уины. Но на следующее утро я достаточно ясно осознал, что мое любопытство по поводу Дворца Зеленого Фарфора было частью самообмана, позволившего мне на другой день избежать опыта, которого я так боялся. Я решил, что совершу спуск, не теряя времени, и рано утром направился к колодцу рядом с руинами из гранита и алюминия.

Маленькая Уина побежала со мной. Она пританцовывала рядом со мной до самого колодца, но когда увидела, что я наклонился над устьем и смотрю вниз, она казалась странно смущенной. ‘ Прощай, маленькая Уина, ’ сказал я, целуя ее; а затем, опустив ее на землю, я начал нащупывать через парапет альпинистские крюки. Должен признаться, довольно поспешно, потому что я боялся, что мужество покинет меня! Сначала она смотрела на меня с изумлением. Затем она издала жалобный крик и, подбежав ко мне, начала тянуть меня своими маленькими ручонками. Я думаю, что ее сопротивление скорее заставило меня продолжить. Я стряхнул ее, возможно, немного грубо, и в следующее мгновение оказался в горловине колодца. Я увидел ее искаженное мукой лицо над парапетом и улыбнулся, чтобы подбодрить ее. Затем мне пришлось посмотреть вниз, на неустойчивые крючки, за которые я цеплялся.

“ Мне пришлось карабкаться вниз по шахте длиной около двухсот ярдов. Спуск осуществлялся с помощью металлических перекладин, выступающих по бокам колодца, и поскольку они были приспособлены к потребностям существа гораздо меньшего и легкого, чем я, я быстро устал от спуска. И не просто устал! Одна из перекладин внезапно прогнулась под моим весом, и я едва не провалился в темноту под ней. Какое-то мгновение я висел, держась за одну руку, и после этого случая больше не осмеливался отдыхать. Хотя мои руки и спина сейчас испытывали острую боль, я продолжал карабкаться вниз по отвесному спуску так быстро, как только мог. Взглянув вверх, я увидел отверстие в виде маленького голубого диска, в котором была видна звезда, в то время как голова маленькой Уины виднелась в виде круглого черного выступа. Глухой звук какой-то машины внизу становился все громче и гнетущее. Все, кроме маленького диска наверху, было совершенно темным, и когда я снова поднял глаза, Уины уже не было.

Я испытывал мучительный дискомфорт. У меня была мысль снова попытаться подняться по шахте и оставить Подземный мир в покое. Но даже прокручивая это в уме, я продолжал спускаться. Наконец, с огромным облегчением, я увидел смутно приближающуюся, в футе справа от меня, узкую лазейку в стене. Забравшись внутрь, я обнаружил, что это отверстие узкого горизонтального туннеля, в котором я мог лечь и отдохнуть. Это было не слишком рано. Мои руки болели, спину свело судорогой, и я дрожал от затянувшегося страха падения. Кроме того, непроглядная тьма угнетающе действовала на мои глаза. Воздух был полон пульсации и гула механизмов, нагнетающих воздух в шахту.

Не знаю, сколько я пролежал. Меня разбудила мягкая рука, коснувшаяся моего лица. Вскочив в темноте, я схватил спички и, поспешно чиркнув одной, увидел трех сутулых белых существ, похожих на то, которое я видел над землей в руинах, поспешно отступающих перед светом. Живя, как они это делали, в том, что казалось мне непроницаемой темнотой, их глаза были ненормально большими и чувствительными, точно так же, как зрачки бездонных рыб, и они точно так же отражали свет. Я не сомневаюсь, что они могли видеть меня в этой лишенной лучей темноте, и, казалось, они не испытывали никакого страха передо мной, кроме света. Но как только я зажег спичку, чтобы посмотреть на них, они тут же бросились наутек, исчезнув в темных сточных канавах и туннелях, откуда их глаза смотрели на меня самым странным образом.

Я попытался окликнуть их, но язык, которым они владели, явно отличался от языка людей с Другого мира; так что я был предоставлен своим собственным усилиям без посторонней помощи, и мысль о бегстве до исследования уже тогда была у меня в голове. Но я сказал себе: ‘Теперь тебе это грозит’, - и, пробираясь ощупью по туннелю, обнаружил, что шум механизмов становится все громче. Вскоре стены исчезли из виду, и я вышел на большое открытое пространство и, чиркнув еще одной спичкой, увидел, что попал в обширную сводчатую пещеру, которая простиралась в кромешной тьме за пределами досягаемости моего света. Вид, который у меня был, был таким, какой можно увидеть при горении спички.

“Конечно, моя память расплывчата. Огромные фигуры, похожие на большие машины, поднимались из полумрака и отбрасывали гротескные черные тени, в которых тусклые призрачные морлоки укрывались от яркого света. Между прочим, в этом месте было очень душно и гнетуще, и в воздухе витал слабый запах свежепролитой крови. Где-то в центре зала стоял маленький столик из белого металла, уставленный чем-то вроде еды. Во всяком случае, морлоки были плотоядными! Даже в то время, помню, я задавался вопросом, какое крупное животное могло дожить до того красного косяка, который я видел. Все это было очень расплывчато: тяжелый запах, большие бессмысленные очертания, непристойные фигуры, прячущиеся в тени и только ждущие, когда темнота снова набросится на меня! Потом спичка догорела, обожгла мне пальцы и упала, превратившись в извивающееся красное пятно в темноте.

С тех пор я думал о том, насколько плохо я был подготовлен к подобному опыту. Когда я начинал с Машины Времени, я исходил из абсурдного предположения, что люди Будущего, несомненно, будут бесконечно опережать нас во всех своих технических средствах. Я приехал без оружия, без лекарств, без чего—либо курить - временами мне ужасно не хватало табака - даже без достаточного количества спичек. Если бы я только подумал о "Кодаке"! Я мог бы мельком увидеть Подземный мир за секунду и изучить его на досуге. Но, как бы то ни было, я стоял там только с оружием и силами, которыми наделила меня Природа — руками, ногами и зубами; это и четыре предохранительные спички, которые все еще оставались у меня.

“Я боялся пробираться сквозь все это оборудование в темноте, и только при последнем проблеске света обнаружил, что мой запас спичек подошел к концу. До этого момента мне никогда не приходило в голову, что есть какая-то необходимость экономить их, и я потратил почти половину коробки, удивляя жителей Верхнего Мира, для которых огонь был в новинку. Теперь, как я уже сказал, у меня осталось четыре, и, пока я стоял в темноте, чья-то рука коснулась моей, тонкие пальцы ощупали мое лицо, и я почувствовал специфический неприятный запах. Мне показалось, что я слышу дыхание толпы этих ужасных маленьких существ вокруг меня. Я почувствовал, как кто-то осторожно высвободил коробку со спичками из моей руки, а другие руки сзади принялись теребить мою одежду. Ощущение того, что эти невидимые существа разглядывают меня, было неописуемо неприятным. Внезапное осознание моего незнания их образа мыслей и действий очень ярко дошло до меня в темноте. Я закричал на них так громко, как только мог. Они бросились прочь, а потом я почувствовал, что они снова приближаются ко мне. Они вцепились в меня смелее, шепча друг другу странные звуки. Я сильно вздрогнул и снова закричал - довольно нестройно. На этот раз они не были так серьезно встревожены, и, возвращаясь ко мне, издавали странный смеющийся звук. Признаюсь, я был ужасно напуган. Я решил зажечь еще одну спичку и скрыться под защитой ее яркого света. Я так и сделал и, погасив мерцание клочком бумаги, вынутым из кармана, благополучно ретировался в узкий туннель. Но едва я вошел внутрь, как мой фонарь погас, и в темноте я услышал, как морлоки, спеша за мной, шуршат, как ветер в листьях, и стучат, как дождь.

Через мгновение меня схватили несколько рук, и не было никаких сомнений, что они пытались оттащить меня назад. Я зажег другой фонарь и помахал им перед их ослепленными лицами. Вы едва ли можете себе представить, какими тошнотворно нечеловеческими они выглядели — эти бледные лица без подбородков и огромные розовато-серые глаза без век!— пока они смотрели в своей слепоте и замешательстве. Но я не остался смотреть, уверяю вас.: Я снова отступил, и когда моя вторая спичка закончилась, я зажег третью. Огонь почти прогорел, когда я добрался до отверстия в шахте. Я лег на край, потому что от грохота большого насоса внизу у меня закружилась голова. Затем я нащупал сбоку выступающие крюки, и, как только я это сделал, кто-то схватил меня сзади за ноги и яростно потянул назад. Я зажег свою последнюю спичку ... И она тут же погасла. Но теперь моя рука была уже на перекладине, и, яростно брыкаясь, я вырвался из лап морлоков и быстро вскарабкался по шахте, в то время как они продолжали пялиться на меня и моргать: все, кроме одного маленького негодяя, который каким-то образом последовал за мной и почти добыл мой сапог в качестве трофея.

Этот подъем показался мне бесконечным. На последних двадцати или тридцати футах меня охватила смертельная тошнота. Я с большим трудом удержался. Последние несколько ярдов были ужасной борьбой с этой слабостью. Несколько раз у меня кружилась голова, и я испытывал все ощущения падения. Наконец, однако, я кое-как перебрался через устье колодца и, пошатываясь, выбрался из руин на ослепительный солнечный свет. Я упал ничком. Даже земля пахла сладко и чисто. Потом я помню, как Уина целовала мои руки и уши, и голоса других элоев. Потом, на какое-то время, я был без сознания”.

OceanofPDF.com

Глава VII

__________

Ноу, действительно, я казался в худшем положении, чем раньше. До сих пор, за исключением моих ночных мучений из-за потери Машины Времени, я чувствовал постоянную надежду на окончательное спасение, но эти новые открытия поколебали эту надежду. До сих пор я просто думал, что мне мешает детская простота маленького народца и какие-то неизвестные силы, которые мне нужно было только понять, чтобы победить; но в отвратительных качествах морлоков был совершенно новый элемент — нечто нечеловеческое и злобное. Инстинктивно я испытывал к ним отвращение. Раньше я чувствовал себя так, как может чувствовать человек, попавший в яму: меня беспокоила яма и то, как из нее выбраться. Теперь я чувствовал себя зверем в ловушке, враг которого скоро настигнет его.

“Враг, которого я боялся, может застать тебя врасплох. Это была темнота новолуния. Уина вбила это мне в голову несколькими поначалу непонятными замечаниями о Темных ночах. Теперь догадаться, что могут означать грядущие Темные Ночи, было не такой уж сложной задачей. Луна шла на убыль: каждую ночь промежуток темноты становился все длиннее. И теперь я, по крайней мере до некоторой степени, понимал причину страха маленького народа Верхнего Мира перед темнотой. Я смутно задавался вопросом, что за гнусное злодейство могли совершить морлоки в новолуние. Теперь я был почти уверен, что моя вторая гипотеза совершенно неверна. Люди Высшего света, возможно, когда-то были привилегированной аристократией, а морлоки - их механическими слугами, но это давно ушло в прошлое. Два вида, возникшие в результате эволюции человека, скатывались к совершенно новым отношениям или уже достигли их. Элои, как и короли Каролингов, пришли в упадок, превратившись в простую красивую бесполезность. Они все еще владели землей с терпением: с тех пор, как морлоки, жившие под землей в течение бесчисленных поколений, пришли, наконец, к выводу, что дневной свет на поверхности невыносим. И я предположил, что морлоки шили себе одежду и поддерживали ее в своих обычных нуждах, возможно, благодаря сохранившейся старой привычке прислуживать. Они делали это так, как стоящая лошадь переступает с ноги на ногу или как человек наслаждается спортивным убийством животных: потому что древние и ушедшие в прошлое потребности наложили отпечаток на организм. Но, очевидно, старый порядок уже был частично изменен. Немезида деликатных быстро приближалась. Много веков назад, тысячи поколений назад, человек изгнал своего брата человека из легкости и солнечного света. И теперь этот брат возвращался изменившимся! Элои уже начали заново усваивать один старый урок. Они заново знакомились со Страхом. И внезапно в моей голове всплыло воспоминание о мясе, которое я видел в Подземном Мире. Казалось странным, как это всплыло в моем сознании: не взбудораженное течением моих медитаций, но пришедшее почти как вопрос извне. Я попытался вспомнить его форму. У меня было смутное ощущение чего-то знакомого, но в тот момент я не мог сказать, что это было.

И все же, какими бы беспомощными ни были маленькие люди перед лицом их таинственного Страха, я был устроен иначе. Я вышел из нашего века, из этого зрелого расцвета человеческой расы, когда Страх не парализует, а тайна утратила свой ужас. Я, по крайней мере, смог бы защитить себя. Без дальнейших промедлений я решил соорудить себе оружие и убежище, где я мог бы поспать. Имея это убежище в качестве базы, я мог смотреть в лицо этому странному миру с некоторой долей той уверенности, которую потерял, осознав, каким существам ночь за ночью я подвергался. Я чувствовал, что никогда больше не смогу заснуть, пока моя кровать не будет защищена от них. Я содрогнулся от ужаса, подумав, что они, должно быть, уже обследовали меня.

“Днем я бродил по долине Темзы, но не нашел ничего, что показалось бы мне недоступным. Все здания и деревья казались легко преодолимыми для таких ловких альпинистов, какими, должно быть, были морлоки, судя по их колодцам. Затем в моей памяти всплыли высокие шпили Дворца из Зеленого фарфора и полированный блеск его стен; и вечером, взвалив Уину, как ребенка, на плечо, я отправился вверх по холмам на юго-запад. Расстояние, по моим прикидкам, составляло семь или восемь миль, но, должно быть, было ближе к восемнадцати. Впервые я увидел это место влажным днем, когда расстояния обманчиво уменьшаются. Кроме того, каблук одной из моих туфель расшатался, а в подошву воткнулся гвоздь — это были удобные старые туфли, которые я носил в помещении, — так что я хромал. И уже давно перевалило за закат, когда я увидел дворец, черный силуэт на бледно-желтом фоне неба.

Уина пришла в неописуемый восторг, когда я начал нести ее, но через некоторое время она попросила меня опустить ее и побежала рядом со мной, время от времени срываясь с обеих сторон, чтобы нарвать цветов и засунуть их мне в карманы. Мои карманы всегда озадачивали Уину, но в конце концов она пришла к выводу, что это своеобразная ваза для украшения цветов. По крайней мере, она использовала их для этой цели. И это напомнило мне! Меняя куртку, я обнаружил ...”

Путешественник во времени остановился, сунул руку в карман и молча положил на маленький столик два увядших цветка, похожих на очень большие белые мальвы. Затем он возобновил свой рассказ.

“Когда вечерняя тишина наползла на мир и мы перевалили через гребень холма в сторону Уимблдона, Уина устала и захотела вернуться в дом из серого камня. Но я указал ей на далекие башенки Дворца из Зеленого Фарфора и сумел дать ей понять, что мы ищем там убежища от ее Страха. Вам знакома та великая пауза, которая наступает перед наступлением сумерек? Даже ветерок замирает в кронах деревьев. Для меня в этой вечерней тишине всегда витает ожидание. Небо было ясным, далеким и пустым, за исключением нескольких горизонтальных полос далеко внизу в лучах заката. Что ж, в ту ночь ожидание приобрело цвет моих страхов. В этом сгущающемся безветрии мои чувства, казалось, сверхъестественно обострились. Мне показалось, что я даже ощущаю пустоту земли под ногами; действительно, я почти видел сквозь нее морлоков, которые в своем муравейнике ходят туда-сюда и ждут темноты. В своем возбуждении я вообразил, что они воспримут мое вторжение в их норы как объявление войны. И зачем они забрали мою Машину времени?

Итак, мы продолжали путь в тишине, и сумерки сгустились, превратившись в ночь. Ясная синева далей померкла, и на небе загоралась одна звезда за другой. Земля потускнела, а деревья почернели. Страхи Уины и ее усталость нарастали. Я взял ее на руки, поговорил с ней и приласкал. Затем, когда темнота стала еще гуще, она обняла меня за шею и, закрыв глаза, крепко прижалась лицом к моему плечу. Итак, мы спустились по длинному склону в долину, и там в полумраке я чуть не свалился в маленькую речушку. Я перешел ее вброд и поднялся на противоположную сторону долины, мимо ряда спящих домов и статуи — Фавна или чего-то подобного, только без головы. Здесь тоже росли акации. До сих пор я не видел морлоков, но была еще ранняя ночь, и еще предстояли более темные часы перед восходом старой луны.

С вершины следующего холма я увидел густой лес, широко раскинувшийся передо мной. Я заколебался. Я не видел этому конца ни справа, ни слева. Чувствуя усталость — мои ноги, в частности, сильно болели — я осторожно спустил Уину со своего плеча, когда остановился, и сел на дерн. Я больше не мог видеть Дворец из Зеленого фарфора и сомневался, куда иду. Я вгляделся в толщу дерева и подумал о том, что за ним могло скрываться. Под этим густым переплетением ветвей звезды были бы не видны. Даже если бы не было другой подстерегающей опасности — опасности, на которую я не хотел давать волю своему воображению, — все равно оставалось бы множество корней, о которые можно было бы споткнуться, и стволов деревьев, о которые можно было бы споткнуться. Я тоже очень устал после дневных волнений, поэтому решил, что не стану этого делать, а проведу ночь на открытом холме.

Я был рад обнаружить, что Уина крепко спит. Я осторожно завернул ее в свою куртку и сел рядом, чтобы дождаться восхода луны. Склон холма был тих и безлюден, но из темноты леса время от времени доносилось шевеление живых существ. Надо мной сияли звезды, потому что ночь была очень ясной. Я почувствовал некое дружеское утешение в их мерцании. Однако все старые созвездия исчезли с неба: то медленное движение, которое незаметно за сотню человеческих жизней, давно переставило их в незнакомые группы. Но Млечный Путь, как мне показалось, был все тем же рваным потоком звездной пыли, что и в былые времена. Южнее (насколько я мог судить) была очень яркая красная звезда, которая была для меня новой; она была даже более великолепной, чем наш собственный зеленый Сириус. И среди всех этих мерцающих точек света одна яркая планета сияла доброжелательно и уверенно, как лицо старого друга.

“При взгляде на эти звезды мои собственные проблемы и все тяготы земной жизни внезапно показались ничтожными. Я думал об их непостижимой удаленности и медленном неизбежном перемещении из неизвестного прошлого в неизвестное будущее. Я думал о великом прецессионном цикле, который описывает полюс земли. За все годы, что я прожил, эта тихая революция произошла всего сорок раз. И в течение этих нескольких революций вся деятельность, все традиции, сложные организации, нации, языки, литературы, устремления, даже простая память о Человеке, каким я его знал, были стерты с лица земли. Вместо этого были эти хрупкие создания, забывшие о своем высоком происхождении, и белые Существа, от которых я приходил в ужас. Затем я подумал о Великом Страхе, который был между двумя видами, и впервые, с внезапной дрожью, пришло ясное осознание того, каким могло быть мясо, которое я видел. И все же это было слишком ужасно! Я посмотрел на маленькую Уину, спящую рядом со мной, на ее белое личико, похожее на звезду, и тут же отбросил эту мысль.

Всю ту долгую ночь я изо всех сил старался не думать о морлоках и коротал время, пытаясь представить, что смогу найти признаки старых созвездий в новой путанице. Небо оставалось очень чистым, за исключением туманного облака или около того. Без сомнения, временами я дремал. Затем, по мере того как мое бдение продолжалось, небо на востоке затуманилось, словно отблеск какого-то бесцветного огня, и взошла старая луна, тонкая, остроконечная и белая. И совсем близко, обгоняя его и разливаясь по нему, забрезжил рассвет, сначала бледный, а затем становящийся розовым и теплым. Никакие морлоки к нам не приближались. Действительно, в ту ночь я никого не видел на холме. И в уверенности, что наступил новый день, мне почти показалось, что мой страх был необоснованным. Я встал и обнаружил, что моя нога с расшатанной пяткой распухла у лодыжки и болит под пяткой; поэтому я снова сел, снял туфли и отшвырнул их.

Я разбудил Уину, и мы отправились в лес, который теперь был зеленым и приятным, а не черным и неприветливым. Мы нашли немного фруктов, чтобы перекусить. Вскоре мы встретили других лакомых, смеющихся и танцующих в лучах солнца, как будто в природе не существует такого явления, как ночь. И тогда я снова подумал о мясе, которое я видел. Теперь я был уверен в том, что это было, и от всего сердца пожалел этот последний слабый ручеек из великого потока человечества. Очевидно, в какой-то момент Давнего разложения человечества пища морлоков иссякла. Возможно, они питались крысами и тому подобными паразитами. Даже сейчас человек гораздо менее разборчив в еде, чем раньше, — гораздо менее разборчив, чем любая обезьяна. Его предубеждение против человеческой плоти не является глубоко укоренившимся инстинктом. И поэтому эти бесчеловечные сыны человеческие! Я попытался взглянуть на это с научной точки зрения. В конце концов, они были менее человечны и более далеки от цивилизации, чем наши предки-каннибалы три или четыре тысячи лет назад. И разум, который превратил бы такое положение вещей в пытку, исчез. Зачем мне беспокоиться? Эти элои были всего лишь откормленным скотом, которого муравьеподобные морлоки охраняли и на который охотились — вероятно, следили за разведением. И рядом со мной танцевала Уина!

Тогда я попытался уберечься от надвигавшегося на меня ужаса, расценив это как суровое наказание человеческого эгоизма. Человек был доволен тем, что жил в легкости и наслаждении трудами своих ближних, принял Необходимость как свой лозунг и оправдание, и со временем Необходимость вернулась к нему домой. Я даже попытался в духе Карлайла отнестись с презрением к этой жалкой аристократии, находящейся в упадке. Но такой настрой был невозможен. Какой бы сильной ни была их интеллектуальная деградация, элои сохранили слишком много человеческого облика, чтобы не вызвать моего сочувствия и не сделать меня волей-неволей участником их деградации и их Страха.

“В то время у меня были очень смутные представления о том, каким курсом мне следует следовать. Моим первым делом было найти какое-нибудь безопасное убежище и изготовить себе такое оружие из металла или камня, какое только смогу смастерить. Необходимость была немедленной. Во-вторых, я надеялся раздобыть какое-нибудь огнестрельное оружие, чтобы иметь под рукой факел, ибо я знал, что ничто не могло быть более эффективным против этих морлоков. Затем я хотел придумать какое-нибудь приспособление, чтобы взломать бронзовые двери под Белым Сфинксом. Я имел в виду таран. У меня было убеждение, что если я смогу войти в эти двери и нести перед собой сияние света, то обнаружу Машину Времени и сбегу. Я не мог представить, что морлоки были достаточно сильны, чтобы утащить ее далеко. Уину я решил взять с собой в наше время. И, прокручивая в уме эти планы, я продолжил наш путь к зданию, которое моя фантазия выбрала в качестве нашего жилища ”.

OceanofPDF.com

Глава VIII

__________

Я нашел Дворец из Зеленого Фарфора, когда мы приблизились к нему около полудня, заброшенным и полуразрушенным. В его окнах остались только неровные остатки стекол, а большие листы зеленой облицовки отвалились от проржавевшего металлического каркаса. Он лежал очень высоко на покрытом дерном холме, и, посмотрев на северо-восток, прежде чем войти в него, я был удивлен, увидев большое устье или даже ручей, где, по моему мнению, когда-то должны были быть Уондсворт и Баттерси. Тогда я подумал — хотя так и не развил эту мысль —о том, что могло произойти или, возможно, происходит с живыми существами в море.

При осмотре материала, из которого был сделан Дворец, оказалось, что это действительно фарфор, и вдоль его лицевой стороны я увидел надпись каким-то неизвестным шрифтом. Я довольно глупо подумал, что Уина могла бы помочь мне истолковать это, но узнал только, что сама мысль о написании никогда не приходила ей в голову. Мне кажется, она всегда казалась мне более человечной, чем была на самом деле, возможно, потому, что ее привязанность была такой человечной.

За большими дверными створками— которые были открыты и сломаны, мы обнаружили вместо обычного зала длинную галерею, освещенную множеством боковых окон. С первого взгляда мне это напомнило музей. Выложенный плиткой пол был покрыт толстым слоем пыли, и замечательное множество разнообразных предметов было покрыто таким же серым покрытием. Затем я заметил, что в центре зала стоит странное и изможденное существо, которое явно было нижней частью огромного скелета. По косым ступням я понял, что это было какое-то вымершее существо, похожее на мегатерия. Череп и верхние кости лежали рядом с ним в толстом слое пыли, а в одном месте, где дождевая вода попадала через дыру в крыше, сама вещь была стерта. Далее в галерее находился огромный скелет бронтозавра. Моя музейная гипотеза подтвердилась. Отойдя в сторону, я обнаружил нечто, похожее на наклонные полки, и, смахнув толстый слой пыли, обнаружил старые, знакомые по нашему времени стеклянные витрины. Но они, должно быть, были герметичными, судя по хорошей сохранности части их содержимого.

“ Очевидно, мы стояли среди руин какого-то современного Южного Кенсингтона! Здесь, по-видимому, находилась Палеонтологическая секция и, должно быть, это был великолепный набор окаменелостей, хотя неизбежный процесс разложения, который был приостановлен на некоторое время и из-за вымирания бактерий и грибов потерял девяносто девять сотых своей силы, тем не менее, с чрезвычайной уверенностью, хотя и с чрезвычайной медлительностью, снова воздействовал на все его сокровища. Тут и там я находил следы маленького народа в виде редких окаменелостей, разломанных на куски или нанизанных нитками на тростник. И ящики в некоторых случаях были убраны полностью — морлоками, как я понял. В помещении было очень тихо. Густая пыль заглушала наши шаги. Уина, катавшая морского ежа по наклонному стеклу витрины, вскоре подошла, пока я озирался по сторонам, очень тихо взяла меня за руку и встала рядом.

“И поначалу я был так сильно удивлен этим древним памятником интеллектуальной эпохи, что даже не задумался о возможностях, которые он открывал. Даже моя озабоченность по поводу Машины Времени немного отступила перед моими мыслями.

“Судя по размерам помещения, в этом Дворце из Зеленого фарфора было гораздо больше, чем просто Галерея палеонтологии; возможно, исторические галереи; возможно, даже библиотека! Для меня, по крайней мере, в моих нынешних обстоятельствах, они были бы гораздо интереснее, чем это зрелище древней геологии в упадке. Исследуя, я обнаружил еще одну короткую галерею, идущую поперек первой. Судя по всему, он был посвящен минералам, и вид куска серы навел меня на мысль о порохе. Но я не смог найти ни селитры, ни каких-либо нитратов. Несомненно, они растворились давным-давно. И все же сера засела у меня в голове и задала ход мыслям. Что же касается остального содержимого этой галереи, то, хотя в целом оно сохранилось лучше всего из всего, что я видел, оно меня мало интересовало. Я не специалист в минералогии, и я пошел дальше по очень разрушенному проходу, идущему параллельно первому залу, в который я вошел. Очевидно, этот раздел был посвящен естественной истории, но все это уже давно вышло из-под контроля. Несколько сморщенных и почерневших останков того, что когда-то было чучелами животных, высохшие мумии в банках, в которых когда-то хранился спирт, коричневая пыль от отмерших растений - вот и все! Я сожалел об этом, потому что был бы рад проследить за патентованными приспособлениями, с помощью которых была достигнута победа над живой природой. Затем мы подошли к галерее просто колоссальных размеров, но на редкость плохо освещенной, пол которой уходил вниз под небольшим углом от того конца, с которого я вошел. С потолка через определенные промежутки времени свисали белые шары — многие из них потрескались и разбились, — что наводило на мысль о том, что первоначально это место было искусственно освещено. Здесь я был больше в своей стихии, потому что по обе стороны от меня возвышались огромные громады больших машин, все сильно проржавевшие и многие сломанные, но некоторые все еще довольно целые. Вы знаете, что я питаю определенную слабость к механизмам, и я был склонен задержаться среди них; тем более что по большей части они представляли интерес как головоломки, и я мог строить лишь самые смутные догадки о том, для чего они нужны. Я воображал, что если мне удастся разгадать их загадки, то я окажусь обладателем силы, которая может пригодиться против морлоков.

Внезапно Уина подошла ко мне совсем близко. Так внезапно, что я вздрогнул. Если бы не она, я не думаю, что заметил бы, что пол галереи вообще наклонный. Конец, в который я вошел, находился довольно высоко над землей и освещался редкими щелевидными окнами. По мере того как вы продвигались по длине, земля упиралась в эти окна, пока, наконец, перед каждым из них не образовалась яма, похожая на "площадь" лондонского дома, и только узкая полоска дневного света наверху. Я медленно продвигался вперед, озадаченный машинами, и был слишком поглощен ими, чтобы заметить постепенное уменьшение освещенности, пока растущее беспокойство Уины не привлекло мое внимание. Затем я увидел, что галерея, наконец, уходит вниз, в густую темноту. Я заколебался, а затем, оглядевшись вокруг, увидел, что пыли было меньше, а поверхность менее ровная. Дальше, в полумраке, она, казалось, прерывалась множеством маленьких узких следов. При этом мое ощущение непосредственного присутствия морлоков возродилось. Я чувствовал, что напрасно трачу свое время на академическое изучение механизмов. Я вспомнил, что уже далеко перевалило за полдень, а у меня все еще не было ни оружия, ни убежища, ни возможности развести костер. И тут внизу, в отдаленной темноте галереи, я услышал странный топот и те же странные звуки, которые я слышал в колодце.

Я взял Уину за руку. Затем, пораженный внезапной идеей, я оставил ее и повернулся к машине, из которой выступал рычаг, похожий на те, что есть в сигнальной будке. Вскарабкавшись на подставку и ухватившись за этот рычаг руками, я навалился на него всем своим весом вбок. Внезапно Уина, брошенная в центральном проходе, начала хныкать. Я довольно верно оценил силу рычага, потому что он сломался после минутного напряжения, и я вернулся к ней с булавой в руке, которой, как я рассудил, было более чем достаточно для любого черепа морлока, с которым я мог столкнуться. И мне очень хотелось убить морлока или что-то в этом роде. Вы можете подумать, что это бесчеловечно - хотеть убивать собственных потомков! Но почему-то было невозможно почувствовать в этих вещах хоть какую-то человечность. Только мое нежелание покидать Уину и убеждение, что, если я начну утолять свою жажду убийства, моя Машина Времени может пострадать, удержали меня от того, чтобы пойти прямо по галерее и убить зверей, которых я слышал.

Итак, с булавой в одной руке и Уиной в другой, я вышел из этой галереи в другую, еще большую, которая на первый взгляд напомнила мне военную часовню, увешанную потрепанными флагами. Коричневые и обуглившиеся лохмотья, свисавшие с ее краев, я вскоре распознал как истлевшие остатки книг. Они давным-давно рассыпались на части, и от них не осталось ни малейшего подобия печати. Но кое-где виднелись покоробленные доски и треснувшие металлические застежки, которые достаточно хорошо рассказывали историю. Будь я литератором, я, возможно, прочитал бы мораль о тщетности всех амбиций. Но как бы то ни было, что поразило меня с наибольшей силой, так это огромная трата труда, о которой свидетельствовала эта мрачная глушь гниющей бумаги. Признаюсь, в то время я думал главным образом о Философских трудах и моих собственных семнадцати статьях по физической оптике.

Затем, поднявшись по широкой лестнице, мы оказались в помещении, которое, возможно, когда-то было галереей технической химии. И здесь у меня была немалая надежда на полезные открытия. За исключением одного конца, где обвалилась крыша, эта галерея хорошо сохранилась. Я с нетерпением подходил к каждому целому витрине. И, наконец, в одном из действительно герметичных ящиков я нашел коробок спичек. Я с нетерпением попробовал их. Они были совершенно вкусными. Они даже не были влажными. Я повернулся к Уине. ‘ Танцуй! ’ крикнул я ей на ее родном языке. Ибо теперь у меня действительно было оружие против ужасных созданий, которых мы боялись. И вот, в этом заброшенном музее, на толстом мягком ковре пыли, к огромному удовольствию Уины, я торжественно исполнил что-то вроде сложного танца, насвистывая песню "Страна Лил" так весело, как только мог. Отчасти это был скромный канкан, отчасти степ, отчасти танец под юбкой (насколько позволял мой фрак), а отчасти оригинально. Ибо, как вы знаете, я от природы изобретателен.

“Я все еще думаю, что то, что этот коробок спичек избежал износа в незапамятные годы, было в высшей степени странным, поскольку для меня это была большая удача. И все же, как ни странно, я нашел гораздо более неожиданное вещество, и это была камфара. Я нашел его в запечатанной банке, которая, как я полагаю, случайно была действительно герметично закрыта. Сначала я подумал, что это парафин, и соответственно разбил стекло. Но запах камфары был безошибочным. Во время всеобщего распада этому летучему веществу посчастливилось выжить, возможно, на протяжении многих тысяч веков. Это напомнило мне картину сепией, которую я однажды видел, выполненную тушью ископаемого белемнита, который, должно быть, погиб и превратился в окаменелость миллионы лет назад. Я уже собирался выбросить ее, но вспомнил, что она легко воспламеняется и горит хорошим ярким пламенем — на самом деле это была отличная свеча, — и положил ее в карман. Однако я не нашел ни взрывчатки, ни каких-либо средств для взлома бронзовых дверей. Пока что мой железный лом был самой полезной вещью, которая мне попалась. Тем не менее я покинул эту галерею в большом приподнятом настроении.

Я не могу рассказать вам всю историю того долгого дня. Потребовалось бы большое усилие памяти, чтобы вспомнить мои исследования в должном порядке. Я помню длинную галерею ржавеющих оружейных стендов и то, как я колебался между ломом и топором или мечом. Однако я не мог нести и то, и другое, а мой железный прут лучше всего подходил для борьбы с бронзовыми воротами. Там было множество ружей, револьверов и винтовок. Большинство из них были покрыты слоем ржавчины, но многие были из какого-то нового металла и все еще довольно добротные. Но любые патроны или порох, которые там когда-то могли быть, истлели в пыль. Один угол, который я увидел, был обуглен и разбит вдребезги; возможно, подумал я, в результате взрыва среди образцов. В другом месте было огромное количество идолов — полинезийских, мексиканских, греческих, финикийских, я бы сказал, из всех стран на земле. И здесь, поддавшись непреодолимому порыву, я написал свое имя на носу стеатитового монстра из Южной Америки, который особенно мне понравился.

“По мере того, как приближался вечер, мой интерес угасал. Я обходил галерею за галереей, пыльные, безмолвные, часто разрушенные, экспонаты иногда представляли собой груды ржавчины и бурого угля, иногда были более свежими. В одном месте я внезапно оказался рядом с моделью рудника, а затем по чистой случайности обнаружил в герметичном футляре два динамитных патрона! Я закричал ‘Эврика!’ и с радостью разбил витрину. Затем пришло сомнение. Я колебался. Затем, выбрав маленькую боковую галерею, я написал свое эссе. Я никогда не испытывал такого разочарования, как в течение пяти, десяти, пятнадцати минут ожидания взрыва, которого так и не последовало. Конечно, эти штуки были муляжами, как я мог бы догадаться по их виду. Я действительно верю, что если бы это было не так, я бы без промедления бросился прочь и разнес в пух и прах Сфинкса, бронзовые двери и (как это оказалось) мои шансы найти Машину Времени - все вместе взятое в небытие.

Думаю, именно после этого мы вышли на небольшой открытый двор внутри дворца. Он был покрыт дерном, и на нем росли три фруктовых дерева. Итак, мы отдохнули и освежились. Ближе к закату я начал обдумывать наше положение. На нас наползала ночь, а мое недоступное укрытие все еще предстояло найти. Но это меня сейчас мало беспокоило. У меня была вещь, которая, возможно, была лучшей из всех средств защиты от морлоков — у меня были спички! У меня в кармане была и камфара, на случай, если понадобится огонь. Мне казалось, что лучшее, что мы могли бы сделать, - это провести ночь под открытым небом, под защитой костра. Утром была доставка Машины времени. Для этого у меня пока была только железная булава. Но теперь, с моим растущим знанием, я совсем по-другому относился к этим бронзовым дверям. До этого я воздерживался от принуждения к ним, в основном из-за тайны на другой стороне. Они никогда не производили на меня впечатления очень сильных, и я надеялся, что мой железный прут не совсем подходит для этой работы”.

OceanofPDF.com

Глава IX

__________

Мывышли из дворца, когда солнце еще частично скрывалось за горизонтом. Я был полон решимости добраться до Белого Сфинкса рано утром следующего дня и еще до наступления сумерек намеревался пробраться через лес, который остановил меня в предыдущем путешествии. Мой план состоял в том, чтобы пройти в ту ночь как можно дальше, а затем, разведя костер, лечь спать под защитой его отблесков. Соответственно, по пути я собирал любые попадавшиеся мне на глаза палки или сухую траву, и вскоре у меня были полные руки такого мусора. С такой нагрузкой мы продвигались медленнее, чем я ожидал, и, кроме того, Уина устала. И я тоже начал страдать от сонливости, так что была уже полная ночь, прежде чем мы добрались до леса. На поросшем кустарником холме на его краю Уина остановилась бы, испугавшись темноты перед нами; но странное чувство надвигающейся беды, которое действительно должно было послужить мне предупреждением, гнало меня вперед. Я не спал ночь и два дня, меня лихорадило и я был раздражителен. Я чувствовал, что на меня надвигается сон, а вместе с ним и морлоки.

Пока мы колебались, среди черных кустов позади нас, неясных на фоне их черноты, я увидел три скорчившиеся фигуры. Вокруг нас был кустарник и высокая трава, и я не чувствовал себя в безопасности от их коварного приближения. По моим подсчетам, лес был примерно меньше мили в поперечнике. Если бы нам удалось пробраться через него к голому склону холма, то там, как мне показалось, было бы гораздо более безопасное место для отдыха; я подумал, что со спичками и камфарой я мог бы ухитриться освещать себе дорогу через лес. И все же было очевидно, что если я буду размахивать спичками руками, мне придется отказаться от дров; поэтому я довольно неохотно отложил их в сторону. И тут мне пришло в голову, что я удивлю наших друзей сзади, зажегши его. Мне предстояло осознать чудовищную глупость этого поступка, но он пришел мне в голову как остроумный ход для прикрытия нашего отступления.

“Я не знаю, задумывались ли вы когда-нибудь, какой редкостью должно быть пламя в отсутствие человека и в умеренном климате. Солнечный жар редко бывает достаточно сильным, чтобы обжечь, даже когда он сосредоточен в виде капель росы, как это иногда бывает в более тропических районах. Молния может взорваться и почернеть, но это редко приводит к масштабному пожару. Гниющая растительность может время от времени тлеть в результате брожения, но это редко приводит к возникновению пламени. В этот период упадка искусство добывания огня также было забыто на земле. Красные языки, которые лизали мою кучу дров, были для Уины чем-то совершенно новым и странным.

“Она хотела подбежать к нему и поиграть с ним. Я думаю, она бы бросилась в него, если бы я не удержал ее. Но я подхватил ее и, несмотря на ее сопротивление, смело бросился вперед, в лес. Некоторое время отблески моего костра освещали тропинку. Вскоре, оглянувшись назад, я увидел сквозь густые стебли, что от моей кучи хвороста пламя перекинулось на соседние кусты, и изогнутая линия огня ползла вверх по траве холма. Я рассмеялся над этим и снова повернулся к темным деревьям передо мной. Было очень темно, и Уина судорожно прижалась ко мне, но по мере того, как мои глаза привыкали к темноте, оставалось достаточно света, чтобы я мог не цепляться за стебли. Над головой было просто черно, за исключением тех мест, где на нас падали просветы далекого голубого неба. Я не зажег ни одной из своих спичек, потому что у меня не было свободной руки. На левой руке я нес своего малыша, в правой у меня был железный прут.

Какое-то время я не слышал ничего, кроме хруста веток у себя под ногами, слабого шелеста ветерка наверху, собственного дыхания и пульсации кровеносных сосудов в ушах. Затем я, казалось, услышал топот вокруг себя. Я мрачно двинулся дальше. Топот становился все отчетливее, а затем я уловил те же странные звуки и голоса, которые слышал в Подземном мире. Очевидно, морлоков было несколько, и они приближались ко мне. Действительно, в следующую минуту я почувствовал, как кто-то дернул меня за куртку, затем что-то схватило за руку. И Уина сильно задрожала и замерла совершенно неподвижно.

“Пришло время для спички. Но, чтобы достать спичку, я должен опустить ее. Я так и сделал, и, пока я шарил в кармане, в темноте вокруг моих коленей началась борьба, совершенно беззвучная с ее стороны и сопровождаемая теми же странными воркующими звуками, что издавали морлоки. Мягкие маленькие ручки тоже ползали по моему пальто и спине, касаясь даже шеи. Затем чиркнула и зашипела спичка. Я поднес его к огню и увидел белые спины морлоков, летящих среди деревьев. Я поспешно достал из кармана комочек камфары и приготовился зажечь его, как только спичка погаснет. Затем я посмотрел на Уину. Она лежала, вцепившись в мои ноги, совершенно неподвижно, уткнувшись лицом в землю. Внезапно испугавшись, я наклонился к ней. Казалось, она едва дышит. Я зажег кусочек камфары и бросил его на землю, и когда он раскололся, вспыхнул и отогнал морлоков и тени, я опустился на колени и поднял ее. Лес позади, казалось, был полон движения и ропота большой компании!

“ Казалось, она потеряла сознание. Я осторожно посадил ее к себе на плечо и поднялся, чтобы идти дальше, и тут пришло ужасное осознание. Маневрируя со спичками и Уиной, я несколько раз оборачивался и теперь не имел ни малейшего представления, в каком направлении лежит мой путь. Насколько я знал, я мог оказаться лицом к Дворцу Зеленого фарфора. Я почувствовал, что покрываюсь холодным потом. Мне пришлось быстро соображать, что делать. Я решил развести костер и разбить лагерь там, где мы были. Я опустил Уину, все еще неподвижную, на покрытый дерном ствол и очень поспешно, когда мой первый комочек камфары иссяк, начал собирать ветки и листья. Тут и там из окружающей меня темноты глаза морлоков сверкали, как карбункулы.

Камфара замерцала и погасла. Я зажег спичку, и в тот момент, когда я это сделал, две белые фигуры, которые приближались к Уине, поспешно метнулись прочь. Один из них был так ослеплен светом, что бросился прямо на меня, и я почувствовал, как его кости хрустнули под ударом моего кулака. Он испуганно вскрикнул, немного пошатнулся и упал. Я зажег еще один кусочек камфары и продолжил собирать свой костер. Вскоре я заметил, насколько сухой была часть листвы надо мной, потому что с момента моего прибытия на Машине Времени, в течение недели, не было ни одного дождя. Поэтому, вместо того чтобы рыскать среди деревьев в поисках упавших веток, я начал подпрыгивать и стаскивать ветки вниз. Очень скоро я развел удушающий дымный костер из зеленых дров и сухих веток и смог сэкономить камфару. Затем я повернулся туда, где Уина лежала рядом с моей железной булавой. Я сделал все, что мог, чтобы привести ее в чувство, но она лежала как мертвая. Я даже не мог убедиться, дышит она или нет.

Теперь дым от костра потянулся ко мне, и, должно быть, я внезапно отяжелел. Более того, в воздухе витал запах камфары. Мой костер не нуждался в пополнении в течение часа или около того. Я почувствовал сильную усталость после своих усилий и сел. Лес тоже был полон сонного бормотания, которого я не понимал. Казалось, я просто кивнул и открыл глаза. Но все было темно, и морлоки схватили меня. Сбросив их цепкие пальцы, я поспешно нащупал в кармане спичечный коробок, и — он исчез! Затем они снова схватили меня и сомкнулись на мне. Через мгновение я понял, что произошло. Я спал, и мой огонь погас, и горечь смерти наполнила мою душу. Лес, казалось, был полон запаха горящего дерева. Меня схватили за шею, за волосы, за руки и потянули вниз. Было неописуемо ужасно чувствовать в темноте, как все эти мягкие существа наваливаются на меня. Я чувствовал себя так, словно попал в чудовищную паутину. Я был подавлен и упал. Я почувствовал, как маленькие зубки впились мне в шею. Я перекатился, и в этот момент моя рука наткнулась на железный рычаг. Это придало мне сил. Я с трудом поднялся, стряхивая с себя людей-крыс, и, коротко держа перекладину, ударил туда, где, по моему мнению, могли быть их лица. Я почувствовал, как под моими ударами сочно хрустят плоть и кости, и на мгновение почувствовал себя свободным.

“Странное ликование, которое, кажется, так часто сопровождает тяжелые бои, охватило меня. Я знал, что и я, и Уина погибли, но я решил заставить морлоков заплатить за их мясо. Я стоял спиной к дереву, размахивая перед собой железным прутом. Весь лес был полон их шума и криков. Прошла минута. Их голоса, казалось, стали более возбужденными, а движения - более быстрыми. Но никто не приближался к ним. Я стоял, вглядываясь в темноту. Затем внезапно появилась надежда. Что, если морлоки испугались? И вскоре за этим последовало странное событие. Темнота, казалось, стала светлее. Очень смутно я начал различать морлоков вокруг себя — трое были избиты у моих ног, — а затем я с недоверчивым удивлением осознал, что остальные бежали непрерывным потоком, как мне показалось, сзади меня и прочь через лес впереди. И их спины казались уже не белыми, а красноватыми. Пока я стоял, разинув рот, я увидел, как маленькая красная искорка скользнула по просвету звездного света между ветвями и исчезла. И тут я понял запах горящего дерева, сонный ропот, который теперь перерастал в порывистый рев, красное зарево и бегство морлоков.

Выйдя из-за своего дерева и оглянувшись, я увидел сквозь черные колонны ближайших деревьев пламя горящего леса. Это был мой первый огонь, преследующий меня. С этими словами я поискал взглядом Уину, но она исчезла. Шипение и треск позади меня, оглушительный грохот, когда вспыхивало каждое новое дерево, не оставляли времени на размышления. Все еще сжимая железный прут, я последовал по тропе морлоков. Гонка была близкой. Однажды пламя так быстро поползло справа от меня, когда я бежал, что меня обошли с фланга, и мне пришлось ударить слева. Но, наконец, я вышел на небольшое открытое пространство, и в этот момент Морлок, спотыкаясь, направился ко мне, прошел мимо меня и попал прямо в огонь!

“И теперь мне предстояло увидеть самое странное и ужасное, как мне кажется, из всего, что я видел в том будущем веке. Все это пространство было ярким, как днем, благодаря отблескам огня. В центре находился холм или курган, увенчанный опаленным боярышником. За этим был еще один рукав горящего леса, из которого уже вырывались желтые языки, полностью окружая пространство огненным забором. На склоне холма стояло около тридцати или сорока морлоков, ослепленных светом и жарой и натыкающихся друг на друга в своем замешательстве. Сначала я не осознал их слепоту и в безумном страхе яростно ударил их своим прутом, когда они приблизились ко мне, убив одного и покалечив еще нескольких. Но когда я понаблюдал за жестами одного из них, ощупью пробиравшегося под боярышником на фоне красного неба, и услышал их стоны, я убедился в их абсолютной беспомощности и страдании в ярком свете и больше никого из них не бил.

И все же время от времени кто-нибудь приближался прямо ко мне, вызывая дрожащий ужас, который заставлял меня быстро ускользать от него. В какой-то момент пламя немного утихло, и я испугался, что мерзкие твари вскоре смогут меня увидеть. Я подумывал начать бой, убив кого-нибудь из них до того, как это произойдет; но огонь снова ярко вспыхнул, и я остановил свою руку. Я бродил среди них по холму, избегая их, в поисках каких-нибудь следов Уины. Но Уины не было.

Наконец я сел на вершине холма и стал наблюдать за этой странной, невероятной компанией слепых существ, которые ощупью ходили туда-сюда и издавали друг другу жуткие звуки, когда на них падали отблески костра. Клубящийся столб дыма струился по небу, и сквозь редкие клочья этого красного полога, далекие, как будто они принадлежали другой вселенной, сияли маленькие звезды. Два или три морлока налетели на меня, и я отогнал их ударами кулаков, дрожа при этом.

Большую часть той ночи я был убежден, что это кошмарный сон. Я кусал себя и кричал от страстного желания проснуться. Я бил руками по земле, вставал и снова садился, бродил туда-сюда и снова садился. Потом я начинал тереть глаза и взывать к Богу, чтобы он позволил мне проснуться. Трижды я видел, как морлоки опускали головы в какой-то агонии и бросались в пламя. Но, наконец, над затухающим красным пламенем, над струящимися клубами черного дыма, белеющими и чернеющими пнями деревьев и уменьшающимся числом этих тусклых созданий пробился белый свет дня.

Я снова поискал следы Уины, но их не было. Было ясно, что они оставили ее бедное маленькое тело в лесу. Я не могу описать, какое облегчение принесла мне мысль о том, что он избежал ужасной участи, на которую, казалось, был обречен. Когда я подумал об этом, я был почти тронут желанием начать резню беспомощных мерзостей вокруг меня, но я сдержался. Холм, как я уже говорил, был чем-то вроде острова в лесу. С его вершины я теперь мог разглядеть сквозь пелену дыма Дворец из Зеленого фарфора и по нему сориентироваться в отношении Белого Сфинкса. И вот, оставив остатки этих проклятых душ все еще метаться туда-сюда и стонать, когда день прояснился, я обвязал ноги травой и захромал дальше по дымящемуся пеплу и среди черных стеблей, которые все еще пульсировали внутренним огнем, к тайнику Машины Времени. Я шел медленно, потому что был почти измотан, к тому же хромал, и я чувствовал сильнейшую скорбь из-за ужасной смерти маленькой Уины. Это казалось непреодолимым бедствием. Сейчас, в этой старой знакомой комнате, это больше похоже на печаль сна, чем на реальную потерю. Но в то утро я снова был абсолютно одинок - ужасно одинок. Я начал думать об этом моем доме, об этом очаге, о некоторых из вас, и вместе с этими мыслями пришла тоска, которая была болью.

Но когда я шел по дымящемуся пеплу под ярким утренним небом, я сделал открытие. В кармане моих брюк все еще оставалось несколько рассыпанных спичек. Должно быть, коробка дала течь до того, как ее потеряли.

OceanofPDF.com

Глава X

__________

AОколо восьми или девяти утра я подошел к тому же сиденью из желтого металла, с которого смотрел на мир вечером в день своего прибытия. Я подумал о своих поспешных выводах в тот вечер и не смог удержаться от горького смеха над своей уверенностью. Здесь был тот же прекрасный пейзаж, та же обильная листва, те же великолепные дворцы и величественные руины, та же серебристая река, текущая между плодородными берегами. Яркие одежды красивых людей колыхались туда-сюда среди деревьев. Некоторые купались как раз в том месте, где я спас Уину, и это внезапно вызвало у меня острый укол боли. И, словно пятна на ландшафте, возвышались купола над путями в Подземный мир. Теперь я понял, что скрывала за собой вся красота людей Верхнего мира. Очень приятным был их день, таким же приятным, как день выпаса скота в поле. Подобно скоту, они не знали врагов и ни в чем не нуждались. И конец у них был тот же.

“Мне было грустно думать, насколько краткой была мечта о человеческом интеллекте. Он покончил с собой. Оно непоколебимо стремилось к комфорту и непринужденности, к сбалансированному обществу, лозунгом которого были безопасность и постоянство, оно осуществило свои надежды — наконец прийти к этому. Когда-то жизнь и имущество, должно быть, были в почти абсолютной безопасности. Богатый был уверен в своем достатке и комфорте, труженик - в своей жизни и работе. Несомненно, в том совершенном мире не было ни одной проблемы безработицы, ни один социальный вопрос не остался нерешенным. И наступило великое затишье.

“Мы упускаем из виду закон природы, согласно которому интеллектуальная разносторонность является компенсацией за перемены, опасность и неприятности. Животное, находящееся в полной гармонии с окружающей средой, является совершенным механизмом. Природа никогда не обращается к разуму, пока привычка и инстинкт не станут бесполезными. Нет разума там, где нет изменений и нет необходимости в изменениях. Только те животные обладают разумом, которым приходится сталкиваться с огромным разнообразием потребностей и опасностей.

Итак, как я вижу, человек Верхнего мира скатился к своей слабой привлекательности, а Нижний мир - к простой механической промышленности. Но этому совершенному состоянию недоставало одного даже для механического совершенства — абсолютного постоянства. Очевидно, с течением времени питание Подземного мира, как бы оно ни осуществлялось, стало разрозненным. Мать Необходимость, которая была отстранена на несколько тысяч лет, вернулась снова, и она начала внизу. Нижний мир, находясь в контакте с механизмами, которые, какими бы совершенными они ни были, все же нуждаются в некоторой задумчивости вне привычки, вероятно, волей-неволей сохранил гораздо больше инициативы, если не меньше любого другого человеческого характера, чем Верхний. И когда им не хватило другого мяса, они обратились к тому, что старая привычка до сих пор запрещала. Итак, я говорю, что увидел это в своем последнем взгляде на мир в восемьсот Две тысячи семьсот Первом году. Возможно, это самое неверное объяснение, какое только может изобрести смертный разум. Именно так эта вещь предстала передо мной, и именно такой я передаю ее вам.

“После усталости, волнений и ужасов последних дней, несмотря на мое горе, это сиденье, спокойный вид и теплый солнечный свет были очень приятными. Я очень устал и хотел спать, и вскоре мои теоретические рассуждения перешли в дремоту. Поймав себя на этом, я понял свой собственный намек и, растянувшись на траве, погрузился в долгий и освежающий сон.

“Я проснулся незадолго до захода солнца. Теперь я чувствовал себя в безопасности от того, что морлоки могут застать меня врасплох, и, потягиваясь, спустился с холма к Белому Сфинксу. В одной руке я держал лом, а другой поигрывал спичками в кармане.

И тут произошло самое неожиданное. Подойдя к пьедесталу сфинкса, я обнаружил, что бронзовые клапаны открыты. Они соскользнули в канавки.

При этих словах я резко остановился перед ними, не решаясь войти.

Внутри была маленькая квартирка, а на возвышении в углу стояла Машина времени. Маленькие рычажки были у меня в кармане. И вот, после всех моих тщательных приготовлений к осаде Белого Сфинкса, я безропотно сдался. Я выбросил свой железный прут, почти сожалея, что не воспользовался им.

Внезапная мысль пришла мне в голову, когда я наклонился к порталу. По крайней мере, на этот раз я постиг ментальные операции морлоков. Подавив сильное желание рассмеяться, я переступил через бронзовую раму и подошел к Машине времени. Я был удивлен, обнаружив, что она была тщательно смазана и вычищена. С тех пор я подозревал, что морлоки даже частично разобрали его на части, пытаясь по-своему смутно понять его назначение.

“Теперь, когда я стоял и рассматривал его, находя удовольствие в простом прикосновении к устройству, произошло то, чего я ожидал. Бронзовые панели внезапно скользнули вверх и с лязгом ударились о раму. Я был в темноте — в ловушке. Так думали морлоки. Услышав это, я радостно хихикнул.

Я уже слышал их приглушенный смех, когда они приближались ко мне. Очень спокойно я попытался зажечь спичку. Мне оставалось только взяться за рычаги и улететь, как привидение. Но я упустил из виду одну мелочь. Спички были того отвратительного вида, которые зажигаются только от коробки.

Можете себе представить, как испарилось все мое спокойствие. Маленькие зверьки были совсем близко от меня. Один коснулся меня. В темноте я нанес по ним размашистый удар рычагами и начал карабкаться в седло машины. Затем на меня легла одна рука, затем другая. Тогда мне пришлось просто бороться с их настойчивыми пальцами, тянувшимися к моим рычагам, и в то же время нащупывать шпильки, на которые они надевались. Действительно, однажды они чуть не ускользнули от меня. Когда он выскользнул у меня из рук, мне пришлось боднуть в темноте голову — я слышал, как звякнул череп морлока, — чтобы поднять его. Я думаю, эта последняя схватка была ближе, чем схватка в лесу.

Но наконец рычаг был установлен и потянут на себя. Цепляющиеся руки соскользнули с меня. Вскоре темнота спала с моих глаз. Я оказался в том же сером свете и суматохе, которые я уже описывал”.

OceanofPDF.com

Глава XI

__________

Я уже рассказывал вам о болезни и замешательстве, которые возникают при путешествиях во времени. И на этот раз я сидел в седле не как следует, а боком и неустойчиво. На неопределенное время я вцепился в машину, пока она раскачивалась и вибрировала, совершенно не обращая внимания на то, как я двигаюсь, и когда я заставил себя снова взглянуть на циферблаты, то был поражен, обнаружив, к чему я пришел. На одном циферблате записываются дни, на другом - тысячи дней, на другом - миллионы дней, на третьем - тысячи миллионов. Теперь, вместо того чтобы повернуть рычаги вспять, я потянул их на себя, чтобы двигаться вместе с ними вперед, и когда я взглянул на эти индикаторы, то обнаружил, что тысячная стрелка движется так же быстро, как секундная стрелка часов, — в будущее.

“Пока я ехал дальше, во внешнем виде вещей произошла странная перемена. Пульсирующая серость становилась все темнее; затем — хотя я все еще двигался с огромной скоростью — мигающая смена дня и ночи, которая обычно указывала на более медленный темп, вернулась и становилась все более и более заметной. Сначала это меня очень озадачило. Смена дня и ночи становилась все медленнее и медленнее, как и движение солнца по небу, пока, казалось, не растянулось на столетия. Наконец над землей сгустились ровные сумерки, которые нарушались лишь время от времени, когда в темнеющем небе появлялась комета. Полоса света, обозначавшая солнце, давно исчезла; потому что солнце перестало садиться — оно просто поднималось и опускалось на западе, становясь все шире и краснее. Все следы луны исчезли. Вращение звезд, становившееся все медленнее и медленнее, уступило место ползущим точкам света. Наконец, за некоторое время до того, как я остановился, солнце, красное и очень большое, неподвижно застыло над горизонтом, огромный купол, светящийся тусклым жаром и время от времени на мгновение гаснущий. В какой-то момент он снова на некоторое время засветился ярче, но быстро вернулся к своему угрюмо-красному жару. По этому замедлению его восхода и захода я понял, что работа приливного сопротивления завершена. Земля остановилась одной стороной к солнцу, точно так же, как в наше время Луна обращена к земле. Очень осторожно, так как я помнил свое прежнее стремительное падение, я начал движение вспять. Все медленнее и медленнее вращались стрелки, пока тысячный не стал казаться неподвижным, а ежедневный перестал быть просто туманом на его шкале. Еще медленнее, пока не стали видны смутные очертания пустынного пляжа.

Я очень осторожно остановился и сел на Машину Времени, оглядываясь. Небо больше не было голубым. На северо-востоке все было чернильно-черным, и из этой черноты ярко и устойчиво сияли бледно-белые звезды. Над головой было темно-красное индийское небо без звезд, а к юго-востоку оно становилось ярче, становясь пылающе-алым, там, где, разрезанный горизонтом, лежал огромный корпус солнца, красный и неподвижный. Скалы вокруг меня были резкого красноватого цвета, и все признаки жизни, которые я мог разглядеть поначалу, - это ярко-зеленая растительность, покрывавшая каждую выступающую точку на их юго-восточной стороне. Это была та же насыщенная зелень, которую можно увидеть на лесном мху или на лишайнике в пещерах: растения, подобные этим, растут в вечных сумерках.

Машина стояла на пологом пляже. Море простиралось далеко на юго-запад, переходя в резкий яркий горизонт на фоне бледного неба. Не было ни бурунов, ни волн, потому что не доносилось ни малейшего дуновения ветра. Только легкая маслянистая зыбь поднималась и опускалась, как нежное дыхание, и показывала, что вечное море все еще движется и живет. А вдоль кромки, где вода иногда отступала, на фоне зловещего неба виднелась толстая корка солено-розового цвета. В голове у меня было ощущение тяжести, и я заметил, что дышу очень часто. Это ощущение напомнило мне о моем единственном опыте альпинизма, и по этому я заключил, что воздух был более разреженным, чем сейчас.

“Далеко на пустынном склоне я услышал резкий крик и увидел нечто, похожее на огромную белую бабочку, которая, наклоняясь и трепеща, взмыла в небо и, покружившись, исчезла за какими-то невысокими холмами вдали. Звук его голоса был таким мрачным, что я вздрогнул и плотнее уселся на машине. Снова оглядевшись, я увидел, что совсем рядом то, что я принял за красноватую каменную глыбу, медленно движется в мою сторону. Затем я увидел, что это действительно было чудовищное существо, похожее на краба. Можете ли вы представить себе краба размером с вон тот стол, с его множеством ног, двигающихся медленно и неуверенно, с его большими клешнями, покачивающимися, с его длинными усиками, похожими на кнуты возчиков, которые он машет и ощупывает, и с его глазами на стебельках, поблескивающими по обе стороны металлической передней части? Его спинка была рифленой и украшенной нескладными выступами, а кое-где на ней виднелся зеленоватый налет. Я мог видеть, как множество щупалец его сложного рта подрагивали и ощущались, когда он двигался.

“Когда я смотрел на это зловещее привидение, ползущее ко мне, я почувствовал щекотание на щеке, как будто туда села муха. Я попытался смахнуть его рукой, но через мгновение оно вернулось, и почти сразу же у моего уха появилось еще одно. Я ударил по нему и поймал что-то нитевидное. Его быстро выхватили у меня из рук. С ужасным содроганием я обернулся и увидел, что ухватился за антенну другого гигантского краба, который стоял прямо у меня за спиной. Его злые глаза извивались на своих стебельках, пасть была полна аппетита, а огромные неуклюжие когти, измазанные слизью водорослей, опускались на меня. В одно мгновение моя рука легла на рычаг, и я поместил месяц между собой и этими чудовищами. Но я все еще был на том же пляже и теперь отчетливо видел их, как только остановился. Десятки их, казалось, ползали тут и там, в тусклом свете, среди покрытых густой зеленью листьев.

“Я не могу передать ощущение отвратительного запустения, которое нависло над миром. Красное небо на востоке, чернота на севере, соленое Мертвое море, каменистый пляж, кишащий этими отвратительными, медленно шевелящимися чудовищами, однородная ядовитая зелень лишайниковых растений, разреженный воздух, от которого болят легкие, - все это создавало ужасающий эффект. Я переместился на сто лет вперед, и там было то же самое красное солнце — немного больше, немного тусклее, — то же умирающее море, тот же холодный воздух и те же толпы землистых ракообразных, ползающих туда-сюда среди зеленых водорослей и красных камней. А в небе на западе я увидел изогнутую бледную линию, похожую на огромную молодую луну.

Так я путешествовал, останавливаясь снова и снова, большими шагами, протяженностью в тысячу лет или больше, привлеченный тайной судьбы земли, со странным восхищением наблюдая, как солнце становится больше и тусклее на западном небосклоне, а жизнь старой земли угасает. Наконец, более тридцати миллионов лет спустя, огромный раскаленный докрасна купол солнца заслонил почти десятую часть темнеющих небес. Затем я снова остановился, потому что множество ползающих крабов исчезло, и красный пляж, за исключением его мертвенно-зеленых печеночников и лишайников, казался безжизненным. И теперь оно было в белых крапинках. На меня напал сильный холод. Редкие белые хлопья то и дело падали, кружась. На северо-востоке под звездным светом голубоватого неба лежал ослепительный снег, и я мог видеть волнистые гребни розовато-белых холмов. Вдоль морского побережья виднелись полосы льда с дрейфующими массами дальше; но основное пространство этого соленого океана, все кровавое в лучах вечного заката, все еще было незамерзшим.

Я огляделся, не осталось ли каких-нибудь следов животной жизни. Какое-то неопределенное предчувствие все еще удерживало меня в седле машины. Но я не видел ничего движущегося ни на земле, ни в небе, ни в море. Только зеленая слизь на камнях свидетельствовала о том, что жизнь не вымерла. В море появилась неглубокая песчаная отмель, и вода отступила от пляжа. Мне показалось, что я увидел какой-то черный предмет, барахтающийся на этом берегу, но когда я посмотрел на него, он стал неподвижным, и я решил, что мой глаз обманулся и что черный предмет был просто скалой. Звезды на небе были очень яркими и, как мне показалось, очень слабо мерцали.

“Внезапно я заметил, что округлые очертания солнца на западе изменились; что в изгибе появилась вогнутость, залив. Я видел, как это увеличивалось. Наверное, с минуту я в ужасе смотрел на эту черноту, наползавшую на день, а потом понял, что начинается затмение. Либо луна, либо планета Меркурий проходили по диску Солнца. Естественно, сначала я принял это за Луну, но многое склоняет меня к мысли, что то, что я действительно видел, было прохождением внутренней планеты, проходящей очень близко к земле.

Темнота быстро сгущалась; с востока подул холодный ветер с усиливающимися порывами, и белых хлопьев, кружащих в воздухе, стало больше. От кромки моря исходила рябь и шепот. За этими безжизненными звуками мир был тих. Тих? Было бы трудно передать его неподвижность. Все звуки, издаваемые человеком, блеяние овец, крики птиц, жужжание насекомых, суматоха, составляющая фон нашей жизни, — все это ушло в прошлое. По мере того как сгущалась тьма, кружащиеся хлопья становились все обильнее, танцуя перед моими глазами, а холод воздуха становился все сильнее. Наконец, одна за другой, стремительно, одна за другой, белые вершины далеких холмов исчезли в черноте. Бриз усилился до стонущего ветра. Я увидел черную центральную тень затмения, приближающуюся ко мне. В следующий момент были видны только бледные звезды. Все остальное было лишено света. Небо было абсолютно черным.

Ужас этой великой тьмы охватил меня. Холод, пробиравший меня до мозга костей, и боль, которую я ощущал при дыхании, одолели меня. Я вздрогнул, и смертельная тошнота охватила меня. Затем, словно раскаленный докрасна лук, в небе появился край солнца. Я слез с машины, чтобы прийти в себя. У меня кружилась голова, и я был не в состоянии выдержать обратный путь. Пока я стоял, больной и сбитый с толку, я снова увидел движущийся предмет на отмели — теперь не было никакой ошибки в том, что это был движущийся предмет, — на фоне красной морской воды. Это было круглое существо, возможно, размером с футбольный мяч, а может быть, и больше, и от него тянулись щупальца; оно казалось черным на фоне бурлящей кроваво-красной воды и судорожно подскакивало. Потом я почувствовал, что теряю сознание. Но ужасный страх лежать беспомощным в этих далеких и ужасных сумерках поддерживал меня, пока я взбирался в седло ”.

OceanofPDF.com

Глава XII

__________

Со я вернулся. Должно быть, долгое время я был без чувств у машины. Возобновилась мерцающая череда дней и ночей, солнце снова стало золотым, небо голубым. Я дышал с большей свободой. Изменчивые контуры земли то исчезали, то растекались. Стрелки на циферблатах повернулись назад. Наконец я снова увидел смутные тени домов, свидетельства упадка человечества. Они тоже изменились и прошли, и пришли другие. Вскоре, когда миллионная стрелка была на нуле, я сбросил скорость. Я начал узнавать нашу собственную красивую и знакомую архитектуру, тысячная стрелка вернулась к исходной точке, день и ночь сменяли друг друга все медленнее и медленнее. Затем вокруг меня возникли старые стены лаборатории. Теперь я очень осторожно притормозил механизм.

“Я увидел одну маленькую вещь, которая показалась мне странной. Кажется, я уже говорил вам, что, когда я уходил, прежде чем моя скорость стала очень высокой, миссис Уотчетт пересекла комнату, двигаясь, как мне показалось, подобно ракете. Возвращаясь, я снова вспомнил ту минуту, когда она пересекала лабораторию. Но теперь каждое ее движение, казалось, было точной инверсией ее предыдущих. Дверь в нижнем конце открылась, и она тихо проскользнула по лаборатории, пятясь впереди всех, и исчезла за дверью, через которую вошла ранее. Незадолго до этого мне показалось, что я на мгновение увидел Хиллиера, но он промелькнул, как вспышка.

Затем я остановил машину и снова увидел вокруг себя старую знакомую лабораторию, свои инструменты, приборы такими, какими я их оставил. Я встал с этой штуковины, сильно пошатываясь, и сел на свою скамейку. Несколько минут я сильно дрожал. Затем я успокоился. Вокруг меня снова была моя старая мастерская, точно такая, какой она была раньше. Я мог бы там заснуть, и все это было бы сном.

“ И все же не совсем так! Все началось с юго-восточного угла лаборатории. Он снова остановился на северо-западе, у стены, где вы его видели. Это дает вам точное расстояние от моей маленькой лужайки до пьедестала Белого Сфинкса, на который морлоки перенесли мою машину.

На какое-то время мой мозг застопорился. Вскоре я встал и прошел сюда по коридору, прихрамывая, потому что моя пятка все еще болела, и я чувствовал, что сильно перепачкался. Я увидел "Пэлл Мэлл Газетт" на столике у двери. Я обнаружил, что дата действительно была сегодняшней, и, взглянув на часы, увидел, что было почти восемь часов. Я услышал ваши голоса и стук тарелок. Я колебался — я чувствовал себя таким больным и слабым. Потом я почуял вкусное, полезное мясо и открыл тебе дверь. Остальное ты знаешь. Я умылся и поужинал, а теперь рассказываю вам эту историю.

“ Я знаю, ” сказал он после паузы, “ что все это покажется вам совершенно невероятным. Для меня единственная невероятная вещь - это то, что я нахожусь здесь сегодня вечером, в этой старой знакомой комнате, смотрю в ваши дружелюбные лица и рассказываю вам об этих странных приключениях”.

Он посмотрел на Врача. “ Нет. Я не могу ожидать, что вы в это поверите. Примите это как ложь - или пророчество. Скажите, что мне это приснилось в мастерской. Считайте, что я размышлял о судьбах нашей расы, пока не вынашивал эту выдумку. Относитесь к моему утверждению о ее истинности как к простому художественному штриху, чтобы усилить ее интерес. И если рассматривать это как историю, что вы об этом думаете?”

Он взял трубку и начал в своей старой привычной манере нервно постукивать ею по прутьям камина. На мгновение воцарилась тишина. Затем заскрипели стулья и заскрипели башмаки по ковру. Я оторвал взгляд от лица Путешественника во времени и обвел взглядом его аудиторию. Они были в темноте, и перед ними плавали маленькие цветные пятна. Врач, казалось, был поглощен созерцанием нашего хозяина. Редактор пристально разглядывал кончик своей сигары — шестой по счету. Журналист нащупал свои часы. Остальные, насколько я помню, были неподвижны.

Редактор со вздохом встал. “Как жаль, что вы не пишете рассказы!” - сказал он, кладя руку на плечо Путешественника во времени.

- Ты в это не веришь?

“Ну...”

- Я так и думал.

Время путешественник обратился к нам. “Где спички?” сказал он. Он зажег спичку и говорил над его трубой, пыхтя. “Чтобы сказать вам правду … Я сам с трудом в это верю … И все же ...

Его взгляд с немым вопросом упал на увядшие белые цветы на маленьком столике. Затем он повернул руку, державшую трубку, и я увидел, что он смотрит на несколько наполовину заживших шрамов на костяшках пальцев.

Врач встал, подошел к лампе и осмотрел цветы. “Гинекей какой-то странный”, - сказал он. Психолог наклонился вперед, чтобы посмотреть, и протянул руку за образцом.

“Будь я проклят, если сейчас не без четверти час”, - сказал журналист. “Как мы доберемся домой?”

“На станции полно такси”, - сказал Психолог.

“Это любопытно, ” сказал Врач, - но я, конечно, не знаю естественного порядка этих цветов. Можно мне их взять?”

Путешественник во времени заколебался. Затем внезапно: “Конечно, нет”.

“Где вы на самом деле их взяли?” - спросил Врач.

Путешественник во времени схватился рукой за голову. Он говорил так, словно пытался ухватиться за идею, которая ускользала от него. “ Уина положила их мне в карман, когда я путешествовал во Времени. Он обвел взглядом комнату. “ Будь я проклят, если все это не идет своим чередом. Эта комната, и ты, и атмосфера каждого дня - все это слишком сильно врезалось в мою память. Делал ли я когда-нибудь Машину времени или модель Машины времени? Или все это только сон? Говорят, жизнь - это мечта, временами драгоценная, жалкая мечта, но я не могу вынести другую, которая не подходит. Это безумие. И откуда взялась эта мечта? … Я должен взглянуть на эту машину. Если он вообще есть!”

Он быстро схватил лампу и понес ее, пылающую красным, через дверь в коридор. Мы последовали за ним. Там, в мерцающем свете лампы, действительно была машина, приземистая, уродливая и перекошенная; изделие из меди, черного дерева, слоновой кости и полупрозрачного мерцающего кварца. Твердый на ощупь — я протянул руку и нащупал его перила — и с коричневыми пятнами и подтеками на слоновой кости, с кусочками травы и мха на нижних частях, а одна перила погнута наперекосяк.

Путешественник во времени поставил лампу на скамейку и провел рукой по поврежденным перилам. “Теперь все в порядке”, - сказал он. “ История, которую я тебе рассказал, была правдой. Прости, что привез тебя сюда, на холод. Он взял лампу, и в абсолютном молчании мы вернулись в курительную.

Он вышел с нами в холл и помог Редактору надеть пальто. Врач посмотрел ему в лицо и, немного поколебавшись, сказал, что он страдает от переутомления, на что тот громко рассмеялся. Я помню, как он стоял в открытом дверном проеме и кричал "спокойной ночи".

Я ехал в такси с Редактором. Он счел рассказ “безвкусной ложью”. Что касается меня, то я не смог прийти к какому-либо выводу. История была такой фантастической и невероятной, рассказ был таким правдоподобным и трезвым. Большую часть ночи я лежал без сна, думая об этом. Я решил пойти на следующий день и снова увидеть Путешественника во времени. Мне сказали, что он в лаборатории, и, поскольку в доме я был в хороших отношениях, я поднялся к нему. Лаборатория, однако, была пуста. Я с минуту смотрел на Машину Времени, затем протянул руку и коснулся рычага. При этом приземистая, внушительного вида масса закачалась, как сук, раскачиваемый ветром. Его неустойчивость чрезвычайно поразила меня, и у меня возникло странное воспоминание о детских днях, когда мне запрещалось вмешиваться. Я вернулся по коридору. Путешественник во времени встретил меня в курительной. Он шел из дома. В одной руке у него был небольшой фотоаппарат, а в другой - рюкзак. Увидев меня, он рассмеялся и протянул мне локоть для рукопожатия. “Я ужасно занят, - сказал он, - этой штукой”.

“Но разве это не розыгрыш?” Спросил я. “Вы действительно путешествуете во времени?”

“ Действительно хочу. ” И он откровенно посмотрел мне в глаза. Он колебался. Его взгляд блуждал по комнате. “Мне нужно всего полчаса”, - сказал он. “Я знаю, зачем вы пришли, и это ужасно мило с вашей стороны. Здесь есть несколько журналов. Если ты остановишься пообедать, я докажу тебе, что на этот раз ты путешествуешь по самую рукоятку, с образцом и всем прочим. Если ты простишь, что я покидаю тебя сейчас?”

Я согласился, едва понимая тогда весь смысл его слов, и он кивнул и пошел дальше по коридору. Я услышал, как хлопнула дверь лаборатории, сел в кресло и взял ежедневную газету. Что он собирался делать до обеда? И вдруг объявление напомнило мне, что я обещал встретиться с Ричардсоном, издателем, в два. Я посмотрел на часы и увидел, что едва ли смогу отложить эту встречу. Я встал и пошел по коридору, чтобы рассказать об этом Путешественнику во времени.

Когда я взялся за ручку двери, то услышал восклицание, странно оборванное в конце, щелчок и глухой удар. Порыв воздуха закружил меня, когда я открыл дверь, и изнутри донесся звук падающего на пол битого стекла. Путешественника во времени там не было. На мгновение мне показалось, что я вижу призрачную, расплывчатую фигуру, сидящую во вращающейся массе черного и бронзового — фигуру настолько прозрачную, что скамья позади с листами рисунков была абсолютно отчетливой; но этот призрак исчез, когда я протер глаза. Машина времени исчезла. Если не считать улегшегося столба пыли, дальний конец лаборатории был пуст. Стекло мансардного окна, по-видимому, только что вышибло.

Я почувствовал беспричинное изумление. Я знал, что произошло что-то странное, и в данный момент не мог понять, что бы это могло быть за странное явление. Пока я стоял и смотрел, дверь в сад отворилась, и появился слуга.

Мы посмотрели друг на друга. Затем нам в голову начали приходить идеи. - Мистер... ушел этим путем? - спросил я.

“ Нет, сэр. Этим путем никто не выходил. Я ожидал найти его здесь.

Тут я все понял. Рискуя разочаровать Ричардсона, я остался, ожидая "Путешественника во времени"; ожидая второй, возможно, еще более странной истории, а также образцов и фотографий, которые он привезет с собой. Но теперь я начинаю бояться, что мне придется ждать всю жизнь. Путешественник во времени исчез три года назад. И, как теперь всем известно, он так и не вернулся.

OceanofPDF.com

Эпилог

__________

Оя не могу выбирать, но задаюсь вопросом. Вернется ли он когда-нибудь? Возможно, он перенесся в прошлое и пал среди пьющих кровь волосатых дикарей эпохи неотшлифованного камня; в безднах мелового моря; или среди гротескных ящеров, огромных рептилий юрского периода. Возможно, он даже сейчас — если можно так выразиться — бродит по какому-нибудь оолитовому коралловому рифу, населенному плезиозаврами, или рядом с одинокими солеными озерами триасового периода. Или он ушел вперед, в одну из более близких эпох, в которой люди все еще остаются мужчинами, но с ответами на загадки нашего времени и разрешенными его утомительными проблемами? В становление человечества: ибо я, со своей стороны, не могу думать, что эти последние дни слабых экспериментов, фрагментарной теории и взаимного разлада действительно являются кульминационным моментом человечества! Я говорю это со своей стороны. Я знаю, что он — ибо этот вопрос обсуждался среди нас задолго до того, как была создана Машина Времени, — довольно безрадостно думал о Прогрессе человечества и видел в растущей груде цивилизации лишь глупую груду, которая в конце концов неизбежно обрушится на своих создателей и уничтожит их. Если это так, нам остается жить так, как будто это не так. Но для меня будущее по-прежнему черное и пустое — это огромное невежество, освещенное в нескольких случайных местах воспоминаниями о его истории. И рядом со мной, для моего утешения, два странных белых цветка — теперь сморщенные, коричневые, плоские и ломкие — как свидетельство того, что даже когда разум и сила покинули меня, благодарность и взаимная нежность все еще жили в сердце человека.

OceanofPDF.com

Человек - невидимка

OceanofPDF.com

Глава I

__________

ПРИБЫТИЕ СТРАННОГО ЧЕЛОВЕКА

TНезнакомец пришел одним зимним днем в начале февраля, под пронизывающим ветром и пронизывающим снегом, последним снегопадом в году, через даун, идя пешком, как показалось, от железнодорожной станции брамблхерст, и неся в руке, затянутой в толстую перчатку, маленький черный чемоданчик. Он был закутан с головы до ног, и поля мягкой фетровой шляпы скрывали каждый дюйм его лица, кроме блестящего кончика носа; снег набился ему на плечи и грудь и добавил белый гребень к ноше, которую он нес. Ни с того ни с сего он ввалился в Карету и лошадей и швырнул свой чемодан на землю. “ Пожар, - закричал он, - во имя человеческого милосердия! Комната и камин! Он потоптался и стряхнул с себя снег в баре и последовал за миссис Холл в ее гостиную для гостей, чтобы заключить сделку. И после этого обстоятельного представления, а также пары соверенов, брошенных на стол, он занял свои покои в гостинице.

Миссис Холл разожгла огонь и оставила его там, а сама пошла приготовить ему ужин своими руками. Гость, остановившийся в Айпинге зимой, был неслыханной удачей, не говоря уже о гостье, которая не была “торговкой”, и она была полна решимости показать себя достойной своей удачи. Как только бекон был хорошо прожарен, а Милли, ее лимфодренажная помощница, немного взбодрилась от нескольких искусно подобранных выражений презрения, она отнесла скатерть, тарелки и стаканы в гостиную и начала расставлять их с предельным вкусом. Хотя камин ярко горел, она была удивлена, увидев, что ее посетитель все еще в шляпе и пальто, стоит к ней спиной и смотрит в окно на падающий во дворе снег. Его руки в перчатках были сцеплены за спиной, и он, казалось, погрузился в свои мысли. Она заметила, что тающий снег, который все еще покрывал его плечи, капал на ее ковер. - Могу я взять ваши шляпу и пальто, сэр, - сказала она, - и хорошенько просушить их на кухне?

- Нет, - сказал он, не оборачиваясь.

Она не была уверена, что расслышала его, и собиралась повторить свой вопрос.

Он повернул голову и посмотрел на нее через плечо. “Я предпочитаю не снимать их”, - с нажимом произнес он, и она заметила, что на нем большие синие очки с боковыми стеклами, а над воротником пальто густые бакенбарды, которые полностью скрывали его щеки и лицо.

“ Очень хорошо, сэр, ” сказала она. -Как вам угодно. Скоро в комнате станет теплее”.

Он ничего не ответил и снова отвернулся от нее, а миссис Холл, чувствуя, что ее разговорные заигрывания неуместны, быстрым стаккато убрала со стола все остальное и выскочила из комнаты. Когда она вернулась, он все еще стоял там, как каменный человек, сгорбившись, с поднятым воротником и опущенными полями шляпы, с которых капала вода, полностью скрывая лицо и уши. Она подчеркнуто отложила яичницу с беконом и скорее позвала, чем сказала ему: “Ваш обед подан, сэр”.

“ Спасибо, ” сказал он одновременно с ней и не пошевелился, пока она не закрыла дверь. Затем он повернулся и подошел к столу.

Проходя за стойку на кухню, она услышала звук, повторяющийся через равные промежутки времени. "Чирк, чирк, чирк", - слышался звук ложки, быстро вращающейся в миске. “Та девушка!” - сказала она. “Вот! Я совсем забыла об этом. Это все из-за того, что она такая долгая! И пока она сама замешивала горчицу, она сделала Милли несколько словесных уколов за ее чрезмерную медлительность. Она приготовила яичницу с ветчиной, накрыла на стол и все приготовила, в то время как Милли (действительно, помогла!) удалось только отложить приготовление горчицы. А он новый гость и хочет остаться! Затем она наполнила горшочек с горчицей и, величественно поставив его на золотой с черным чайный поднос, отнесла в гостиную.

Она постучала и быстро вошла. При этом ее посетительница двигалась так быстро, что она успела лишь мельком увидеть белый предмет, исчезнувший за столом. Казалось бы, он что-то подбирал с пола. Она со стуком поставила горшочек с горчицей на стол, а потом заметила, что пальто и шляпу сняли и повесили на стул перед камином, а пара мокрых ботинок угрожала покрыть ржавчиной стальную решетку камина. Она решительно взялась за эти вещи. “Полагаю, теперь я могу их высушить”, - сказала она голосом, не терпящим возражений.

- Оставь шляпу, - сказал ее посетитель приглушенным голосом, и, обернувшись, она увидела, что он поднял голову и сидит, глядя на нее.

Мгновение она стояла, разинув рот, слишком удивленная, чтобы говорить.

Он прижимал белую ткань — это была салфетка, которую он принес с собой, — к нижней части лица, так что рот и челюсти были полностью скрыты, и это было причиной его приглушенного голоса. Но не это поразило миссис Холл. Дело было в том, что весь его лоб над синими очками был покрыт белой повязкой, а другая закрывала уши, не оставляя открытым ни клочка лица, за исключением только розового остроконечного носа. Она была яркой, розовой и блестящей, такой же, какой была вначале. На нем был темно-коричневый вельветовый пиджак с высоким воротником на черной льняной подкладке, поднятым вокруг шеи. Густые черные волосы, выбивающиеся, насколько это было возможно, из-под поперечных повязок, торчали причудливыми хвостами и рожками, придавая ему самый странный вид, какой только можно себе представить. Эта закутанная и забинтованная голова была настолько не похожа на то, что она ожидала увидеть, что на мгновение она застыла.

Он не убрал салфетку, а продолжал держать ее, как она теперь увидела, рукой в коричневой перчатке и разглядывал ее сквозь свои непроницаемые синие очки. - Оставь шляпу, - сказал он очень отчетливо сквозь белую ткань.

Ее нервы начали приходить в себя после пережитого потрясения. Она снова положила шляпу на стул у камина. — Я не знала, сэр, - начала она, - что... - и смущенно замолчала.

- Спасибо, - сухо сказал он, переводя взгляд с нее на дверь, а затем снова на нее.

“ Я сейчас же прикажу хорошенько высушить их, сэр, - сказала она и вынесла его одежду из комнаты. Выходя за дверь, она снова взглянула на его белую голову и синие очки, но салфетка все еще была у него перед лицом. Закрывая за собой дверь, она слегка вздрогнула, и ее лицо красноречиво выражало удивление и растерянность. - Я никогда, ” прошептала она. “ Вот! Она довольно тихо прошла на кухню и была слишком занята, чтобы спросить Милли, с чем она возится сейчас, когда та пришла туда.

Посетитель сидел и прислушивался к ее удаляющимся шагам. Он вопросительно взглянул на окно, прежде чем убрать салфетку и вернуться к еде. Он сделал глоток, подозрительно взглянул на окно, сделал еще глоток, затем встал и, взяв в руку салфетку, пересек комнату и опустил штору до верха белого муслина, закрывавшего нижние стекла. После этого комната погрузилась в полумрак. Покончив с этим, он с более непринужденным видом вернулся к столу и своей еде.

“Бедняга попал в аварию, или в операцию, или что-то в этом роде”, - сказала миссис Холл. “Конечно, какой оборот мне придали эти бинты!”

Она подбросила еще угля, развернула вешалку для одежды и разложила на ней дорожное пальто. “ И они в очках! Да он больше походил на божественный шлем, чем на человека! Она повесила его шарф на угол седла. “И все время прижимал этот платок ко рту. Разговариваешь через это! … Возможно, его рот тоже был поврежден — возможно ”.

Она обернулась, как человек, который внезапно вспомнил. “ Благослови меня господь за то, что я жива! - сказала она, уходя по касательной. - Милли, ты что, ещене испекла пирожные?

Когда миссис Холл пошла убрать со стола незнакомца, ее предположение о том, что его рот, должно быть, тоже был порезан или обезображен в результате несчастного случая, в котором, как она предполагала, он пострадал, подтвердилось, поскольку он курил трубку, и за все время, пока она была в комнате, он ни разу не ослабил шелковый шарф, которым обернул нижнюю часть лица, чтобы поднести мундштук к губам. И все же это не было забывчивостью, потому что она увидела, как он взглянул на нее, когда она тлела. Он сидел в углу, спиной к оконной шторе, и теперь, поев, выпив и согревшись, говорил с меньшей агрессивной краткостью, чем раньше. Отблески огня придавали какой-то красноватый оттенок его большим очкам, которых им до сих пор недоставало.

“У меня есть кое-какой багаж, - сказал он, - на вокзале Брамблхерст”, и он спросил ее, как он может отправить его. Он довольно вежливо склонил забинтованную голову в знак благодарности за ее объяснение. “ Завтра? ” спросил он. “Более быстрой доставки нет?” и казался весьма разочарованным, когда она ответила: “Нет”. Была ли она совершенно уверена? Нет человека с ловушкой, который подошел бы?

Миссис Холл, не испытывая отвращения, ответила на его вопросы и развила разговор. “Это крутая дорога у спуска, сэр”, - сказала она в ответ на вопрос о ловушке; а затем, ухватившись за просвет, сказала: “Именно там год назад или больше останавливалась карета. Погиб джентльмен, не считая его кучера. Несчастные случаи, сэр, случаются мгновенно, не так ли?

Но заманить посетителя было не так-то легко. - Так и есть, - сказал он сквозь шарф, спокойно разглядывая ее сквозь непроницаемые стекла очков.

“ Но им требуется достаточно много времени, чтобы выздороветь, не так ли? … Сын моей сестры, Том, в шутку порезал руку косой, упал на нее в поле и, боже мой! он был связан три месяца, сэр. Вы с трудом в это поверите. Это обычное дело, сэр, заставило меня бояться косы.

“Я вполне могу это понять”, - сказал посетитель.

— Одно время он боялся, что ему придется делать операцию - настолько он был плох, сэр.

Посетитель резко рассмеялся лающим смехом, который, казалось, он прикусил и заглушил у себя во рту. “Был он?” - спросил он.

“ Так и было, сэр. И им было не до смеха, потому что они, как и я, заботились о нем — моя сестра так много возилась со своими малышами. Нужно было наложить повязки, сэр, и размотать бинты. Так что, если я могу взять на себя смелость сказать это, сэр...

“Вы не дадите мне спичек?” - спросил посетитель довольно резко. “У меня погасла трубка”.

Миссис Холл внезапно остановили. Это было, конечно, невежливо с его стороны, после того как он рассказал обо всем, что она сделала. Она на мгновение ахнула, глядя на него, и вспомнила о двух соверенах. Она пошла за спичками.

“ Спасибо, ” коротко поблагодарил он, когда она поставила их на стол, повернулся к ней плечом и снова уставился в окно. Это было слишком обескураживающе. Очевидно, он был чувствителен к теме операций и перевязок. Однако, в конце концов, она не “набралась смелости сказать”. Но его пренебрежительная манера раздражала ее, и в тот день Милли пришлось несладко.

Посетитель оставался в гостиной до четырех часов, не подавая ни малейшего повода для вторжения. По большей части все это время он был совершенно спокоен; казалось, он сидел в сгущающейся темноте и курил при свете костра, возможно, дремал.

Раз или два любопытный слушатель мог бы услышать, как он возится с углями, и в течение пяти минут было слышно, как он расхаживает по комнате. Казалось, он разговаривает сам с собой. Затем кресло скрипнуло, когда он снова сел.

OceanofPDF.com

Глава II

__________

ПЕРВЫЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ МИСТЕРА ТЕДДИ ХЕНФРИ

Вчетыре часа, когда уже совсем стемнело и миссис Холл собиралась с духом, чтобы зайти и спросить своего посетителя, не хочет ли он выпить чаю, в бар вошел Тедди Хенфри, часовой мастер. “Ради всего святого! Миссис Холл, ” сказал он, - но это ужасная погода для тонких ботинок!” Снег на улице падал все быстрее.

Миссис Холл согласилась, а потом заметила, что у него с собой сумка. “ Раз уж вы здесь, мистер Тедди, - сказала она, - я была бы рада, если бы вы немного посмотрели на старые часы в гостиной. Время идет, и оно бьет хорошо и от души, но часовая стрелка ничего не делает, только показывает на шесть.

И, показав дорогу, она подошла к двери гостиной, постучала и вошла.

Открыв дверь, она увидела, что ее посетитель сидит в кресле перед камином и, казалось, дремлет, склонив набок забинтованную голову. Единственным источником света в комнате были красные отблески камина, которые освещали его глаза, как неблагоприятные железнодорожные сигналы, но оставляли его опущенное лицо в темноте, и скудные отблески дня, проникавшие через открытую дверь. Все вокруг казалось ей красноватым, темным и расплывчатым, тем более что она только что зажигала лампу в баре, и в глазах у нее рябило. Но на секунду ей показалось, что у мужчины, на которого она смотрела, был широко открыт огромный рот - огромный и невероятный рот, который поглощал всю нижнюю часть его лица. Это было мгновенное ощущение: голова в белой повязке, чудовищные выпученные глаза и огромный зев под ними. Затем он пошевелился, приподнялся на стуле, поднял руку. Она широко открыла дверь, чтобы в комнате было светлее, и отчетливее увидела его с шарфом, прижатым к лицу точно так же, как раньше она видела, как он держал салфетку. Тени, как ей показалось, обманули ее.

- Вы не возражаете, сэр, если этот человек зайдет взглянуть на часы, сэр? - спросила она, оправившись от минутного шока.

-Посмотри на часы? - спросил я. - Конечно, - сказал он, сонно оглядываясь по сторонам и говоря через руку, а затем, окончательно проснувшись, - Конечно.

Миссис Холл ушла за лампой, а он встал и потянулся. Затем зажегся свет, и мистер Тедди Хенфри, войдя, столкнулся с этим забинтованным человеком. Он был, по его словам, “застигнут врасплох”.

- Добрый день, - сказал незнакомец, рассматривая его, как говорит мистер Хенфри, с живым ощущением темных очков, “как омара”.

- Надеюсь, - сказал мистер Хенфри, - что это не вторжение.

“ Вообще никаких, ” ответил незнакомец. “Хотя я понимаю, - сказал он, поворачиваясь к миссис Холл, - что эта комната действительно должна быть моей для моего личного пользования”.

— Я подумала, сэр, - сказала миссис Холл, - что вы предпочли бы часы... - Она хотела сказать “починенные”.

— Конечно, - сказал незнакомец, - конечно, но, как правило, я люблю побыть один и меня никто не потревожит.

“Но я действительно рад, что за часами позаботились”, - сказал он, заметив некоторую нерешительность в поведении мистера Хенфри. “Очень рад”. Мистер Хенфри намеревался извиниться и удалиться, но это предвкушение успокоило его. Незнакомец повернулся спиной к камину и заложил руки за спину. “ А сейчас, ” сказал он, “ когда починка часов закончится, я, пожалуй, хотел бы выпить чаю. Но не раньше, чем закончится починка часов.

Миссис Холл уже собиралась выйти из комнаты — на этот раз она не стала завязывать разговор, потому что не хотела, чтобы ее оскорбили в присутствии мистера Хенфри, — когда ее посетитель спросил, договорилась ли она о его ящиках в Брамблхерсте. Она сказала ему, что рассказала об этом почтальону и что курьер может доставить их завтра. “Вы уверены, что это самое раннее?” - спросил он.

Она говорила уверенно, но с заметной холодностью.

“Я должен объяснить, - добавил он, - что на самом деле я был слишком замерзшим и уставшим, чтобы заниматься этим раньше, а именно, что я исследователь-экспериментатор”.

- В самом деле, сэр, - сказала миссис Холл, весьма впечатленная.

- А в моем багаже есть аппаратура и приспособления.

- Это действительно очень полезные вещи, сэр, - сказала миссис Холл.

- И мне, естественно, не терпится продолжить расследование.

- Конечно, сэр.

“ Причиной моего приезда в Айпинг, ” продолжал он с некоторой неторопливостью, - было желание уединения. Я не хочу, чтобы мне мешали работать. В дополнение к моей работе произошел несчастный случай...

“Я так и думала”, - сказала себе миссис Холл. “— требует определенного уединения. Мои глаза иногда бывают такими слабыми и болезненными, что мне приходится часами запираться в темноте. Запираюсь. Иногда — время от времени. Не сейчас, конечно. В такие моменты малейшее беспокойство, появление незнакомца в комнате вызывает у меня невыносимое раздражение — хорошо, что такие вещи следует понимать”.

“ Разумеется, сэр, ” ответила миссис Холл. — И если бы я могла взять на себя смелость спросить...

- Я думаю, это все, - сказал незнакомец с той спокойной неотразимой решительностью, которую он мог напустить на себя по своему желанию. Миссис Холл приберегла свой вопрос и сочувствие для более подходящего случая.

После того, как миссис Холл вышла из комнаты, он остался стоять перед камином, свирепо глядя, по выражению мистера Хенфри, на починку часов. Мистер Хенфри не только снял стрелки часов и циферблат, но и извлек механизм; при этом он старался работать как можно медленнее, спокойнее и непритязательнее. Он работал, держа лампу поближе к себе, и зеленый абажур отбрасывал яркий свет на его руки, раму и колесики, оставляя остальную часть комнаты в тени. Когда он поднял голову, в его глазах поплыли цветные пятна. Будучи по натуре любопытным человеком, он убрал работы — совершенно ненужная процедура — с намерением отложить свой отъезд и, возможно, завязать разговор с незнакомцем. Но незнакомец стоял там, совершенно безмолвный и неподвижный. И все же это действовало Хенфри на нервы. Он почувствовал себя одиноким в комнате и поднял глаза: там, серая и тусклая, виднелась забинтованная голова и неподвижно уставившиеся огромные голубые линзы, перед которыми плыла дымка зеленых пятен. Хенфри это показалось настолько жутким, что с минуту они тупо смотрели друг на друга. Затем Хенфри снова опустил глаза. Очень неудобная поза! Хочется что-нибудь сказать. Должен ли он заметить, что погода была очень холодной для этого времени года?

Он поднял голову, словно собираясь прицелиться для первого выстрела. — Погода... - начал он.

“Почему бы тебе не закончить и не уйти?” - спросила застывшая фигура, очевидно, в состоянии мучительно подавляемого гнева. “ Все, что вам нужно сделать, это закрепить часовую стрелку на оси. Вы просто обманываете...

“ Конечно, сэр, еще минутку. Я забыл... — мистер Хенфри закончил и ушел.

Но он ушел, чувствуя крайнее раздражение. “Черт возьми!” - сказал себе мистер Хенфри, тащась по тающему снегу через деревню. “Мужчина должен время от времени заниматься часами, уверенная ложь”.

И снова: “Разве мужчина не может смотреть на тебя? Уродина!”

И еще раз: “Похоже, что нет. Если бы полиция разыскивала тебя, ты не мог бы быть более избитым и перевязанным”.

На углу Глисона он увидел Холла, который недавно женился на хозяйке незнакомца в "Карете и лошадях" и который теперь водил айпинговский экипаж, когда это требовалось случайным прохожим, до перекрестка Сиддербридж, направляясь ему навстречу, когда тот возвращался оттуда. Холл, очевидно, “ненадолго остановился” в Сиддербридже, судя по его поведению. “ как дела, Тедди? - спросил он, проезжая мимо.

- У тебя дома есть бутылка рома! - сказал Тедди.

Холл очень дружелюбно подъехал. “Что это?” - спросил он.

“ Посетитель, похожий на рома, остановился в ”Карете и лошадях", - сказал Тедди. - Ради всего святого!

И он перешел к яркому описанию Холлу своего гротескного гостя. “Немного похоже на маскировку, не так ли? Хотел бы я видеть лицо мужчины, если бы он остановился на моем месте”, - сказал Хенфри. “ Но женщины так доверчивы, когда дело касается незнакомцев. Он занял ваши комнаты и даже не назвал своего имени, Холл.

- Вы же так не говорите! - возразил Холл, который был человеком вялых предчувствий.

“ Да, ” сказал Тедди. “ За неделю. Кем бы он ни был, меньше чем за неделю от него не избавишься. И он говорит, что завтра прибудет много багажа. Будем надеяться, что это не будут камни в коробках, Холл.

Он рассказал Холлу, как незнакомец обманул его тетю в Гастингсе с пустыми чемоданами. В целом он вызвал у Холла смутные подозрения. “ Вставай, старушка, ” сказал Холл. - Полагаю, я должен посмотреть на это.

Тедди поплелся дальше со значительным облегчением на душе.

Однако вместо того, чтобы “разобраться с этим”, Холл по возвращении получил от жены суровую оценку за то время, которое он провел в Сиддербридже, а на его скромные расспросы отвечали отрывисто и не по существу. Но семя подозрения, посеянное Тедди, проросло в сознании мистера Холла, несмотря на все эти обескураживающие заявления. “ Вы, наверное, не знаете всего, ” сказал мистер Холл, решив при первой же возможности побольше разузнать о личности своего гостя. И после того, как незнакомец лег спать, что он и сделал примерно в половине десятого, мистер Холл очень агрессивно прошел в гостиную и очень пристально оглядел мебель своей жены, просто чтобы показать, что незнакомец здесь не хозяин, и внимательно и немного презрительно изучил лист с математическими расчетами, оставленный незнакомцем. Уходя на ночь, он велел миссис Холл очень внимательно осмотреть багаж незнакомца, когда его доставят на следующий день.

- Занимайся своими делами, Холл, - сказала миссис Холл, - а я буду заниматься своими.

Она была тем более склонна огрызнуться на Холла, потому что незнакомец, несомненно, был необычайно странным незнакомцем, и она ни в коей мере не была уверена в его собственном мнении. Посреди ночи она проснулась, и ей приснились огромные белые головы, похожие на репу, которые тянулись за ней на концах бесконечных шей и с огромными черными глазами. Но, будучи разумной женщиной, она подавила свой страх, повернулась на другой бок и снова заснула.

OceanofPDF.com

Глава III

__________

ТЫСЯЧА И ОДНА БУТЫЛКА

SТак получилось, что на девятый день февраля, в начале оттепели, этот единственный человек выпал из бесконечности в деревню Айпинг. На следующий день его багаж прибыл по слякоти - и это был очень примечательный багаж. Там действительно была пара сундуков, таких, какие могли понадобиться разумному человеку, но вдобавок там был ящик с книгами — большими, толстыми книгами, некоторые из которых были просто исписаны непонятным почерком, - и дюжина или больше ящиков, коробок и футляров, содержащих предметы, упакованные в солому, как показалось Холлу, с небрежным любопытством теребившему стеклянные бутылки из соломы. Незнакомец, закутанный в шляпу, пальто, перчатки и плащ-накидку, нетерпеливо вышел навстречу тележке Фиренсайда, в то время как Холл перекидывался парой сплетен, готовясь помочь доставить их внутрь. Он вышел, не заметив собаку Фиренсайда, которая в дилетантском духе обнюхивала ноги Холла. “Пойдем с этими коробками”, - сказал он. “Я ждал достаточно долго”.

И он спустился по ступенькам к хвосту тележки, словно для того, чтобы положить руки на меньший ящик.

Однако, как только собака Фиренсайда заметила его, она начала ощетиниваться и свирепо рычать, а когда он сбежал по ступенькам, нерешительно подпрыгнула, а затем прыгнула прямо ему на руку. - Бах! - крикнул Холл, отскакивая назад, потому что он не был героем с собаками, а Фиренсайд взвыл: “Ложись!” - и выхватил свой кнут.

Они увидели, что зубы собаки соскользнули с руки, услышали удар, увидели, как собака прыгнула с фланга и оказалась на ноге незнакомца, и услышали, как порвались его брюки. Затем более тонкий конец кнута Фиренсайда достиг его собственности, и собака, испуганно взвизгнув, отступила под колеса фургона. Все это заняло какие-то полминуты. Никто не произнес ни слова, все кричали. Незнакомец быстро взглянул на свою порванную перчатку и на ногу, сделав вид, что вот-вот нагнется к последней, затем повернулся и быстро взбежал по ступенькам в гостиницу. Они слышали, как он опрометью бросился через коридор и поднялся по лестнице без ковра в свою спальню.

“ Ах ты, скотина! ” сказал Фиренсайд, слезая с фургона с кнутом в руке, в то время как собака наблюдала за ним через колесо. “Иди сюда, — сказал Фиренсайд, - Тебе лучше”.

Холл стоял, разинув рот. “Его укусили”, - сказал Холл. “Я лучше пойду и присмотрю за ним”, - и он потрусил за незнакомцем. В коридоре он встретил миссис Холл. “Дарг Кэрриер, - сказал он, - укусил ее”.

Он сразу поднялся наверх, и, поскольку дверь в комнату незнакомца была приоткрыта, он толкнул ее и вошел без всяких церемоний, будучи от природы благожелательным человеком.

Жалюзи были опущены, и в комнате царил полумрак. Он мельком увидел нечто в высшей степени странное, нечто, похожее на безрукую руку, машущую ему навстречу, и личико с тремя огромными неопределенными пятнами на белом фоне, очень похожее на личико бледных анютиных глазок. Затем его сильно ударили в грудь, отшвырнули назад, дверь захлопнулась у него перед носом и заперлась. Все произошло так быстро, что у него не было времени что-либо разглядеть. Размахивание неразборчивых фигур, удар и сотрясение. Он стоял на маленькой темной лестничной площадке, гадая, что бы это могло быть, что он видел.

Через пару минут он присоединился к небольшой группе, образовавшейся возле Кареты и лошадей. Был Фиренсайд, рассказывающий об этом снова и снова; была миссис Холл, говорящая, что его собака не имела права кусать ее гостей; был Хакстер, крупный торговец из—за дороги, вопрошающий; и Сэнди Уоджерс из кузницы, судья; кроме того, женщины и дети - все они говорили глупости: “Я знаю, что не позволю тебе кусать меня”; “Нехорошо иметь таких собак”; “За что они кусают тебя?” и так далее. .

Мистеру Холлу, наблюдавшему за ними со ступенек и прислушивавшемуся, показалось невероятным, что он видел, как наверху произошло что-то столь примечательное. Кроме того, его словарный запас был слишком ограничен, чтобы выразить свои впечатления.

“Он говорит, что ему не нужна никакая помощь”, - сказал он в ответ на вопрос своей жены. - Нам лучше занести его багаж внутрь.

- Ему следует немедленно прижечь рану, - сказал мистер Хакстер, - особенно если она воспалена.

“Я бы застрелила тебя, вот что я бы сделала”, - сказала женщина из группы. Внезапно собака снова зарычала.

“ Пошли отсюда! ” раздался сердитый голос в дверях, и там появился закутанный незнакомец с поднятым воротником и опущенными полями шляпы. “Чем скорее вы доставите эти вещи, тем лучше для меня”. Анонимный свидетель утверждает, что его брюки и перчатки были заменены.

“ Вы были ранены, сэр? ” спросил Фиренсайд. — Мне очень жаль, что дарг...

“Ни капельки”, - сказал незнакомец. “Кожа не порвалась. Поторопись с этими вещами”.

Затем он выругался про себя, как утверждает мистер Холл.

Как только по его указанию в гостиную внесли первый ящик, незнакомец с необычайным рвением набросился на него и начал распаковывать, разбрасывая солому с полным пренебрежением к ковру миссис Холл. И из него он начал изготавливать бутылочки — маленькие толстые бутылочки с порошками, маленькие и узкие бутылочки с цветными и белыми жидкостями, рифленые синие бутылочки с надписью "Яд", бутылочки с круглыми корпусами и тонкими горлышками, большие бутылки из зеленого стекла, большие бутылки из белого стекла, бутылки со стеклянными пробками и матовыми этикетками, бутылки с тонкими пробками, бутылки с затычками, бутылки с деревянными крышками, винные бутылки, бутылки из-под масла для салата - расставляя их рядами на шифоньере, на каминной полке, на столе под окном, на полу, на книжной полке - повсюду . Аптека в Брамблхерсте не могла похвастаться и половиной такого количества. Это было потрясающее зрелище. Ящик за ящиком доставали бутылки, пока все шесть не опустели, а стол не был завален соломой; единственными вещами, которые доставались из этих ящиков, кроме бутылок, были несколько пробирок и тщательно упакованные весы.

И как только ящики были распакованы, незнакомец подошел к окну и принялся за работу, нисколько не беспокоясь ни о подстилке из соломы, ни о потухшем камине, ни о коробке с книгами снаружи, ни о сундуках и прочем багаже, которые были убраны наверх.

Когда миссис Холл принесла ему обед, он уже был так поглощен своей работой, наливая маленькие капли из бутылочек в пробирки, что не слышал ее, пока она не смела большую часть соломы и не поставила поднос на стол, возможно, с некоторым акцентом, увидев, в каком состоянии пол. Затем он наполовину повернул голову и тут же снова отвернулся. Но она увидела, что он снял очки; они лежали рядом с ним на столе, и ей показалось, что его глазницы были необычайно впалыми. Он снова надел очки, а затем повернулся к ней. Она уже собиралась пожаловаться на солому на полу, когда он опередил ее.

- Я бы хотел, чтобы вы не входили без стука, - сказал он тоном ненормального раздражения, которое, казалось, было так характерно для него.

— Я постучал, но, похоже...

“ Возможно, так и было. Но в моем расследовании — моем действительно очень срочном и необходимом расследовании — малейшее нарушение порядка, стук двери — я должен спросить вас...

“ Конечно, сэр. Если вы в таком состоянии, то можете повернуть замок - в любое время.

“Очень хорошая идея”, - сказал незнакомец.

— Этот случай, сэр, если я осмелюсь заметить...

“ Не надо. Если соломинка доставит неприятности, запишите ее в счет. И он что—то пробормотал в ее адрес -слова, подозрительно похожие на ругательства.

Он был таким странным, стоя там, таким агрессивным и взрывоопасным, с бутылкой в одной руке и пробиркой в другой, что миссис Холл не на шутку встревожилась. Но она была решительной женщиной. — В таком случае, я хотел бы знать, сэр, что вы считаете...

“Шиллинг — положите шиллинг. Шиллинга, конечно, достаточно?”

“ Да будет так, ” сказала миссис Холл, беря скатерть и начиная расстилать ее на столе. — Если вы, конечно, удовлетворены...

Он повернулся и сел, повернувшись к ней воротником пальто.

Всю вторую половину дня он работал при запертой двери и, как свидетельствует миссис Холл, по большей части молча. Но однажды раздался грохот и звон бутылок друг о друга, как будто кто-то ударил по столу, и разбитая бутылка с силой упала на пол, а затем послышались быстрые шаги по комнате. Опасаясь, что “что-то случилось”, она подошла к двери и прислушалась, не позаботившись постучать.

“Я больше не могу”, - бушевал он. “Я больше не могу. Триста тысяч, четыреста тысяч! Огромное множество! Обманутый! Возможно, на это уйдет вся моя жизнь! Терпение! Поистине терпение! Дурак и лжец!”

В баре послышался скрежет гвоздей по кирпичам, и миссис Холл с большой неохотой прервала его монолог. Когда она вернулась, в комнате снова воцарилась тишина, если не считать слабого покачивания его кресла и случайного позвякивания бутылки. Все было кончено. Незнакомец возобновил работу.

Когда она принесла ему чай, то увидела разбитое стекло в углу комнаты под вогнутым зеркалом и небрежно вытертое золотистое пятно. Она привлекла к этому внимание.

“Запишите это в счет”, - отрезал посетитель. “Ради Бога, не беспокойте меня. Если будет нанесен ущерб, запишите это в счете ”, - и он продолжил отмечать список в лежащей перед ним тетради.

“ Я тебе кое-что скажу, ” загадочно произнес Фиренсайд. Было уже далеко за полдень, и они сидели в маленькой пивной в Айпинг-Хангере.

- Ну? - спросил Тедди Хенфри.

“ Этот парень, о котором ты говоришь, тот, кого укусила моя собака. Ну, он черный. По крайней мере, его ноги черные. Я смотрю сквозь прореху на его брюках и перчатке. Вы ожидали увидеть что-то вроде мизинца, не так ли? Ну, ничего такого не было. Просто чернота. Говорю тебе, он такой же черный, как моя шляпа.

“ Ради всего святого! - воскликнул Хенфри. “ Это вообще странное дело. Да ведь у него нос розовый, как краска!”

“Это правда”, - сказал Фиренсайд. “Я это знаю. И я говорю тебе, что я думаю. Этот марн пегий, Тедди. Черный здесь и белый там — в заплатах. И он этого стыдится. Он своего рода полукровка, и окрас у него неоднородный, а не смешанный. Я слышал о таких вещах раньше. И это обычный способ общения с лошадьми, как может видеть каждый”.

OceanofPDF.com

Глава IV

__________

МИСТЕР КАСС БЕРЕТ ИНТЕРВЬЮ У НЕЗНАКОМЦА

Я рассказал обстоятельства прибытия незнакомца в Айпинг с определенной полнотой деталей, чтобы читатель мог понять любопытное впечатление, которое он произвел. Но, за исключением двух странных инцидентов, обстоятельства его пребывания до чрезвычайного дня клубного фестиваля могут быть опущены очень бегло. У него было несколько стычек с миссис Холл по вопросам домашней дисциплины, но в каждом случае до конца апреля, когда появились первые признаки нищеты, он обходил ее простым способом - взимал дополнительную плату. Холлу он не нравился, и всякий раз, когда он осмеливался, он говорил о целесообразности избавиться от него; но он проявлял свою неприязнь главным образом тем, что демонстративно скрывал ее и по возможности избегал своего посетителя. “ Подождите до лета, ” глубокомысленно заметила миссис Холл, “ когда начнут приезжать ремесленники. Тогда посмотрим. Он может быть немного властным, но пунктуальный расчет счетов есть пунктуальный расчет счетов, что бы вы ни хотели сказать ”.

Незнакомец не ходил в церковь и действительно не делал разницы между воскресеньем и нерелигиозными днями, даже в костюме. Работал он, как считала миссис Холл, очень урывками. В некоторые дни он спускался рано и был постоянно занят. В другие он вставал поздно, часами мерил шагами свою комнату, громко ворча, курил, спал в кресле у камина. Связи с миром за пределами деревни у него не было никакой. Характер у него по-прежнему был очень неуверенный; по большей части он вел себя как человек, страдающий от почти невыносимых провокаций, и раз или два что-то ломалось, рвалось, крушилось или ломалось в судорожных порывах ярости. Казалось, он находится в состоянии хронического раздражения величайшей интенсивности. Его привычка разговаривать сам с собой тихим голосом неуклонно укреплялась, но, хотя миссис Холл добросовестно слушала, она не могла понять ни начала, ни конца из того, что слышала.

Он редко выходил за пределы города при дневном свете, но в сумерках выходил, незаметно закутавшись, независимо от того, была холодная погода или нет, и выбирал самые безлюдные тропинки, наиболее затененные деревьями и берегами. Его очки с выпуклыми стеклами и жуткое забинтованное лицо под козырьком шляпы с неприятной внезапностью появились из темноты перед одним или двумя возвращавшимися домой рабочими, а Тедди Хенфри, однажды вечером, в половине десятого, вывалившийся из Алого пальто, был постыдно напуган похожей на череп головой незнакомца (он шел со шляпой в руке), освещенной внезапным светом из открывшейся двери гостиницы. Тем детям, которые видели его с наступлением темноты, снились страшилки, и казалось сомнительным, то ли он не любил мальчиков больше, чем они не любили его, то ли наоборот, но неприязнь определенно была достаточно явной с обеих сторон.

Было неизбежно, что человек столь примечательной внешности и осанки часто становился темой обсуждения в такой деревне, как Айпинг. Мнения о его профессии сильно разделились. Миссис Холл была деликатна в этом вопросе. Когда ее спросили, она очень осторожно объяснила, что он был ”исследователем-экспериментатором", осторожно выговаривая слова по слогам, как человек, который боится ловушек. Когда ее спрашивали, что такое исследователь-экспериментатор, она с оттенком превосходства отвечала, что большинство образованных людей знают такие вещи, и таким образом объясняла, что он “открывал вещи”. По ее словам, с ее посетителем произошел несчастный случай, в результате которого его лицо и руки временно обесцветились, и, будучи чувствительным человеком, он не хотел, чтобы этот факт стал достоянием общественности.

Вне ее слуха широко распространялось мнение, что он был преступником, пытающимся скрыться от правосудия, закутавшись так, чтобы полностью скрыться от глаз полиции. Эта идея родилась в голове мистера Тедди Хенфри. Насколько известно, с середины или конца февраля не было совершено ни одного преступления какого-либо масштаба. Разработанная в воображении мистера Гулда, стажера Национальной школы, эта теория приняла форму того, что незнакомец был переодетым анархистом, готовившим взрывчатку, и он решил предпринять такие детективные операции, какие позволяло его время. По большей части они состояли в том, чтобы пристально вглядываться в незнакомца всякий раз, когда они встречались, или задавать людям, которые никогда не видели незнакомца, наводящие вопросы о нем. Но он ничего не обнаружил.

Другая школа взглядов последовала за мистером Ференсайдом и либо приняла точку зрения пегих, либо некоторую ее модификацию; как, например, Сайлас Дурган, который, как слышали, утверждал, что “если он решит показаться на ярмарках, то в мгновение ока разбогатеет”, и, будучи немного теологом, сравнил незнакомца с человеком с одним талантом. Еще одна точка зрения объясняла все это тем, что незнакомец считался безобидным сумасшедшим. Преимущество этого заключалось в том, что все объяснялось сразу.

Между этими основными группами были колеблющиеся и соглашатели. У жителей Сассекса мало суеверий, и только после событий начала апреля в деревне впервые зашептались о сверхъестественном. Даже тогда это приписывали только женщинам.

Но что бы они ни думали о нем, люди в Айпинге, в целом, сходились во мнении, что он им не нравится. Его раздражительность, хотя и была понятна городскому умственному работнику, была удивительной чертой для этих тихих жителей Сассекса. Неистовая жестикуляция, которой они время от времени удивляли, стремительный бег после наступления темноты, застававший их огибать укромные уголки, нечеловеческое подавление любых попыток проявить любопытство, тяга к сумеркам, которая приводила к закрытию дверей, опусканию штор, гашению свечей и ламп — кто мог согласиться с таким продолжением? Они расступались, когда он проходил по деревне, а когда он проходил мимо, молодые юмористы поднимали воротники пальто и опускали поля шляп и нервно расхаживали за ним, подражая его оккультной выправке. В то время была популярна песня под названием “Человек-привидение”. Мисс Стэтчелл исполнила ее на школьном концерте (в поддержку церковных светильников), и с тех пор всякий раз, когда кто-нибудь из жителей деревни собирался вместе и появлялся незнакомец, среди них насвистывали такт или около того из этой мелодии, более или менее резкой или бемольной. Кроме того, запоздавшие маленькие дети кричали ему вслед “Человек-пугало!” и убегали в трепетном приподнятом настроении.

Касса, врача общей практики, снедало любопытство. Бинты вызвали у него профессиональный интерес, сообщение о тысяче и одной бутылочке вызвало ревнивое отношение. Весь апрель и май он жаждал возможности поговорить с незнакомцем, и наконец, ближе к Троице, он не мог больше этого выносить и в качестве предлога воспользовался абонентским списком для деревенской сиделки. Он был удивлен, обнаружив, что мистер Холл не знает имени своего гостя. “Он назвал имя”, — сказала миссис Холл — утверждение, которое было совершенно необоснованным, - “но я неправильно расслышала его”. Она подумала, что было так глупо не знать имени этого человека.

Касс постучал в дверь гостиной и вошел. Изнутри донеслись довольно слышные проклятия. - Простите за вторжение, - сказал Касс, а затем дверь закрылась, отрезав миссис Холл от остальной части разговора.

Следующие десять минут она слышала гул голосов, затем возглас удивления, топот ног, отшвырнутый стул, отрывистый смех, быстрые шаги к двери, и появился Касс с побелевшим лицом и вытаращенными глазами. Он оставил дверь за собой открытой и, не взглянув на нее, прошел через холл и спустился по ступенькам, и она услышала его торопливые шаги по дороге. Шляпу он держал в руке. Она стояла за дверью, глядя на открытую дверь гостиной. Затем она услышала тихий смех незнакомца, а затем послышались его шаги по комнате. С того места, где она стояла, она не могла видеть его лица. Хлопнула дверь гостиной, и в комнате снова воцарилась тишина.

Касс направился прямо до деревни Овсянка викарий. “Сошел ли я с ума?” Материть начал резко, как он вошел в обшарпанном кабинетике. “Я что, похож на сумасшедшего?”

- Что случилось? - спросил викарий, кладя аммонит на разрозненные листы своей предстоящей проповеди.

— Тот парень в гостинице...

-Ну?-спросиля

- Дай мне чего-нибудь выпить, - попросил Касс и сел.

Когда его нервы немного успокоились от бокала дешевого хереса — единственного напитка, имевшегося у доброго викария, — он рассказал ему о только что состоявшейся беседе. “Вошел, ” выдохнул он, - и начал требовать пожертвования в Фонд медсестер. Когда я вошел, он засунул руки в карманы и неуклюже опустился на стул. Принюхался. Я сказал ему, что слышал, что он интересуется научными вещами. Он сказал "да". Снова принюхался. Все время шмыгал носом; очевидно, недавно подхватил адскую простуду. Неудивительно, что я был так закутан! Я развил идею медсестры и все это время держал глаза открытыми. Бутылочки—химикаты —повсюду. Весы, пробирки на подставках и запах вечерней примулы. Он подпишется? Сказал, что подумает об этом. Прямо спросил, занимается ли он исследованиями. Сказал, что был. Долгое исследование? Рассердился. ‘Чертовски долгое исследование", - сказал он, так сказать, выдувая пробку. "О, - сказал я. И наружу вырвалась обида. Мужчина был просто на грани срыва, и мой вопрос вывел его из себя. Ему дали рецепт, ценнейший рецепт — зачем, он не сказал. Это было лекарство? ‘ Черт бы тебя побрал! На что ты ловишь рыбу? Я извинился. С достоинством шмыгнул носом и откашлялся. Он продолжил. Он прочитал это. Пять ингредиентов. Отложил книгу; повернул голову. Порыв ветра из окна приподнял бумагу. Шорох. По его словам, он работал в комнате с открытым камином. Увидел вспышку, и рецепт загорелся и поднялся вверх по дымоходу. Бросился к нему как раз в тот момент, когда он взлетел в дымоход. Итак, как раз в этот момент, чтобы проиллюстрировать его историю, появилась его рука”.

-Ну?-спросиля

“ Руки нет — только пустой рукав. Господи! Я подумал, что это уродство! У меня, наверное, пробковая рука, и я ее снял. Тогда я подумал, что в этом есть что-то странное. Какого дьявола этот рукав держится поднятым и расстегнутым, если в нем ничего нет? Говорю вам, в нем ничего не было. Ниже ничего, вплоть до сустава. Я мог видеть все до локтя, и там был проблеск света, пробивающийся сквозь разрыв ткани. ‘Боже милостивый!’ - Воскликнул я. Затем он остановился. Уставился на меня своими черными очками, а затем на свой рукав.

-Ну?-спросиля

“ Вот и все. Он не сказал ни слова; только свирепо посмотрел и быстро сунул рукав обратно в карман. ‘Я говорил, - сказал он, ‘ что рецепт был сожжен, не так ли?’ Вопросительный кашель. ‘Как, черт возьми, ‘ сказал я, - ты можешь вот так двигать пустой рукав?’ ‘ Пустой рукав? - Да, - сказал я, - пустой рукав.

“Это пустой рукав, не так ли? Вы видели, что это был пустой рукав?’ Он сразу же встал. Я тоже встал. Он приблизился ко мне тремя очень медленными шагами и встал совсем близко. Ядовито фыркнул. Я не дрогнул, хотя будь я проклят, если этого его забинтованного набалдашника и этих шор недостаточно, чтобы кого-нибудь напугать, тихо подойдя к тебе.

“Вы сказали, что это был пустой рукав?" - спросил он. ‘Конечно", - сказал я. Уставившись и ничего не сказав, неприкрытый мужчина, ничем не выделяющийся, начинает чесаться. Затем очень тихо он снова вытащил рукав из кармана и протянул ко мне руку, как будто хотел показать ее мне снова. Он делал это очень, очень медленно. Я посмотрел на это. Казалось, прошла целая вечность. ‘Ну?’ - спросил я, прочищая горло. "В этом ничего нет". Нужно было что-то сказать. Я начинал бояться. Я мог видеть все насквозь. Он протянул его прямо ко мне, медленно, очень медленно — вот так, - пока наручник не оказался в шести дюймах от моего лица. Странно видеть, как пустой рукав вот так летит на тебя! А потом...

-Ну?-спросиля

— Что—то - точь-в-точь как прикосновение большого пальца - укусило меня за нос.

Бантинг расхохотался.

“ Там ничего не было! ” сказал Касс, и его голос сорвался на визг при этом “там”. “Тебе хорошо смеяться, но я говорю тебе, что был так поражен, что сильно ударил его по манжете, развернулся и выбежал из комнаты — я оставил его...”

Касс остановился. Не было сомнений в искренности его паники. Он беспомощно повернулся и взял второй бокал превосходного викария с очень плохим хересом. “Когда я ударил его по манжете, ” сказал Касс, “ говорю вам, это было точно так же, как ударить по руке. А руки-то и не было! Там не было и следа руки!”

Мистер Бантинг обдумал это. Он подозрительно посмотрел на Касса. “Это в высшей степени замечательная история”, - сказал он. Вид у него был действительно очень мудрый и серьезный. “Это действительно, - сказал мистер Бантинг с судейским акцентом, - в высшей степени замечательная история”.

OceanofPDF.com

Глава V

__________

КРАЖА СО ВЗЛОМОМ В ДОМЕ СВЯЩЕННИКА

TФакты о краже со взломом в доме викария дошли до нас главным образом через викария и его жену. Это произошло перед рассветом Уитмонда, дня, посвященного в Айпинге клубным празднествам. Миссис Бантинг, по-видимому, внезапно проснулась в тишине, которая наступает перед рассветом, с сильным ощущением, что дверь их спальни открылась и закрылась. Сначала она не стала будить мужа, а села в постели, прислушиваясь. Затем она отчетливо услышала топот босых ног, выходящих из соседней гардеробной и идущих по коридору к лестнице. Как только она убедилась в этом, она разбудила преподобного мистера Бантинга как можно тише. Он не стал зажигать свет, но, надев очки, ее халат и банные тапочки, вышел на лестничную площадку послушать. Он совершенно отчетливо услышал возню за письменным столом внизу, а затем яростное чихание.

С этими словами он вернулся в свою спальню, вооружился самым очевидным оружием - кочергой - и как можно бесшумнее спустился по лестнице. Миссис Бантинг вышла на лестничную площадку.

Было около четырех часов, и абсолютная ночная тьма уже миновала. В холле слабо мерцал свет, но дверной проем кабинета зиял непроницаемой чернотой. Все было тихо, за исключением слабого поскрипывания ступенек под шагами мистера Бантинга и легкого движения в кабинете. Затем что-то щелкнуло, ящик выдвинулся, и послышался шорох бумаг. Затем раздались проклятия, чиркнула спичка, и кабинет залил желтый свет. Мистер Бантинг был теперь в прихожей, и через щель в двери он мог видеть письменный стол, открытый ящик и горящую на столе свечу. Но грабителя он не видел. Он стоял в холле, не зная, что делать, а миссис Бантинг, с побелевшим и сосредоточенным лицом, медленно спускалась за ним по лестнице. Мужество мистера Бантинга поддерживало одно: уверенность в том, что этот грабитель был жителем деревни.

Они услышали звон денег и поняли, что грабитель нашел домашний запас золота — всего два фунта десять шиллингов в полсоверенах. Услышав этот звук, мистер Бантинг был готов к резким действиям. Крепко сжимая кочергу, он ворвался в комнату, за ним последовала миссис Бантинг. “ Сдавайтесь! ” яростно крикнул мистер Бантинг и затем в изумлении наклонился. Очевидно, комната была совершенно пуста.

Однако их убежденность в том, что в тот самый момент они услышали, как кто-то двигается в комнате, переросла в уверенность. Наверное, с полминуты они стояли, разинув рты, затем миссис Бантинг пересекла комнату и заглянула за ширму, в то время как мистер Бантинг, повинуясь родственному порыву, заглянул под стол. Затем миссис Бантинг отдернула занавески на окне, а мистер Бантинг заглянул в дымоход и пощупал его кочергой. Затем миссис Бантинг внимательно осмотрела корзину для бумаг, а мистер Бантинг открыл крышку ведерка для угля. Затем они остановились и стояли, вопросительно глядя друг на друга.

— Я мог бы поклясться... - начал мистер Бантинг.

“ Свеча! ” воскликнул мистер Бантинг. - Кто зажег свечу?

“ Ящик! ” воскликнула миссис Бантинг. “ И деньги исчезли! Она поспешно направилась к двери.

— Из всех экстраординарных происшествий...

В коридоре раздалось громкое чихание. Они выбежали, и в этот момент хлопнула кухонная дверь. “ Принесите свечу, ” сказал мистер Бантинг и пошел впереди. Они оба услышали звук поспешно отодвигаемых засовов.

Открыв дверь кухни, он увидел через судомойню, что задняя дверь как раз открывается, и слабый свет раннего рассвета высветил темные просторы сада за ней. Он уверен, что из двери ничего не выходило. Она открылась, мгновение постояла открытой, а затем с грохотом захлопнулась. При этом свеча, которую миссис Бантинг несла из кабинета, замерцала и вспыхнула. Прошла минута или больше, прежде чем они вошли в кухню.

Дом был пуст. Они снова заперли заднюю дверь, тщательно осмотрели кухню, кладовую и судомойню и, наконец, спустились в подвал. В доме не было ни души, как бы они ни искали.

Дневной свет застал викария и его жену, маленькую парочку в причудливых костюмах, все еще удивляющимися у себя на первом этаже при ненужном свете оплывающей свечи.

OceanofPDF.com

Глава VI

__________

МЕБЕЛЬ , КОТОРАЯ СОШЛА С УМА

NНо случилось так, что рано утром в понедельник, перед тем как Милли разошлась по своим делам, мистер Холл и миссис Холл оба встали и бесшумно спустились в подвал. Их бизнес там носил частный характер и был как-то связан с удельным весом производимого ими пива. Едва они вошли в подвал, как миссис Холл обнаружила, что забыла принести из их общей комнаты бутылку сарсапарильи. Поскольку она была экспертом и главным распорядителем в этом деле, Холл вполне уместно поднялся для этого наверх.

Выйдя на лестничную площадку, он с удивлением увидел, что дверь в комнату незнакомца приоткрыта. Он прошел в свою комнату и нашел бутылку, как ему было указано.

Но, вернувшись с бутылкой, он заметил, что засовы входной двери были отодвинуты, что на самом деле дверь была просто на защелке. И со вспышкой вдохновения он связал это с комнатой незнакомца наверху и предложениями мистера Тедди Хенфри. Он отчетливо помнил, как держал свечу, пока миссис Холл снимала засовы на ночь. Увидев это, он остановился, разинув рот, затем, все еще держа бутылку в руке, снова поднялся наверх. Он постучал в дверь незнакомца. Ответа не последовало. Он постучал еще раз, затем широко распахнул дверь и вошел.

Все было так, как он и ожидал. Кровать, как и комната, были пусты. И что было более странным даже для его тяжелого интеллекта, на стуле в спальне и вдоль изголовья кровати были разбросаны одежда, единственная одежда, насколько он знал, и бинты их гостя. Его большая шляпа с опущенными полями даже была небрежно надвинута на столбик кровати.

Стоя там, Холл услышал голос своей жены, доносившийся из глубины подвала, с тем быстрым растягиванием слогов и вопросительным повышением последних слов до высокой ноты, которым сельский житель Западного Суссекса обычно выражает свое нетерпение. “Гирдж! Ты знаешь, что это за палочка?”

С этими словами он повернулся и поспешил к ней. “ Дженни, ” сказал он, перегнувшись через перила лестницы, ведущей в подвал, - то, что сказал Хенфри, было правдой. ’Его нет в нашей комнате’, энт. И входная дверь не заперта на засов.

Сначала миссис Холл ничего не поняла, а как только поняла, решила сама осмотреть пустую комнату. Холл, все еще держа бутылку, пошла первой. “Если он там, ” сказал он, - то его одежда там. И что он тогда делает без своей одежды? ”Это была в высшей степени любопытная низость".

Когда они поднимались по ступенькам в подвал, им обоим, как позже выяснилось, показалось, что они слышали, как открылась и закрылась входная дверь, но, увидев, что она закрыта и там ничего нет, ни один из них не сказал другому об этом ни слова. Миссис Холл обогнала мужа в коридоре и первой побежала наверх. На лестнице кто-то чихнул. Холлу, следовавшему в шести шагах позади, показалось, что он услышал ее чих. Ей показалось, что Холл чихает. Она распахнула дверь и остановилась, оглядывая комнату. “Из всех любопытных!” - сказала она.

Она услышала сопение, как ей показалось, совсем рядом с ее головой, и, обернувшись, с удивлением увидела Холла в дюжине футов от себя, на самой верхней ступеньке. Но в следующее мгновение он был рядом с ней. Она наклонилась вперед и положила руку на подушку, а затем под одежду.

“ Замерз, ” сказала она. - Он не спал уже час или больше.

Как только она это сделала, произошло нечто совершенно экстраординарное— постельное белье собралось воедино, внезапно взметнулось вверх, превратившись в нечто вроде пика, а затем стремглав перемахнуло через нижнюю перекладину. Это было в точности так, как если бы чья-то рука схватила их в центре и отбросила в сторону. Сразу же после этого шляпа незнакомца соскочила со столбика кровати, описала в воздухе большую часть круга, а затем полетела прямо в лицо миссис Холл. Затем так же быстро из умывальника вылетела губка, а затем стул, небрежно отбросив в сторону пальто и брюки незнакомца и сухо рассмеявшись голосом, удивительно похожим на голос незнакомца, повернулся на четырех ножках к миссис Холл, на мгновение, казалось, прицелился в нее и бросился на нее. Она вскрикнула и обернулась, а затем ножки стула мягко, но твердо врезались ей в спину и вытолкнули ее и Холла из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась и оказалась запертой. Стул и кровать, казалось, на мгновение исполнили триумфальный танец, а затем внезапно все стихло.

Миссис Холл осталась почти в обмороке на руках мистера Холла на лестничной площадке. Мистеру Холлу и Милли, разбуженным ее тревожным криком, с большим трудом удалось отвести ее вниз и применить обычные в таких случаях общеукрепляющие средства.

“ ’Тас сперитс”, - сказала миссис Холл. “ Я знаю "таса сперитса". Я читала в газетах об эн. Столы и стулья прыгают и танцуют! — ”

“ Выпей еще, Дженни, ” сказал Холл. - Это тебя успокоит.

“Заприте его снаружи”, - сказала миссис Холл. “Не позволяйте ему входить снова. Я наполовину догадывалась— я могла бы догадаться. С выпученными глазами и забинтованной головой, которые никогда не ходят в воскресную церковь. И все эти бутылки — больше, чем кому-либо положено. Он вложил духи в мебель. … Моя старая добрая мебель! В том самом кресле сидела моя бедная дорогая мама, когда я была маленькой. Подумать только, что теперь оно восстало против меня!”

“ Еще капельку, Дженни, ” сказал Холл. - У тебя расстроены нервы. Они послали Милли через улицу под золотым пятичасовым солнцем будить мистера Сэнди Уоджерса, кузнеца. Комплименты мистера Холла и мебель наверху вели себя совершенно необычно. Придет ли мистер Уоджерс в себя? Он был знающим человеком, этот мистер Уоджерс, и очень находчивым. Он довольно серьезно отнесся к этому делу. “Вооруженный против колдовства”, - таково было мнение мистера Сэнди Уоджерса. “Такому дворянину, как он, подковы не нужны”.

Он пришел в себя очень обеспокоенный. Они хотели, чтобы он первым поднялся наверх, в комнату, но он, похоже, никуда не торопился. Он предпочитал разговаривать в коридоре. Через дорогу вышел ученик Хакстера и начал снимать ставни с табачной витрины. Его позвали присоединиться к дискуссии. Мистер Хакстер, естественно, последовал за ним в течение нескольких минут. Англосаксонский гений парламентского правления заявил о себе; было много разговоров, но никаких решительных действий. “Давайте сначала ознакомимся с фактами”, - настаивал мистер Сэнди Уоджерс. “Давайте будем уверены, что поступили бы совершенно правильно, распахнув эту дверь. Дверь, в которую можно вломиться, всегда открыта, но ты не сможешь открыть дверь, если уже вломился сам.

И внезапно и самым чудесным образом дверь комнаты наверху открылась сама по себе, и, когда они в изумлении подняли головы, то увидели спускающуюся по лестнице закутанную фигуру незнакомца, который смотрел еще более мрачно и безучастно, чем когда-либо, своими непомерно большими голубыми стеклянными глазами. Он спускался чопорно и медленно, все время оглядываясь; он прошел по коридору, вытаращив глаза, затем остановился.

“Посмотрите туда!” - сказал он, и их взгляды проследили за направлением его пальца в перчатке и увидели бутылку сарсапарильи, стоявшую у двери погреба. Затем он вошел в гостиную и внезапно, быстро, злобно захлопнул дверь у них перед носом.

Не было произнесено ни слова, пока не стихло последнее эхо хлопка. Они уставились друг на друга. “Ну, если это не уничтожит все!” - сказал мистер Уоджерс и оставил альтернативу невысказанной.

“Я бы зашел и спросил об этом”, - сказал Уоджерс мистеру Холлу. - Я бы потребовал объяснений.

Потребовалось некоторое время, чтобы довести мужа квартирной хозяйки до такого состояния. Наконец он постучал, открыл дверь и дошел до того, что сказал: “Извините меня—”

“Идите к дьяволу!” - сказал незнакомец зловещим голосом и “Закройте за собой дверь”. На этом короткая беседа закончилась.

OceanofPDF.com

Глава VII

__________

РАЗОБЛАЧЕНИЕ НЕЗНАКОМЦА

TНезнакомец вошел в маленькую гостиную "Кареты и лошадей" около половины шестого утра и оставался там почти до полудня с опущенными жалюзи, закрытой дверью, и никто, после отпора Холла, не осмеливался приблизиться к нему.

Все это время он, должно быть, постился. Он трижды позвонил в свой колокольчик, на третий раз яростно и непрерывно, но ему никто не ответил. “ Вот уж воистину, он и его ‘идите к дьяволу’! - воскликнула миссис Холл. Вскоре до нас дошли недостоверные слухи о краже со взломом в доме викария, и сложилось два плюс два. Холл с помощью Уоджерса отправился на поиски мистера Шаклфорса, мирового судьи, и послушался его совета. Никто не рискнул подняться наверх. Чем занимался незнакомец, неизвестно. Время от времени он яростно расхаживал взад и вперед, и дважды раздавался взрыв проклятий, звук рвущейся бумаги и яростный звон разбитых бутылок.

Небольшая группа испуганных, но любопытных людей увеличилась. Миссис Подошел Хакстер; несколько веселых молодых людей, блистательных в черных готовых пиджаках и пикантных бумажных галстуках, поскольку был Белый понедельник, присоединились к группе со сбивчивыми вопросами. Юный Арчи Харкер отличился тем, что вышел во двор и попытался заглянуть под жалюзи. Он ничего не мог видеть, но дал основание предположить, что видел, и вскоре к нему присоединились другие молодые люди из Айпинга.

Это был самый прекрасный из всех возможных Троицких понедельников, и дальше по деревенской улице стоял ряд из почти дюжины киосков, тир, а на траве у кузницы стояли три желто-шоколадных фургона и несколько живописных незнакомцев обоего пола выставляли кокосовые орехи. Джентльмены были одеты в синие трикотажные изделия, дамы - в белые фартуки и довольно модные шляпы с тяжелыми плюмажами. Вудьер из "Пурпурного олененка" и мистер Джаггерс, сапожник, который также продавал подержанные обычные велосипеды, протягивали через дорогу вереницу юнион-джексов и королевских эмблем (которыми первоначально отмечался первый викторианский юбилей) ....

А внутри, в искусственной темноте гостиной, куда проникала только одна тонкая струйка солнечного света, незнакомец, надо полагать, голодный и напуганный, кутаясь в неудобную жаркую одежду, изучал через темные очки свою газету или позвякивал грязными бутылочками и время от времени свирепо ругался на мальчиков, слышимых, хотя и невидимых, за окнами. В углу у камина валялись осколки полудюжины разбитых бутылок, и резкий запах хлорки витал в воздухе. Так много мы знаем из того, что было услышано в то время и из того, что впоследствии было видно в комнате.

Около полудня он внезапно открыл дверь своей гостиной и остановился, пристально глядя на трех или четырех человек в баре. “ Миссис Холл, ” сказал он. Кто-то робко подошел и позвал миссис Холл.

Миссис Холл появилась через некоторое время, немного запыхавшись, но от этого еще более свирепая. Холла все еще не было. Она обдумала эту сцену и вошла, держа в руках маленький поднос, на котором лежал неоплаченный счет. “Вы хотите получить ваш счет, сэр?” - спросила она.

“Почему мне не подали завтрак? Почему ты не приготовила мне еду и не ответила на мой звонок? Ты думаешь, я живу без еды?”

“ Почему мой счет не оплачен? ” спросила миссис Холл. - Вот это я и хочу знать.

— Я говорил вам три дня назад, что жду денежного перевода...

“Я сказал вам два дня назад, что не собираюсь ждать никаких денежных переводов. Ты же не будешь ворчать, если твой завтрак немного подождет, если мой счет ждал эти пять дней, не так ли?

Незнакомец коротко, но отчетливо выругался.

- Нар, нар! - донеслось из бара.

- И я была бы вам очень признательна, сэр, если бы вы оставили свои клятвы при себе, сэр, - сказала миссис Холл.

Незнакомец стоял, еще больше, чем когда-либо, напоминая рассерженного водолаза в водолазном шлеме. В баре все считали, что миссис Холл взяла над ним верх. Его следующие слова показали это.

— Послушай, милая женщина... - начал он.

- Не называй меня“хорошей женщиной”, - сказала миссис Холл.

- Я же сказал вам, что мой денежный перевод не пришел.

- Действительно денежный перевод! - воскликнула миссис Холл.

— И все же, осмелюсь предположить, в моем кармане...

- Три дня назад ты сказал мне, что у тебя при себе нет ничего, кроме серебра достоинством в соверен.

— Ну, я нашел еще кое-что...

- Уль-ло!- донеслось из бара.

- Интересно, где вы это нашли? - спросила миссис Холл.

Это, казалось, очень разозлило незнакомца. Он топнул ногой. - Что вы имеете в виду? - спросил он.

“ Что мне интересно, где вы это нашли, ” сказала миссис Холл. “И прежде чем я приму какие-либо счета, или приготовлю завтрак, или вообще сделаю что-либо в этом роде, ты должен сказать мне одну или две вещи, которых я не понимаю, и то, чего никто не понимает, и то, что все очень хотят понять. Я хочу знать, что ты делал в моем кресле наверху, и я хочу знать, почему твоя комната была пуста, и как ты снова вошел. Те, кто останавливается в этом доме, входят через двери — это правило заведения, которого вы не делали, и что я хочу знать, так это то, как вы все-таки вошли. И я хочу знать...

Внезапно незнакомец поднял сжатые руки в перчатках, топнул ногой и сказал: “Стой!” - с такой необычайной яростью, что заставил ее мгновенно замолчать.

“Ты не понимаешь, - сказал он, “ кто я и что я. Я покажу тебе. Клянусь Небом! Я покажу тебе.” Затем он закрыл лицо открытой ладонью и убрал ее. Середина его лица превратилась в черную впадину. “Вот”, - сказал он. Он шагнул вперед и протянул миссис Холл что-то, что она, уставившись на его преобразившееся лицо, приняла автоматически. Затем, когда она увидела, что это было, она громко вскрикнула, выронила это и отшатнулась. Нос — это был нос незнакомца! розовый и блестящий — покатился по полу.

Затем он снял очки, и все в баре ахнули. Он снял шляпу и яростным жестом сорвал с себя усы и бинты. Какое-то мгновение они сопротивлялись ему. Вспышка ужасного предвкушения прошла по бару. “О, моя Гард!” - сказал кто-то. Затем они отошли.

Это было хуже всего на свете. миссис Холл, стоявшая с открытым от ужаса ртом, вскрикнула от того, что увидела, и бросилась к двери дома. Все зашевелились. Они были готовы к шрамам, уродствам, ощутимым ужасам, но ничего! Бинты и накладные волосы полетели через проход в бар, и я неуклюже подпрыгнул, чтобы увернуться от них. Все повалились друг на друга, спускаясь по ступенькам. Ибо человек, который стоял там, выкрикивая какие-то бессвязные объяснения, был плотной жестикулирующей фигурой по самый воротник его пальто, а затем — ничто, вообще ничего не было видно!

Люди в деревне услышали крики и визг и, посмотрев вверх по улице, увидели Карету и Лошадей, яростно выплескивающих свою человечность. Они увидели, как миссис Холл упала, а мистер Тедди Хенфри подпрыгнул, чтобы не налететь на нее, а затем услышали ужасные крики Милли, которая, внезапно выскочив из кухни на шум суматохи, набросилась на обезглавленного незнакомца сзади. Они внезапно прекратились.

Тотчас же все жители улицы - продавец сладостей, застенчивый владелец кокосовых орехов и его помощница, качельщик, маленькие мальчики и девочки, деревенские денди, нарядные девицы, пожилые люди в халатах и цыганки в фартуках - бросились бежать к гостинице, и за удивительно короткий промежуток времени толпа примерно из сорока человек, быстро увеличивающаяся, закачалась, улюлюкала, спрашивала, восклицала и предлагала перед заведением миссис Холл. Казалось, все хотели поговорить одновременно, и в результате получился настоящий вавилон. Небольшая группа людей поддержала миссис Холл, которую подобрали в обмороке. Была конференция и невероятные показания громогласного очевидца. “О, пугало!” “Тогда чем он занимался?” “Ты не причинил вреда девушке, ас ’е?” “Набросился на нее с ножом, я полагаю”. “Нет, Эд, говорю тебе. Я не имею в виду никакой манеры выражаться. Я имею в виду, обойдись без этого!“ Нарнсенс! Это какой-то фокус. — Вытащили из “is wrappin's”, он сделал...

В попытках заглянуть внутрь через открытую дверь толпа образовала неровный клин, вершина которого была наиболее предприимчивой, ближайшей к гостинице. “Он постоял мгновение, я услышал женский крик, и он обернулся. Я увидел, как взметнулись ее юбки, и он бросился за ней. Это не заняло и десяти секунд. Он возвращается с ножом в руке и буханкой хлеба; стоит так, как будто смотрит. Минуту назад. Вошел в ту дверь. Я говорю ’ей’, что она вообще не гарт и не Эд. Ты только что пропустил эн...”

Позади послышался шум, и говоривший остановился, чтобы пропустить небольшую процессию, которая очень решительно направлялась к дому — сначала мистера Холла, очень красного и решительного, затем мистера Бобби Джефферса, деревенского констебля, а затем настороженного мистера Уоджерса. Теперь они пришли, вооруженные ордером.

Люди выкрикивали противоречивую информацию о недавних обстоятельствах. “Эд или не Эд”, - сказал Джефферс, - “Мне нужно ”отдохнуть", и "отдыхать" я буду".

Мистер Холл поднялся по ступенькам, направился прямо к двери гостиной и распахнул ее. - Констебль, - сказал он, - выполняйте свой долг.

Вошел Джефферс. Холл следующий, Уоджерс последний. В тусклом свете они увидели стоящую перед ними безголовую фигуру с обглоданной корочкой хлеба в одной руке в перчатке и ломтем сыра в другой.

- Это он! - воскликнул Холл.

- Что это, черт возьми, такое? - послышался сердитый возглас из-за воротника фигуры.

“Вы чертовски любитель рома, мистер”, - сказал мистер Джефферс. — Но “эд или не Эд”, в ордере указано "тело", а долг есть долг...

- Отойди! - крикнула фигура, пятясь назад.

Он резко бросил хлеб и сыр, и мистер Холл вовремя схватил нож, лежавший на столе, чтобы спасти их. Незнакомец снял левую перчатку и получил пощечину Джефферсу в лицо. В следующий момент Джефферс, прервав какое-то заявление относительно ордера, схватил его за безрукое запястье и сдавил невидимое горло. Он получил звонкий удар по голени, который заставил его вскрикнуть, но он сохранил хватку. Холл отправил скользящий по столу нож в сторону Уоджерса, который, так сказать, выполнял роль вратаря в нападении, а затем шагнул вперед, когда Джефферс и незнакомец покачнулись и, пошатываясь, направились к нему, хватаясь за него и нанося удары. На пути стоял стул, который с грохотом отлетел в сторону, когда они вместе упали.

- Бери ноги, - процедил Джефферс сквозь зубы.

Мистер Холл, пытавшийся действовать в соответствии с инструкциями, получил звонкий пинок под ребра, который на мгновение отключил его, а мистер Уоджерс, увидев, что обезглавленный незнакомец перекатился и достал Джефферса сверху, отступил к двери с ножом в руке и таким образом столкнулся с мистером Хакстером и Сиддермортоном возчиком, пришедшими на помощь закону и порядку. В тот же миг из шифоньера выпали три или четыре бутылки, и воздух в комнате наполнился паутиной терпкости.

“Я сдаюсь”, - крикнул незнакомец, хотя Джефферса он уложил, и в следующее мгновение тот встал, тяжело дыша, — странная фигура, без головы и без рук, потому что теперь он стянул правую перчатку так же, как и левую. - Это никуда не годится, - сказал он, словно задыхаясь.

Слышать этот голос, доносящийся словно из пустоты, было самой странной вещью в мире, но крестьяне Сассекса, пожалуй, самые прозаичные люди под солнцем. Джефферс тоже встал и достал пару наручников. Затем он вытаращил глаза.

“ Послушайте! ” воскликнул Джефферс, сбитый с толку смутным осознанием нелепости всего происходящего. “ Черт возьми! Насколько я вижу, они не могут быть использованы.

Незнакомец провел рукой по жилету, и словно чудом пуговицы, на которые указывал его пустой рукав, оказались расстегнутыми. Затем он сказал что-то о своей голени и наклонился. Казалось, он возился со своими ботинками и носками.

“ Почему? - внезапно воскликнул Хакстер. “ Это вообще не человек. Это просто пустая одежда. Смотрите! Вы можете видеть его воротник и подкладку одежды. Я мог бы просунуть руку...

Он протянул руку; казалось, она наткнулась на что-то в воздухе, и он отдернул ее с резким восклицанием. “Я бы хотел, чтобы вы убрали свои пальцы от моих глаз”, - сказал воздушный голос тоном дикого упрека. “Дело в том, что я весь здесь — голова, руки, ноги и все остальное, но так получилось, что я невидим. Это чертовски неприятно, но я есть. Это же не причина, по которой каждый тупой деревенщина в Айпинге должен разрывать меня на куски, не так ли?

Костюм, теперь полностью расстегнутый и свободно висевший на невидимых опорах, встал, подбоченившись.

В комнату вошли еще несколько мужчин, так что там было тесно. “ Невидимый, да? ” сказал Хакстер, не обращая внимания на оскорбления незнакомца. “Кто-нибудь когда-нибудь слышал что-нибудь подобное?”

“Возможно, это странно, но это не преступление. Почему полицейский напал на меня таким образом?”

“ А! Это совсем другое дело, ” сказал Джефферс. “Не сомневаюсь, что вас немного трудно разглядеть при таком освещении, но у меня есть ордер, и все в порядке. То, что мне нужно, это не невидимость — это кража со взломом. Там вломились в дом и забрали деньги”.

-Ну?-спросиля

— И обстоятельства определенно указывают...

- Чушь собачья! - сказал Человек-Невидимка.

- Надеюсь, что так, сэр, но у меня есть инструкции.

“Хорошо, ” сказал незнакомец, “ я приду. Я приду. Но никаких наручников.

“Это обычное дело”, - сказал Джефферс.

- Никаких наручников, - уточнил незнакомец.

- Прошу прощения, - сказал Джефферс.

Внезапно фигура села, и прежде чем кто-либо успел понять, что это делается, тапочки, носки и брюки были сброшены под стол. Затем он снова вскочил и сбросил пальто.

“ Эй, прекрати это, ” сказал Джефферс, внезапно осознав, что происходит. Он вцепился в жилет; тот сопротивлялся, и рубашка выскользнула из него, оставив его безвольным и пустым в его руке. “ Держите его! ” громко приказал Джефферс. — Как только он снимет эти штуки...

- Держите его! - закричали все, и все бросились к развевающейся белой рубашке, которая была теперь единственным, что было видно на незнакомце.

Рукав рубашки нанес Холлу сильный удар в лицо, который остановил его наступление с открытыми руками и отбросил его назад к могильщику старине Зубастику, а в следующее мгновение одеяние задралось и стало конвульсивно болтаться на руках, совсем как рубашка, которую натягивают мужчине на голову. Джефферс ухватился за нее и только помог стащить; он получил удар в челюсть на лету, не удержавшись, бросил дубинку и яростно ударил Тедди Хенфри по макушке.

“ Берегитесь! ” закричали все, отбиваясь наугад и попадая в пустоту. “ Держите его! Закройте дверь! Не дайте ему вырваться! У меня что-то есть! Вот он!” Совершенное вавилонское столпотворение из производимых ими звуков. Казалось, всех ударили одновременно, и Сэнди Уоджерс, как всегда знающий, а его ум обострился после страшного удара в нос, снова открыл дверь и возглавил разгром. Остальные, незамедлительно последовав за ним, на мгновение оказались зажатыми в углу у двери. Удары продолжались. У Фиппса, унитарианца, был сломан передний зуб, а Хенфри повредил ушной хрящ. Джефферса ударили в челюсть, и, поворачиваясь, он зацепился за что-то, что встало между ним и Хакстером в схваткеи помешало им сойтись. Он почувствовал мускулистую грудь, и в следующее мгновение вся масса борющихся, возбужденных мужчин хлынула в переполненный зал.

- Я поймал его! - крикнул Джефферс, задыхаясь и шатаясь среди них, и с побагровевшим лицом и вздувшимися венами боролся со своим невидимым врагом.

Люди шатались направо и налево, когда необычайный конфликт быстро перекатился к дверям дома и, кружась, скатился по полудюжине ступенек гостиницы. Джефферс закричал сдавленным голосом, тем не менее крепко держась и играя коленом, развернулся и тяжело рухнул головой на гравий. Только тогда его пальцы расслабились.

Раздались возбужденные крики: “Держите его!”, “Невидимый!” и так далее, и молодой парень, незнакомец в этом заведении, название которого не разглашалось, сразу же бросился туда, схватился за что-то, промахнулся и упал на распростертое тело констебля. На полпути через дорогу женщина вскрикнула, когда ее что-то толкнуло; собака, очевидно, получившая пинок, взвизгнула и с воем вбежала во двор Хакстера, и на этом перемещение Человека-Невидимки было завершено. Некоторое время люди стояли пораженные и жестикулировали, а затем началась паника, и их разметало по деревне, как порыв ветра разбрасывает опавшие листья.

Но Джефферс лежал совершенно неподвижно, лицом вверх и согнув колени, у подножия ступеней гостиницы.

OceanofPDF.com

Глава VIII

__________

В ПУТИ

Ввосьмой главе чрезвычайно коротко рассказывается о том, что Гиббонс, местный натуралист-любитель, лежа на обширной открытой равнине, где, как он думал, в радиусе пары миль от него не было ни души, и почти задремав, услышал рядом с собой звук, похожий на человеческий кашель, чихание, а затем яростные ругательства про себя; и, оглядевшись, ничего не увидел. И все же голос был непререкаем. Он продолжал ругаться с той широтой и разнообразием, которые отличают ругань образованного человека. Звук нарастал до кульминации, снова уменьшался и затих вдали, направляясь, как ему показалось, в сторону Аддердина. Звук перешел в судорожное чихание и закончился. Гиббонс ничего не слышал об утренних событиях, но это явление было настолько поразительным и тревожным, что его философское спокойствие испарилось; он поспешно встал и поспешил вниз по крутизне холма к деревне так быстро, как только мог.

OceanofPDF.com

Глава IX

__________

МИСТЕР ТОМАС МАРВЕЛ

Выдолжны представить себе мистера Томаса марвела как человека с обильным, гибким лицом, цилиндрическим выступающим носом, сочным, большим, подвижным ртом и щетинистой эксцентричной бородой. Его фигура была склонна выделяться; короткие конечности подчеркивали эту склонность. На нем была меховая шелковая шляпа, а частая замена пуговиц бечевкой и шнурками от ботинок, заметная в критических точках его костюма, выдавала человека по сути холостяка.

Мистер Томас Марвел сидел, опустив ноги в канаву на обочине дороги, ведущей в сторону Аддердина, примерно в полутора милях от Айпинга. Его ноги, за исключением ажурных носков неправильной формы, были босыми, большие пальцы были широкими и торчали, как уши настороженной собаки. Неторопливо — он все делал неторопливо — он подумывал о том, чтобы примерить пару ботинок. Это были самые добротные ботинки, которые он встречал за долгое время, но слишком большие для него; тогда как те, что у него были, в сухую погоду были очень удобной посадки, но на слишком тонкой подошве для сырости. Мистер Томас Марвел ненавидел просторную обувь, но, с другой стороны, он ненавидел сырость. Он так и не смог толком решить, какую из них ненавидит больше всего, а день был приятный, и заняться было больше нечем. Поэтому он изящной кучкой поставил четыре туфли на газон и посмотрел на них. И, увидев их там, среди травы и поросшей репейником, ему вдруг пришло в голову, что обе пары чрезвычайно уродливы на вид. Он нисколько не испугался голоса, раздавшегося у него за спиной.

- Во всяком случае, это ботинки, - сказал Голос.

— Это ... ботинки для благотворительности, - сказал мистер Томас Марвел, склонив голову набок и с отвращением разглядывая их. - и будь я проклят, если знаю, какая пара самая уродливая во всей благословенной вселенной!

“Хм”, - произнес Голос.

“Я носила вещи и похуже - фактически, я не носила ни одной. Но ни одной настолько откровенно уродливой - если вы позволите такое выражение. Я выпрашивал ботинки — в частности — в течение нескольких дней. Потому что меня от нихтошнило. Они, конечно, достаточно прочные. Но джентльмен, путешествующий пешком, видит, как гремят его сапоги. И если вы мне поверите, я ничего не вырастил во всей благословенной стране, как бы я ни старался, кроме них. Посмотри на них! И, в общем, хорошая страна для ботинок. Но это просто моя неразборчивая в связях удача. Я ношу свои ботинки в этой стране десять или больше лет. А потом они вот так с тобой обращаются”.

“Это страна зверей”, - сказал Голос. “И свиньи вместо людей”.

“Не правда ли?” - сказал мистер Томас Марвел. “Господи! Но эти ботинки! Это превосходит все ожидания”.

Он повернул голову через плечо вправо, чтобы посмотреть на ботинки своего собеседника с целью сравнения, и о чудо! там, где должны были быть ботинки его собеседника, не было ни ног, ни ботинок. Его озарил рассвет великого изумления. “Где ты?” - спросил мистер Томас Марвел через плечо и встал на четвереньки. Он увидел полосу пустых холмов, ветер раскачивал далекие зеленоватые кусты дрока.

“ Я пьян? ” спросил мистер Марвел. “ У меня были видения? Я разговаривал сам с собой? Что за...

“Не пугайтесь”, - произнес чей-то голос.

- Не надо мне чревовещания, ” сказал мистер Томас Марвел, резко поднимаясь на ноги. - Где ты? Действительно, встревожен!

“Не пугайтесь”, - повторил Голос.

“Ты сейчас встревожишься, глупышка”, - сказал мистер Томас Марвел. “Где ты? Дай—ка я поставлю на тебя свою метку -

- Вы похоронены? - спросил мистер Томас Марвел после паузы. Ответа не последовало. Мистер Томас Марвел стоял без ботинок и в изумлении, его пиджак был почти сброшен.

-Чибис, - сказал чибис, очень далекий.

“ Чибис, в самом деле! - сказал мистер Томас Марвел. “ Сейчас не время для глупостей. Пустошь была пустынна на востоке и западе, севере и юге; дорога с ее неглубокими канавами и белыми окаймляющими кольями тянулась ровной и пустой на север и юг, и, если не считать этого чибиса, голубое небо тоже было пустым. “Да поможет мне бог”, - сказал мистер Томас Марвел, снова натягивая пальто на плечи. “Это из-за выпивки! Я мог бы догадаться”.

“Дело не в выпивке”, - сказал Голос. “Ты береги нервы”.

“ Ой! ” воскликнул мистер Марвел, и его лицо побелело пятнами. “ Это напиток! ” беззвучно повторили его губы. Он продолжал смотреть по сторонам, медленно поворачиваясь назад. - Я мог бы поклясться, что слышал голос, - прошептал он.

- Конечно, ты это сделал.

“Это снова здесь”, - сказал мистер Марвел, закрывая глаза и трагическим жестом прижимая руку ко лбу. Внезапно его схватили за воротник и сильно встряхнули, отчего он был еще более ошеломлен, чем когда-либо. “Не будь дураком”, - сказал Голос.

“Я—не—в—себе—цветущий-болван”, - сказал мистер Марвел. “Это никуда не годится. Я беспокоюсь из-за этих потертых ботинок. Я оторвался от своего благословенного цветущего болвана. Или это из-за спиртного ”.

“Ни то, ни другое”, - ответил Голос. “Слушай!”

- Болван, - сказал мистер Марвел.

- Одну минуту, - произнес проникновенный Голос, дрожащий от самообладания.

- Ну? - спросил мистер Томас Марвел со странным ощущением, будто кто-то ткнул его пальцем в грудь.

“ Ты думаешь, я просто игра воображения? Просто игра воображения?

“Что еще может быть?” - сказал мистер Томас Марвел, потирая затылок.

“Очень хорошо”, - сказал Голос с облегчением. “Тогда я буду швырять в тебя кремнями до тех пор, пока ты не передумаешь”.

- Но где ты?

Голос не ответил. Свистнул кремень, по-видимому, из воздуха, и пролетел на волосок от плеча мистера Марвела. Мистер Марвел, обернувшись, увидел, как кремень взмыл в воздух, описал сложную траекторию, на мгновение завис, а затем с почти невидимой быстротой метнулся к его ногам. Он был слишком поражен, чтобы увернуться. Пуля просвистела и срикошетила от босого пальца ноги в канаву. Мистер Томас Марвел подпрыгнул на фут и громко взвыл. Затем он бросился бежать, споткнулся о невидимое препятствие и кубарем скатился в сидячее положение.

-Сейчас,” произнес Голос, когда третий камень изогнулся вверх и повис в воздухе над бродягой. “Неужели я игра воображения?”

Вместо ответа мистер Марвел с трудом поднялся на ноги, и его тут же перевернули снова. Мгновение он лежал тихо. “Если ты еще будешь сопротивляться, - сказал Голос, - я брошу кремень тебе в голову”.

“Это справедливо”, - сказал мистер Томас Марвел, садясь, придерживая рукой раненый палец на ноге и устремляя взгляд на третью ракету. “Я этого не понимаю. Камни летят сами по себе. Камни разговаривают. Поставь себя на место. Сгнивай. С меня хватит ”.

Упал третий кремень.

“Это очень просто”, - сказал Голос. “Я человек-невидимка”.

“Расскажите нам что-нибудь, чего я не знаю”, - попросил мистер Марвел, задыхаясь от боли. — Где ты прятался и как тебе это удавалось, я не знаю. Я измотан.

“Это все”, - сказал Голос. “Я невидим. Это то, что я хочу, чтобы ты понял”.

“ Это мог видеть любой. Вам нет необходимости быть таким чертовски нетерпеливым, мистер. Теперь. Объясни нам. Как ты прячешься?

“ Я невидимка. В этом весь смысл. И я хочу, чтобы ты понял вот что...

- Но местонахождение? - перебил мистер Марвел.

“ Сюда! В шести ярдах перед тобой.

- О, перестань! Я не слепой. В следующий раз ты скажешь мне, что ты просто разреженный воздух. Я не один из ваших невежественных бродяг...

“Да, я — разреженный воздух. Ты смотришь сквозь меня”.

“ Что? А для тебя ничего нет? Vox et—что это?—джаббер. Это что?”

“Я всего лишь человеческое существо — плотное, нуждающееся в еде и питье, мне тоже нужно укрытие - Но я невидим. Понимаешь? Невидимка. Простая идея. Невидимый”.

-Что, по-настоящему?

-Да, настоящий.

- Давай-ка подержимся за тебя, - сказал Марвел, - если ты are настоящий. Тогда это не будет так чертовски необычно, как... Господи! ” воскликнул он. - Как ты меня напугал! Сжимаешь меня вот так!”

Он почувствовал расцепленными пальцами руку, обхватившую его запястье, и его пальцы робко скользнули вверх по руке, погладили мускулистую грудь и исследовали бородатое лицо. На лице Марвела отразилось изумление.

“Будь я проклят!” - сказал он. “Если это не сравнится с петушиными боями! Просто замечательно! И там я вижу, как кролик пронзает тебя насквозь, на расстоянии мили! Тебя совсем не видно, кроме...

Он внимательно осмотрел кажущееся пустым место. “ Ты что, не ела хлеб с сыром? - спросил он, держась за невидимую руку.

- Вы совершенно правы, и это не совсем вписывается в систему.

“ А! ” сказал мистер Марвел. - Хотя и немного призрачный.

- Конечно, все это и вполовину не так чудесно, как ты думаешь.

“Этого вполне достаточно для моих скромных потребностей”, - сказал мистер Томас Марвел. “Как тебе это удается! Как, черт возьми, это делается?”

“ Это слишком длинная история. И, кроме того...

- Говорю вам, все это дело совершенно выбивает меня из колеи, - сказал мистер Марвел.

“Что я хочу сказать сейчас, так это следующее: мне нужна помощь. Я пришел к этому — я наткнулся на вас внезапно. Я бродил, обезумевший от ярости, голый, бессильный. Я мог убить. И я увидел тебя...

-Господи ! - воскликнул мистер Марвел.

— Я подошел к тебе сзади... поколебался... пошел дальше...

Выражение лица мистера Марвела было красноречивым.

“— затем остановился. "Здесь, - сказал я, - изгнанник вроде меня.

Вот мужчина для меня’. Поэтому я повернулась и пришла к тебе — к тебе. И...

-Господи! ” воскликнул мистер Марвел. “ Но у меня голова идет кругом. Могу я спросить — Как это? И какая помощь вам может потребоваться? Невидимый!”

“ Я хочу, чтобы ты помогла мне раздобыть одежду — и кров — а потом, с другими вещами. Я оставила их надолго. Если ты не хочешь — что ж! Но ты будешь... должен.

“ Послушайте, ” сказал мистер Марвел. “ Я слишком ошеломлен. Не стучите в меня больше. И оставьте меня в покое. Мне нужно немного успокоиться. И ты чуть не сломал мне палец на ноге. Все это так неразумно. Пустые холмы, пустое небо. На многие мили вокруг ничего не видно, кроме лона Природы. И тогда раздается голос. Голос с небес! И камни! И Повелитель кулаков!”

“Возьми себя в руки, - сказал Голос, - потому что ты должен выполнять работу, которую я выбрал для тебя”.

Мистер Марвел надул щеки, и его глаза округлились. “Я выбрал тебя”, - сказал Голос. “Ты единственный человек, за исключением нескольких этих дураков там, внизу, кто знает, что существует такая вещь, как человек-невидимка. Ты должен быть моим помощником. Помоги мне — и я совершу для тебя великие дела. Человек-невидимка - это человек силы. Он остановился на мгновение, чтобы сильно чихнуть.

— Но если ты предашь меня, - сказал он, - если ты не выполнишь моих указаний...

Он остановился и энергично похлопал мистера Марвела по плечу. мистер Марвел взвизгнул от ужаса при этом прикосновении. “Я не хочу тебя предавать”, - сказал мистер Марвел, уклоняясь от указательных пальцев. “Не смей так думать, что бы ты ни делал. Все, что я хочу сделать, это помочь тебе — просто скажи мне, что я должен делать. (Господи!) Я готов сделать все, что ты захочешь”.

OceanofPDF.com

Глава X

__________

ВИЗИТ МИСТЕРА МАРВЕЛА В АЙПИНГ

AПосле того, как прошла первая порывистая паника, айпинг перешел в спор. Внезапно скептицизм поднял голову — довольно нервный скептицизм, вовсе не уверенный в своей правоте, но тем не менее скептицизм. Гораздо легче не верить в человека-невидимку; а тех, кто действительно видел, как он растворялся в воздухе, или ощущал силу его руки, можно пересчитать по пальцам двух рук. И один из этих свидетелей, мистер Уоджерс, вскоре пропал, надежно укрывшись за засовами и решетками своего собственного дома, а Джефферс, оглушенный, лежал в гостиной "Кареты и лошадей". Великие и странные идеи, выходящие за рамки опыта, часто оказывают меньшее влияние на мужчин и женщин, чем более мелкие, более осязаемые соображения. Айпинг был одет в праздничные наряды. Белого понедельника ждали с нетерпением месяц или больше. К полудню даже те, кто верил в Невидимое, начали осторожно возобновлять свои маленькие развлечения, полагая, что он совсем ушел, а для скептиков он уже был посмешищем. Но люди, как скептики, так и верующие, весь тот день были удивительно общительны.

На Хейсменз-медоу был разбит шатер, в котором миссис Бантинг и другие дамы готовили чай, а снаружи дети из воскресной школы бегали наперегонки и играли в игры под шумным руководством викария и мисс Касс и Сакбат. Без сомнения, в воздухе витало легкое беспокойство, но у людей по большей части хватало ума скрывать любые сомнения, которые они испытывали. На деревенской лужайке наклонный карусель, по которой, держась за ручку, подвешенную на шкиве, можно было с силой швырнуться о мешок на другом конце, пользовался большой популярностью у подростков, так же как качели и кокосовые орехи. Были также прогулки, и паровой орган, прикрепленный к небольшой карусели, наполнял воздух острым ароматом масла и не менее острой музыкой. Члены клуба, посетившие утром церковь, были великолепны в розовых и зеленых значках, а некоторые из самых веселых также украсили свои котелки яркими украшениями из лент. Старина Флетчер, чьи представления о том, как устроить праздник, были суровы, был виден сквозь жасмин у окна или через открытую дверь (в какую сторону ни посмотри), изящно балансируя на доске, поддерживаемой двумя стульями, и белил потолок в своей гостиной.

Около четырех часов дня незнакомец вошел в деревню со стороны холмов. Это был невысокий, полный человек в чрезвычайно поношенном цилиндре, и он, казалось, сильно запыхался. Его щеки попеременно были вялыми и сильно надутыми. Его покрытое пятнами лицо выражало тревогу, и двигался он с какой-то неохотной поспешностью. Он завернул за угол церкви и направился к карете и лошадям. Среди прочих старый Флетчер вспоминает, что видел его, и действительно, пожилой джентльмен был так поражен его странным волнением, что, разглядывая его, непреднамеренно позволил капле побелки стекать с кисти на рукав своего пальто.

Этот незнакомец, по мнению владельца cocoanut shy, казалось, разговаривал сам с собой, и мистер Хакстер заметил то же самое. Он остановился у подножия лестницы, ведущей к карете и лошадям, и, по словам мистера Хакстера, казалось, пережил тяжелую внутреннюю борьбу, прежде чем смог заставить себя войти в дом. Наконец он поднялся по ступенькам, и мистер Хакстер увидел, как он повернул налево и открыл дверь гостиной. мистер Хакстер услышал голоса из комнаты и из бара, сообщавшие мужчине о его ошибке. “Это отдельная комната!” - сказал Холл, и незнакомец неуклюже закрыл дверь и вошел в бар.

Через несколько минут он появился снова, вытирая губы тыльной стороной ладони с видом тихого удовлетворения, которое, как и предполагалось, произвело впечатление на мистера Хакстера. Несколько мгновений он стоял, оглядываясь по сторонам, а затем мистер Хакстер увидел, как он странно крадущейся походкой направился к воротам двора, на которые выходило окно гостиной. Незнакомец, после некоторого колебания, прислонился к одному из столбов ворот, достал короткую глиняную трубку и приготовился набить ее. При этом его пальцы дрожали. Он неуклюже закурил и, скрестив руки на груди, принялся курить в вялой позе, которой совершенно противоречили его случайные взгляды во двор.

Все это мистер Хакстер увидел поверх жестянок на табачной витрине, и необычность поведения мужчины побудила его продолжить наблюдение.

Вскоре незнакомец резко встал и сунул трубку в карман. Затем он исчез во дворе. Тотчас же мистер Хакстер, решив, что стал свидетелем какой-то мелкой кражи, выскочил из-за прилавка и выбежал на дорогу, чтобы перехватить вора. В этот момент мистер Марвел появился снова, в сдвинутой набок шляпе, с большим свертком, завернутым в синюю скатерть, в одной руке и тремя книгами, связанными вместе — как впоследствии выяснилось по подтяжкам викария — в другой. Как только он увидел Хакстера, у него перехватило дыхание, и, резко повернув налево, он бросился бежать. “ Стой, вор! - крикнул Хакстер и бросился за ним. Ощущения мистера Хакстера были яркими, но кратковременными. Он увидел мужчину прямо перед собой, который быстро бежал к углу церкви и дороге на холм. Он увидел деревенские флаги и праздничные мероприятия за ними, и лицо или около того, повернутое к нему. Он снова заорал: “Стой!”. Не успел он сделать и десяти шагов, как его голень каким-то таинственным образом была схвачена, и он уже не бежал, а летел по воздуху с непостижимой быстротой. Внезапно он увидел землю совсем близко от своего лица. Мир, казалось, распался на миллион кружащихся световых пятнышек, и дальнейшее его больше не интересовало.

OceanofPDF.com

Глава XI

_________

В КАРЕТЕ И ЛОШАДЯХ

Ноу для того, чтобы ясно понять, что произошло в гостинице, необходимо вернуться к тому моменту, когда мистер Марвел впервые появился в поле зрения мистера Хакстера из окна. В этот самый момент мистер Касс и мистер Бантинг были в гостиной. Они серьезно расследовали странные утренние происшествия и, с разрешения мистера Холла, производили тщательный осмотр вещей Человека-Невидимки. Джефферс частично оправился от падения и отправился домой под присмотром сочувствующих друзей. Миссис Холл убрала разбросанную одежду незнакомца, а в комнате было прибрано. А на столе под окном, где обычно работал незнакомец, Касс почти сразу наткнулся на три большие рукописные книги с надписью “Дневник”.

“ Дневник! ” воскликнул Касс, кладя три книги на стол. “ Теперь, по крайней мере, мы кое-что узнаем. Викарий стоял, положив руки на стол.

“ Дневник, ” повторил Касс, садясь, ставя два тома на место третьего и открывая его. “ Хм— на форзаце нет имени. Потрудитесь! Шифр. И цифры”.

Викарий обернулся и посмотрел через плечо.

Касс перевернул страницы с выражением внезапного разочарования на лице. “ Я— боже мой! Это все шифр, Бантинг.

“ Здесь нет диаграмм? ” спросил мистер Бантинг. — Никаких иллюстраций, проливающих свет...

“Посмотрите сами”, - сказал мистер Касс. “Часть из них математическая, часть - на русском или каком-то подобном языке (судя по буквам), а часть - на греческом. Теперь грек, которого я считал тобой...

— Конечно, — сказал мистер Бантинг, доставая и протирая очки и внезапно почувствовав себя очень неловко, поскольку в его памяти не осталось ни одного греческого, о котором стоило бы говорить. - да, греческий, конечно, может дать ключ к разгадке.

- Я найду тебе жилье.

“ Я бы предпочел сначала просмотреть тома, ” сказал мистер Бантинг, продолжая вытирать салфетку. - Сначала общее впечатление, Касс, а потом, знаешь ли, мы можем отправиться на поиски улик.

Он кашлянул, надел очки, брезгливо поправил их, снова кашлянул и пожелал, чтобы произошло что-нибудь, что предотвратило бы, казалось бы, неизбежное разоблачение. Затем он неторопливо взял том, который протянул ему Касс. И тут кое-что действительно произошло.

Дверь внезапно открылась.

Оба джентльмена сильно вздрогнули, оглянулись и с облегчением увидели порозовевшее лицо под меховой шелковой шляпой. - Постучать? - переспросило лицо и застыло, вытаращив глаза.

- Нет, - ответили оба джентльмена одновременно.

“ С другой стороны, дружище, - сказал мистер Бантинг. И “Пожалуйста, закройте эту дверь”, - раздраженно сказал мистер Касс.

“Хорошо”, - сказал незваный гость, как показалось, низким голосом, странно отличавшимся от хрипоты его первого вопроса. “ Вы правы, ” сказал незваный гость прежним голосом. - Отойдите! - и он исчез, закрыв за собой дверь.

“ Моряк, насколько я могу судить, ” сказал мистер Бантинг. “ Забавные ребята. Отойдите подальше! В самом деле. Морской термин, обозначающий, я полагаю, его возвращение из комнаты.

“ Осмелюсь предположить, что да, - сказал Касс. “ У меня сегодня совсем расшатаны нервы. Это просто заставило меня подпрыгнуть — вот так открылась дверь”.

Мистер Бантинг улыбнулся, как будто и не подпрыгивал. “А теперь, - сказал он со вздохом, - эти книги”.

При этом кто-то принюхался.

“ Одно бесспорно, ” сказал Бантинг, придвигая стул рядом с креслом Касса. “За последние несколько дней в Айпинге определенно произошли очень странные вещи - очень странные. Я, конечно, не могу поверить в эту абсурдную историю о невидимости...”

“ Это невероятно, ” сказал Касс— “ невероятно. Но факт остается фактом: я видел... я определенно видел его насквозь...

“ Но вы— вы уверены? Предположим, например, зеркало — галлюцинации так легко вызвать. Не знаю, видели ли вы когда-нибудь действительно хорошего фокусника...

“Я больше не буду спорить”, - сказал Касс. “Мы разобрались с этим, Бантинг. И как раз сейчас появились эти книги — ах! Вот кое-что из того, что я принимаю за греческое! Конечно, греческими буквами ”.

Он указал на середину страницы. Мистер Бантинг слегка покраснел и приблизил лицо, очевидно, испытывая затруднения с очками. Внезапно он ощутил странное ощущение на затылке. Он попытался поднять голову и наткнулся на непреклонное сопротивление. Это было странное давление, пожатие тяжелой, твердой руки, которая непреодолимо прижимала его подбородок к столу. “Не двигайтесь, маленькие человечки,- прошептал чей-то голос, -или я вышибу вам обоим мозги!”Он посмотрел в лицо Касса, стоявшее совсем близко от его собственного, и каждый увидел испуганное отражение собственного болезненного изумления.

“Извините, что обращаюсь с вами так грубо, - сказал Голос, - но этого нельзя избежать”.

“С каких это пор ты научился копаться в личных записях следователя?” - спросил Голос; и два подбородка одновременно ударились о стол, а две пары зубов застучали.

- С каких это пор ты научился вторгаться в личные покои человека, попавшего в беду? - и сотрясение повторилось.

“Куда они положили мою одежду?”

“ Послушайте, ” сказал Голос. - Окна закрыты, а ключ я вынул из двери. Я довольно сильный человек, и у меня под рукой кочерга — помимо того, что я невидим. Нет ни малейшего сомнения, что я мог бы убить вас обоих и довольно легко уйти, если бы захотел — вы понимаете? Очень хорошо. Если я тебя отпущу, ты пообещаешь не затевать никаких глупостей и делать то, что я тебе скажу?

Викарий и Доктор переглянулись, и доктор скорчил гримасу. “ Да, ” сказал мистер Бантинг, и Доктор повторил это. Затем давление на шеи ослабло, и Доктор с Викарием сели, оба сильно покраснев и мотая головами.

“Пожалуйста, оставайтесь на месте”, - сказал Человек-невидимка. “Вот кочерга, видите”.

“Когда я вошел в эту комнату, ” продолжал Невидимый Человек, поднеся кочергу к кончику носа каждого из своих посетителей, - я не ожидал, что найду ее занятой, и я ожидал найти, в дополнение к моим записным книжкам, кое-что из одежды. Где оно? Нет— не вставай. Я вижу, что оно исчезло. Так вот, именно сейчас, хотя дни достаточно теплые, чтобы человек-невидимка мог бегать по старку, вечера довольно прохладные. Мне нужна одежда — и другое жилье; и мне также нужны эти три книги.

OceanofPDF.com

Глава XII

__________

ЧЕЛОВЕК-НЕВИДИМКА ВЫХОДИТ ИЗ СЕБЯ

Яне могу избежать того, что на этом месте повествование снова прервется по определенной очень болезненной причине, которая вскоре станет очевидной. Пока все это происходило в гостиной и пока мистер Хакстер наблюдал за мистером Марвелом, курящим трубку у калитки, менее чем в дюжине ярдов от него мистер Холл и Тедди Хенфри в состоянии мрачного замешательства обсуждали единственную актуальную тему.

Внезапно раздался сильный удар в дверь гостиной, резкий крик, а затем — тишина.

-Привет! - воскликнул Тедди Хенфри.

“Хул-ло!” из крана.

Мистер Холл медленно, но верно воспринимал происходящее. - Это неправильно, - сказал он и, выйдя из-за стойки, направился к двери в гостиную.

Они с Тедди подошли к двери вместе, с напряженными лицами. Их глаза задумались. “Что-то не так”, - сказал Холл, и Хенфри согласно кивнул. До них донесся неприятный химический запах, и послышались приглушенные звуки разговора, очень быстрого и приглушенного.

- У вас все в порядке? - спросил Холл, постучав.

Приглушенный разговор резко оборвался, на мгновение воцарилась тишина, затем разговор возобновился шипящим шепотом, затем раздался резкий крик “Нет! Нет, ты этого не сделаешь! Послышалось внезапное движение, опрокидывание стула, короткая борьба. Снова тишина.

- Что за черт? - вполголоса.

— Вы...все в порядке? — снова резко спросил мистер Холл.

Голос викария ответил со странной прерывистой интонацией: “Совершенно п—верно. Пожалуйста, не п—перебивай”.

- Странно! - сказал мистер Хенфри.

- Странно! - сказал мистер Холл.

- Сказано: “Не перебивай”, - сказал Хенфри.

- Я слышал, - сказал Холл.

- И понюхать, - добавил Хенфри.

Они продолжали слушать. Разговор был быстрым и приглушенным. - Я не могу, - сказал мистер Бантинг, повышая голос. - Говорю вам, сэр, я не этого делать., - сказал он.

- Что это было? - спросил Хенфри.

“ Говорит, что он с нартом, ” сказал Холл. - Он с нами не разговаривал, да?

- Безобразие! - воскликнул мистер Бантинг, войдя внутрь.

“ ‘Позор’, ” сказал мистер Хенфри. — Я слышал это -отчетливо.

-Кто это сейчас говорит? - спросил Хенфри.

“ Мистер Касс, я полагаю, ” сказал Холл. “ Вы слышите... что—нибудь? Тишина. Звуки внутри были нечеткими и сбивающими с толку.

-Звучит так, словно ты швыряешь скатерть, - сказал Холл.

За стойкой появилась миссис Холл. Холл сделал жест молчания и приглашения. Это вызвало сопротивление жены миссис Холл. “Чего ты там слушаешь, Холл?” - спросила она. “Неужели тебе нечем заняться — такой напряженный день?”

Холл пыталась передать все гримасами и немым шоу, но миссис Холл была непреклонна. Она повысила голос. Поэтому Холл и Хенфри, несколько удрученные, на цыпочках вернулись к бару, жестикулируя, чтобы объяснить ей.

Сначала она вообще отказывалась что-либо понимать в том, что они услышали. Затем она настояла на том, чтобы Холл хранил молчание, пока Хенфри рассказывал ей свою историю. Она была склонна считать весь этот бизнес чепухой — возможно, они просто переставляли мебель. “Я слышал, что сказал ”позорно"; это я и сделал", - сказал Холл.

-Я это слышал, миссис Холл, - сказал Хенфри.

— Вроде как нет... - начала миссис Холл.

“ Тсс! ” сказал мистер Тедди Хенфри. - Я что, не слышал, как хлопнуло окно?

- Какое окно? - спросила миссис Холл.

- Окно гостиной, - сказал Хенфри.

Все стояли, внимательно прислушиваясь. Глаза миссис Холл, устремленные прямо перед собой, видели, не видя, блестящий прямоугольник двери гостиницы, белую и живую дорогу и фасад магазина Хакстера, покрытый волдырями под июньским солнцем. Внезапно дверь Хакстера открылась, и появился сам Хакстер с возбужденно вытаращенными глазами и размахивающими руками. -Тявк!” закричал Хакстер. - Стой, вор! - и он побежал наискось по продолговатому двору к воротам и исчез.

Одновременно из гостиной донесся шум и звук закрываемых окон.

Холл, Хенфри и человеческое содержимое Крана разом выплеснулись на улицу. Они увидели, как кто-то юркнул за угол, направляясь к дороге, и мистер Хакстер выполнил сложный прыжок в воздухе, который закончился у него на лице и плече. Дальше по улице люди стояли в изумлении или бежали им навстречу.

Мистер Хакстер был ошеломлен. Хенфри остановился, чтобы выяснить это, но Холл и двое рабочих из Крана тут же бросились в угол, выкрикивая что-то бессвязное, и увидели, как мистер Марвел исчезает за углом церковной стены. Они, по-видимому, пришли к невероятному выводу, что это был Человек-Невидимка, внезапно ставший видимым, и сразу же пустились по переулку в погоню. Но Холл не пробежал и дюжины ярдов, как издал громкий крик изумления и кубарем отлетел в сторону, схватив одного из рабочих и повалив его на землю. Ему предъявили обвинение точно так же, как предъявляют обвинение человеку на футболе. Второй рабочий обошел вокруг, вытаращил глаза и, решив, что Холл упал по собственной воле, повернулся, чтобы продолжить преследование, но был схвачен за лодыжку точно так же, как Хакстер. Затем, когда первый работник с трудом поднялся на ноги, его отбросило в сторону ударом, который мог бы свалить быка.

Когда он спускался, из-за угла послышался шум со стороны виллидж-грин. Первым появился владелец cocoanut shy, дородный мужчина в синей майке. Он был поражен, увидев, что переулок пуст, если не считать трех мужчин, нелепо распростертых на земле. А потом что-то случилось с его крайней задней ногой, и он полетел сломя голову и откатился в сторону как раз вовремя, чтобы задело ноги своего брата и напарника, мчавшихся сломя голову следом. Затем их обоих пинали, ставили на колени, они падали и проклинали довольно большое количество чересчур поспешных людей.

Теперь, когда Холл, Хенфри и рабочие выбежали из дома, миссис Холл, закаленная многолетним опытом, осталась в баре рядом с кассой. И вдруг дверь гостиной открылась, и появился мистер Касс, который, не взглянув на нее, сразу же бросился вниз по ступенькам в сторону угла. “ Держите его! ” крикнул он. “Не дай ему уронить этот сверток! Ты можешь видеть его, пока он держит этот сверток”.

Он ничего не знал о существовании Marvel. Потому что Человек-невидимка передал книги и сверток во дворе. Лицо мистера Касса было сердитым и решительным, но его костюм имел дефект, что-то вроде свободного белого килта, который мог быть надет только в Греции. “Держите его!” - заорал он. “У него мои брюки! И каждый стежок на одежде викария!”

“ Займитесь им через минуту! ” крикнул он Хенфри, проходя мимо распростертого Хакстера, и, завернув за угол, чтобы присоединиться к суматохе, был тут же сбит с ног и нелепо растянут. Кто-то на полном ходу сильно наступил ему на палец. Он закричал, попытался подняться на ноги, на него снова набросились и бросили на четвереньки, и он осознал, что участвовал не в захвате, а в разгроме. Все бежали обратно в деревню. Он снова поднялся, и его сильно ударили за ухом. Он пошатнулся и тут же направился обратно к Карете и Лошадям, перепрыгнув по пути через опустевшего Хакстера, который теперь сидел.

Позади себя, когда он был на полпути к лестнице гостиницы, он услышал внезапный вопль ярости, резко выделяющийся из общей сумятицы криков, и звонкую пощечину, нанесенную кому-то по лицу. Он узнал голос Человека-Невидимки, и это был голос человека, внезапно пришедшего в ярость от болезненного удара.

В следующее мгновение мистер Касс вернулся в гостиную. “ Он возвращается, Бантинг! - крикнул он, вбегая в комнату. “ Спасайся! Он сошел с ума!”

Мистер Бантинг стоял у окна, пытаясь облачиться в коврик у камина и "Вест Суррей газетт". - Кто идет? - спросил я. - сказал он, настолько пораженный, что его костюм едва не распался.

“ Человек-невидимка, ” сказал Касс и бросился к окну. “ Нам лучше убраться отсюда! Он сошел с ума от драки! Сумасшедший!”

В следующее мгновение он был во дворе.

“ Боже мой! ” воскликнул мистер Бантинг, колеблясь между двумя ужасными альтернативами. Он услышал ужасную борьбу в коридоре гостиницы и принял решение. Он вылез из окна, торопливо поправил свой костюм и побежал по деревне так быстро, как только могли нести его толстенькие ножки.

С того момента, когда Человек-невидимка завопил от ярости, а мистер Бантинг совершил свой незабываемый полет по деревне, стало невозможно последовательно рассказывать о событиях в Айпинге. Возможно, первоначальным намерением Человека-невидимки было просто прикрыть отступление Марвела одеждой и книгами. Но его характер, и без того не очень хороший, похоже, полностью испортился от какого-то случайного удара, и он сразу же принялся бить и ниспровергать, просто ради удовольствия причинить боль.

Вы должны представить себе улицу, полную бегущих фигур, хлопающих дверей и драк за укрытия. Вы должны представить, какой переполох внезапно обрушился на неустойчивое равновесие досок старого Флетчера и двух стульев — с катастрофическими результатами. Вы должны представить потрясенную пару, застигнутую врасплох качелями. А потом вся эта шумная суета утихает, и Айпинг-стрит с ее гирляндами и флагами становится пустынной, если не считать все еще бушующей невидимой стихии, усеянной кокосовыми орехами, опрокинутыми брезентовыми ширмами и разбросанным товаром в лавке со сладостями. Повсюду слышен звук закрывающихся ставен и задвигаемых засовов, и единственное, что видно человека, - это случайный бегающий глаз под приподнятой бровью в углу оконного стекла.

Человек-невидимка немного позабавился, разбив все стекла в Карете и Лошадях, а затем запустил уличным фонарем в окно гостиной миссис Гриббл. Должно быть, это он перерезал телеграфный провод, ведущий в Аддердин, сразу за коттеджем Хиггинса на Аддердин-роуд. И после этого, насколько позволяли его особые качества, он полностью исчез из человеческого восприятия, и в Айпинге его больше не слышали, не видели и не ощущали. Он полностью исчез.

Но прошло почти два часа, прежде чем кто-либо из людей снова отважился выйти на пустынную Айпинг-стрит.

OceanofPDF.com

Глава XIII

__________

МИСТЕР МАРВЕЛ ОБСУЖДАЕТ СВОЮ ОТСТАВКУ

WКогда сгущались сумерки и Айпинг только начал робко выглядывать из-за обломков своего Банковского праздника, невысокий, коренастый мужчина в потертой шелковой шляпе с трудом пробирался сквозь сумерки за буковыми деревьями по дороге в брэмблхерст. Он нес три книги, связанные вместе какой-то декоративной эластичной вязью, и сверток, завернутый в синюю скатерть. Его румяное лицо выражало испуг и усталость; казалось, он безумно спешил. Его сопровождал не его собственный голос, и он то и дело вздрагивал от прикосновений невидимых рук.

— Если ты еще раз от меня ускользнешь, - сказал Голос, - если ты еще раз попытаешься от меня ускользнуть...

“ Господи! ” воскликнул мистер Марвел. - Это плечо и так сплошь в синяках.

“Клянусь честью, - сказал Голос, - я убью тебя”.

“ Я не пытался от тебя ускользнуть, ” сказал Марвел голосом, в котором слышались слезы. “ Клянусь, я этого не делал. Я не знал о благословенном повороте, вот и все! Откуда, черт возьми, мне было знать о благословенном повороте? Как бы то ни было, я был сбит с толку...”

“Вас будут бить гораздо чаще, если вы не возражаете”, - сказал Голос, и мистер Марвел внезапно замолчал. Он надул щеки, и его глаза красноречиво выражали отчаяние.

“Достаточно плохо позволить этим барахтающимся мужланам раскрыть мой маленький секрет, без того, чтобы вы не разделались с моими книгами. Некоторым из них повезло, что они вовремя сорвались с места и убежали! Вот я здесь — никто не знал, что я невидимка! И что мне теперь делать?”

- Что мне делать? - спросил Марвел вполголоса.

“Это главное. Это будет в газетах! Все будут искать меня, все будут настороже... — Голос перешел в звонкие ругательства и смолк.

Отчаяние на лице мистера Марвела стало еще глубже, и он замедлил шаг.

- Продолжайте! - сказал Голос.

Лицо мистера Марвела приобрело сероватый оттенок между более красными пятнами.

“Не роняй эти книги, дурачок”, — резко сказал Голос, обгоняя его.

“Дело в том, - сказал Голос, - что мне придется воспользоваться тобой. Ты никудышный инструмент, но я должен.”

“Я жалкое орудие”, - сказал Марвел.

- Так и есть, - сказал Голос.

“Я худший инструмент, который у вас может быть”, - сказал Марвел.

- Я не силен, - сказал он после обескураживающего молчания.

- Я не слишком силен, - повторил он.

-Нет?

“ И у меня слабое сердце. Это маленькое дельце — я, конечно, справился, — но благослови вас господь! Я мог бы все бросить.

-Ну?-спросиля

- У меня не хватит нервов и сил для того, чего ты хочешь.

-Я буду тебя стимулировать.

“ Я бы хотел, чтобы ты этого не делал. Знаешь, мне бы не хотелось нарушать твои планы. Но я мог бы — из чистого страха и отчаяния.

- Лучше бы тебе этого не делать, - сказал Голос со спокойной выразительностью.

- Лучше бы я умер, - сказал Марвел.

— Это несправедливо, — сказал он. - Вы должны признать ... мне кажется, я совершенно прав...

“Садись!” - сказал Голос.

Мистер Марвел ускорил шаг, и некоторое время они снова шли молча.

“Это дьявольски сложно”, - сказал мистер Марвел.

Это было совершенно безрезультатно. Он попробовал другой ход.

- Что я на этом зарабатываю? - начал он снова тоном невыносимой неправды.

“ О! заткнись!” произнес Голос с неожиданной энергией. “ Я позабочусь о том, чтобы с тобой все было в порядке. Делай, что тебе говорят. Ты все сделаешь правильно. Ты дурак и все такое, но ты сделаешь...

“ Говорю вам, сэр, я не подхожу для этого. При всем уважении, но это так...

“Если ты не заткнешься, я снова выкручу тебе запястье”, - сказал Человек-невидимка. “Я хочу подумать”.

Вскоре между деревьями показались две продолговатые полосы желтого света, и в сгущающихся сумерках вырисовалась квадратная башня церкви. “Я буду держать руку у тебя на плече, - сказал Голос, - на протяжении всей деревни. Иди прямо и не пытайся обмануть. Тем хуже будет для тебя, если ты это сделаешь”.

- Я знаю это, - вздохнул мистер Марвел, - я все это знаю.

Несчастного вида фигура в устаревшей шелковой шляпе прошла со своей ношей по улице маленькой деревушки и исчезла в сгущающейся темноте за огнями окон.

OceanofPDF.com

Глава XIV

__________

В ПОРТ - СТОУ

Вчасу следующего утра мистер Марвел, небритый, грязный и перепачканный путешествиями, сидел с книгами рядом, глубоко засунув руки в карманы, выглядя очень усталым, нервным и смущенным и время от времени надувая щеки, на скамейке возле маленькой гостиницы на окраине Порт-Стоу. Рядом с ним лежали книги, но теперь они были перевязаны бечевкой. Сверток был брошен в сосновом лесу за Брэмблхерстом в соответствии с изменением планов Человека-невидимки. Мистер Марвел сидел на скамейке, и хотя никто не обращал на него ни малейшего внимания, его возбуждение оставалось на уровне лихорадки. Его руки то и дело тянулись к различным карманам со странным нервным шарением.

Однако, когда он просидел почти час, из гостиницы вышел пожилой моряк с газетой в руках и сел рядом с ним. - Приятный денек, - сказал моряк.

Мистер Марвел огляделся с выражением, очень похожим на ужас. - Очень, - сказал он.

- Просто подходящая погода для этого времени года, - не стал отрицать моряк.

- Вполне, - сказал мистер Марвел.

Моряк достал зубочистку и (не обращая внимания) был поглощен этим занятием на несколько минут. Его глаза тем временем могли свободно разглядывать пыльную фигуру мистера Марвела и книги рядом с ним. Когда он приблизился к мистеру Марвелу, тот услышал звук, похожий на падение монет в карман. Он был поражен контрастом внешности мистера Марвела с этим намеком на богатство. После этого его мысли снова вернулись к теме, которая на удивление прочно завладела его воображением.

“ Книги? - вдруг спросил он, с шумом расправляясь с зубочисткой.

Мистер Марвел вздрогнул и посмотрел на них. “О да”, - сказал он. “Да, это книги”.

- В книгах есть кое-что необычное, - сказал моряк.

- Я вам верю, - сказал мистер Марвел.

- И кое-какие необычные вещи из них, - добавил моряк.

“ Тоже верно, - сказал мистер Марвел. Он посмотрел на своего собеседника, а затем огляделся по сторонам.

- В газетах, например, пишут кое-что необычное, - сказал моряк.

- Есть.

- В этой газете, - сказал моряк.

- А! - воскликнул мистер Марвел.

- Есть история, - сказал моряк, устремив на мистера Марвела твердый и обдуманный взгляд. - Например, есть история о Человеке-невидимке.

Мистер Марвел скривил рот, почесал щеку и почувствовал, что у него пылают уши. “Что они напишут дальше?” - еле слышно спросил он. - Острия или Америки?

“ Ни то, ни другое, ” сказал моряк. -Здесь.”

- Господи! - вздрогнув, воскликнул мистер Марвел.

- Когда я говорю здесь, - сказал моряк, к огромному облегчению мистера Марвела, - я, конечно, имею в виду не здесь, а поблизости.

“ Человек-невидимка! ” воскликнул мистер Марвел. - И чем же он занимался?

- Все, - сказал моряк, следя за Марвелом взглядом, а затем уточнил: - Все благословенное.

“Я не видел газет последние четыре дня”, - сказал Марвел.

- Он начал с Айпинга, - сказал моряк.

- Вделе!- воскликнул мистер Марвел.

“ Он начинал там. И откуда он пришел, похоже, никто не знает. Вот она: ‘Популярная история из Айпинга’. И в этой статье говорится, что доказательства необычайно убедительны — экстраординарны ”.

- Господи! - воскликнул мистер Марвел.

“Но тогда это необычная история. Есть свидетели — священник и джентльмен-медик - видели, что с ним все в порядке — или, по крайней мере, не видели его. Говорится, что он остановился в "Карете и лошадях", и, похоже, никто не знал о его несчастье, говорится в нем, знал о его несчастье, пока в результате Перестановки в гостинице, говорится в нем, с его головы не сорвали повязку. Затем было замечено, что его голова была невидима. Сразу же были предприняты попытки схватить его, но, сбросив одежду, как говорится, ему удалось сбежать, но только после отчаянной борьбы, в которой он нанес серьезные увечья, как говорится, нашему достойному и способному констеблю мистеру Дж. А. Джефферсу. Довольно откровенная история, да? Имена и все такое.

“ Господи! ” воскликнул мистер марвел, нервно оглядываясь по сторонам, пытаясь пересчитать деньги в карманах без посторонней помощи, и его осенила странная и новая идея. “Это звучит в высшей степени удивительно”.

“ Не так ли? Необычно, я называю это. Никогда раньше не слышал рассказов о Людях-невидимках, но в наши дни слышишь столько необычных вещей, что...

“ Это все, что он сделал? - спросил Марвел, стараясь казаться непринужденным. - Этого достаточно, не так ли? - спросил моряк.

- Ты случайно не возвращался? ” спросил Марвел. - Просто сбежал, и все, да?

“ Все! ” сказал моряк. — Почему? - разве этого недостаточно?

- Вполне достаточно, - сказал Марвел.

“Я думаю, этого было достаточно”, - сказал моряк. “Я думаю, этого было достаточно”.

— У него не было приятелей ... Это ведь не говорит о том, что у него были приятели, не так ли? - встревоженно спросил мистер Марвел.

“ Вам недостаточно одного в своем роде? ” спросил моряк. - Нет, слава Богу, можно сказать, что он этого не сделал.

Он медленно кивнул головой. “Мне становится не по себе при одной мысли о том, что этот парень разгуливает по стране! В настоящее время он на свободе, и на основании определенных свидетельств предполагается, что он... взял...взял, я полагаю, они имеют в виду— дорогу в Порт-Стоу. Вы видите, что мы в этом правы! На этот раз никаких ваших американских чудес. И только подумайте о том, что он может натворить! Где бы вы были, если бы он брал деньги снова и снова и ему захотелось бы заполучить вас? Предположим, он хочет ограбить — кто может ему помешать? Он может вторгнуться на чужую территорию, он может ограбить, он может пройти через кордон полицейских так же легко, как я или вы могли бы ускользнуть от слепого! Проще! Мне говорили, что эти слепые парни слышат на редкость остро. И где бы ни было спиртное, которое ему нравилось...

“ У него, безусловно, огромное преимущество, - сказал мистер Марвел. — И...ну.

“ Вы правы, ” сказал моряк. - У него есть.

Все это время мистер Марвел внимательно оглядывался по сторонам, прислушиваясь к тихим шагам, пытаясь уловить малозаметные движения. Казалось, он был на грани принятия какого-то великого решения. Он кашлянул, прикрывшись рукой.

Он снова огляделся по сторонам, прислушался, наклонился к моряку и понизил голос: “Дело в том, что так получилось, что я кое-что знаю об этом Человеке-Невидимке. Из частных источников”.

“ О! ” заинтересованно воскликнул моряк. -Вы? ”

“ Да, ” сказал мистер Марвел. - Я.

“ В самом деле! - сказал моряк. — А могу я спросить...

“Вы будете поражены”, - сказал мистер Марвел, прикрываясь рукой. “Это потрясающе”.

- В самом деле! - сказал моряк.

“ Дело в том, ” нетерпеливо начал мистер Марвел доверительным тоном. Внезапно выражение его лица удивительно изменилось. “ Ой! ” сказал он. Он неловко поднялся со своего места. Его лицо выражало физическое страдание. “Вау!” - сказал он.

- Что случилось? - обеспокоенно спросил моряк.

“ Зубная боль, ” сказал мистер Марвел и приложил руку к уху. Он схватил свои книги. “ Думаю, мне пора, ” сказал он. Он как-то странно отодвинулся вдоль сиденья подальше от своего собеседника. “Но вы только что собирались рассказать мне об этом Человеке-невидимке!” - запротестовал моряк. Мистер Марвел, казалось, советовался сам с собой. “Розыгрыш”, - сказал Голос. “Это розыгрыш”, - сказал мистер Марвел.

- Но об этом написано в газете, - сказал моряк.

“ Все равно мистификация, ” сказал Марвел. - Я знаю парня, который начал эту ложь. Никакого Человека—невидимки вообще не существует, черт возьми.

“ Но как насчет этой бумаги? Ты хочешь сказать—?

- Ни слова об этом, - решительно заявил Марвел.

Моряк уставился на него с бумагой в руке. Мистер Марвел резко обернулся. “Подождите немного”, - сказал моряк, вставая и медленно говоря. — Ты хочешь сказать?..

- Я верю, - сказал мистер Марвел.

“ Тогда почему ты позволил мне продолжать и рассказывать тебе всю эту чушь? Зачем ты позволяешь мужчине выставлять себя таким дураком? Восемь?”

Мистер Марвел надул щеки. Моряк внезапно действительно сильно покраснел; он стиснул руки. “Я говорю здесь уже десять минут, - сказал он, - а ты, маленький пузатый, с кожистым лицом сын старого сапога, не можешь иметь элементарных манер...”

“Не вздумай перебрасываться словами со мной”, - сказал мистер Марвел. “Перебрасываться словами! У меня чертовски хороший ум ...”

“Поднимайтесь”, - произнес чей-то голос, и мистер Марвел внезапно развернулся и зашагал прочь в странной судорожной манере. “Вам лучше идти дальше”, - сказал моряк. “Кто идет дальше?” - спросил мистер Марвел. Он удалялся наискось странной торопливой походкой, время от времени резко вырываясь вперед. Где-то по дороге он разразился невнятным монологом, протестами и взаимными обвинениями.

“ Глупый дьявол! ” сказал моряк, широко расставив ноги и уперев локти в бока, наблюдая за удаляющейся фигурой. — Я тебе покажу, ты, глупая задница, разыгрывающая меня! Это здесь — на бумаге!”

Мистер Марвел что-то бессвязно ответил и, отступив, скрылся за поворотом дороги, но моряк по-прежнему величественно стоял посреди дороги, пока приближающаяся тележка мясника не сбила его с толку. Затем он повернулся в сторону Порт-Стоу. “Полно необыкновенных ослов”, - тихо сказал он себе. “Просто чтобы немного сбить меня с толку — это была его глупая игра — Об этом написано в газете!”

И вскоре ему предстояло услышать еще одну необычную вещь, которая произошла совсем рядом с ним. И это было видение "кулака, набитого деньгами” (ни много ни мало), путешествующего без видимого посредничества, вдоль стены на углу Сент-Майклс-лейн. Брат-моряк увидел это чудесное зрелище в то самое утро. Он тут же схватил деньги и был сбит с ног, а когда поднялся на ноги, деньги-бабочки исчезли. Наш моряк был в настроении поверить во что угодно, заявил он, но это было чересчур натянуто. Однако впоследствии он начал все обдумывать.

История о летающих деньгах была правдой. И повсюду в этом районе, даже из августейшей Лондонской и сельской банковской компании, с касс магазинов и гостиниц — двери которых в ту солнечную погоду были полностью открыты — деньги в тот день тихо и ловко утекали горстями и рулетками, тихо плыли вдоль стен и в тенистых местах, быстро ускользая от приближающихся людских глаз. И хотя ни один человек не выследил его, оно неизменно заканчивало свой таинственный полет в кармане взволнованного джентльмена в устаревшей шелковой шляпе, сидевшего возле маленькой гостиницы на окраине Порт-Стоу.

OceanofPDF.com

Глава XV

__________

ЧЕЛОВЕК , КОТОРЫЙ БЕЖАЛ

Iранним вечером доктор Кемп сидел в своем кабинете в бельведере на холме, возвышающемся над Бердоком. Это была приятная маленькая комната с тремя окнами — на север, запад и юг - и книжными полками, заставленными книгами и научными публикациями, и широким письменным столом, а под северным окном - микроскоп, стеклышки, крошечные инструменты, какие-то культуры и разбросанные бутылочки с реактивами. Солнечная лампа доктора Кемпа была зажжена, хотя небо все еще было ярко освещено лучами заката, а жалюзи подняты, потому что не было ничего оскорбительного в том, что посторонние люди могли потребовать их опустить. Доктор Кемп был высоким и стройным молодым человеком с льняными волосами и почти седыми усами, и он надеялся, что работа, которой он занимался, принесет ему членство в Королевском обществе, настолько высоко он о ней думал.

И его взгляд, в данный момент оторвавшийся от работы, уловил закат, полыхающий за холмом, который находится напротив его собственного. Примерно с минуту он сидел, держа ручку в зубах, любуясь насыщенным золотистым цветом над гребнем, а затем его внимание привлекла маленькая фигурка человека в чернильно-черном, бегущего к нему по гребню холма. Это был невысокий человечек, на нем была высокая шляпа, и он бежал так быстро, что его ноги поистине мелькали.

“Еще один из этих дураков”, - сказал доктор Кемп. “Как тот осел, который столкнулся со мной сегодня утром на повороте с надписью ‘Видимый человек приближается, сэр!’ Я не могу представить, что овладевает людьми. Можно подумать, что мы попали в тринадцатый век”.

Он встал, подошел к окну и уставился на темный склон холма и темную маленькую фигурку, спускающуюся по нему. “Кажется, он чертовски спешит, ” сказал доктор Кемп, “ но, похоже, у него ничего не получается. Если бы его карманы были набиты свинцом, он не смог бы бегать тяжелее.

- Брызнуло, сэр, - ответил доктор Кемп.

В следующее мгновение более высокая из вилл, взбиравшихся на холм из Бердока, заслонила бегущую фигуру. Он снова был виден на мгновение, и еще раз, и еще раз, три раза между тремя отдельно стоящими домами, которые стояли дальше, и терраса скрывала его.

- Ослы! - сказал доктор Кемп, круто поворачиваясь на каблуках и возвращаясь к своему письменному столу.

Но те, кто видел беглеца поближе и видел неподдельный ужас на его потном лице, находясь сами на открытой дороге, не разделяли презрения доктора. Мимо пробежал мужчина, и на бегу он позвякивал, как туго набитый кошелек, который подбрасывают туда-сюда. Он не смотрел ни направо, ни налево, но его расширенные глаза смотрели прямо вниз по склону, туда, где зажигались фонари и на улице толпились люди. И его уродливой формы рот приоткрылся, на губах выступила блестящая пена, а дыхание стало хриплым и шумным. Все, мимо кого он проезжал, останавливались и начинали смотреть вверх и вниз по дороге и расспрашивать друг друга с некоторым дискомфортом из-за его поспешности.

И вот вскоре, далеко на холме, собака, игравшая на дороге, взвизгнула и пробежала под воротами, и пока они все еще чему—то удивлялись, мимо пронесся ветер — пад, пад, пад — звук, похожий на прерывистое дыхание.

Люди закричали. Люди повскакивали с тротуаров: это перешло в крики, они инстинктивно побежали вниз по склону. Они кричали на улице еще до того, как Марвел преодолел половину пути. Они врывались в дома и захлопывали за собой двери с новостями. Он услышал это и сделал последний отчаянный рывок. Страх промчался мимо, опередил его и в одно мгновение овладел городом.

“Человек-невидимка приближается! Человек-невидимка! ”

OceanofPDF.com

Глава XVI

__________

В " ВЕСЕЛЫХ ИГРОКАХ В КРИКЕТ "

T"Веселые игроки в крикет" находятся как раз у подножия холма, где начинаются трамвайные линии. Бармен, облокотившись толстыми красными руками на стойку, беседовал о лошадях с анемичным кэбменом, в то время как чернобородый мужчина в сером покупал печенье и сыр, пил "Бертон" и беседовал по-американски с полицейским, не находящимся на дежурстве.

“ О чем вы кричите? ” спросил анемичный извозчик, поворачивая по касательной, пытаясь разглядеть холм поверх грязно-желтой занавески на низком окне гостиницы. Снаружи кто-то пробежал. - Наверное, пожар, - предположил бармен.

Послышались приближающиеся шаги, тяжелый бег, дверь с силой распахнулась, и Марвел, заплаканный и растрепанный, без шляпы, с разорванным воротом пальто, ворвался внутрь, конвульсивно повернулся и попытался захлопнуть дверь. Она была приоткрыта ремешком.

“ Приближается! - кричал он, его голос срывался от ужаса. “ Он приближается. "Видимый человек"! За мной! Ради всего святого! ’Элп! ’Элп! ”Элп!"

“ Закройте двери, ” сказал полицейский. “ Кто идет? Что за шум? Он подошел к двери, отпустил ремешок, и она захлопнулась. Американец закрыл другую дверь.

“ Пустите меня внутрь, ” попросил Марвел, шатаясь и плача, но все еще сжимая книги. “ Пустите меня внутрь. Заприте меня где—нибудь. Говорю тебе, он охотится за мной. Я ускользаю от него. Он сказал, что убьет меня, и он это сделает.

-Ты в безопасности, - сказал человек с черной бородой. “ Дверь закрыта. Что все это значит?”

“ Дай мне войти внутрь, ” сказал марвел и громко вскрикнул, когда от внезапного удара задрожала запертая дверь, за которой последовали торопливый стук и крики снаружи. “Эй, ” крикнул полицейский, “ кто там?” Мистер Марвел начал отчаянно нырять в панели, похожие на двери. “Он убьет меня — у него нож или что-то в этом роде. Ради всего святого!”

“ Пожалуйста, ” сказал бармен. “ Заходите сюда. И он поднял крышку бара.

Мистер Марвел бросился за стойку, когда призыв снаружи повторился. “Не открывайте дверь”, - закричал он. “Пожалуйста, не открывай дверь. Где мне спрятаться?”

“ Значит, это... этот Человек-невидимка? ” спросил человек с черной бородой, заложив одну руку за спину. - Думаю, нам самое время его увидеть.

Внезапно окно гостиницы было разбито, и на улице послышались крики и беготня взад-вперед. Полицейский стоял на диване и смотрел наружу, вытянув шею, чтобы увидеть, кто стоит у двери. Он спустился, подняв брови. “Это то, что нужно”, - сказал он. Бармен остановился перед дверью бара, которая теперь была заперта за мистером Марвелом, посмотрел на разбитое окно и подошел к двум другим мужчинам.

Внезапно все стихло. “ Жаль, что у меня нет с собой дубинки, ” сказал полицейский, нерешительно направляясь к двери. “ Как только мы откроем, он войдет. Его ничто не остановит”.

- Вы не слишком торопитесь с этой дверью, - озабоченно сказал анемичный извозчик.

“Отодвиньте засовы, ” сказал человек с черной бородой, “ и если он придет... Он показал револьвер в своей руке.

- Так не пойдет, - сказал полицейский. - это убийство.

“Я знаю, в какой стране я нахожусь”, - сказал мужчина с бородой. “Я собираюсь выстрелить ему в ноги. Отодвиньте засовы.

- Только не после того, как за моей спиной сработала эта мигалка, - сказал бармен, перегибаясь через шторку.

“ Очень хорошо, ” сказал человек с черной бородой и, наклонившись с револьвером наготове, вытащил их сам. Бармен, кэбмен и полицейский обернулись.

“ Входите, ” вполголоса сказал бородатый мужчина, отступая назад и поворачиваясь лицом к незапертым дверям, держа пистолет за спиной. Никто не входил, дверь оставалась закрытой. Пять минут спустя, когда второй таксист осторожно просунул голову внутрь, они все еще ждали, а из бара выглянуло встревоженное лицо и сообщило информацию. “Все двери в доме закрыты?” - спросил Марвел. “Он ходит кругами. Он хитер, как дьявол”.

“Боже мой!” - воскликнул дородный бармен. “Там задняя дверь! Просто следи за дверями! Я говорю!—” Он беспомощно огляделся. Хлопнула дверь бара, и они услышали, как поворачивается ключ. “ Вот дверь во двор и отдельная дверь. Дверь во двор...”

Он выбежал из бара.

Через минуту он появился снова с разделочным ножом в руке. “Дверь во двор была открыта!” - сказал он, и его толстая нижняя губа отвисла.

- Может быть, он сейчас в доме! - сказал первый извозчик.

“Его нет на кухне”, - сказал бармен. “Там две женщины, и я исполосовал каждый дюйм этой маленькой ножичкой для нарезки говядины. И они не думают, что он вошел. Они не заметили...

- Вы ее заперли? - спросил первый извозчик.

- У меня закончились платья, - сказал бармен.

Мужчина с бородой положил револьвер на место. И как раз в тот момент, когда он это сделал, заслонка бара закрылась, щелкнул засов, а затем с оглушительным стуком щелкнула дверная задвижка, и дверь в гостиную распахнулась. Они услышали, как Марвел завизжал, как пойманный зайчонок, и тут же перелезли через перекладину, чтобы спасти его. Револьвер бородача треснул, зеркало в задней части гостиной треснуло и со звоном разлетелось вдребезги.

Когда бармен вошел в комнату, он увидел Марвела, странно скрючившегося и бьющегося о дверь, ведущую во двор и кухню. Дверь распахнулась, пока бармен колебался, и Марвела потащили на кухню. Раздался крик и грохот сковородок. Марвел, опустив голову и упрямо пятясь, был вынужден подойти к кухонной двери и отодвинуть засовы.

Затем полицейский, пытавшийся обогнать бармена, ворвался внутрь, за ним последовал один из таксистов, схватил за запястье невидимую руку, державшую Марвела за шиворот, получил удар в лицо и отлетел назад. Дверь открылась, и Марвел предпринял отчаянную попытку устроиться за ней. Затем кэбмен схватил что-то за шиворот. “Я поймал его”, - сказал кэбмен. Красные руки бармена вцепились в невидимое. “Вот он!” - сказал бармен.

Освобожденный мистер Марвел внезапно упал на землю и попытался проползти за ногами дерущихся. Борьба развернулась за краем двери. Впервые раздался голос Невидимого Человека, который резко закричал, когда полицейский наступил ему на ногу. Затем он страстно закричал, и его кулаки замахали, как цепы. Таксист внезапно взвыл и, согнувшись пополам, ударил ногой под диафрагму. Дверь в бар из кухни захлопнулась и прикрыла отступление мистера Марвела. Мужчины на кухне обнаружили, что хватаются за пустой воздух и борются с ним.

“ Куда он ушел? ” крикнул мужчина с бородой. - Вышел?

- Сюда, - сказал полицейский, входя во двор и останавливаясь.

Кусок плитки просвистел у него над головой и разбился среди посуды на кухонном столе.

“Я ему покажу”, - крикнул человек с черной бородой, и внезапно над плечом полицейского сверкнуло стальное дуло, и пять пуль последовали одна за другой в сумрак, откуда прилетел снаряд. Стреляя, человек с бородой описал рукой горизонтальную дугу, так что его выстрелы разлетелись по узкому двору, как спицы в колесе.

Последовало молчание. “ Пять патронов, ” сказал человек с черной бородой. “ Это лучший из всех. Четыре туза и джокер. Возьмите кто-нибудь фонарь и подойдите, пощупайте его тело.

OceanofPDF.com

Глава XVII

__________

ПОСЕТИТЕЛЬ ДОКТОРА КЕМПА

Д.октор Кемп продолжал писать в своем кабинете, пока его не разбудили выстрелы. Треск, треск, треск - они раздавались один за другим.

“ Привет! ” сказал доктор Кемп, снова засовывая ручку в рот и прислушиваясь. “ Кто стреляет из револьверов в Бердоке? Чем сейчас заняты эти ослы?”

Он подошел к южному окну, распахнул его и, высунувшись наружу, уставился вниз на сеть окон, газовые фонари и магазины с черными промежутками крыш и дворов, из которых состоял ночной город. “Похоже, у подножия холма собралась толпа, - сказал он, - рядом с игроками в крикет”, - и остался наблюдать. Оттуда его взгляд устремился над городом вдаль, туда, где сияли огни кораблей и сиял пирс — маленький освещенный граненый павильон, подобный драгоценному камню желтого света. Луна в своей первой четверти висела над западным холмом, а звезды были ясными и почти тропически яркими.

Через пять минут, в течение которых его мысли блуждали в отдаленных размышлениях о социальных условиях будущего и, наконец, затерялись во временном измерении, доктор Кемп со вздохом поднялся, снова опустил окно и вернулся к своему письменному столу.

Должно быть, прошло около часа после этого, когда раздался звонок в парадную дверь. После выстрелов он писал вяло и с перерывами, отвлекаясь. Он сидел, прислушиваясь. Он услышал, как служанка открыла дверь, и подождал, не раздадутся ли ее шаги на лестнице, но она не появилась. “Интересно, что это было”, - сказал доктор Кемп.

Он попытался возобновить свою работу, потерпел неудачу, встал, спустился из кабинета на лестничную площадку, позвонил и позвал через балюстраду горничную, когда она появилась в холле внизу. “Это было письмо?” спросил он.

“Всего лишь звонок для беглецов, сэр”, - ответила она.

“Что-то я сегодня неспокоен”, - сказал он себе. Он вернулся в кабинет и на этот раз решительно взялся за работу. Через некоторое время он снова усердно работал, и единственными звуками в комнате были тиканье часов и приглушенный скрип его пера, быстро скользившего в самом центре круга света, который абажур отбрасывал на стол.

Было два часа, когда доктор Кемп закончил свою работу на ночь. Он встал, зевнул и спустился вниз, чтобы лечь спать. Он уже снял пиджак и жилет, когда заметил, что хочет пить. Он взял свечу и спустился в столовую в поисках сифона и виски.

Научные занятия доктора Кемпа сделали его очень наблюдательным человеком, и, возвращаясь в холл, он заметил темное пятно на линолеуме рядом с ковриком у подножия лестницы. Он поднялся наверх, и тут ему вдруг пришло в голову спросить себя, что это за пятно на линолеуме. Очевидно, сработал какой-то подсознательный элемент. Как бы то ни было, он повернулся со своей ношей, вернулся в холл, поставил сифон и виски и, наклонившись, потрогал это место. Без особого удивления он обнаружил, что она была липкой и имела цвет засыхающей крови.

Он снова взял свою ношу и вернулся наверх, оглядываясь по сторонам и пытаясь понять причину появления пятна крови. На лестничной площадке он что-то увидел и остановился в изумлении. Дверная ручка его собственной комнаты была заляпана кровью.

Он посмотрел на свою руку. Там было довольно чисто, и тут он вспомнил, что дверь его комнаты была открыта, когда он спустился из кабинета, и, следовательно, он вообще не прикасался к ручке. Он направился прямо в свою комнату, лицо его было совершенно спокойным — возможно, чуть более решительным, чем обычно. Его пытливый взгляд упал на кровать. На покрывале было кровавое месиво, а простыня была порвана. Он не заметил этого раньше, потому что сразу направился к туалетному столику. С другой стороны постельное белье было примято, как будто там недавно кто-то сидел.

Затем у него возникло странное впечатление, что он услышал тихий голос, сказавший: “Боже мой! Кемп!” Но доктор Кемп не верил в Голоса.

Он стоял, уставившись на смятые простыни. Это действительно был голос? Он снова огляделся, но не заметил ничего, кроме беспорядка на залитой кровью кровати. Затем он отчетливо услышал движение в другом конце комнаты, возле умывальника. Все люди, какими бы высокообразованными они ни были, сохраняют какие-то суеверные предрассудки. Им овладело чувство, которое принято называть “жутким”. Он закрыл дверь комнаты, подошел к туалетному столику и поставил на него свою ношу. Внезапно, вздрогнув, он заметил свернутый в рулон и испачканный кровью бинт из льняной тряпки, висящий в воздухе между ним и подставкой для умывания.

Он уставился на это в изумлении. Это был пустой бинт, правильно повязанный, но совершенно пустой. Он хотел было подойти, чтобы схватить его, но его остановило прикосновение и голос, произнесший совсем рядом с ним.

-Кемп! - позвал Голос.

- Что? - переспросил Кемп с открытым ртом.

“Соберись с духом”, - сказал Голос. “Я Человек-невидимка”. Кемп некоторое время ничего не отвечал, просто смотрел на повязку. - Человек-невидимка, - сказал он.

- Я Человек-невидимка, - повторил Голос.

История, которую он активно высмеивал только сегодня утром, промелькнула в голове Кемпа. Не похоже, чтобы он был сильно напуган или удивлен в тот момент. Осознание пришло позже.

“Я думал, что все это ложь”, - сказал он. Главной мыслью в его голове были повторяющиеся утренние аргументы. “У тебя есть повязка?” - спросил он.

- Да, - сказал Невидимый Человек.

“О!” - сказал Кемп, а затем встрепенулся. “Послушайте!” - сказал он. “Но это же чушь. Это какой-то трюк”. Внезапно он шагнул вперед, и его рука, протянутая к повязке, наткнулась на невидимые пальцы.

Он отшатнулся от прикосновения, и его цвет изменился.

“ Держись ровно, Кемп, ради Бога! Мне очень нужна помощь. Остановись!

Чья-то рука схватила его за руку. Он ударил по ней.

“ Кемп! ” крикнул Голос. “Кемп! Держись ровно! - и хватка усилилась.

Кемпом овладело неистовое желание освободиться. Рука с перевязанной рукой схватила его за плечо, и он внезапно споткнулся и опрокинулся навзничь на кровать. Он открыл рот, чтобы закричать, но уголок простыни застрял у него в зубах. Невидимый Человек мрачно прижал его к земле, но его руки были свободны, и он бил и пытался яростно лягаться.

“ Прислушайся к голосу разума, ладно? - сказал Невидимый Человек, держась за него, несмотря на колотье в ребра. “ Клянусь Небом! Ты сейчас сведешь меня с ума!

- Лежи спокойно, дурак! - заорал Невидимый Человек Кемпу на ухо.

Кемп еще мгновение боролся, а затем затих.

“Если ты закричишь, я разобью тебе лицо”, - сказал Невидимый Человек, освобождая ему рот.

“Я Человек-невидимка. Это не глупости и не волшебство. Я действительно Человек-невидимка. И мне нужна твоя помощь. Я не хочу причинять тебе боль, но если ты будешь вести себя как отчаянный деревенщина, я вынужден. Разве ты не помнишь меня, Кемп? Гриффин из Университетского колледжа?”

“ Позвольте мне встать, ” сказал Кемп. “ Я останусь на месте. И дайте мне минутку посидеть спокойно.

Он сел и пощупал шею.

“ Я Гриффин, из Университетского колледжа, и я сделал себя невидимым. Я всего лишь обычный человек — человек, которого вы знали, — ставший невидимым”.

- Гриффин? - переспросил Кемп.

“Гриффин”, - ответил Голос. - Студентка моложе тебя, почти альбинос, шести футов ростом, широкоплечая, с розово-белым лицом и красными глазами, получившая медаль по химии.

“Я в замешательстве”, - сказал Кемп. “Мой мозг бунтует. Какое это имеет отношение к Гриффину?”

- Я Гриффин.

Кемп задумался. “Это ужасно”, - сказал он. “Но какая дьявольщина должна произойти, чтобы сделать человека невидимым?”

“ Это не дьявольщина. Это процесс, достаточно разумный и понятный...

“ Это ужасно! ” воскликнул Кемп. — Как, черт возьми...?

“Это достаточно ужасно. Но я ранен, мне больно, и я устал — Великий Боже! Кемп, ты мужчина. Держись. Дай мне чего-нибудь поесть и попить и позволь мне присесть здесь.

Кемп уставился на бинт, который перемещался по комнате, затем увидел плетеный стул, протащенный по полу и остановившийся возле кровати. Она заскрипела, и сиденье прогнулось примерно на четверть дюйма. Он протер глаза и снова ощупал шею. “Это лучше, чем призраки”, - сказал он и глупо рассмеялся.

“ Так-то лучше. Слава Богу, ты становишься благоразумной!

- Или глупый, - сказал Кемп и потер глаза костяшками пальцев.

“ Дай мне немного виски. Я при смерти.

“ Мне так не показалось. Где ты? Если я встану, то наткнусь на тебя? Вот! Хорошо. Виски? Вот. Куда тебе его подать?”

Стул заскрипел, и Кемп почувствовал, как у него забирают стакан. Он с усилием отпустил его; все его инстинкты были против этого. Она замерла в двадцати дюймах над передним краем сиденья стула. Он уставился на нее в бесконечном недоумении. “Это ... это, должно быть— гипноз. Вы предположили, что вы невидимы”.

“Чепуха”, - сказал Голос.

“Это безумие”.

- Послушай меня.

— Сегодня утром я убедительно продемонстрировал, - начал Кемп, - что невидимость...

“Неважно, что ты продемонстрировал! Я умираю с голоду, - сказал Голос, - а ночь холодна для человека без одежды.

- Еда? - переспросил Кемп.

Стакан с виски наклонился сам собой. “ Да, - сказал Невидимый Человек, ставя его на стол. - У вас есть халат?

Кемп издал какое-то восклицание вполголоса. Он подошел к шкафу и достал тускло-алую мантию. “ Это подойдет? ” спросил он. Ее у него забрали. Она на мгновение безвольно повисла в воздухе, странно затрепетала, встала, застегивая пуговицы, и села в его кресло. “Трусики, носки, тапочки были бы удобны”, - коротко сказал Невидимый. “И еда”.

“ Все, что угодно. Но это самое безумное занятие, в котором я когда-либо участвовал, в моей жизни!”

Он выдвинул ящики в поисках нужных вещей, а затем спустился вниз, чтобы порыться в кладовой. Он вернулся с холодными котлетами и хлебом, придвинул легкий столик и поставил все это перед своим гостем. “Не обращай внимания на ножи”, - сказал его гость, и котлета повисла в воздухе со звуком обгрызания.

- Невидимка! - сказал Кемп и сел на стул в спальне.

“Я всегда люблю получить что-нибудь о себе перед едой”, - сказал Человек-невидимка с набитым ртом, жадно поглощая пищу. “Странная фантазия!”

- Полагаю, с запястьем все в порядке, - сказал Кемп.

“Доверься мне”, - сказал Невидимый Человек.

— Из всего странного и чудесного...

“ Вот именно. Но странно, что я забрел в ваш дом, чтобы сделать перевязку. Моя первая удача! Во всяком случае, я собирался переночевать в этом доме сегодня ночью. Ты должен это вынести! Это отвратительная неприятность, когда у меня течет кровь, не так ли? Вон там настоящий сгусток. Я вижу, он становится видимым по мере свертывания. Я пробыл в доме три часа.

“ Но как это делается? начал Кемп раздраженным тоном. “ Черт побери! Весь этот бизнес — он неразумен от начала до конца”.

“ Вполне разумно, ” сказал Невидимый Человек. - Совершенно разумно.

Он протянул руку и взял бутылку виски. Кемп уставился на пожирающий его халат. Луч света от свечи, проникший через разорванный участок на правом плече, образовал светлый треугольник под левыми ребрами. “ Что это были за выстрелы? он спросил. “Как началась стрельба?”

“ Там был настоящий дурак — что-то вроде моего сообщника — будь он проклят! — который пытался украсть мои деньги. Уже сделал это”.

- Он тоже невидимый?

“Нет”.

-Ну?-спросиля

“ Нельзя ли мне еще что-нибудь съесть, прежде чем я расскажу тебе все это? Я голоден — до боли. И ты хочешь, чтобы я рассказывал истории!”

Кемп встал. -Вы не стреляли? - спросил он.

“Не я”, - сказал его посетитель. “Какой-то дурак, которого я никогда не видел, выстрелил наугад. Многие из них испугались. Они все испугались меня. Будь они прокляты! Я говорю — я хочу есть больше, чем это, Кемп.

“ Я посмотрю, что там есть поесть внизу, - сказал Кемп. - Боюсь, немного.

После того, как он поел, а поел он обильно, Человек-Невидимка потребовал сигару. Он яростно откусил конец, прежде чем Кемп успел найти нож, и выругался, когда наружный лист оторвался. Было странно видеть, как он курит; его рот и горло, глотка и ноздри стали видны в виде клубящегося дыма.

“ Этот благословенный дар курения! ” сказал он и энергично затянулся. “ Мне повезло, что я наткнулся на тебя, Кемп. Ты должен мне помочь. Представляю, каково это - свалиться на тебя прямо сейчас! Я попал в дьявольскую переделку — думаю, я сошел с ума. Через что я прошел! Но мы еще кое-что сделаем. Позволь мне сказать тебе...

Он налил себе еще виски с содовой. Кемп встал, огляделся и принес из своей комнаты стакан. “Это дико, но, полагаю, я могу выпить”.

“ Ты не сильно изменился, Кемп, за эти двенадцать лет. Вы, честные люди, не изменились. Хладнокровный и методичный — после первого краха. Я должен тебе сказать. Мы будем работать вместе!”

“ Но как все это было сделано? ” спросил Кемп. - И как вы дошли до такого состояния?

“Ради Бога, дайте мне немного покурить в тишине! А потом я начну рассказывать вам”.

Но в тот вечер эта история не была рассказана. Запястье Невидимого Человека начинало болеть; его лихорадило, он был измучен, и его мысли вернулись к размышлениям о погоне вниз по холму и борьбе у гостиницы. Он говорил отрывками из "Марвел", курил быстрее, в его голосе звучал гнев. Кемп попытался собрать все, что мог.

“Он боялся меня, я видел, что он боялся меня”, - много раз повторял Человек-Невидимка. “Он хотел ускользнуть от меня — он все время метался по сторонам! Какой же я была дурой!

- Дворняжка!

“Я должен был убить его!”

- Где вы взяли деньги? - резко спросил Кемп.

Человек-невидимка некоторое время молчал. - Я не могу сказать вам этого сегодня вечером, - сказал он.

Он внезапно застонал и наклонился вперед, подперев невидимую голову невидимыми руками. “Кемп, ” сказал он, “ я не спал почти трое суток, если не считать пары вздремовок на час или около того. Мне скоро нужно спать”.

— Что ж, занимай мою комнату - эту комнату.

“Но как я могу спать? Если я усну — он уйдет. Тьфу! Какая разница?”

- Что это за огнестрельное ранение? - резко спросил Кемп.

“ Ничего — царапины и кровь. О Боже! Как я хочу спать!

- Почему бы и нет?

Человек-невидимка, казалось, рассматривал Кемпа. - Потому что у меня есть особые возражения против того, чтобы меня поймали мои собратья, - медленно произнес он.

Кемп вздрогнул.

“Какой же я дурак!” - воскликнул Невидимый Человек, ловко ударив кулаком по столу. “Я вложил эту идею в твою голову”.

OceanofPDF.com

Глава XVIII

__________

ЧЕЛОВЕК - НЕВИДИМКА СПИТ

Eкаким бы измученным и уязвленным ни был Человек-невидимка, он отказался принять слова Кемпа о том, что его свободу следует уважать. Он осмотрел два окна спальни, поднял жалюзи и распахнул створки, чтобы подтвердить заявление Кемпа о том, что отступление через них возможно. Снаружи ночь была очень тихой и безветренной, и молодая луна садилась за горизонт. Затем он осмотрел ключи от спальни и двух дверей гардеробной, чтобы убедиться, что и их можно сделать гарантией свободы. Наконец он выразил удовлетворение. Он встал на коврик у камина, и Кемп услышал звук зевка.

“Мне жаль, - сказал Невидимый Человек, - что я не могу рассказать вам обо всем, что я сделал сегодня вечером. Но я устал. Это гротеск, без сомнения. Это ужасно! Но поверьте мне, Кемп, несмотря на ваши утренние аргументы, это вполне возможно. Я сделал открытие. Я хотел сохранить это при себе. Я не могу. Мне нужен партнер. И ты — мы можем заниматься такими вещами — но завтра. А теперь, Кемп, я чувствую себя так, словно должен заснуть или погибнуть.

Кемп стоял посреди комнаты, уставившись на обезглавленное одеяние. “ Полагаю, я должен покинуть вас, - сказал он. “ Это — невероятно. Три вещи, происходящие подобным образом, переворачивающие все мои предубеждения, свели бы меня с ума. Но это реально! Могу ли я предложить тебе что-нибудь еще?”

- Только пожелайте мне спокойной ночи, - сказал Гриффин.

“ Спокойной ночи, ” сказал Кемп и пожал невидимую руку. Он бочком направился к двери. Внезапно человек в халате быстро направился к нему. “Пойми меня!” - сказал халат. “Никаких попыток помешать мне или схватить меня! Или...”

Лицо Кемпа слегка изменилось. - Я думал, что дал вам слово, - сказал он.

Кемп тихо прикрыл за собой дверь, и ключ тут же повернулся в замке. Затем, пока он стоял с выражением пассивного изумления на лице, быстрые шаги приблизились к двери раздевалки, которая тоже была заперта. Кемп хлопнул себя ладонью по лбу. “Я сплю? Мир сошел с ума — или я?”

Он рассмеялся и приложил руку к запертой двери. “Меня не пустили в мою собственную спальню из-за вопиющего абсурда!” - сказал он.

Он подошел к верхней площадке лестницы, обернулся и уставился на запертые двери. “Это факт”, - сказал он. Он приложил пальцы к слегка ушибленной шее. - Неоспоримый факт!

—Но...

Он безнадежно покачал головой, повернулся и пошел вниз. Он зажег лампу в столовой, достал сигару и принялся расхаживать по комнате, изрыгая эякуляцию. Время от времени он спорил сам с собой.

- Невидимка! - сказал он.

“Существует ли такая вещь, как невидимое животное? В море, да. Тысячи — миллионы. Все личинки, все маленькие науплии и торнарии, все микроскопические существа, медузы. В море невидимых вещей больше, чем видимых! Я никогда раньше об этом не думал. И в прудах тоже! Все эти маленькие обитатели пруда - крупинки бесцветного полупрозрачного желе! Но в воздухе? Нет!

- Этого не может быть.

— Но, в конце концов, почему бы и нет?

“Если бы человек был сделан из стекла, он все равно был бы виден”.

Его размышление стало глубоким. Большая часть трех сигар превратилась в невидимое или рассеялась белым пеплом по ковру, прежде чем он заговорил снова. Тогда это было просто восклицание. Он повернулся, вышел из комнаты, прошел в свою маленькую приемную и зажег там газ. Это была маленькая комнатка, потому что доктор Кемп не жил практикой, и в ней лежали дневные газеты. Утренняя газета была небрежно развернута и отброшена в сторону. Он подобрал ее, перевернул и прочел отчет о “Странной истории из Айпинга”, которую моряк из Порт-Стоу с такой болью пересказал мистеру Марвелу. Кемп быстро прочитал его.

“ Завернутый! ” воскликнул Кемп. “ Замаскированный! Скрывающий это! ‘Похоже, никто не знал о его несчастье.’ Что, черт возьми, за его игра?”

Он уронил газету, и его взгляд стал поисковым. “А!” - сказал он и схватил "Сент-Джеймс газетт", лежавшую сложенной по прибытии. “ Теперь мы докопаемся до истины, ” сказал доктор Кемп. Он развернул газету; перед ним предстали две колонки. “Целая деревня в Сассексе сходит с ума”, - гласил заголовок.

“Боже мой!” - воскликнул Кемп, жадно читая недоверчивый отчет о событиях в Айпинге накануне днем, которые уже были описаны. Поверх листа было перепечатано сообщение в утренней газете.

Он перечитал это. “Бежал по улицам, нанося удары направо и налево. Джефферс без сознания. Мистер Хакстер в сильной боли — все еще не в состоянии описать то, что он увидел. Болезненное унижение—викарий. Женщина заболела от ужаса! Окна разбиты. Эта экстраординарная история, вероятно, выдумка. Слишком хорош, чтобы не печатать —cum grano! ”

Он уронил газету и тупо уставился перед собой. - Вероятно, выдумка!

Он снова взял газету и перечитал все сообщение. “ Но когда приходит Бродяга? Какого черта он гнался за Бродягой?

Он резко сел на хирургическую скамью. “ Он не только невидимый, - сказал он, - но и сумасшедший! Маньяк-убийца!”

Когда рассвет смешал свою бледность со светом лампы и сигарным дымом в столовой, Кемп все еще расхаживал взад-вперед, пытаясь осознать невероятное.

Он был слишком взволнован, чтобы спать. Его обнаружили сонно спустившиеся слуги и были склонны думать, что чрезмерная учеба так плохо на него подействовала. Он дал им необычные, но вполне четкие инструкции накрыть завтрак на двоих в кабинете бельведера, а затем ограничиться подвалом и цокольным этажом. Затем он продолжал мерить шагами столовую, пока не принесли утреннюю газету. Там было о чем поговорить и мало что рассказать, если не считать подтверждения предыдущего вечера и очень плохо написанного изложения еще одной замечательной истории из Порт-Бердока. Это дало Кемпу представление о сути событий в "Веселых игроках в крикет" и название Marvel. “Он заставил меня оставаться с ним двадцать четыре часа в сутки”, - свидетельствовал Марвел. К истории Айпинга были добавлены некоторые незначительные факты, в частности, перерезание деревенского телеграфного провода. Но не было ничего, что могло бы пролить свет на связь между Человеком-Невидимкой и Бродягой, поскольку мистер Марвел не сообщил никакой информации ни о трех книгах, ни о деньгах, которыми он был обложен. Недоверчивый тон исчез, и стайка репортеров и дознавателей уже приступила к работе, выясняя этот вопрос.

Кемп прочитал каждый клочок отчета и послал свою горничную принести все утренние газеты, какие только смогла. Их он тоже проглотил.

“Он невидим!” - сказал он. “И это читается как ярость, переходящая в манию! Что он может натворить! Что он может натворить! И он наверху, свободен, как воздух. Что, черт возьми, мне делать?

“Например, будет ли это нарушением доверия, если —? Нет.”

Он подошел к маленькому неопрятному письменному столу в углу и начал писать записку. Он порвал ее наполовину и написал другую. Он перечитал ее и задумался. Затем он взял конверт и адресовал его “Полковнику Эдаю, Порт Бердок”.

Человек-Невидимка проснулся как раз в тот момент, когда Кемп это делал. Он проснулся в дурном настроении, и Кемп, чутко прислушивающийся к каждому звуку, услышал, как его топающие ноги внезапно промчались по спальне над головой. Затем был опрокинут стул и разбит стакан для умывания. Кемп поспешил наверх и нетерпеливо постучал.

OceanofPDF.com

Глава XIX

__________

НЕКОТОРЫЕ ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ

Чтослучилось? - спросил Кемп, когда Невидимка впустил его.

- Ничего, - последовал ответ.

“ Но, черт возьми! Разгром?

“Вспыльчивый”, - сказал Невидимый Человек. “Забыл об этой руке, и она болит”.

- Ты довольно склонен к такого рода вещам.

- Я такой и есть.

Кемп прошелся по комнате и подобрал осколки разбитого стекла. “ О вас известны все факты, ” сказал Кемп, вставая со стаканом в руке. “ все, что произошло в Айпинге и ниже по склону. Мир узнал о своем невидимом гражданине. Но никто не знает, что ты здесь.

Человек-Невидимка выругался.

“Секрет раскрыт. Я так понимаю, это был секрет. Я не знаю, каковы ваши планы, но, конечно, мне не терпится помочь вам.

Человек-невидимка сел на кровать.

“ Наверху накрыт завтрак, ” сказал Кемп как можно непринужденнее и был рад обнаружить, что его странный гость охотно поднялся. Кемп первым поднялся по узкой лестнице в бельведер.

“ Прежде чем мы сможем предпринять что-нибудь еще, ” сказал Кемп, “ я должен немного больше понять об этой вашей невидимости. Бросив нервный взгляд в окно, он сел с видом человека, которому нужно поговорить. Его сомнения в здравомыслии всего происходящего вспыхнули и снова исчезли, когда он посмотрел туда, где за столом для завтрака сидел Гриффин - безголовый, безрукавый халат, вытирающий невидимые губы чудом удержавшейся салфеткой.

“Это достаточно просто — и достаточно правдоподобно”, - сказал Гриффин, откладывая салфетку в сторону и опуская невидимую голову на невидимую руку.

— Для вас, без сомнения, но... - Кемп рассмеялся.

“Ну да; поначалу мне это, без сомнения, казалось чудесным. Но теперь, великий Боже! Но мы еще совершим великие дела! Я первым делом приехал за этим товаром в Чесилстоу.

- Чесилстоу?

“ Я поехал туда после того, как уехал из Лондона. Ты знаешь, что я бросил медицину и занялся физикой? Нет? — ну, я это сделал. Свет — очаровал меня”.

-Ах! -воскликнул

“Оптическая плотность! Вся тема представляет собой сеть загадок - сеть, в которой неуловимо проглядывают решения. И когда мне было всего двадцать два и я был полон энтузиазма, я сказал: ‘Я посвящу этому свою жизнь. Это того стоит’. Ты знаешь, какие мы дураки в свои двадцать два?

- Дураки тогда или дураки сейчас, - сказал Кемп.

“Как будто знание может приносить мужчине удовлетворение! “Но я ходил на работу - как ниггер. И едва я успел поработать и поразмыслить над этим вопросом шесть месяцев, как свет внезапно проник сквозь одну из сеток — ослепительно! Я обнаружил общий принцип пигментов и преломления света — формулу, геометрическое выражение, включающее четыре измерения. Глупцы, обычные люди, даже обычные математики, ничего не знают о том, что может означать какое-то общее выражение для изучающего молекулярную физику. В книгах — в книгах, которые спрятал бродяга, — есть чудеса, просто чудеса! Но это был не метод, это была идея, которая могла бы привести к методу, с помощью которого стало бы возможным без изменения каких—либо других свойств вещества — за исключением, в некоторых случаях, цвета — снизить показатель преломления вещества, твердого или жидкого, до показателя преломления воздуха - насколько это касается всех практических целей ”.

“ Фу! ” сказал Кемп. “ Странно! Но все же я не совсем понимаю — я могу понять, что таким образом вы могли испортить ценный камень, но личная невидимость - это далеко не так.”

“ Совершенно верно, ” сказал Гриффин. “ Но учтите: видимость зависит от воздействия видимых тел на свет. Тело либо поглощает свет, либо отражает или преломляет его, либо делает все эти вещи. Если оно не отражает, не преломляет и не поглощает свет, оно само по себе не может быть видимым. Например, вы видите непрозрачную красную рамку, потому что этот цвет поглощает часть света и отражает остальную, всю красную часть света, для вас. Если бы он не поглощал какую-либо определенную часть света, а отражал его весь, то это была бы сияющая белая коробка. Серебро! Алмазная шкатулка не поглощала бы много света и не отражала бы много от общей поверхности, но только там и здесь, где поверхности были благоприятными, свет отражался бы и преломлялся, так что вы получили бы блестящий вид сверкающих отражений и полупрозрачности — своего рода световой каркас. Стеклянная шкатулка не была бы такой блестящей, не была бы так отчетливо видна, как шкатулка с бриллиантами, потому что в ней было бы меньше преломления и отражения. Видите это? С определенных точек зрения вы бы видели сквозь нее довольно отчетливо. Некоторые виды стекла были бы более заметны, чем другие, коробка из кремневого стекла была бы ярче, чем коробка из обычного оконного стекла. Коробку из очень тонкого обычного стекла было бы трудно разглядеть при плохом освещении, потому что она почти не поглощала бы света и очень мало преломляла и отражала. И если вы опустите лист обычного белого стекла в воду, тем более если вы опустите его в какую-нибудь жидкость более плотную, чем вода, он почти полностью исчезнет, потому что свет, проходящий от воды к стеклу, лишь слегка преломляется, отражается или вообще каким-либо образом воздействует. Это почти так же незаметно, как струя угольного газа или водорода в воздухе. И точно по той же причине!”

“Да, - сказал Кемп, - это довольно простое плавание”.

И вот еще один факт, который, как вы узнаете, является правдой. Если лист стекла разбить, измельчить и взбить в порошок, он становится гораздо более заметным, пока находится в воздухе; в конце концов, он превращается в непрозрачный белый порошок. Это происходит потому, что при нанесении порошка увеличиваются поверхности стекла, на которых происходит преломление и отражение. В листовом стекле есть только две поверхности; в порошке свет отражается или преломляется каждой крупинкой, через которую он проходит, и очень мало света проходит прямо через порошок. Но если белый стеклянный порошок опустить в воду, он сразу же исчезнет. Толченое стекло и вода имеют практически одинаковый показатель преломления; то есть свет претерпевает очень небольшое преломление или отражение при переходе от одного к другому.

“Вы делаете стекло невидимым, помещая его в жидкость с почти таким же показателем преломления; прозрачная вещь становится невидимой, если ее поместить в любую среду с почти таким же показателем преломления. И если вы подумаете всего секунду, то увидите также, что стеклянный порошок можно было бы заставить растворяться в воздухе, если бы его показатель преломления можно было сделать таким же, как у воздуха; ибо тогда не было бы преломления или отражения, когда свет проходил бы от стекла к воздуху ”.

“ Да, да, ” сказал Кемп. - Но человек - это не толченое стекло!

“Нет”, - сказал Гриффин. “Он более прозрачный! ”

“Чепуха!”

- И это говорит врач! Как можно забыть! Ты что, за десять лет уже забыл свою физику? Просто подумайте обо всех вещах, которые прозрачны и кажутся таковыми не на самом деле. Бумага, например, состоит из прозрачных волокон, и она белая и непрозрачная только по той же причине, по которой стеклянный порошок белый и непрозрачный. Смажьте белую бумагу маслом, заполните промежутки между частицами маслом так, чтобы больше не было преломления или отражения, кроме как на поверхностях, и она стала прозрачной, как стекло. И не только бумага, но и хлопковое волокно, льняное волокно, шерстяное волокно, древесное волокно и кость, Кемп, плоть, Кемп, волосы, Кемп, ногти и нервы, Кемп, фактически вся ткань человека, за исключением красного цвета его крови и черного пигмента волос, состоит из прозрачной, бесцветной ткани. Так мало достаточно, чтобы сделать нас видимыми друг для друга. По большей части волокна живого существа не более непрозрачны, чем вода”.

“ Святые Небеса! ” воскликнул Кемп. “ Конечно, конечно! Только вчера вечером я думал о морских личинках и обо всех медузах!”

“Теперь у тебя есть я! И все это я знал и имел в виду через год после того, как уехал из Лондона — шесть лет назад. Но я держал это при себе. Мне приходилось выполнять свою работу в ужасных условиях. Оливер, мой профессор, был заядлым ученым, журналистом по натуре, вором идей — он всегда был любопытен! И вы знаете жуликоватую систему научного мира. Я просто не стал бы публиковаться и позволил бы ему разделить мою заслугу. Я продолжал работать; я становился все ближе и ближе к превращению моей формулы в эксперимент, в реальность. Я не сказал об этом ни одной живой душе, потому что хотел произвести сокрушительное впечатление на мир своими работами и мгновенно прославиться. Я поднял вопрос о пигментах, чтобы заполнить определенные пробелы. И вдруг, не намеренно, а случайно, я сделал открытие в области физиологии”.

-Да?

“Вы знаете красную окраску крови; ее можно сделать белой — бесцветной — и сохранить все функции, которые у нее есть сейчас!”

Кемп вскрикнул от недоверчивого изумления.

Человек-невидимка встал и принялся расхаживать по маленькому кабинету. “ Вы вполне можете воскликнуть. Я помню ту ночь. Это было поздно ночью — днем меня беспокоили разинувшие рты глупые студенты, — и я работал тогда иногда до рассвета. Это пришло внезапно, великолепно и завершенно в моем сознании. Я был один; в лаборатории было тихо, высокие лампы горели ярко и беззвучно. Во все мои великие моменты я был один. ‘Можно было сделать животное — ткань — прозрачной! Можно было бы сделать это невидимым! Все, кроме пигментов — я мог бы стать невидимым! - Сказал я, внезапно осознав, что значит быть альбиносом с такими знаниями. Это было ошеломляюще. Я оставил фильтрацию, которой занимался, подошел и уставился в огромное окно на звезды. ‘ Я мог бы стать невидимым! - Повторил я.

“ Поступить так означало бы превзойти магию. И я увидел, не омраченный сомнениями, великолепное видение всего, что невидимость может значить для человека — тайны, силы, свободы. Недостатков я не увидел. Вы только подумайте! И я, потрепанный, пораженный нищетой, зажатый демонстрант, преподающий дуракам в провинциальном колледже, могу внезапно стать —этим. Я спрашиваю вас, Кемп, если бы вы— кто угодно, уверяю вас, взялся за это исследование. И я работал три года, и каждая гора трудностей, над которой я трудился, показывала другую с ее вершины. Бесконечные подробности! И раздражение — профессор, провинциальный профессор, вечно любопытствующий. ‘Когда вы собираетесь опубликовать эту свою работу?’ был его вечный вопрос. А студенты, стесненные в средствах! У меня было на это три года —

“И после трех лет секретности и раздражения я обнаружил, что завершить это было невозможно — просто невозможно”.

- Каким образом? - спросил Кемп.

- Деньги, - сказал Невидимый Человек и снова отвернулся к окну.

Он резко обернулся. — Я ограбил старика - ограбил своего отца.

- Деньги были не его, и он застрелился.

OceanofPDF.com

Глава XX

__________

В ДОМЕ На ГРЕЙТ - ПОРТЛЕНД-СТРИТ

Fили мгновение Кемп сидел молча, уставившись в спину безголовой фигуры в окне. Затем он вздрогнул, пораженный какой-то мыслью, встал, взял Невидимого Человека за руку и отвернул его от этого зрелища.

“Ты устала, “ сказал он, - и пока я сижу, ты ходишь. Садись в мое кресло”.

Он встал между Гриффином и ближайшим окном. Некоторое время Гриффин сидел молча, а затем резко продолжил:

“ Я уже уехал из коттеджа Чесилстоу, - сказал он, - когда это случилось. Это было в декабре прошлого года. Я снял комнату в Лондоне, большую комнату без мебели в большом плохо управляемом доходном доме в трущобах недалеко от Грейт-Портленд-стрит. Вскоре комната была полна приборов, которые я купил на его деньги; работа шла стабильно, успешно и приближалась к концу. Я был похож на человека, выбравшегося из чащи и внезапно столкнувшегося с какой-то бессмысленной трагедией. Я пошел хоронить его. Мои мысли все еще были заняты этим исследованием, и я и пальцем не пошевелил, чтобы спасти его характер. Я помню похороны, дешевый катафалк, скудную церемонию, продуваемый морозом склон холма и его старого друга по колледжу, который прочел над ним панихиду - потрепанного, черного, сгорбленного старика с насморком.

Я помню, как возвращался в пустой дом через место, которое когда-то было деревней, а теперь джерри строители залатали и переделали в уродливое подобие города. Со всех сторон дороги в конце концов выходили на оскверненные поля и заканчивались кучами щебня и густыми мокрыми сорняками. Я помню себя изможденной черной фигурой, идущей по скользкому блестящему тротуару, и странное чувство отстраненности, которое я испытывал от убогой респектабельности, мерзкой коммерциализации этого места.

“Мне ни капельки не было жаль своего отца. Он казался мне жертвой собственной глупой сентиментальности. Нынешняя ситуация требовала моего присутствия на его похоронах, но на самом деле это было не мое дело.

“Но, идя по Главной улице, я на какое-то время вспомнил свою прежнюю жизнь, потому что встретил девушку, которую знал десять лет назад. Наши взгляды встретились.

Что-то побудило меня вернуться и поговорить с ней. Она была самым обычным человеком.

“ Этот визит в старые места был похож на сон. Тогда я не чувствовал себя одиноким, что я ушел от мира в пустынное место. Я ценил потерю сочувствия, но списывал это на общую бессмысленность происходящего. Возвращение в мою комнату казалось возвращением к реальности. Там были вещи, которые я знал и любил. Там стояла аппаратура, эксперименты были организованы и ждали. И теперь почти не осталось трудностей, кроме планирования деталей.

Рано или поздно я расскажу тебе, Кемп, обо всех сложных процессах. Нам нет необходимости вдаваться в это сейчас. По большей части, за исключением некоторых пробелов, которые я решил запомнить, они написаны шифром в тех книгах, которые спрятал бродяга. Мы должны выследить его. Мы должны снова заполучить эти книги. Но существенной фазой было поместить прозрачный объект, показатель преломления которого должен был быть снижен, между двумя излучающими центрами своего рода эфирной вибрации, о которой я расскажу вам более подробно позже. Нет, не эти рентгеновские вибрации — я не знаю, были ли описаны другие мои вибрации. Тем не менее, они достаточно очевидны. Мне понадобились две маленькие динамо-машины, и я работал с дешевым газовым двигателем. Мой первый эксперимент был с кусочком белой шерстяной ткани. Это была самая странная вещь в мире - видеть это в мягком и белом мерцании вспышек, а затем наблюдать, как оно тускнеет, как облачко дыма, и исчезает.

Я едва мог поверить, что сделал это. Я сунул руку в пустоту, и там был предмет, такой же твердый, как всегда. Я неловко потрогал его и бросил на пол. Мне было немного трудно найти его снова.

И тут произошел любопытный случай. Я услышала мяуканье позади себя и, обернувшись, увидела тощую белую кошку, очень грязную, на крышке бачка за окном. Мне в голову пришла мысль. ‘ Для тебя все готово, ’ сказал я, подошел к окну, открыл его и тихо позвал. Она вошла, мурлыкая — бедное животное умирало с голоду, — и я дала ей немного молока. Вся моя еда была в шкафу в углу комнаты. После этого она прошлась по комнате, принюхиваясь, очевидно, с намерением почувствовать себя как дома. Невидимая тряпка ее немного расстроила; видели бы вы, как она плюнула в нее! Но я устроил ее поудобнее на подушке моей раскладушки. И дал ей масла, чтобы она умылась.

-И вы обработали ее?

“Я обработал ее. Но давать кошке наркотики - это не шутка, Кемп! И процесс провалился”.

“Потерпелнеудачу!”

“ В двух деталях. Это были когти и пигментное вещество, что это?В задней части глаза у кошки. Ты знаешь?”

-Тапетум.

- Да, тапетум. Он не сработал. После того, как я дал ей средство для отбеливания крови и проделал с ней некоторые другие действия, я дал зверю опиум и положил ее вместе с подушкой, на которой она спала, на аппарат. И после того, как все остальное поблекло и исчезло, остались два маленьких призрака ее глаз”.

“Странно!”

“Я не могу этого объяснить. Она, конечно, была забинтована и зажата, так что я был в безопасности; но она проснулась, пока все еще была в тумане, и уныло мяукнула, и кто-то постучал. Это была пожилая женщина с нижнего этажа, которая заподозрила меня в вивисекции — пьяное старое создание, у которого во всем мире была только белая кошка, о которой нужно было заботиться. Я достал немного хлороформа, применил его и открыл дверь. ‘Я слышал кошку?’ - спросила она. ‘Мою кошку?’ ‘Не здесь", - сказал я очень вежливо. Она немного засомневалась и попыталась заглянуть мимо меня в комнату; без сомнения, для нее она была достаточно странной — голые стены, незанавешенные окна, раскладушка, вибрирующий газовый двигатель, кипение светящихся точек и слабый, ужасающий привкус хлороформа в воздухе. Наконец она была удовлетворена и снова ушла”.

- Сколько времени это заняло? - спросил Кемп.

“Три или четыре часа — кошка. Кости, сухожилия и жир исчезли последними, а также кончики окрашенных волосков. И, как я уже сказал, задняя часть глаза, жесткая, переливающаяся, вообще не подошла бы.

На улице наступила ночь задолго до того, как все закончилось, и не было видно ничего, кроме тусклых глаз и когтей. Я заглушил бензиновый двигатель, нащупал и погладил животное, которое все еще было без чувств, а затем, устав, оставил его спать на невидимой подушке и лег спать. Мне было трудно заснуть. Я лежал без сна, думая о слабых, бесцельных вещах, снова и снова прокручивая эксперимент или лихорадочно мечтая о том, как все вокруг меня затуманивается и исчезает, пока все, земля, на которой я стоял, не исчезло, и так я пришел к тому болезненному кошмарному сну о падении, который бывает у каждого. Около двух часов кошка начала мяукать по комнате. Я попытался утихомирить ее, поговорив с ней, а потом решил выгнать. Я помню шок, который испытала, когда зажгла свет — были только круглые, сияющие зеленым глаза - и ничего вокруг. Я бы дала ему молока, но у меня его не было. Он не вел себя тихо, он просто сел и замяукал у двери. Я попытался поймать его, намереваясь выбросить в окно, но его не удалось поймать, он исчез. Затем он начал мяукать в разных концах комнаты. Наконец я открыл окно и поднял шум. Полагаю, он наконец погас. Я больше никогда этого не видел.

Потом — Бог знает почему — я снова заснул, думая о похоронах моего отца и унылом ветреном склоне холма, пока не наступил день. Я понял, что заснуть бесполезно, и, заперев за собой дверь, вышел на утренние улицы”.

- Вы же не хотите сказать, что на свободе разгуливает невидимая кошка? - спросил Кемп.

“ Если его не убили, ” сказал Человек-Невидимка. - Почему нет?

“ Почему бы и нет? ” спросил Кемп. - Я не хотел мешать.

“ Скорее всего, его убили, ” сказал Человек-Невидимка. - Я знаю, что через четыре дня он ожил и спустился по решетке на Грейт-Титчфилд-стрит, потому что я видел толпу вокруг того места, пытавшуюся разглядеть, откуда доносится мяуканье.

Он молчал почти минуту. Затем резко продолжил:

Я очень живо помню то утро перед переменой. Должно быть, я шел по Грейт-Портленд-стрит. Я помню казармы на Олбани-стрит, выходящих оттуда конных солдат, и наконец я добрался до вершины Примроуз-хилл. Был солнечный январский день — один из тех солнечных морозных дней, которые в этом году выпали перед снегопадом. Мой усталый мозг пытался сформулировать позицию, наметить план действий.

“Теперь, когда моя награда была в пределах моей досягаемости, я был удивлен, обнаружив, насколько неубедительным казалось ее достижение. На самом деле я был измотан; сильный стресс от почти четырехлетней непрерывной работы лишил меня способности к каким-либо сильным чувствам. Я был апатичен и тщетно пытался вернуть энтузиазм моих первых расспросов, страсть к открытиям, которая позволила мне увидеть даже падение седых волос моего отца. Казалось, ничто не имело значения. Я довольно ясно видел, что это было преходящее настроение, вызванное переутомлением и недосыпанием, и что либо с помощью лекарств, либо отдыха можно было бы восстановить свои силы.

“Все, о чем я мог ясно думать, это о том, что дело должно быть доведено до конца; навязчивая идея все еще управляла мной. И вскоре деньги, которые у меня были, были почти исчерпаны. Я посмотрел вокруг, на склон холма, на играющих детей и наблюдающих за ними девочек, и попытался подумать обо всех фантастических преимуществах, которые мог бы иметь человек-невидимка в этом мире. Через некоторое время я приполз домой, принял немного еды и сильную дозу стрихнина и лег спать в одежде на своей неубранной кровати. Стрихнин - отличное тонизирующее средство, Кемп, которое избавляет человека от дряблости.

“Это дьявол”, - сказал Кемп. “Это палеолит в бутылке”.

“Я проснулся чрезвычайно бодрым и довольно раздражительным. Понимаешь?”

- Я в этом разбираюсь.

И тут кто-то постучал в дверь. Это был мой домовладелец с угрозами и расспросами, старый польский еврей в длинном сером пальто и засаленных тапочках. Он был уверен, что ночью я мучил кошку — язык у старухи был занят. Он настаивал на том, чтобы знать об этом все. Законы в этой стране против вивисекции были очень суровыми — он мог понести ответственность. Я отказал коту. Тогда вибрация маленького газового двигателя чувствовалась по всему дому, сказал он. Это, конечно, было правдой. Он протиснулся мимо меня в комнату, разглядывая ее поверх своих немецко-серебряных очков, и я внезапно испугался, что он может унести что-нибудь из моего секрета. Я старался держаться между ним и приспособленным мной аппаратом для концентрации внимания, и это только разожгло его любопытство. Что я делал? Почему я всегда был один и скрытный? Было ли это законно? Было ли это опасно? Я ничего не платил, кроме обычной арендной платы. Его дом всегда был самым респектабельным — в районе с дурной репутацией. Внезапно мое терпение лопнуло. Я сказал ему убираться. Он начал протестовать, бормотать о своем праве на вход. Через мгновение я схватил его за воротник; что-то рвануло, и он, вращаясь, вылетел в свой собственный коридор. Я захлопнул и запер дверь и сел, дрожа всем телом.

- Он поднял шум снаружи, на что я не обратила внимания, и через некоторое время он ушел.

Но это привело к кризису. Я не знал, что он сделает, и даже на что у него хватит сил. Переезд на новую квартиру означал бы задержку; в целом у меня осталось едва ли двадцать фунтов, по большей части в банке, — а я не мог себе этого позволить. Исчезнуть! Перед этим нельзя было устоять. Затем последовало бы расследование, обыск в моей комнате.

“При мысли о возможности того, что моя работа может быть разоблачена или прервана в самый кульминационный момент, я стал очень злым и активным. Я поспешил взять три своих блокнота, чековую книжку — теперь они у бродяги - и отправил их из ближайшего почтового отделения в пункт приема писем и посылок на Грейт-Портленд-стрит. Я постарался выйти бесшумно. Войдя, я обнаружил, что мой домовладелец тихо поднимается по лестнице; я полагаю, он слышал, как закрылась дверь. Вы бы рассмеялись, увидев, как он отскочил в сторону на лестничной площадке, когда я бросилась за ним. Он свирепо посмотрел на меня, когда я проходила мимо него, и от моего хлопанья дверью дом содрогнулся. Я услышал, как он, шаркая, поднялся на мой этаж, поколебался и спустился. Я немедленно приступил к своим приготовлениям.

“ Все это было сделано в тот вечер и ночь. Пока я все еще сидел под болезненным, сонным воздействием лекарств, обесцвечивающих кровь, раздался повторный стук в дверь. Он прекратился, шаги удалились и вернулись, и стук возобновился. Была попытка просунуть что—то под дверь - синюю бумажку. Тогда в приступе раздражения я встал, подошел и широко распахнул дверь. - Ну что теперь? - спросил я.

“ Это был мой домовладелец с уведомлением о выселении или что-то в этом роде. Он протянул его мне, заметил что-то странное в моих руках, я полагаю, и поднял глаза на мое лицо.

На мгновение он разинул рот. Затем он издал что-то вроде нечленораздельного крика, выронил свечу и письмо и, спотыкаясь, направился по темному коридору к лестнице. Я закрыл дверь, запер ее и подошел к зеркалу. Тогда я понял его ужас. … Мое лицо было белым, как белый камень.

Но все это было ужасно. Я не ожидал таких страданий. Ночь мучительной тоски, тошноты и обморока. Я стиснул зубы, хотя кожа моя горела, все мое тело горело огнем; но я лежал, как угрюмый мертвец. Теперь я понял, почему кошка выла, пока я не усыпил ее хлороформом. К счастью, я жила одна в своей комнате без присмотра. Были времена, когда я рыдала, стонала и разговаривала. Но я держалась … Я потерял сознание и проснулся вялым в темноте.

Боль прошла. Я думал, что убиваю себя, и мне было все равно. Я никогда не забуду тот рассвет и странный ужас, когда увидел, что мои руки превратились в мутное стекло, и наблюдал, как с течением дня они становились все прозрачнее и тоньше, пока, наконец, я не смог разглядеть сквозь них болезненный беспорядок в моей комнате, хотя и закрыл прозрачные веки. Мои конечности стали стеклянными, кости и артерии поблекли, исчезли, а маленькие белые нервы остались последними. Я стиснул зубы и оставался там до конца. Наконец остались только отмершие кончики ногтей, бледные и белые, и коричневые пятна от какой-то кислоты на моих пальцах.

Я с трудом поднялся. Сначала я был неспособен, как закутанный младенец, передвигаться невидимыми конечностями. Я был слаб и очень голоден. Я подошел и уставился в зеркальце для бритья, ни на что, кроме того места, где за сетчаткой моих глаз все еще оставался ослабленный пигмент, более бледный, чем туман. Мне пришлось ухватиться за стол и прижаться лбом к стеклу.

Только отчаянным усилием воли я заставил себя вернуться к аппарату и завершил процесс.

“Я проспал до полудня, натянув простыню на глаза, чтобы не видеть свет, а около полудня меня снова разбудил стук. Ко мне вернулись силы. Я сел, прислушался и услышал шепот. Я вскочил на ноги и как можно бесшумнее начал отсоединять соединения своего аппарата и расставлять его по комнате, чтобы разрушить предположения о его расположении. Вскоре стук возобновился, и послышались голоса, сначала моего домовладельца, а затем двух других. Чтобы выиграть время, я ответил им. Под рукой оказались невидимая тряпка и подушка, я открыл окно и бросил их на крышку бачка. Когда окно открылось, в дверь с грохотом постучали. Кто-то напал на него с намерением взломать замок. Но крепкие засовы, которые я ввернул несколько дней назад, остановили его. Это поразило меня, разозлило. Я начал дрожать и все делать поспешно.

Я бросил немного бумаги, соломы, упаковочной бумаги и так далее посреди комнаты и включил газ. В дверь посыпались тяжелые удары. Я не мог найти спички. Я в ярости колотил руками по стене. Я снова убавил газ, вылез из окна на крышку бачка, очень тихо опустил створку и сел, защищенный и невидимый, но дрожащий от гнева, наблюдать за событиями. Я увидел, что они раскололи панель, а в следующее мгновение выломали скобы болтов и стояли в открытом дверном проеме. Это были хозяин и двое его приемных сыновей, крепкие молодые люди двадцати трех-четырех лет. За ними порхала старая карга с нижнего этажа.

Можете себе представить их изумление, когда они обнаружили комнату пустой. Один из молодых людей сразу же бросился к окну, распахнул его и выглянул наружу. Его вытаращенные глаза и толстогубая бородатая физиономия оказались в футе от моего лица. Я был почти готов ударить его по глупой физиономии, но остановил свой сжатый кулак. Он смотрел прямо сквозь меня. То же самое сделали и остальные, когда присоединились к нему. Старик подошел и заглянул под кровать, а затем все они бросились к шкафу. Им пришлось долго спорить об этом на идише и английском кокни. Они пришли к выводу, что я им не ответил, что их воображение обмануло их. Чувство необычайного восторга сменило мой гнев, когда я сидел у окна и наблюдал за этими четырьмя людьми, потому что вошла пожилая леди, подозрительно оглядываясь по сторонам, как кошка, пытаясь разгадать загадку моего поведения.

“Старик, насколько я мог понять его говор, согласился со старушкой в том, что я вивисекционист. Сыновья на искаженном английском заявили, что я электрик, и обратились к динамо-машинам и радиаторам. Все они нервничали из-за моего приезда, хотя впоследствии я обнаружил, что они заперли входную дверь на засов. Пожилая леди заглянула в шкаф и под кровать, а один из молодых людей выдвинул кассу и уставился в дымоход. Один из моих соседей по квартире, торговец костром, который делил комнату напротив с мясником, появился на лестничной площадке, его позвали и рассказали бессвязные вещи.

Мне пришло в голову, что излучатели, если они попадут в руки какого-нибудь проницательного, хорошо образованного человека, выдадут меня слишком сильно, и, воспользовавшись удобным случаем, я вошел в комнату и отклонил одну из маленьких динамо-машин от другой, на которой она стояла, и разбил оба устройства. Затем, пока они пытались объяснить аварию, я выскользнул из комнаты и тихо спустился вниз.

Я зашел в одну из гостиных и подождал, пока они спустятся, все еще размышляя и споря, все немного разочарованные отсутствием "ужасов", и все немного озадаченные тем, как они законно относятся ко мне. Затем я снова проскользнул наверх с коробком спичек, поджег свою кучу бумаги и мусора, расставил стулья и постельное белье таким образом, подвел газ к очагу с помощью резиновой трубки и, помахав на прощание комнате, покинул ее в последний раз ”.

- Вы подожгли дом! - воскликнул Кемп.

“ Поджег дом. Это был единственный способ замести следы - и, без сомнения, он был застрахован. Я тихо отодвинул засовы входной двери и вышел на улицу. Я был невидим и только сейчас начал осознавать, какое необычайное преимущество давала мне моя невидимость. Моя голова уже кишела планами всех тех диких и замечательных поступков, которые я теперь мог безнаказанно совершить ”.

OceanofPDF.com

Глава XXI

__________

НА ОКСФОРД-СТРИТ

Яспускаясь по лестнице в первый раз, я столкнулся с неожиданной трудностью, потому что не видел своих ног; на самом деле я дважды споткнулся, и было непривычно неуклюже хвататься за засов. Однако, не глядя вниз, мне удавалось сносно ступать по ровной поверхности.

“ Я говорю, что у меня было приподнятое настроение. Я чувствовал себя так, как мог бы чувствовать себя зрячий человек в мягкой одежде в городе слепых. Я испытывал дикий порыв шутить, пугать людей, хлопать их по спине, сбрасывать шляпы и вообще упиваться своим необычайным преимуществом.

Однако едва я вышел на Грейт-Портленд-стрит (мое жилье находилось там недалеко от большого магазина тканей), как услышал глухой удар, меня сильно ударили сзади, и, обернувшись, я увидел мужчину, несущего корзину с сифонами для газированной воды и с изумлением смотрящего на свою ношу. Хотя удар действительно причинил мне боль, я нашел что-то настолько непреодолимое в его изумлении, что громко рассмеялся. ‘ Дьявол в корзинке, - сказал я и внезапно вырвал ее у него из рук. Он тут же отпустил меня, и я взмыл в воздух всем весом.

Но глупый извозчик, стоявший у трактира, внезапно бросился ко мне, и его вытянутые пальцы с мучительной силой вцепились мне под ухо. Я подвел итог, врезавшись в извозчика, а затем, услышав крики и топот ног вокруг себя, людей, выходящих из магазинов, подъезжающие машины, я понял, что натворил, и, проклиная свою глупость, прижался спиной к витрине магазина и приготовился увернуться от суматохи. Через мгновение я был бы втиснут в толпу и неизбежно обнаружен. Я оттолкнул мальчишку-мясника, который, к счастью, не обернулся, чтобы увидеть пустоту, оттолкнувшую его в сторону, и нырнул за четырехколесный экипаж таксиста. Не знаю, как они уладили это дело, я поспешил прямо через дорогу, которая, к счастью, была свободна, и, почти не обращая внимания на то, в какую сторону я иду, в страхе быть обнаруженным из-за случившегося, нырнул в послеполуденную толпу на Оксфорд-стрит.

Я попытался влиться в людской поток, но они были слишком плотными для меня, и через мгновение мне наступили на пятки. Я свернул в канаву, шероховатость которой причиняла боль моим ногам, и тут же оглобля ползущего экипажа с силой ткнула меня под лопатку, напомнив, что я уже был сильно ушиблен. Я отшатнулся с дороги кэба, конвульсивным движением увернулся от детской коляски и очутился за кэбом. Счастливая мысль спасла меня, и пока она медленно продвигалась вперед, я немедленно последовал за ней, дрожа и удивляясь повороту моего приключения. И не просто дрожа, а дрожа всем телом. Был ясный январский день, я был совершенно голый, а тонкая полоска грязи, покрывавшая дорогу, замерзала. Каким бы глупым это ни казалось мне сейчас, я не учел, что, прозрачный я или нет, я все еще подвержен влиянию погоды и всех ее последствий.

И вдруг мне в голову пришла блестящая идея. Я обежал вокруг и сел в такси. И вот, дрожа, напуганный и шмыгая носом при первых признаках простуды, с растущими синяками на пояснице, привлекающими мое внимание, я медленно поехал по Оксфорд-стрит и миновал Тоттенхэм-Корт-роуд. Мое настроение настолько отличалось от того, в котором я вышел десять минут назад, насколько это возможно себе представить. Вот уж воистину невидимость! Единственная мысль, которая владела мной, была — как мне выпутаться из передряги, в которую я попал.

Мы проползли мимо магазина Мади, и там высокая женщина с пятью или шестью книжками с желтыми этикетками остановила мое такси, и я выскочил как раз вовремя, чтобы ускользнуть от нее, едва не сбив железнодорожный фургон. Я направился по проезжей части к Блумсбери-сквер, намереваясь повернуть на север мимо Музея и таким образом попасть в тихий район. Теперь я жестоко замерз, и странность моего положения так выбила меня из колеи, что я хныкал на бегу. На северном углу площади из офиса Фармацевтического общества выбежала маленькая белая собачка и тут же направилась ко мне, опустив нос.

“Я никогда раньше этого не осознавал, но нюх для ума собаки - то же самое, что глаз для ума видящего человека. Собаки улавливают запах движущегося человека так же, как люди улавливают его зрение. Это животное начало лаять и прыгать, показывая, как мне показалось, слишком явно, что оно знает обо мне. Я пересек Грейт-Рассел-стрит, оглядываясь при этом через плечо, и прошел некоторое время по Монтегю-стрит, прежде чем понял, к чему бегу.

Затем я услышал звуки музыки и, посмотрев вдоль улицы, увидел множество людей, выходящих с Рассел-сквер, в красных рубашках и со знаменем Армии спасения на переднем плане. В такую толпу, скандирующую на проезжей части и насмехающуюся на тротуаре, я не мог и надеяться проникнуть, и, боясь снова уходить все дальше от дома, я принял решение под влиянием момента взбежать по белым ступеням дома, выходящего окнами к ограде музея, и стоял там, пока толпа не должна была пройти. К счастью, собака тоже остановилась, заслышав звуки оркестра, помедлила и, поджав хвост, снова побежала обратно на Блумсбери-сквер.

“Дальше выступил оркестр, с бессознательной иронией выкрикивая какой-то гимн о ‘Когда мы увидим Его лицо?’ - и мне показалось, что прошло бесконечно много времени, прежде чем поток толпы хлынул на тротуар мимо меня. "Тук, тук, тук", - раздался барабан с вибрирующим резонансом, и на мгновение я не заметил двух мальчишек, остановившихся у перил рядом со мной. ‘Посмотри на них", - сказал один. ‘ Видишь что? ’ спросил другой. — Почему ... эти следы...босых. Вроде того, что ты лепишь из грязи.

Я посмотрел вниз и увидел, что молодежь остановилась и разинула рты, разглядывая грязные следы, которые я оставил позади себя на недавно побеленных ступеньках. Проходящие мимо люди толкали их локтями, но их сбитый с толку разум был остановлен. ‘ Тук, тук, тук, когда, тук, мы увидим, тук, его лицо, тук, тук. ‘По этим ступенькам поднялся босой мужчина, или я ничего не знаю’, - сказал один. ‘И он больше никогда не спускался. И его нога была...в крови.

“Гуща толпы уже миновала. ‘ Посмотри туда, Тед, ’ сказал младший из детективов с ноткой удивления в голосе и указал прямо на мои ноги. Я посмотрел вниз и сразу увидел смутное подобие их очертаний, набросанных брызгами грязи. На мгновение я был парализован.

“Да ведь это же ром’, - сказал старший. ‘Проклятый ром! Он похож на призрак ноги, не так ли?’ Он поколебался и двинулся вперед с протянутой рукой. Мужчина резко остановился, чтобы посмотреть, что он ловит, а затем девушка. В следующий момент он бы коснулся меня. Тогда я понял, что делать. Я сделал шаг, мальчик с восклицанием отшатнулся, и я быстрым движением перемахнул через порог следующего дома. Но у мальчика поменьше были достаточно зоркие глаза, чтобы проследить за движением, и прежде чем я успел спуститься по ступенькам и оказаться на тротуаре, он оправился от минутного изумления и закричал, что ноги перелезли через стену.

Они бросились вокруг и увидели, как на нижней ступеньке и на тротуаре появились мои новые следы. ‘Что случилось?’ - спросил кто-то. ‘Ноги! Смотрите! Ноги бегут!’ Все, кто был на дороге, кроме трех моих преследователей, устремились вслед за Армией спасения, и этот удар остановил не только меня, но и их. Поднялся вихрь удивления и вопросов. Ценой того, что я сбил с ног одного молодого человека, мне удалось прорваться, и в следующее мгновение я сломя голову мчался по кругу Рассел-сквер, а шесть или семь изумленных людей шли по моим следам. Времени на объяснения не было, иначе все воинство погналось бы за мной.

Дважды я сворачивал за угол, трижды переходил дорогу и возвращался по своим следам, а затем, по мере того как моим ногам становилось жарко и сухо, влажные отпечатки начали исчезать. Наконец у меня появилась передышка, я дочиста растер ноги руками и таким образом вообще ушел. Последнее, что я видел во время погони, была небольшая группа, возможно, из дюжины человек, с бесконечным недоумением изучавшая медленно высыхающий след, оставшийся от лужи на Тэвисток-сквер, след, столь же изолированный и непостижимый для них, как одинокая находка Крузо.

Этот бег до некоторой степени согрел меня, и я с большей отвагой двинулся дальше по лабиринту менее посещаемых дорог, пролегающих поблизости. Моя спина теперь стала очень жесткой и болела, мои миндалины болели от пальцев кэбмена, а кожа на моей шее была поцарапана его ногтями; мои ноги сильно болели, и я хромал из-за небольшого пореза на одной ноге. Я вовремя увидел приближающегося ко мне слепого и, прихрамывая, убежал, потому что испугался его тонкой интуиции. Раз или два произошли случайные столкновения, и я оставил людей пораженными, с необъяснимыми проклятиями, звенящими у них в ушах. Затем что-то тихое коснулось моего лица, и на Площадь опустилась тонкая завеса медленно падающих хлопьев снега. Я простудился, и, как бы я ни старался, я не мог избежать случайного чихания. И каждая собака, которая появлялась в поле зрения, с вытянутым носом и любопытным принюхиванием, приводила меня в ужас.

Затем прибежали мужчины и мальчики, сначала один, потом другие, и они кричали на бегу. Это был пожар. Они побежали в направлении моего жилья, и, оглянувшись назад, я увидел на улице столб черного дыма, поднимающийся над крышами и телефонными проводами. Горела моя квартира; моя одежда, мой аппарат, все мои ресурсы, за исключением чековой книжки и трех томов записных книжек, которые ждали меня на Грейт-Портленд-стрит, были там. Горит! Я сжег свои лодки — если это когда-либо делал человек! Место пылало”.

Человек-невидимка замолчал и задумался. Кемп нервно выглянул в окно. “ Да? ” сказал он. “Продолжай”.

OceanofPDF.com

Глава XXII

__________

В ТОРГОВОМ ЦЕНТРЕ

Со в январе прошлого года, когда в воздухе вокруг меня разыгралась снежная буря — и если бы она обрушилась на меня, это выдало бы меня! — усталый, замерзший, болезненный, невыразимо несчастный и все еще лишь наполовину убежденный в своей невидимости, я начал эту новую жизнь, которой я предан. У меня не было ни убежища, ни приборов, ни одного человека в мире, которому я мог бы довериться. Если бы я раскрыл свой секрет, это выдало бы меня — сделало бы из меня просто шоу и редкость. Тем не менее, я был полон решимости подойти к какому-нибудь прохожему и отдаться на его милость. Но я слишком ясно понимал, какой ужас и зверскую жестокость вызовут мои ухаживания. Я не строил никаких планов на улице. Моей единственной целью было укрыться от снега, укрыться и согреться; тогда я мог бы надеяться составить план. Но даже для меня, Человека-Невидимки, ряды лондонских домов стояли неприступно запертыми на задвижки.

“Только одно я мог ясно видеть перед собой — холодную незащищенность и страдания снежной бури и ночи.

И тут мне в голову пришла блестящая идея. Я свернул на одну из дорог, ведущих с Гауэр-стрит на Тоттенхэм-Корт-роуд, и оказался возле "Омниумс", большого заведения, где можно купить все — вы знаете это место: мясо, бакалею, белье, мебель, одежду, даже картины маслом, — скорее огромного скопления магазинов, чем лавки. Я думал, что найду двери открытыми, но они были закрыты, и когда я стоял у широкого входа, снаружи остановилась карета, и человек в форме — вы знаете, что это за личность с надписью "Омниум’ на фуражке — распахнул дверцу. Я ухитрился войти и, пройдя по магазину — это был отдел, где продавали ленты, перчатки, чулки и тому подобное, — оказался в более просторном помещении, посвященном корзинам для пикника и плетеной мебели.

Однако я не чувствовал себя там в безопасности; люди ходили взад и вперед, и я беспокойно бродил по дому, пока не наткнулся на огромную секцию на верхнем этаже, где стояло множество кроватей, я перелез через них и, наконец, нашел место для отдыха среди огромной кучи сложенных флоковых матрасов. Заведение уже было освещено и приятно тепло, и я решил оставаться на месте, настороженно присматривая за двумя или тремя группами продавцов и покупателей, которые бродили по заведению, пока не пришло время закрытия. Тогда, подумал я, я мог бы ограбить это место в поисках еды и одежды, а затем, переодевшись, пройтись по нему и изучить его ресурсы, возможно, переночевать на какой-нибудь подстилке. Это казалось приемлемым планом. Моя идея состояла в том, чтобы раздобыть одежду, чтобы придать себе приглушенный, но приемлемый вид, раздобыть денег, а затем вернуть свои книги и свертки туда, где они меня ждали, снять где-нибудь жилье и разработать планы полной реализации преимуществ, которые давала мне моя невидимость (как я все еще воображал) перед моими ближними.

“Время закрытия подошло достаточно быстро. Прошло не более часа после того, как я занял свое место на матрасах, прежде чем я заметил, что жалюзи на окнах опущены и посетителей провожают к дверям. И тогда несколько бойких молодых людей с поразительной готовностью принялись приводить в порядок товары, которые остались нетронутыми. Я покинул свое логово, когда толпа поредела, и осторожно пробрался в менее пустынные части магазина. Я был действительно удивлен, наблюдая, как быстро молодые мужчины и женщины растаскивали товары, выставленные на продажу в течение дня. Все коробки с товарами, висячие ткани, кружевные гирлянды, коробки со сладостями в продуктовом отделе, витрины с тем и другим были сняты, свернуты, рассованы по аккуратным емкостям, а все, что нельзя было снять и убрать, было накинуто поверх простыней из какого-то грубого материала, похожего на мешковину. Наконец все стулья были расставлены на стойках, оставив пол чистым. Как только каждый из этих молодых людей закончил, он или она быстро направились к двери с таким выражением оживления, какое я редко наблюдал раньше у продавцов в магазине. Затем появилось много молодых людей, разбрасывающих опилки и несущих ведра и метлы. Мне пришлось уворачиваться, чтобы убраться с дороги, и в результате опилки ужалили меня в лодыжку. Некоторое время, блуждая по замотанным и затемненным отделам, я слышал, как работают метлы. И, наконец, спустя добрый час или больше после закрытия магазина, послышался звук запирающихся дверей. На это место опустилась тишина, и я обнаружил, что блуждаю в одиночестве по огромным и замысловатым магазинам, галереям, выставочным залам этого места. Было очень тихо; помню, как однажды я проходил мимо одного из въездов на Тоттенхэм-Корт-роуд и прислушивался к стуку каблуков прохожих.

“Мой первый визит был в то место, где я увидела выставленные на продажу чулки и перчатки. Было темно, и я устроил дьявольскую охоту за спичками, которые наконец нашел в ящике маленькой кассы. Потом мне нужно было купить свечу. Мне пришлось разорвать обертки и перерыть множество коробок и выдвижных ящиков, но наконец мне удалось найти то, что я искал; на этикетке коробки они назывались штанами из овечьей шерсти и жилетами из овечьей шерсти. Потом носки, толстое стеганое одеяло, а потом я сходил в магазин одежды и купил брюки, пиджак для отдыха, пальто и широкополую шляпу — что-то вроде шляпы священника с загнутыми книзу полями. Я снова начал чувствовать себя человеком, и моей следующей мыслью была еда.

Наверху был отдел закусок, и там я купил холодное мясо. В кофейнике еще оставался кофе, и я зажег газ и снова разогрел его, и в целом у меня неплохо получилось. Позже, бродя по магазину в поисках одеял — в конце концов мне пришлось смириться с кучей пуховых одеял, — я наткнулась на продуктовый отдел с большим количеством шоколада и цукатов, которых для меня было больше, чем нужно, — и немного белого бургундского. А рядом был отдел игрушек, и у меня возникла блестящая идея. Я нашел несколько искусственных носов — муляжей, вы знаете, и я подумал о темных очках. Но в Omniums не было оптического отдела. С моим носом действительно были проблемы — я думал о краске. Но это открытие заставило меня задуматься о париках, масках и тому подобном. Наконец я легла спать в ворохе пуховых одеял, очень теплых и удобных.

“Мои последние мысли перед сном были самыми приятными из всех, которые у меня были с момента превращения. Я был в состоянии физической безмятежности, и это отразилось в моем сознании. Я думал, что смогу незаметно выскользнуть утром в своей одежде, прикрыв лицо белой накидкой, которую я взял с собой, купить на взятые деньги очки и так далее и таким образом завершить свою маскировку. Я погрузился в беспорядочные сны обо всех фантастических вещах, которые произошли за последние несколько дней. Я видел маленького уродливого еврея-домовладельца, кричащего в своих комнатах; я видел изумление двух его сыновей и морщинистое лицо старухи, когда она просила свою кошку. Я снова испытал странное ощущение, когда увидел, как ткань исчезает, и поэтому вышел на продуваемый ветрами склон холма, где старый священник, сопя, бормотал "Земля к земле, прах к праху, пыль к пыли" у открытой могилы моего отца.

“Ты тоже", - произнес чей-то голос, и внезапно меня потащили к могиле. Я боролся, кричал, взывал к присутствующим на похоронах, но они продолжали невозмутимо следить за службой; старый священник тоже ни разу не переставал бубнить и сопеть во время ритуала. Я понял, что стал невидимым и неслышимым, что непреодолимые силы овладели мной. Я тщетно боролся, меня столкнули с края, гроб глухо зазвенел, когда я упал на него, и гравий полетел за мной горстями. Никто не обращал на меня внимания, никто не осознавал моего присутствия. Я судорожно дернулся и проснулся.

Наступил бледный лондонский рассвет, помещение было наполнено холодным серым светом, который просачивался сквозь края оконных жалюзи. Я сел и какое-то время не мог сообразить, где может находиться эта просторная квартира с ее прилавками, грудами свернутых вещей, ворохом одеял и подушек, железными колоннами. Затем, когда ко мне вернулись воспоминания, я услышал голоса в разговоре.

Затем далеко внизу, в более ярком свете какого-то отдела, где уже подняли жалюзи, я увидел приближающихся двух мужчин. Я вскочил на ноги, оглядываясь в поисках какого-нибудь пути к отступлению, и как раз в этот момент звук моего движения заставил их заметить меня. Я полагаю, они увидели просто фигуру, тихо и быстро удаляющуюся. ‘Кто это?’ - крикнул один, и ‘Стой, там!’ - крикнул другой. Я метнулся за угол и бросился наутек — безликая фигура, заметьте!— на долговязого парня лет пятнадцати. Он закричал, и я сбил его с ног, промчался мимо него, завернул за другой угол и, по счастливому наитию, бросился за прилавок. В следующий момент мимо раздался топот бегущих ног, и я услышал голоса, кричащие: "Все руки к дверям!", спрашивающие, что "случилось", и дающие друг другу советы, как меня поймать.

“Лежа на земле, я был напуган до полусмерти. Но — как это ни странно — в тот момент мне не пришло в голову раздеться, как следовало бы. Я полагаю, что решил сбежать в них, и это руководило мной. И тут из-за прилавков донесся крик: "Вот он!"

Я вскочил на ноги, схватил стул со стойки и запустил им в крикнувшего дурака, повернулся, налетел на другого за углом, заставив его крутиться, и помчался вверх по лестнице. Он удержался на ногах, бросил приветственный взгляд и, разгоряченный, поднялся по лестнице следом за мной. Наверху лестницы было навалено множество этих ярких горшочков - что это?

- Художественные горшки, - подсказал Кемп.

“Вот и все! Художественные горшки. Ну, я повернулся на верхней ступеньке, развернулся, выхватил один из них из кучи и ударил им по его глупой голове, когда он бросился на меня. Вся груда горшков полетела сломя голову, и я услышал крики и бегущие со всех сторон шаги. Я как сумасшедший помчался к закусочной, и там был человек в белом, похожий на повара, который бросился в погоню. Я сделал последний отчаянный поворот и оказался среди ламп и скобяных изделий. Я зашел за прилавок и дождался своего повара, а когда он вбежал во главе погони, сложил его вдвое с лампой. Он пошел вниз, а я присела на корточки за прилавком и начала срывать с себя одежду так быстро, как только могла. Пальто, куртка, брюки, обувь были в порядке вещей, но жилет из овечьей шерсти облегал мужчину, как кожа. Я услышал, как приближаются другие мужчины, мой повар тихо лежал по другую сторону прилавка, ошеломленный или испуганный, потеряв дар речи, и мне пришлось сделать еще один рывок, как кролику, которого выследили из кучи дров.

“Сюда, полицейский!’ Я услышал чей-то крик. Я снова очутился в кладовке, где стояла моя кровать, и в конце груды шкафов. Я бросился к ним, упал ничком, после бесконечных извиваний избавился от жилета и снова стоял свободным человеком, тяжело дыша и испуганный, когда полицейский и трое продавцов вышли из-за угла. Они бросились к жилету и брюкам и подняли воротники брюк. ‘Он бросает свою добычу", - сказал один из молодых людей. - Он должен быть где-то здесь.

- Но они все равно меня не нашли.

Некоторое время я стоял, наблюдая, как они охотятся за мной, и проклиная свое невезение, из-за которого я потерял одежду. Затем я зашел в буфетную, выпил немного молока, которое нашел там, и сел у огня, чтобы обдумать свое положение.

Через некоторое время вошли два помощника и начали очень возбужденно обсуждать дело, как настоящие дураки. Я услышал преувеличенный отчет о моих грабежах и другие предположения относительно моего местонахождения. Затем я снова пустился в интриги. Непреодолимая трудность этого места, особенно теперь, когда оно было встревожено, заключалась в том, чтобы вынести из него хоть какую-нибудь добычу. Я спустился на склад, чтобы посмотреть, есть ли хоть какой-нибудь шанс упаковать посылку и адресовать ее, но я не мог понять систему проверки. Около одиннадцати часов, когда снег растаял по мере того, как он падал, а день был погожим и немного теплее предыдущего, я решил, что Магазин безнадежен, и снова вышел, раздраженный отсутствием успеха, имея в голове лишь самые смутные планы действий ”.

OceanofPDF.com

Глава XXIII

__________

НА ДРУРИ - ЛЕЙН

Бтеперь вы начинаете понимать, ” сказал невидимый Человек, “ всю невыгодность моего положения. У меня не было ни укрытия, ни укрытия. Раздобыть одежду означало отказаться от всех своих преимуществ, превратить себя в странную и ужасную вещь. Я постился, потому что поесть, наполнить себя неусвоенной материей означало бы снова стать гротескно видимым”.

- Я никогда об этом не думал, - сказал Кемп.

Я тоже. И снег предупредил меня о других опасностях. Я не мог выйти за границу в снегопад — он осел бы на мне и разоблачил меня. Дождь тоже превратил бы меня в водянистый контур, в блестящую поверхность человека — в мыльный пузырь. И туман — я должен быть как более слабый пузырь в тумане, поверхность, маслянистое мерцание человечности. Более того, когда я выезжал за границу - подышать лондонским воздухом, — у меня собиралась грязь вокруг лодыжек, на коже оседали сажа и пыль. Я не знал, сколько времени пройдет, прежде чем я стану видимым и по этой причине. Но я ясно видел, что это не может длиться долго.

- Во всяком случае, не в Лондоне.

“Я направился в трущобы по направлению к Грейт-Портленд-стрит и оказался в конце улицы, на которой я жил. Я не пошел в ту сторону из-за толпы, собравшейся на полпути к еще дымящимся руинам дома, который я поджег. Моей самой насущной проблемой было раздобыть одежду. Что делать со своим лицом, меня озадачивало. Затем я увидел в одном из этих маленьких магазинчиков — новинки, сладости, игрушки, канцелярские принадлежности, запоздалые рождественские дурачества и так далее — множество масок и носов. Я понял, что проблема решена. В мгновение ока я увидел свой курс. Я повернулся, больше не теряя цели, и пошел кружным путем, чтобы избежать оживленных улиц, к закоулкам к северу от Стрэнда; ибо я вспомнил, хотя и не очень отчетливо, где именно, что у некоторых театральных костюмеров были магазины в этом районе.

День был холодный, по улицам, ведущим на север, дул пронизывающий ветер. Я шел быстро, чтобы меня не обогнали. Каждый переход был опасен, за каждым пассажиром нужно было внимательно следить. Один мужчина, когда я собирался обогнать его в начале Бедфорд-стрит, резко повернулся ко мне и врезался в меня, отбросив меня на дорогу и чуть не угодив под колесо проезжавшего мимо экипажа. На стоянке такси вынесли вердикт, что у него было что-то вроде инсульта. Я был так взволнован этой встречей, что пошел на рынок Ковент-Гарден и некоторое время сидел в тихом уголке у прилавка с фиалками, тяжело дыша и дрожа. Я обнаружил, что снова простудился, и через некоторое время мне пришлось выйти, чтобы мое чихание не привлекло внимания.

Наконец я добрался до цели своих поисков - грязного, засиженного мухами магазинчика в переулке недалеко от Друри-Лейн, с витриной, полной мишурных мантий, фальшивых драгоценностей, париков, тапочек, домино и театральных фотографий. Магазин был старомодным, низким и темным, а дом возвышался над ним на четыре этажа, темный и унылый. Я заглянул в окно и, никого не увидев внутри, вошел. Открывшаяся дверь вызвала звон колокольчика. Я оставила ее открытой и обошла пустой стенд с костюмами в угол за витриной. Минуту или около того никто не появлялся. Затем я услышал тяжелые шаги по комнате, и в конце магазина появился мужчина.

Теперь мои планы были совершенно определенными. Я предложил пробраться в дом, спрятаться наверху, воспользоваться удобным случаем и, когда все стихнет, раздобыть парик, маску, очки и костюм и отправиться в мир, возможно, гротескной, но все же заслуживающей доверия фигурой. И, кстати, конечно, я мог бы украсть из дома все имеющиеся деньги.

Мужчина, который только что вошел в магазин, был невысоким, худощавым, сгорбленным, с густыми бровями, длинными руками и очень короткими кривыми ногами. Очевидно, я помешал трапезе. Он оглядел магазин с выражением ожидания. Это сменилось удивлением, а затем гневом, когда он увидел, что магазин пуст. ‘Черт бы побрал этих мальчишек!’ - сказал он. Он пошел осматривать улицу. Через минуту он вошел снова, злобно пнул дверь ногой и, что-то бормоча, направился обратно к двери дома.

Я шагнул вперед, чтобы последовать за ним, и при звуке моего движения он остановился как вкопанный. Я сделал то же самое, пораженный его острым слухом. Он захлопнул дверь дома у меня перед носом.

Я стоял в нерешительности. Внезапно я услышал его быстрые шаги, и дверь снова открылась. Он стоял, оглядывая магазин, как человек, который все еще не удовлетворен. Затем, бормоча что-то себе под нос, он осмотрел заднюю часть прилавка и заглянул за какие-то приспособления. Затем он остановился в сомнении. Он оставил дверь в дом открытой, и я проскользнула во внутреннюю комнату.

“Это была странная маленькая комната, бедно обставленная, с множеством больших масок в углу. На столе стоял его запоздалый завтрак, и мне, Кемпу, было чертовски неприятно нюхать его кофе и стоять, наблюдая, как он входит и возобновляет трапезу. И его манеры за столом раздражали. В маленькую комнату вели три двери, одна вела наверх, другая вниз, но все они были закрыты. Я не мог выйти из комнаты, пока он был там; я едва мог пошевелиться из-за его настороженности, и по моей спине пробегал сквозняк. Дважды я подавлял чих как раз вовремя.

“Впечатляющее качество моих ощущений было любопытным и новым, но, несмотря на все это, я смертельно устал и разозлился задолго до того, как он закончил есть. Но, наконец, он закончил и, поставив свою нищенскую посуду на черный оловянный поднос, на котором раньше стоял чайник, и собрав все крошки на испачканную горчицей скатерть, забрал все это за собой. Его ноша помешала ему закрыть за собой дверь — а он бы это сделал; я никогда не видел такого человека, который закрывал бы двери, — и я последовал за ним в очень грязную подземную кухню и судомойню. Я имел удовольствие наблюдать, как он начал умываться, а затем, не найдя смысла оставаться внизу, а кирпичный пол был холодным для моих ног, я вернулся наверх и сел в его кресло у камина. Огонь догорал, и, почти не думая, я подбросил немного угля. Этот шум сразу привел его в чувство, и он встал как вкопанный. Он оглядел комнату и был на волосок от того, чтобы прикоснуться ко мне. Даже после этого осмотра он не казался удовлетворенным. Он остановился в дверях и в последний раз осмотрелся, прежде чем спуститься вниз.

Я целую вечность прождала в маленькой гостиной, и наконец он поднялся и открыл дверь наверх. Мне только что удалось пройти мимо него.

На лестнице он внезапно остановился, так что я чуть не налетел на него. Он стоял, глядя мне прямо в лицо и прислушиваясь. ‘Я мог бы поклясться", - сказал он. Его длинная волосатая рука теребила нижнюю губу. Его взгляд метался вверх-вниз по лестнице. Затем он хмыкнул и снова полез наверх.

Его рука уже лежала на ручке двери, а потом он снова остановился с тем же озадаченным гневом на лице. Он начал осознавать слабые звуки моих движений вокруг него. У этого человека, должно быть, был дьявольски острый слух. Внезапно он пришел в ярость. ‘ Если в этом доме кто—нибудь есть... ’ выкрикнул он с проклятием и оставил угрозу незаконченной. Он сунул руку в карман, не нашел там того, что искал, и, промчавшись мимо меня, шумно и драчливо спустился по лестнице. Но я не последовал за ним. Я сидел на верхней площадке лестницы до его возвращения.

Вскоре он снова поднялся, все еще что-то бормоча. Он открыл дверь в комнату и, прежде чем я успел войти, захлопнул ее у меня перед носом.

Я решил осмотреть дом и потратил некоторое время на то, чтобы сделать это как можно бесшумнее. Дом был очень старым и полуразрушенным, настолько сырым, что бумага на чердаках отслаивалась от стен, и кишел крысами. Некоторые дверные ручки были жесткими, и я боялся их поворачивать. В нескольких комнатах, которые я осмотрел, не было мебели, а другие были завалены театральным хламом, купленным, как я понял по его внешнему виду, из бывших в употреблении. В одной комнате рядом с его комнатой я нашел много старой одежды. Я начал рыскать среди них и в своем рвении снова забыл о очевидной остроте его слуха. Я услышал крадущиеся шаги и, подняв голову как раз вовремя, увидел, что он вглядывается в развороченную кучу и держит в руке старомодный револьвер. Я стоял совершенно неподвижно, пока он озирался с открытым ртом и подозрением. ‘ Должно быть, это была она, - медленно произнес он. - Черт бы ее побрал!

Он тихо закрыл дверь, и я тут же услышала, как ключ поворачивается в замке. Затем его удаляющиеся шаги. Внезапно я поняла, что заперта. С минуту я не знал, что делать. Я прошелся от двери к окну и обратно и остановился в недоумении. Меня охватил порыв гнева. Но я решила осмотреть одежду, прежде чем предпринимать что-либо дальше, и моя первая попытка сбила стопку с верхней полки. Это вернуло его обратно, более зловещего, чем когда-либо. В тот раз он действительно прикоснулся ко мне, отскочил в изумлении и застыл посреди комнаты.

Вскоре он немного успокоился. ‘ Крысы, ’ сказал он вполголоса, приложив пальцы к губам. Очевидно, он был немного напуган. Я тихонько выскользнул из комнаты, но тут скрипнула половица. Затем этот адский маленький грубиян начал обходить весь дом с револьвером в руке, запирая дверь за дверью и пряча ключи в карманы. Когда я понял, что он задумал, у меня случился приступ ярости — я едва мог контролировать себя настолько, чтобы не упустить удобный случай. К этому времени я уже знал, что он один в доме, и поэтому, не мудрствуя лукаво, ударил его по голове.

- Ударил его по голове? - воскликнул Кемп.

“ Да— оглушил его, когда он спускался по лестнице. Ударил его сзади табуретом, который стоял на лестничной площадке. Он спустился вниз, как мешок со старыми ботинками.

“ Но— говорю я! Общепринятые человеческие условности...

“Все это очень хорошо для обычных людей. Но суть была в том, Кемп, что я должен был выйти из того дома переодетым так, чтобы он меня не увидел. Я не мог придумать другого способа сделать это. А потом я заткнул ему рот жилетом от Луи Куаторзе и завернул в простыню ”.

-Завернули его в простыню!

“Сделал из этого что-то вроде мешка. Это была довольно хорошая идея — держать идиота в страхе и молчании, и чертовски трудно было выкинуть ее из головы - подальше от веревки. Мой дорогой Кемп, нехорошо, что ты сидишь и пялишься на меня, как на убийцу. Это должно было быть сделано. У него был револьвер. Если бы он однажды увидел меня, то смог бы описать...

“ Но все же, - сказал Кемп, “ в Англии сегодня. И этот человек был в своем собственном доме, а вы... ну, грабили.

“ Грабить! Черт возьми! В следующий раз ты назовешь меня вором! Уверен, Кемп, ты не настолько глуп, чтобы плясать на старых струнах. Разве ты не видишь моего положения?

- И его тоже, - сказал Кемп.

Человек-невидимка резко встал. - Что ты хочешь сказать?

Лицо Кемпа стало немного жестким. Он собирался что-то сказать, но сдержался. “ Полагаю, в конце концов, ” сказал он, внезапно изменив тон, “ это нужно было сделать. Вы были в затруднительном положении. Но все же...

“Конечно, я был в затруднительном положении — адском затруднительном положении. И он тоже доводил меня до исступления — гонялся за мной по дому, дурачился со своим револьвером, запирал и отпирал двери. Он был просто невыносим. Ты ведь не винишь меня, правда? Ты не винишь меня?”

“Я никогда никого не виню”, - сказал Кемп. “Это совсем вышло из моды. Что вы сделали дальше?”

“ Я был голоден. Внизу я нашел буханку хлеба и немного грубого сыра — более чем достаточно, чтобы утолить мой голод. Я выпил немного бренди с водой, а затем поднялся наверх мимо своей импровизированной сумки — он лежал совершенно неподвижно — в комнату, где хранилась старая одежда. Окно выходило на улицу, две кружевные занавески, коричневые от грязи, закрывали окно. Я подошел и выглянул через их щели. Снаружи день был ярким — по контрасту с коричневыми тенями унылого дома, в котором я оказался, ослепительно ярким. Мимо проезжало оживленное движение: тележки с фруктами, двуколка, четырехколесный экипаж с грудой ящиков, тележка торговца рыбой. Я повернулся, и цветные пятна поплыли у меня перед глазами, к темным светильникам позади меня. Мое возбуждение снова уступило место ясному осознанию своего положения. В комнате витал слабый запах бензолина, который, я полагаю, использовался для чистки одежды.

Я начал систематический обыск этого места. Насколько я могу судить, горбун некоторое время находился в доме один. Он был любопытным человеком. Все, что могло мне пригодиться, я собрала в кладовой для одежды, а затем сделала обдуманный выбор. Я нашла сумочку, которая показалась мне подходящей вещью, а также немного пудры, румян и лейкопластыря.

“Я подумывала подкрасить и припудрить лицо и все, что можно было во мне показать, чтобы сделать себя заметной, но недостаток этого заключался в том, что мне потребовались бы скипидар и другие приспособления, а также значительное количество времени, прежде чем я смогла бы снова исчезнуть. В конце концов я выбрал маску лучшего типа, слегка гротескную, но не более, чем у многих людей, - темные очки, седоватые бакенбарды и парик. Я не смогла найти нижнего белья, но его можно было купить позже, и на время закуталась в ситцевые домино и несколько белых кашемировых шарфов. Я не смог найти носков, но сапоги горбуна были довольно свободного покроя, и их было достаточно. В письменном столе в лавке лежали три соверена и серебра примерно на тридцать шиллингов, а в запертом шкафу, который я взломал во внутренней комнате, было восемь фунтов золотом. Я мог бы снова выйти в мир во всеоружии.

Затем последовало странное колебание. Действительно ли моя внешность заслуживала доверия? Я попробовал себя в маленьком зеркале в спальне, осматривая себя со всех точек зрения, чтобы обнаружить какую-нибудь забытую щелку, но все это казалось нормальным. Я был гротескен с театральной точки зрения, сценическим скрягой, но я, конечно, не был физической невозможностью. Набравшись уверенности, я спустился в магазин со своим зеркалом, опустил жалюзи и осмотрел себя со всех точек зрения с помощью зеркала cheval в углу.

Я потратил несколько минут, собираясь с духом, а затем отпер дверь магазина и вышел на улицу, предоставив маленькому человечку снова вылезать из простыни, когда ему заблагорассудится. За пять минут дюжина поворотов отделяла меня от костюмерной. Никто, казалось, не обращал на меня особого внимания. Последнее затруднение, казалось, было преодолено ”.

Он снова остановился.

- И вас больше не беспокоил горбун? - спросил Кемп.

“Нет”, - сказал Невидимый Человек. “Я также не слышал, что с ним стало. Я полагаю, он развязался сам или выгнал себя. Узлы были довольно тугими.

Он замолчал, подошел к окну и выглянул наружу. - Что произошло, когда вы вышли на Стрэнд?

“О! Снова разочарование. Я думал, что мои проблемы закончились. Практически я думал, что могу безнаказанно делать все, что захочу, все — кроме как выдать свой секрет. Так я думал. Что бы я ни сделал, какими бы ни были последствия, для меня это ничего не значило. Мне нужно было просто сбросить одежду и исчезнуть. Никто не мог меня удержать. Я мог забрать свои деньги там, где я их нашел. Я решил побаловать себя роскошным пиршеством, а затем остановиться в хорошем отеле и обзавестись новым имуществом. Я чувствовал себя удивительно уверенно — не особенно приятно вспоминать, что я был ослом. Я зашел в одно заведение и уже заказывал обед, когда мне пришло в голову, что я не смогу есть, пока не покажу свое невидимое лицо. Я закончил заказывать обед, сказал мужчине, что вернусь через десять минут, и вышел раздраженный. Я не знаю, разочаровывался ли ты когда-нибудь в своем аппетите.

- Не так уж плохо, - сказал Кемп, - но я могу себе это представить.

“ Я мог бы раздавить этих глупых дьяволов. Наконец, изнемогая от желания вкусно поесть, я отправился в другое место и потребовал отдельную комнату. ‘Я изуродован", - сказал я. ‘Ужасно’. Они посмотрели на меня с любопытством, но, конечно, это было не их дело - и вот, наконец, я получил свой обед. Завтрак был подан не особенно хорошо, но этого было достаточно; и когда я его съел, я сел за сигару, пытаясь спланировать линию своих действий. А снаружи начиналась метель.

“ Чем больше я думал об этом, Кемп, тем больше понимал, какой беспомощной нелепостью был Человек—невидимка в холодном и грязном климате и многолюдном цивилизованном городе. До того, как я решилась на этот безумный эксперимент, я мечтала о тысяче преимуществ. В тот день все казалось сплошным разочарованием. Я перебрала в уме то, что мужчина считает желанным. Несомненно, невидимость позволила заполучить их, но сделала невозможным наслаждаться ими, когда они получены. Амбиции — что хорошего в почетном месте, когда ты не можешь там появиться? Что хорошего в любви к женщине, когда ее имя непременно должно быть Далила? У меня нет вкуса к политике, к подлости славы, к филантропии, к спорту. Что мне было делать? И ради этого я превратился в окутанную тайной карикатуру на человека, забинтованную!”

Он сделал паузу, и его поза наводила на мысль о блуждающем взгляде в окно.

“ Но как вы попали в Айпинг? - спросил Кемп, желая занять гостя разговором.

“Я поехал туда работать. У меня была одна надежда. Это была половина идеи! Она у меня до сих пор есть. Теперь это полноценная идея. Способ вернуться! Восстановить то, что я сделал. Когда я захочу. Когда я сделаю все, что намереваюсь сделать незаметно. И это то, о чем я сейчас больше всего хочу с тобой поговорить”.

-Вы сразу отправились в Айпинг?

“Да. Мне нужно было просто взять свои три тома записных книжек и чековую книжку, свой багаж и нижнее белье, заказать некоторое количество химикатов для реализации моей идеи — я покажу вам расчеты, как только получу свои книги, — и тогда я начал. Юпитер! Теперь я вспоминаю снежную бурю и то, как чертовски трудно было уберечь от снега мой картонный нос.

— В конце концов, — сказал Кемп, - позавчера, когда вас разоблачили, вы, судя по газетам, скорее...

“ Да. Скорее. Я убил этого дурака констебля?

“ Нет, ” сказал Кемп. - Ожидается, что он поправится.

“ Значит, ему повезло. Я окончательно вышел из себя, дураки! Почему они не могли оставить меня в покое? А этот неотесанный бакалейщик?

“Смертей не ожидается”, - сказал Кемп.

- Не знаю, как насчет моего бродяги, - сказал Невидимый Человек с неприятным смешком.

- Клянусь Небом, Кемп, ты не знаешь, что такое ярость ! Работать годами, планировать и составлять заговоры, а потом допустить, чтобы какой-то неуклюжий слепой идиот испортил тебе весь курс! Все мыслимые и немыслимые глупые существа, которые когда-либо были созданы, были посланы, чтобы перечить мне.

“Если у меня их будет еще больше, я сойду с ума — начну их косить.

“Как бы то ни было, они усложнили ситуацию в тысячу раз”.

- Без сомнения, это раздражает, - сухо сказал Кемп.

OceanofPDF.com

Глава XXIV

__________

ПЛАН, КОТОРЫЙ ПРОВАЛИЛСЯ

Бну а теперь, - сказал Кемп, искоса взглянув в окно, - что нам делать?

Говоря это, он придвинулся поближе к своему гостю таким образом, чтобы тот не мог внезапно увидеть троих мужчин, которые поднимались по горной дороге — с невыносимой медлительностью, как показалось Кемпу.

“ Что вы планировали делать, когда направлялись в Порт-Бердок? Утебябыл какой-нибудь план?

“ Я собирался уехать из страны. Но после встречи с тобой я несколько изменил этот план. Я подумал, что сейчас, когда стоит жаркая погода и можно стать невидимым, было бы разумно отправиться на Юг. Тем более, что мой секрет был известен, и все стали бы высматривать человека в маске и кепке. Отсюда до Франции ходит линия пароходов. Моя идея состояла в том, чтобы сесть на борт одного из них и подвергнуться риску перелета. Оттуда я мог бы отправиться поездом в Испанию или же добраться до Алжира. Это было бы нетрудно. Там человек всегда мог быть невидимым — и все же жить. И совершать поступки. Я использовал этого бродягу как копилку и багажник, пока не решил, как распорядиться, чтобы мне прислали мои книги и вещи, чтобы меня встретили ”.

- Это ясно.

“ И тогда этот грязный грубиян, должно быть, попытается ограбить меня! Он спрятал мои книги, Кемп. Спрятал мои книги! Если я смогу наложить на него руки!”

- Лучше всего сначала вытащить из него книги.

“ Но где он? Ты знаешь?

- Он в городском полицейском участке, заперт, по его собственному желанию, в самой надежной камере в этом месте.

- Дворняжка! - сказал Невидимый Человек.

- Но это немного нарушает твои планы.

“Мы должны заполучить эти книги; эти книги жизненно важны”.

“ Конечно, ” сказал Кемп немного нервно, думая, не слышит ли он шаги снаружи. - Конечно, мы должны забрать эти книги. Но это будет нетрудно, если он не будет знать, что они для тебя.

“Нет”, - сказал Невидимый Человек и задумался.

Кемп попытался придумать что-нибудь, чтобы поддержать разговор, но Человек-невидимка продолжил сам по себе.

“ Появление в твоем доме, Кемп, - сказал он, - меняет все мои планы. Потому что ты человек, который может понять. Несмотря на все, что произошло, несмотря на эту огласку, на потерю моих книг, на то, что я выстрадал, все еще остаются большие возможности, огромные возможности—”

“ Вы никому не говорили, что я здесь? - резко спросил он.

Кемп поколебался. - Это подразумевалось, - сказал он.

- Никто? - настаивал Гриффин.

- Ни единой живой души.

“ А! А теперь... — Человек-невидимка встал и, подбоченившись, принялся расхаживать по кабинету.

“Я совершил ошибку, Кемп, огромную ошибку, доведя это дело до конца в одиночку. Я зря потратил силы, время, возможности. В одиночку — удивительно, как мало человек может сделать в одиночку! Немного ограбить, немного причинить боль, и это конец.

“ Чего я хочу, Кемп, так это вратаря, помощника и укрытия, где я мог бы спать, есть и отдыхать с миром, никем не подозреваемый. Мне нужен сообщник. С сообщником, с едой и отдыхом — возможны тысячи вещей.

До сих пор я придерживался неопределенных взглядов. Мы должны учитывать все, что означает невидимость, и все, чего она не означает. Это дает мало преимуществ при подслушивании и так далее - человек издает звуки. Это мало помогает — возможно, даже немного помогает — при взломе и так далее. Как только вы поймаете меня, вы легко сможете посадить меня в тюрьму. Но, с другой стороны, меня трудно поймать. На самом деле, эта невидимость хороша только в двух случаях: она полезна при уходе и при приближении. Следовательно, она особенно полезна при убийстве. Я могу обойти человека, какое бы оружие у него ни было, выбрать точку, ударить, как мне нравится. Уворачиваться, как мне нравится. Убегать, как мне нравится.

Рука Кемпа потянулась к усам. Это было движение внизу?

- И мы должны убивать, Кемп.

“ Мы должны убивать, - повторил Кемп. “ Я слушаю твой план, Гриффин, но имей в виду, я не согласен. Зачем убивать?”

“ Не бессмысленное убийство, а разумное. Суть в том, что они знают о существовании Человека—невидимки - так же хорошо, как мы знаем о существовании Человека-невидимки. И этот Человек-невидимка, Кемп, теперь должен установить Царство террора. Да, без сомнения, это поразительно. Но я говорю серьезно. Царство террора. Он должен захватить какой-нибудь город, вроде вашего Бердока, запугать его и подчинить себе. Он должен отдавать свои приказы. Он может делать это тысячью способов — достаточно клочков бумаги, подсунутых под двери. И всех, кто не подчиняется его приказам, он должен убивать, и убивать всех, кто будет защищать непокорных”.

- Хм! - сказал Кемп, прислушиваясь уже не к словам Гриффина, а к звуку открывающейся и закрывающейся входной двери.

- Мне кажется, Гриффин, - сказал он, чтобы скрыть рассеянное внимание, - что ваш сообщник окажется в затруднительном положении.

“ Никто бы не узнал, что он был сообщником, ” нетерпеливо сказал Невидимый Человек. И вдруг: “Тише! Что это там внизу?”

“Ничего”, - сказал Кемп и вдруг заговорил громко и быстро. “Я не согласен с этим, Гриффин”, - сказал он. Поймите меня, я с этим не согласен. Зачем мечтать об игре против расы? Как вы можете надеяться обрести счастье? Не будьте волком-одиночкой. Опубликуйте свои результаты; доверьте их миру — по крайней мере, стране —. Подумайте, что вы могли бы сделать с миллионом помощников — ”

Человек-невидимка прервал Кемпа. - Наверху раздаются шаги, - сказал он тихим голосом.

- Чепуха, - сказал Кемп.

- Дай-ка я посмотрю, - сказал Невидимый Человек и, вытянув руку, направился к двери.

Кемп секунду поколебался, а затем двинулся ему наперерез. Человек-невидимка вздрогнул и замер. “Предатель!” - закричал Голос, и внезапно халат распахнулся, и, усевшись, Невидимый начал раздеваться. Кемп сделал три быстрых шага к двери, и в тот же миг Невидимый Человек — его ноги исчезли — с криком вскочил на ноги. Кемп распахнул дверь.

Когда она открылась, внизу послышались торопливые шаги и голоса.

Быстрым движением Кемп оттолкнул Невидимку, отскочил в сторону и захлопнул дверь. Ключ был снаружи и наготове. В другой момент Гриффин был бы один в кабинете Бельведера, пленник. Если бы не одна мелочь. Ключ был второпях вставлен в замок тем утром. Когда Кемп захлопнул дверь, она с шумом упала на ковер.

Лицо Кемпа побелело. Он попытался ухватиться за дверную ручку обеими руками. Мгновение он стоял, волоча ноги. Затем дверь подалась на шесть дюймов. Но он снова закрыл ее. Во второй раз она распахнулась на фут шире, и халат протиснулся в отверстие. Невидимые пальцы схватили его за горло, и он отпустил ручку, чтобы защититься. Его отбросило назад, он споткнулся и тяжело рухнул в угол лестничной площадки. Пустой халат был наброшен на него сверху.

На полпути к лестнице стоял полковник Эдай, получатель письма Кемпа, начальник полиции Бердока. Он был ошеломлен внезапным появлением Кемпа, за которым последовало необычное зрелище развевающейся в воздухе одежды. Он увидел, как Кемп упал и пытается подняться на ноги. Он видел, как тот бросился вперед и снова упал, подкошенный, как бык.

Затем внезапно его сильно ударили. Ничто! Казалось, на него навалился огромный вес, и его кубарем скатили с лестницы, схватив за горло и ударив коленом в пах. Невидимая нога наступила ему на спину, призрачный топот донесся снизу, он услышал, как двое полицейских в холле закричали и побежали, и входная дверь дома с силой хлопнула.

Он перевернулся и сел, вытаращив глаза. Он увидел спускающегося, пошатываясь, по лестнице Кемпа, пыльного и растрепанного, одна сторона его лица побелела от удара, губа кровоточила, а в руках он держал розовый халат и какое-то нижнее белье.

“Боже мой!” - воскликнул Кемп. “Игра окончена! Он ушел!”

OceanofPDF.com

Глава XXV

__________

ОХОТА НА ЧЕЛОВЕКА - НЕВИДИМКУ

Fили пробел Кемп был слишком невнятен, чтобы заставить Эдай понять, насколько быстро все только что произошло. Они стояли на лестничной площадке, Кемп что-то быстро говорил, гротескные повязки Гриффина все еще были у него на руке. Но вскоре Эдай начал кое-что понимать в ситуации.

“ Он сумасшедший, ” сказал Кемп, “ бесчеловечный. Он чистый эгоизм. Он не думает ни о чем, кроме своей выгоды, своей безопасности. Этим утром я выслушал такую историю о жестоком своекорыстии! У него есть раненые. Он убьет их, если мы не сможем ему помешать. Он посеет панику. Ничто не сможет остановить его. Сейчас он выходит — в ярости!”

“ Его нужно поймать, ” сказал Эдай. - Это несомненно.

“ Но как? ” воскликнул Кемп, и его внезапно осенило. “ Вы должны начать немедленно. Вы должны задействовать каждого доступного человека; вы должны помешать ему покинуть этот район. Как только он уйдет, он может передвигаться по стране, как пожелает, убивая и калеча. Он мечтает о царстве террора! Царство террора, говорю вам. Вы должны установить наблюдение за поездами, дорогами и судоходством. Гарнизон должен помочь. Вы должны телеграфировать о помощи. Единственное, что может удерживать его здесь, - это мысль о возвращении нескольких записных книжек, которые он считает ценными. Я расскажу вам об этом! В вашем полицейском участке есть человек — Марвел.

“ Я знаю, ” сказал Эдай, “ я знаю. Эти книги — да.

“ И вы должны помешать ему есть и спать; днем и ночью вся страна должна быть начеку из-за него. Еда должна быть заперта и надежно охраняться, вся еда, так что ему придется пробивать себе дорогу к ней. Дома повсюду должны быть заперты для него. Небеса посылают нам холодные ночи и дождь! Вся местность должна начать охоту и продолжать ее. Говорю тебе, Эдай, он опасен, это катастрофа; если его не прижать к стенке и не обезопасить, страшно подумать о том, что может случиться.

“ Что еще мы можем сделать? ” спросил Эдай. “ Я должен немедленно спуститься и начать организацию. Но почему бы тебе не пойти? Да, ты тоже иди! Пойдемте, мы должны устроить что—то вроде военного совета - позвать Хоппса на помощь — и железнодорожных менеджеров. Ей-богу! Это срочно. Пойдемте — расскажете мне по дороге. Что еще мы можем сделать? Положи это барахло на место”.

В следующий момент Эдай уже спускался по лестнице первым. Они обнаружили, что входная дверь открыта, а полицейские стоят снаружи, уставившись в пустоту. “Он сбежал, сэр”, - сказал один из них.

“Мы должны немедленно ехать на центральный вокзал”, - сказал Эдай. “Кто—нибудь из вас, спуститесь вниз и возьмите такси, чтобы приехать и встретить нас - быстро. А теперь, Кемп, что еще?

“ Собаки, ” сказал Кемп. “ Ловите собак. Они его не видят, но чуют. Ловите собак.

“ Хорошо, ” сказал Эдай. “ Это не всем известно, но тюремное начальство в Холстеде знает человека с ищейками. Собаки. Что еще?

“Имейте в виду, ” сказал Кемп, - что его еда видна. После еды его еда видна до тех пор, пока она не усвоится. Так что после еды ему приходится прятаться. Ты должен продолжать бить. Каждую чащу, каждый тихий уголок. И убери все оружие — все приспособления, которые могут быть оружием. Он не сможет долго таскать такие вещи. А то, что он может схватить и поразить людей, должно быть спрятано подальше”.

“ Еще раз хорошо, ” сказал Эдай. - Мы его еще поймаем!

- И на дорогах, - добавил Кемп и замялся.

- Да? - переспросил Эдай.

“ Толченое стекло, ” сказал Кемп. “ Я знаю, это жестоко. Но подумайте, что он может натворить!

Эдай резко втянул воздух сквозь зубы. “ Это неспортивно. Я не знаю. Но я прикажу приготовить стеклянную пудру. Если он зайдет слишком далеко...

- Говорю вам, этот человек стал бесчеловечным, - сказал Кемп. “Я так же уверен, что он установит режим террора - как только справится с эмоциями от этого побега, — как уверен, что разговариваю с вами. Наш единственный шанс - опередить. Он отрезал себя от своего рода. Его кровь падет на его собственную голову”.

OceanofPDF.com

Глава XXVI

__________

УБИЙСТВО УИКСТИДА

TЧеловек-невидимка, кажется, выбежал из дома Кемпа в состоянии слепой ярости. Маленький ребенок, игравший возле ворот Кемпа, был жестоко схвачен и отброшен в сторону, так что у него была сломана лодыжка, и после этого на несколько часов Человек-Невидимка исчез из человеческого восприятия. Никто не знает, куда он ходил и что делал. Но можно представить, как жарким июньским утром он спешит вверх по холму и дальше, к открытой низине за Порт-Бердоком, разъяренный и отчаявшийся из-за своей невыносимой судьбы, и наконец укрывается, разгоряченный и усталый, в зарослях Хинтондина, чтобы снова собрать воедино свои разрушенные планы против своего вида. Это кажется наиболее вероятным убежищем для него, поскольку именно там он с мрачным трагизмом заявил о себе около двух часов дня.

Интересно, в каком состоянии он был в то время и какие планы строил. Без сомнения, он был почти в экстазе от предательства Кемпа, и хотя мы, возможно, в состоянии понять мотивы, приведшие к этому обману, мы все же можем представить и даже немного посочувствовать той ярости, которую должна была вызвать попытка застать Кемпа врасплох. Возможно, к нему вернулась часть ошеломления, пережитого им на Оксфорд-стрит, поскольку он, очевидно, рассчитывал на сотрудничество Кемпа в своей жестокой мечте о мире, охваченном террором. Во всяком случае, он исчез из поля зрения людей около полудня, и ни один живой свидетель не может сказать, что он делал примерно до половины третьего. Возможно, это было удачей для человечества, но для него это было фатальным бездействием.

В течение этого времени все большее количество мужчин, разбросанных по сельской местности, были заняты. Утром он все еще был просто легендой, ужасом; во второй половине дня, главным образом благодаря сухо сформулированному заявлению Кемпа, он был представлен как реальный противник, которого можно было ранить, взять в плен или победить, и сельская местность начала организовываться с непостижимой быстротой. Даже к двум часам дня он мог бы уехать из округа, сев на поезд, но после двух это стало невозможно. Все пассажирские поезда на линиях большого параллелограмма между Саутгемптоном, Манчестером, Брайтоном и Хоршемом ходили с запертыми дверями, и движение товаров было почти полностью приостановлено. И в настоящее время по большому кругу в двадцать миль вокруг Порт-Бердока люди, вооруженные ружьями и дубинками, группами по три-четыре человека, с собаками, отправлялись прочесывать дороги и поля.

Конные полицейские разъезжали по проселочным дорогам, останавливаясь у каждого коттеджа и предупреждая людей, чтобы они запирали свои дома и не выходили из них, если у них нет оружия, и к трем часам все начальные школы закрылись, и дети, напуганные и держащиеся группами, спешили домой. Прокламация Кемпа, действительно подписанная Эдаем, была расклеена почти по всей округе к четырем или пяти часам пополудни. В нем кратко, но ясно излагались все условия борьбы, необходимость лишать Невидимого Человека еды и сна, необходимость постоянной бдительности и немедленного внимания к любым признакам его передвижений. И столь быстрыми и решительными были действия властей, столь быстрой и всеобщей была вера в это странное существо, что еще до наступления темноты территория в несколько сотен квадратных миль была введена на строжайшем осадном положении. И еще до наступления темноты дрожь ужаса охватила всю страну, наблюдавшую за происходящим. История убийства мистера Уикстида быстро и уверенно передавалась из уст в уста по всей стране.

Если мы предполагаем, что убежищем Невидимого Человека были хинтондийские заросли, то мы должны предположить, что рано после полудня он снова вышел на прогулку, преследуя какой-то план, связанный с применением оружия. Мы не можем знать, что это был за проект, но доказательства того, что железный прут был у него в руках до встречи с Уикстидом, для меня, по крайней мере, неопровержимы.

Мы ничего не можем знать о деталях этой встречи. Это произошло на краю гравийного карьера, менее чем в двухстах ярдах от ворот лорда Бердока. Все указывает на отчаянную борьбу — вытоптанная земля, многочисленные раны, полученные мистером Уикстидом, его раздробленная трость; но почему было совершено нападение, кроме как в неистовстве убийцы, представить невозможно. Мистер Уикстид был мужчиной сорока пяти-сорока шести лет, управляющим лорда Бердока, с безобидными привычками и внешностью, самым последним человеком в мире, который вызывал такого ужасного антагониста. Против него, по-видимому, Человек-Невидимка использовал железный прут, вырванный из сломанного куска забора. Он остановил этого тихого человека, спокойно возвращавшегося домой к своей полуденной трапезе, напал на него, сломал его слабую защиту, сломал ему руку, повалил его и размозжил голову, превратив ее в желе.

Он, должно быть, вытащил этот прут из ограды до того, как встретил свою жертву; должно быть, он держал его наготове в руке. Только две детали, помимо того, что уже было указано, по-видимому, имеют отношение к этому вопросу. Одним из них является то обстоятельство, что гравийный карьер находился не на прямом пути мистера Уикстида домой, а почти в паре сотен ярдов от него. Другое - утверждение маленькой девочки о том, что, идя в свою дневную школу, она увидела убитого мужчину, который странным образом “трусил” через поле к гравийному карьеру. Ее пантомима, описывающая его действия, предполагает, что мужчина преследует что-то на земле перед собой и снова и снова ударяет по этому предмету своей тростью. Она была последним человеком, который видел его живым. Он скрылся из виду навстречу своей смерти, и борьба была скрыта от нее только буковой рощицей и небольшим углублением в земле.

Теперь это, по крайней мере, на взгляд автора, выводит убийство из области абсолютно бессмысленного. Мы можем предположить, что Гриффин действительно воспользовался жезлом как оружием, но без какого-либо преднамеренного намерения использовать его для убийства. Затем Уикстид, возможно, проходил мимо и заметил этот стержень, необъяснимым образом перемещающийся в воздухе. Не думая о Человеке—невидимке - поскольку Порт-Бердок находится в десяти милях отсюда, — он, возможно, погнался за ним. Вполне возможно, что он даже не слышал о Человеке-невидимке. Затем можно представить, как Человек—невидимка убегает - тихо, чтобы не обнаружить своего присутствия поблизости, а Уикстид, возбужденный и любопытный, преследует этот необъяснимо движущийся объект и, наконец, нападает на него.

Несомненно, Человек-невидимка мог бы легко оторваться от своего преследователя средних лет при обычных обстоятельствах, но положение, в котором было найдено тело Уикстида, наводит на мысль, что ему не повезло загнать свою добычу в угол между зарослями жгучей крапивы и гравийным карьером. Тем, кто ценит необычайную вспыльчивость Человека-Невидимки, будет легко представить дальнейшую часть встречи.

Но это чистая гипотеза. Единственными неоспоримыми фактами — ибо рассказы детей часто недостоверны — являются обнаружение тела Уикстида, забитого до смерти, и окровавленного железного прута, брошенного в заросли крапивы. Брошенный Гриффином жезл наводит на мысль, что в эмоциональном возбуждении от этого дела цель, ради которой он его взял — если у него была цель — была оставлена. Он, безусловно, был чрезвычайно эгоистичным и бесчувственным человеком, но вид его жертвы, его первой жертвы, окровавленной и жалкой у его ног, возможно, высвободил какой-то долго сдерживаемый фонтан раскаяния, который на какое-то время мог затопить любой план действий, который он придумал.

После убийства мистера Уикстида он, по-видимому, двинулся через всю страну в сторону даунленда. Существует история о голосе, услышанном перед заходом солнца парой мужчин в поле неподалеку от Ферн Боттом. Это был плач и смех, всхлипывания и стоны, и снова и снова он кричал. Должно быть, это был странный слух. Звук пронесся по середине клеверного поля и затих вдали, у холмов.

В тот день Человек-Невидимка, должно быть, кое-что узнал о том, как быстро Кемп воспользовался его откровенностью. Должно быть, он находил дома запертыми и охраняемыми; возможно, он слонялся без дела по железнодорожным станциям и рыскал по гостиницам, и, без сомнения, он прочитал прокламации и кое-что понял о характере кампании против него. И по мере того, как приближался вечер, поля стали тут и там усеяны группами по три-четыре человека и оглашаться лаем собак. У этих охотников на людей были особые инструкции относительно того, как они должны поддерживать друг друга в случае столкновения. Но он избегал их всех. Мы можем отчасти понять его раздражение, и оно могло быть вызвано тем не менее тем, что он сам предоставил информацию, которая так безжалостно использовалась против него. По крайней мере, в тот день он пал духом; почти двадцать четыре часа, за исключением того момента, когда он повернул к Уикстиду, на него охотились. Ночью он, должно быть, поел и поспал, потому что утром он снова был самим собой, активным, могущественным, злым и злобствующим, готовым к своей последней великой борьбе против мира.

OceanofPDF.com

Глава XXVII

__________

ОСАДА ДОМА КЕМПА

Kemp прочитал странное послание, написанное карандашом на засаленном листе бумаги.

“Вы были удивительно энергичны и умны, ” говорилось в этом письме, - хотя я не могу себе представить, чего вы этим добьетесь. Вы против меня. Целый день ты преследовал меня; ты пытался лишить меня ночного отдыха. Но я поел вопреки тебе, я выспался вопреки тебе, и игра только начинается. Игра только начинается. Ничего не остается, как начать Террор. Объявляется первый день Террора. Порт-Бердок больше не подчиняется королеве, скажите своему полковнику полиции и всем остальным; он подчиняется мне — Террору! Сегодня первый день первого года новой эпохи — Эпохи Человека-невидимки. Я Человек-невидимка Первый. Начать с правила будет несложно. В первый день, для примера, будет казнен один человек — человек по имени Кемп. Смерть наступает для него сегодня. Он может запереться, спрятаться, приставить к себе охрану, надеть доспехи, если захочет — Смерть, невидимая Смерть, приближается. Пусть он примет меры предосторожности; это произведет впечатление на мой народ. Смерть начинается в почтовом ящике к полудню. Письмо упадет туда, когда придет почтальон, а затем уйдет! Игра начинается. Начинается смерть. Не помогайте ему, народ мой, иначе смерть постигнет и вас. Сегодня Кемп должен умереть”.

Кемп прочитал это письмо дважды: “Это не розыгрыш”, - сказал он. “Это его голос! И он говорит серьезно”.

Он перевернул сложенный листок и увидел на адресованной стороне почтовый штемпель Хинтондин и прозаическую надпись “2. к оплате.”

Он медленно встал, не доев ленча — письмо пришло с часовой почтой - и прошел в свой кабинет. Он позвонил своей экономке и велел ей немедленно обойти дом, осмотреть все запоры на окнах и закрыть все ставни. Он сам закрыл ставни в своем кабинете. Из запертого ящика стола в своей спальне он достал маленький револьвер, внимательно осмотрел его и положил в карман своего пиджака. Он написал несколько кратких записок, одну для полковника Эдая, передал их своему слуге с четкими инструкциями относительно того, как ей выйти из дома. “Никакой опасности нет”, - сказал он и добавил мысленную оговорку: “Для тебя”. После этого он некоторое время пребывал в задумчивости, а затем вернулся к своему остывающему обеду.

Он ел, ничего не соображая. Наконец он резко ударил кулаком по столу. “Мы его поймаем!” - сказал он. “А я приманка. Он зайдет слишком далеко”.

Он поднялся в бельведер, тщательно закрыв за собой все двери. “Это игра, - сказал он, - странная игра, но все шансы за меня, мистер Гриффин, несмотря на вашу невидимость. Гриффин против мундума— с отмщением.

Он стоял у окна, глядя на раскаленный склон холма. “Он должен получать пищу каждый день - и я ему не завидую. Он действительно спал прошлой ночью? Где—нибудь на открытом месте - в безопасности от столкновений. Хотел бы я, чтобы вместо жары у нас была хорошая холодная и влажная погода.

- Возможно, он и сейчас наблюдает за мной.

Он подошел поближе к окну. Что-то звонко ударилось о кирпичную кладку над рамой, и он сильно вздрогнул.

“ Я начинаю нервничать, ” сказал Кемп. Но прошло пять минут, прежде чем он снова подошел к окну. “Должно быть, это был воробей”, - сказал он.

Вскоре он услышал звонок в парадную дверь и поспешил вниз. Он отодвинул засов и отпер дверь, осмотрел цепочку, поднял ее и осторожно открыл, не показываясь. Знакомый голос окликнул его. Это был Эдай.

- На вашего слугу напали, Кемп, - сказал он из-за двери.

- Что?! - воскликнул Кемп.

“ У нее забрали твою записку. Он где-то поблизости. Впусти меня.

Кемп снял цепочку, и Эдай вошел через максимально узкий проем. Он стоял в холле, с бесконечным облегчением глядя, как Кемп запирает дверь. “Записку вырвали у нее из рук. Она ужасно испугалась. Она в участке. Истерика. Он где-то рядом. О чем это было?”

Кемп выругался.

“Каким же я был дураком”, - сказал Кемп. “Я мог бы догадаться. Это меньше чем в часе ходьбы от Хинтондина. Уже!”

- Что случилось? - спросил Эдай.

“ Взгляните сюда! ” сказал Кемп и повел гостя в свой кабинет. Он протянул Эдаю письмо Человека-Невидимки. Эдай прочел его и тихонько присвистнул. — А ты?.. - спросил Эдай.

“ Предложил ловушку, как последний дурак, “ сказал Кемп, - и передал мое предложение через служанку. Ему.

Адай следил за ненормативной лексикой Кемпа.

- Он уберется отсюда, - сказал Эдай.

- Не он, - сказал Кемп.

Наверху раздался громкий звон разбитого стекла. Эдай мельком увидел серебристый маленький револьвер, наполовину вытащенный Кемпом из кармана. “Это окно наверху!” - сказал Кемп и первым направился наверх. Когда они еще были на лестнице, раздался второй удар. Добравшись до кабинета, они обнаружили, что два из трех окон разбиты, половина комнаты усеяна осколками стекла, а на письменном столе лежит один большой кремень. Двое мужчин остановились в дверях, созерцая обломки. Кемп снова выругался, и в этот момент третье окно вылетело со щелчком, похожим на пистолетный выстрел, на мгновение зависло звездочкой и рухнуло в комнату неровными, дрожащими треугольниками.

- Для чего это? - спросил Эдай.

- Это начало, - сказал Кемп.

- Сюда никак нельзя забраться?

- Только не для кошки, - сказал Кемп.

- Ставней нет?

“ Не здесь. Все комнаты на первом этаже — привет!

Снизу донесся грохот, а затем сильный стук досок. “ Черт бы его побрал! ” сказал Кемп. “ Должно быть — да — это одна из спален. Он собирается заняться всем домом. Но он дурак. Ставни подняты, и стекло выпадет наружу. Он порежет ноги.

Другое окно сообщало о его разрушении. Двое мужчин в недоумении стояли на лестничной площадке. “Оно у меня!” - сказал Эдай. “ Дайте мне палку или еще что-нибудь, и я спущусь в участок и вызову ищеек. Это должно успокоить его! Они совсем близко — не пройдет и десяти минут...

Еще одно окно последовало примеру своих собратьев.

- У вас нет револьвера? - спросил Эдай.

Рука Кемпа потянулась к карману. Затем он заколебался. — У меня его нет, по крайней мере, лишнего.

- Я принесу его обратно, - сказал Эдай. - здесь ты будешь в безопасности.

Кемп, устыдившись своей минутной оплошности, протянул ему оружие.

- Теперь к двери, - сказал Эдай.

Пока они в нерешительности стояли в холле, они услышали, как треснуло одно из окон спальни на первом этаже. Кемп подошел к двери и начал как можно тише отодвигать засовы. Его лицо было немного бледнее обычного. “Вы должны немедленно выйти”, - сказал Кемп. В следующее мгновение Эдай был на пороге, и засовы вставлялись обратно в скобы. Он на мгновение заколебался, чувствуя себя более комфортно, прислонившись спиной к двери. Затем он спустился по ступенькам, прямой и решительный. Он пересек лужайку и подошел к воротам. Легкий ветерок, казалось, шевелил траву. Что-то шевельнулось рядом с ним. - Подожди немного, - произнес чей-то голос, и Эдай замер как вкопанный, а его рука крепче сжала револьвер.

- Ну? - спросил Эдай, бледный и мрачный, и каждый нерв его был напряжен.

- Окажи мне услугу, вернувшись в дом, - произнес Голос, такой же напряженный и мрачный, как у Эди.

“ Извините, ” сказал Эдай немного хрипло и облизал губы языком. Голос, как ему показалось, был слева спереди. Предположим, ему повезет с выстрелом?

“Куда это ты собрался?” - спросил Голос, и они оба быстро пошевелились, и из открытого кармана Эдай сверкнул солнечный луч.

Эдай остановился и задумался. “ Куда я иду, - медленно произнес он, - это мое личное дело. Слова все еще были у него на губах, когда чья-то рука обвилась вокруг его шеи, он почувствовал спиной колено, и он завалился назад. Он неуклюже выхватил револьвер и нелепо выстрелил, а в следующее мгновение получил удар в рот и вырвал его из рук. Он тщетно ухватился за скользкую ветку, попытался подняться и упал навзничь. “ Черт! ” выругался Эдай. Голос рассмеялся. “Я бы убил тебя сейчас, если бы это не было пустой тратой пули”, - говорилось в нем. Он увидел револьвер в воздухе, в шести футах от себя, прикрывающий его.

-Ну? - спросил Эдай, садясь.

- Вставай, - сказал Голос.

Эдай встал.

“Внимание”, - произнес Голос, а затем свирепо: “Не пытайся играть ни в какие игры. Помни, я могу видеть твое лицо, если ты не можешь видеть мое. Ты должен вернуться в дом.

- Он меня не впускает, - сказал Эдай.

“ Жаль, - сказал Человек-Невидимка. - Я с тобой не ссорюсь.

Эдай снова облизал губы. Он отвел взгляд от дула револьвера и увидел вдали море, очень синее и темное под лучами полуденного солнца, гладкую зелень холма, белую вершину утеса и многочисленный город, и внезапно он понял, что жизнь очень прекрасна. Его взгляд вернулся к маленькой металлической штуковине, висящей между небом и землей, в шести ярдах от него. - Что мне делать? - угрюмо спросил он.

- Что мне делать? ” спросил Невидимый Человек. “ Тебе помогут. Единственное, что тебе нужно, - это вернуться”.

“ Я постараюсь. Если он меня впустит, ты обещаешь не ломиться в дверь?

“Я с тобой не ссорюсь”, - сказал Голос.

Выпустив Эдая, Кемп поспешил наверх и теперь, присев на корточки среди битого стекла и осторожно выглядывая через край подоконника в кабинете, увидел, что Эдай стоит и ведет переговоры с Невидимым. “Почему он не стреляет?” - прошептал Кемп про себя. Затем револьвер слегка шевельнулся, и в глазах Кемпа блеснул солнечный луч. Он прикрыл глаза ладонью и попытался разглядеть источник слепящего луча.

- Конечно! - сказал он. - Эдай отдал револьвер.

“ Обещай не ломиться в дверь, ” говорил Эдай. “ Не заходи слишком далеко в стремлении к победе. Дай мужчине шанс”.

“ Возвращайся в дом. Говорю тебе категорически, я ничего не буду обещать.

Решение Эдая, казалось, было принято внезапно. Он повернулся к дому, медленно шагая, заложив руки за спину. Кемп озадаченно наблюдал за ним. Револьвер исчез, снова мелькнул в поле зрения, снова исчез и при ближайшем рассмотрении стал виден как маленький темный предмет, следующий за Эдай. Затем все произошло очень быстро. Эдай отскочил назад, развернулся, схватился за этот маленький предмет, промахнулся, вскинул руки и упал лицом вперед, оставив в воздухе небольшое голубое облачко. Кемп не слышал звука выстрела. Эдай скорчился, приподнялся на одной руке, упал вперед и лежал неподвижно.

Какое-то время Кемп молча смотрел на спокойную беззаботность Эдая. День был очень жаркий и тихий, казалось, ничто в мире не шевелилось, кроме пары желтых бабочек, гонявшихся друг за другом в кустарнике между домом и воротами. Эдай лежала на лужайке возле ворот. Жалюзи на всех виллах, расположенных ниже по холмистой дороге, были опущены, но в одном маленьком зеленом летнем домике виднелась белая фигура, по-видимому, спящий старик. Кемп внимательно осмотрел окрестности дома в поисках револьвера, но тот исчез. Его взгляд вернулся к Эдай. Начало игры было хорошим.

Затем раздались звонки и стук в парадную дверь, которые, наконец, стали громкими, но, следуя указаниям Кемпа, слуги заперлись в своих комнатах. За этим последовало молчание. Кемп посидел, прислушиваясь, а затем начал осторожно выглядывать в три окна, одно за другим. Он поднялся на лестничную площадку и остановился, тревожно прислушиваясь. Он вооружился кочергой из спальни и пошел еще раз осмотреть внутренние крепления окон первого этажа. Все было спокойно. Он вернулся в бельведер. Эдай неподвижно лежал на краю гравия в том самом месте, где упал. По дороге мимо вилл шли горничная и двое полицейских.

Все было мертвенно тихо. Трое людей, казалось, приближались очень медленно. Ему стало интересно, что делает его противник.

Он вздрогнул. Снизу донесся грохот. Он поколебался и снова спустился вниз. Внезапно дом огласился тяжелыми ударами и треском ломающегося дерева. Он услышал грохот и разрушительный лязг железных засовов ставен. Он повернул ключ и открыл кухонную дверь. Когда он это сделал, ставни, расколовшись, влетели внутрь. Он застыл в ужасе. Оконная рама, за исключением одной перекладины, была все еще цела, но в раме остались только маленькие осколки стекла. Ставни были выбиты топором, и теперь топор обрушивался размашистыми ударами на оконную раму и защищавшие ее железные прутья. Затем внезапно он отскочил в сторону и исчез. Он увидел револьвер, лежащий на дорожке снаружи, а затем маленькое оружие взметнулось в воздух. Он увернулся. Револьвер выстрелил слишком поздно, и щепка от края закрывающейся двери просвистела у него над головой. Он захлопнул и запер дверь и, стоя снаружи, услышал крики и смех Гриффина. Затем удары топора с их раскалывающими и сокрушающими последствиями возобновились.

Кемп стоял в коридоре, пытаясь собраться с мыслями. Через мгновение Человек-невидимка будет на кухне. Эта дверь не задержит его ни на минуту, и тогда...

Снова раздался звонок во входную дверь. Это, должно быть, полицейские. Он выбежал в холл, накинул цепочку и отодвинул засовы. Он заставил девушку заговорить, прежде чем сбросил цепочку, и все трое ввалились в дом, сбившись в кучу, и Кемп снова захлопнул дверь.

“ Человек-невидимка! - воскликнул Кемп. “ У него револьвер, осталось два выстрела. Он убил Эдая. Все равно застрелил его. Разве ты не видел его на лужайке? Он лежит там.

- Кто? - спросил один из полицейских.

- Прощайте, - сказал Кемп.

- Мы вошли с черного хода, - сказала девушка.

- Что это там разбивается? - спросил один из полицейских.

“ Он на кухне - или будет там. Он нашел топор...

Внезапно дом наполнился громкими ударами Невидимого Человека в кухонную дверь. Девушка посмотрела в сторону кухни, вздрогнула и отступила в столовую. Кемп попытался объяснить отрывистыми предложениями. Они услышали, как открылась кухонная дверь.

- Сюда, - сказал Кемп, начиная действовать, и подтолкнул полицейских к дверям столовой.

“ Кочерга, ” сказал Кемп и бросился к каминной решетке. Он передал кочергу, которую принес, полицейскому, а столовую - друг другу. Внезапно он отшатнулся назад.

“Бах!” - крикнул один полицейский, пригнулся и поймал топор своей кочергой. Предпоследний выстрел из пистолета разорвал ценного Сидни Купера. Второй полицейский опустил кочергу на маленькое оружие, как сбивают осу, и оно с грохотом упало на пол.

При первом столкновении девушка закричала, с минуту постояла у камина, а затем побежала открывать ставни — возможно, с мыслью сбежать через разбитое окно.

Топор отступил в проход и упал примерно в двух футах от земли. Они слышали дыхание Невидимого Человека. “ Отойдите, вы двое, ” сказал он. - Мне нужен этот Кемп.

“ Вы нам нужны, ” сказал первый полицейский, делая быстрый шаг вперед и вытирая кочергой ладонь, услышав Голос. Человек-невидимка, должно быть, отшатнулся и наткнулся на стойку для зонтиков. Затем, когда полицейский пошатнулся от нанесенного им удара, Невидимый Человек парировал его топором, шлем смялся, как бумага, и от удара мужчина, вращаясь, рухнул на пол у верхней площадки кухонной лестницы. Но второй полицейский, целясь кочергой за топор, попал во что-то мягкое, что хрустнуло. Раздался резкий возглас боли, а затем топор упал на землю. Полицейский снова вытерся в пустоту и ни во что не попал; он поставил ногу на топор и ударил снова. Затем он встал, размахивая кочергой, внимательно прислушиваясь к малейшему движению.

Он услышал, как открылось окно столовой и внутри раздался быстрый топот ног. Его спутник перекатился и сел, между глазом и ухом у него текла кровь. “Где он?” - спросил человек на полу.

“ Не знаю. Я ударил его. Он стоит где-то в коридоре. Если только он не проскользнул мимо тебя. Доктор Кемп, сэр.

Пауза.

- Доктор Кемп! - снова крикнул полицейский.

Второй полицейский начал подниматься на ноги. Он встал. Внезапно послышался слабый топот босых ног по кухонной лестнице. “Ура!” - закричал первый полицейский и без промедления швырнул кочергу. Она разбила маленькую газовую скобу.

Он сделал вид, что собирается преследовать Человека-Невидимку внизу. Затем передумал и вошел в столовую.

— Доктор Кемп... — начал он и осекся, - доктор Кемп...

- Здесь доктор Кемп, - сказал он, когда его спутник оглянулся через плечо.

Окно в столовой было распахнуто настежь, и ни горничной, ни Кемпа не было видно.

Мнение второго полицейского о Кемпе было кратким и ярким.

OceanofPDF.com

Глава XXVIII

__________

ОХОТНИК ОХОТИЛСЯ

М.Р. Хилас, ближайший сосед мистера Кемпа среди владельцев вилл, спал в своем летнем домике, когда началась осада дома Кемпа. Мистер Хилас был одним из решительного меньшинства, которое отказывалось верить “во всю эту чушь” о Человеке-невидимке. Однако его жена, как ему впоследствии напомнили, верила. Он настоял на том, чтобы прогуляться по своему саду, как ни в чем не бывало, и после обеда отправился спать в соответствии с многолетним обычаем. Он проспал, пока били окна, а потом внезапно проснулся со странным ощущением, что что-то не так. Он посмотрел на дом Кемпа, протер глаза и посмотрел снова. Затем он опустил ноги на землю и сел, прислушиваясь. Он сказал, что будь он проклят, но все равно странная вещь была видна. Дом выглядел так, как будто его покинули несколько недель назад — после жестокого бунта. Все окна были разбиты, и каждое окно, за исключением кабинета в Бельведере, было закрыто внутренними ставнями.

— Могу поклясться, что все было в порядке, — он посмотрел на часы, - двадцать минут назад.

Он услышал мерный удар и звон бьющегося стекла где-то вдалеке. А затем, пока он сидел с открытым ртом, произошло еще более удивительное событие. Ставни на окне гостиной были с силой распахнуты, и горничная в уличной шляпке и домашнем костюме, казалось, отчаянно пытается поднять раму. Внезапно рядом с ней появился мужчина, помогающий ей — доктор Кемп! В следующее мгновение окно распахнулось, и горничная выбралась наружу; она упала вперед и исчезла в кустах. Мистер Хилас встал, невнятно и яростно восклицая по поводу всех этих замечательных вещей. Он увидел, как Кемп встал на подоконник, спрыгнул с окна и почти мгновенно появился снова, пробежав по тропинке в кустарнике и пригибаясь на бегу, как человек, который ускользает от посторонних глаз. Он исчез за ракитником и появился снова, перелезая через забор, который примыкал к открытому месту. Через секунду он споткнулся и с огромной скоростью побежал вниз по склону к мистеру Хиласу.

“ Господи! ” воскликнул мистер Хилас, пораженный идеей. “ Это тот зверь-Невидимка! В конце концов, это правильно!”

Для мистера Хиласа думать о подобных вещах означало действовать, и его кухарка, наблюдавшая за ним из окна верхнего этажа, была поражена, увидев, как он несется к дому со скоростью добрых девяти миль в час. Раздалось хлопанье дверей, звон колокольчиков и голос мистера Хиласа, ревущий, как бык. “Закройте двери, закройте окна, закройте все! Человек-невидимка приближается!” В тот же миг дом наполнился криками, указаниями и топотом ног. Он сам побежал закрывать французские окна, выходившие на веранду; в этот момент голова, плечи и колено Кемпа показались над краем садовой ограды. В следующее мгновение Кемп расправился со спаржей и побежал через теннисную лужайку к дому.

“ Вы не можете войти, ” сказал мистер Хилас, закрывая засовы. “Мне очень жаль, если он охотится за тобой, но ты не можешь войти!”

Кемп с выражением ужаса на лице приблизился к стеклу, постучал, а затем отчаянно затряс французское окно. Затем, видя, что его усилия бесполезны, он пробежал по веранде, перепрыгнул через край и пошел колотить в боковую дверь. Затем он побежал через боковую калитку к фасаду дома и оттуда на холмистую дорогу. И мистер Хилас, выглядывающий из окна с выражением ужаса на лице, едва успел заметить исчезновение Кемпа, как спаржа была растоптана невидимыми ногами. После этих слов мистер Хилас опрометью бросился наверх, и остальная часть погони выходит за рамки его компетенции. Но, проходя мимо окна на лестнице, он услышал, как хлопнула боковая калитка.

Выехав на холмистую дорогу, Кемп, естественно, выбрал направление вниз, и так получилось, что ему пришлось самому участвовать в той самой гонке, за которой он так критично наблюдал из кабинета бельведера всего четыре дня назад. Он управлял им хорошо, для человека, не прошедшего тренировку, и хотя его лицо было белым и мокрым, он сохранял хладнокровие до последнего. Он бежал широкими шагами, и где бы ни встречался участок неровной земли, где бы ни попадался кусок необработанного кремня или ослепительно сверкал осколок битого стекла, он пересекал его и оставлял босые невидимые ноги, которые следовали за ним, идти по своему усмотрению.

Впервые в своей жизни Кемп обнаружил, что дорога, ведущая в гору, неописуемо обширна и пустынна, а начало города далеко внизу, у подножия холма, находится на удивление далеко. Никогда еще не существовало более медленного и болезненного способа продвижения, чем бег. Все мрачные виллы, спящие под послеполуденным солнцем, выглядели запертыми на засовы; без сомнения, они были заперты по его собственному приказу. Но, во всяком случае, они могли бы быть начеку на случай подобного развития событий! Город уже поднимался, море скрылось за ним из виду, и люди внизу зашевелились. Трамвай как раз подъезжал к подножию холма. За ним находился полицейский участок. Это были шаги, которые он слышал позади себя? Рывок.

Люди внизу смотрели на него, один или двое бежали, и у него перехватило дыхание. Трамвай был уже совсем рядом, и "Веселые игроки в крикет" с шумом захлопывали его двери. За трамваем виднелись столбы и кучи гравия — дренажные сооружения. У него мелькнула мимолетная мысль запрыгнуть в трамвай и захлопнуть двери, а потом он решил отправиться в полицейский участок. В следующее мгновение он миновал дверь "Веселых игроков в крикет" и оказался в самом знойном конце улицы, окруженный людьми. Водитель трамвая и его помощник, застигнутые врасплох его бешеной поспешностью, стояли, уставившись на распряженные трамвайные тележки. Дальше над насыпями гравия появились изумленные лица землекопов.

Его шаг немного замедлился, а затем он услышал быстрые шаги своего преследователя и снова прыгнул вперед. “Человек-невидимка!” - крикнул он землекопам, сделав неопределенный указательный жест, и, по наитию, перескочил через раскопки, поставив группу здоровяков между собой и преследователями. Затем, отбросив мысль о полицейском участке, он свернул в маленькую боковую улочку, промчался мимо тележки зеленщика, на десятую долю секунды замешкался у дверей кондитерской, а затем направился к выходу из переулка, который снова упирался в главную улицу Хилл-стрит. Двое или трое маленьких детей, игравших здесь, завизжали и бросились врассыпную при его появлении, и тотчас же двери и окна распахнулись, и взволнованные матери раскрыли свои сердца. Выйдя, он снова выскочил на Хилл-стрит, в трехстах ярдах от конечной трамвайной линии, и сразу же услышал шумные крики и бегущих людей.

Он посмотрел вверх по улице, в сторону холма. Едва ли в дюжине ярдов от них бежал огромный землекоп, отрывисто ругаясь и яростно размахивая лопатой, а за ним неотступно следовал трамвайный кондуктор со сжатыми кулаками. Вверх по улице другие последовали за этими двумя, нанося удары и крича. Вниз по направлению к городу бежали мужчины и женщины, и он ясно заметил одного мужчину, выходящего из дверей магазина с палкой в руке. “Рассредоточьтесь! Рассредоточьтесь!” - крикнул кто-то. Кемп внезапно уловил изменившийся характер погони. Он остановился и, тяжело дыша, огляделся. “Он здесь, близко!” - крикнул он. — Встаньте в линию поперек...

Его сильно ударили под ухо, и он пошатнулся, пытаясь повернуться лицом к своему невидимому противнику. Ему едва удалось удержаться на ногах, и он провел тщетную контратаку в воздухе. Затем его снова ударили в челюсть, и он растянулся ничком на земле. В следующее мгновение колено сдавило ему диафрагму, и пара нетерпеливых рук схватила его за горло, но хватка одной была слабее другой; он схватился за запястья, услышал крик боли нападавшего, а затем лопата землекопа просвистела в воздухе над ним и ударилась обо что-то с глухим стуком. Он почувствовал на лице каплю влаги. Хватка на его горле внезапно ослабла, и Кемп судорожным усилием высвободился, схватился за безвольное плечо и перекатился наверх. Он схватил невидимые локти у самой земли. “ Я держу его! ” закричал Кемп. “ Помогите! Помогите! Держите! Он упал! Держите его за ноги!”

В следующую секунду борьба разгорелась одновременно, и незнакомец, внезапно вышедший на дорогу, мог бы подумать, что идет исключительно жестокая игра в регби. И после крика Кемпа не было слышно никаких криков — только звуки ударов, топота ног и тяжелого дыхания.

Затем последовало могучее усилие, и Человек-Невидимка сбросил с себя двоих своих противников и поднялся на колени. Кемп вцепился в него спереди, как гончая в оленя, и дюжина рук схватила, вцепилась и разорвала Невидимое. Трамвайный кондуктор внезапно схватил его за шею и плечи и оттащил назад.

Куча борющихся людей снова упала и перекатилась. Боюсь, послышались яростные удары ногами. Затем внезапно раздался дикий крик “Пощады! Пощади!”, который быстро стих до звука, похожего на удушье.

“ Отойдите, дураки! ” раздался приглушенный голос Кемпа, и рослые фигуры энергично оттолкнулись. “ Говорю вам, он ранен. Отойдите!

Последовала короткая борьба за свободное место, а затем собравшиеся увидели доктора, стоящего на коленях, как им казалось, в пятнадцати дюймах над землей и прижимающего невидимые руки к земле. Позади него констебль схватил невидимые лодыжки.

- Не смей оставлять эна! - закричал здоровяк землекоп, держа в руках окровавленную лопату. - Он притворяется.

“ Он не притворяется, ” сказал доктор, осторожно приподнимая его колено, “ и я подержу его. ” Его лицо было в синяках и уже покраснело; он говорил хрипло из-за кровоточащей губы. Он высвободил одну руку и, казалось, ощупывал лицо. “Рот весь мокрый”, - сказал он. И затем: “Боже милостивый!”

Он резко встал, а затем опустился на колени рядом с невидимым существом. Послышались толчки и шарканье, звук тяжелых шагов, когда появились новые люди, чтобы усилить напор толпы. Теперь люди выходили из домов. Двери "Веселых игроков в крикет" внезапно распахнулись настежь. Было сказано очень мало.

Кемп ощупал себя, его рука, казалось, прошла сквозь пустой воздух. “Он не дышит”, - сказал он, а затем: “Я не чувствую его сердце. Его сторона — тьфу!”

Вдруг какая-то старуха, заглянувшая под руку здоровяка-землекопа, резко вскрикнула. - Смотри-ка! - сказала она и вытянула морщинистый палец.

И, посмотрев туда, куда она указывала, все увидели слабые и прозрачные, как будто они были сделаны из стекла, так что можно было различить вены, артерии, кости и нервы, очертания руки, безвольной и склоненной. Оно становилось затуманенным и непрозрачным даже по мере того, как они смотрели.

“ Эй! ” крикнул констебль. - Вот его ноги видны!

И так, медленно, начиная с его рук и ног и продвигаясь по конечностям к жизненно важным центрам тела, это странное изменение продолжалось. Это было похоже на медленное распространение яда. Сначала появились маленькие белые нервы, расплывчатый серый контур конечности, затем стекловидные кости и запутанные артерии, затем плоть и кожа, сначала слегка затуманенные, а затем быстро уплотняющиеся и непрозрачные. Вскоре они смогли разглядеть его раздавленную грудь и плечи, а также смутные очертания осунувшихся черт лица.

Когда наконец толпа расступилась, давая Кемпу возможность выпрямиться, на земле лежало обнаженное и жалкое тело молодого человека лет тридцати, покрытое синяками и переломами. Его волосы и лоб были белыми — не седыми от возраста, а белыми от белизны альбинизма, — а глаза были похожи на гранаты. Его руки были сжаты в кулаки, глаза широко открыты, а на лице застыли гнев и смятение.

“Прикройте ему лицо! - сказал какой-то мужчина. “Ради всего Святого, прикройте это лицо!” - и трое маленьких детей, проталкивавшихся вперед сквозь толпу, были внезапно повернуты и снова отправлены собираться в дорогу.

Кто-то принес простыню из "Веселых игроков в крикет", и, накрыв его, они отнесли в тот дом.

OceanofPDF.com

Эпилог

__________

So заканчивает рассказ о странных и зловещих экспериментах Человека-невидимки. И если вы хотите узнать о нем побольше, вам следует пойти в маленькую гостиницу недалеко от Порт-Стоу и поговорить с хозяином. Вывеска гостиницы представляет собой пустую доску, если не считать шляпы и сапог, а название - название этого рассказа. Хозяин - невысокий и тучный человечек с носом цилиндрической формы, жесткими волосами и редким румянцем на лице. Пейте щедро, и он щедро расскажет вам обо всем, что случилось с ним после этого, и о том, как адвокаты пытались лишить его сокровища, найденного при нем.

“Когда они обнаружили, что не могут доказать, у кого какие деньги, я был бы счастлив, - говорит он, - если бы они не попытались выставить меня цветущей сокровищницей! Я что, похож на Сокровищницу? А потом один джентльмен дал мне гинею за вечер, чтобы я рассказал эту историю в ”Эмпайр Мьюзик" обо всех — просто рассказал своими словами, за исключением одного ".

И если вы хотите резко прервать поток его воспоминаний, вы всегда можете сделать это, спросив, не было ли в рассказе трех рукописных книг. Он признает, что они были, и продолжает объяснять, утверждая, что все думают, что они есть у него! Но благослови вас господь! Это не так. “ Человек-невидимка, который это был, снял их, чтобы спрятать, когда я сорвался с места и побежал в Порт-Стоу. Дело в том, что мистер Кемп внушил людям мысль о том, что они будут у меня”.

А затем он впадает в задумчивое состояние, украдкой наблюдает за вами, нервно суетится со стаканами и вскоре покидает бар.

Он холостяк — его вкусы всегда были холостяцкими, и в доме нет женщин. Внешне он застегивается на пуговицы — этого от него ждут, — но в своих более важных делах, например, в вопросе брекетов, он по-прежнему использует шнуровку. Он ведет себя дома без предприимчивости, но с подчеркнутой благопристойностью. Его движения медленны, и он великий мыслитель. Но у него в деревне репутация мудреца и респектабельного экономиста, а его знание дорог Юга Англии превзошло бы Коббетта.

И воскресным утром, каждое воскресное утро, круглый год, пока он закрыт от внешнего мира, и каждый вечер после десяти, он заходит в свой бар со стаканом джина, слегка разбавленного водой, и, поставив его на стол, запирает дверь, осматривает жалюзи и даже заглядывает под стол. И затем, удовлетворившись своим одиночеством, он отпирает шкаф, коробку в шкафу и выдвижной ящик в этом ящике, достает три тома в коричневых кожаных переплетах и торжественно кладет их на середину стола. Обложки потерты от непогоды и окрашены в водорослево-зеленый цвет — когда-то они лежали в канаве, а некоторые страницы были вымыты грязной водой. Хозяин садится в кресло, медленно набивает длинную глиняную трубку, злорадствуя при этом над книгами. Затем он подтягивает один из них к себе, открывает и начинает изучать, переворачивая страницы взад и вперед.

Его брови нахмурены, губы болезненно шевелятся. “Ведьма, маленькие двойки в воздухе, крест и скрипка-де-ди. Господи! Каким же он был человеком с точки зрения интеллекта!”

Вскоре он расслабляется, откидывается назад и, моргая, сквозь клубы дыма разглядывает предметы, невидимые другим глазам. “Полный секретов”, - говорит он. “Чудесные секреты!

— Как только я добуду их добычу -Господи!

- Я бы не стал делать то, что он сделал; я бы просто— Ну! Он затягивается своей трубкой.

Так он погружается в сон, бессмертную чудесную мечту всей своей жизни. И хотя Кемп рыбачил не покладая рук, никто, кроме хозяина, не знает, что эти книги существуют, с тонким секретом невидимости и дюжиной других странных секретов, записанных в них. И никто другой не узнает о них, пока он не умрет.

OceanofPDF.com

Война в воздухе

OceanofPDF.com

Предисловие к репринтному изданию (1917)

__________

TЧитатель должен четко представлять себе дату, когда была написана эта книга. Это было сделано в 1907 году: в 1908 году оно появилось в различных журналах в виде сериала и было опубликовано осенью того же года. В то время самолет был для большинства людей всего лишь слухом, а “Колбаса” удерживала воздух. Современный читатель имеет все преимущества десятилетнего опыта, прошедшего с тех пор, как была придумана эта история. Он может поправить своего автора в дюжине пунктов и оценить ценность этих предупреждений по меркам десятилетних реалий. В книге, например, слабо рассказывается о зенитных орудиях и еще меньше о подводных лодках. Многое, без сомнения, покажется читателю причудливым и ограниченным, но автор не может необоснованно превозносить себя. В 1908 году интерпретация немецкого духа, должно быть, воспринималась как карикатура. Было ли это карикатурой? Тогда принц Карл казался фантазией. С тех пор реальность копирует принца Карла с поразительной точностью. Не слишком ли много надежды на то, что какой-нибудь демократический “Берт” в конечном счете не расквитается с его Высочеством? Наш автор говорит нам в этой книге, как он говорил нам в других, особенно в "Освобожденном мире", и как он говорил нам в этом году в своей "Войне и будущем", что если человечество продолжит войну, крах цивилизации неизбежен. Для человечества это хаос или Соединенные Штаты Мира. Другого выбора нет. Десять лет лишь добавили огромной убедительности посланию этой книги. По сути, это правильная история—памфлет в поддержку Лиги по принуждению к миру.

OceanofPDF.com

Предисловие к репринтному изданию 1921 года

__________

A Краткое предисловие к "Войне в воздухе" стало необходимым, если читатель хочет отдать должное этой книге. Это один из серии рассказов, которые я написал в разное время; “Освобожденный мир” - другой, а “Когда спящий просыпается” - третий; о которых обычно говорят как о “научных романах” или "футуристических романах", но которые было бы гораздо правильнее назвать "фантазиями о возможности". Они берут какую-то развивающуюся возможность в человеческих делах и прорабатывают ее таким образом, чтобы развить широкие последствия этой возможности. Читатель должен отметить, что эта война в воздухе была написана в 1907 году, и в виде серийного рассказа она начала появляться в журнале Pall Mall в январе 1908 года. Это было еще до появления летательных аппаратов; Блерио пересек Ла-Манш только в июле 1909 года; а дирижабль Zeppelin все еще находился в зачаточном состоянии. Читателю будет забавно сравнить догадки и представления автора с сегодняшними реалиями.

Но книга, смею думать, не была полностью вытеснена. Главная идея заключается не в том, что люди будут летать, или в том, чтобы показать, как они будут летать; основная идея - это тезис о том, что опыт прошедших лет скорее усиливает, чем вытесняет. Тезис таков: с появлением летательных аппаратов война меняет свой характер; она перестает быть делом “фронтов” и становится делом ”областей“; ни одна из сторон, победившая или проигравшая, не остается застрахованной от серьезнейших травм, и, хотя разрушительность войны значительно возрастает, растет и нерешительность. Следовательно, “Война в воздухе” означает социальное разрушение, а не победу как конец войны. Это меняет не только методы ведения войны, но и последствия войны. После всего, что произошло с тех пор, как была написана эта фантазия о возможности, я не думаю, что в этом тезисе много неправильного. И после недавнего путешествия в Россию, отчет о котором я дал в книге "Россия в тени", я склонен думать о себе очень хорошо, перечитывая полностью вымышленный отчет о крахе цивилизации под давлением современной войны, который является эпилогом этой истории. В 1907 году эта глава была прочитана с искренним смехом как произведение воспаленного мозга “романиста с богатым воображением”. Неужели сегодня это так дико смешно?

И я прошу читателя также помнить эту дату 1907 года, когда он читает о принце Карле Альберте и графе фон Винтерфельде. За семь лет до Первой мировой войны ее тень легла на наш солнечный мир так ясно, что это мог увидеть ”писатель с богатым воображением" — или любой другой человек, обладающий обычным здравым смыслом. Великая катастрофа надвигалась на нас при свете дня. Но все думали, что кто-то другой остановит ее до того, как она наступит на самом деле. За этой великой катастрофой сегодня стоят другие. Неуклонное падение курса валюты, сокращение производства, отлив образовательной энергии в Европе приводят к последствиям, которые очевидны каждому трезвомыслящему человеку. Национальное и империалистическое соперничество быстрыми шагами толкает целые нации к социальному краху. Этот процесс продолжается так же очевидно, как происходил милитаристский процесс в те годы, когда была написана "Война в воздухе".

Доверяем ли мы все еще кому-то еще?

Герберт Уэллс.

Истон Глиб, 1921.

OceanofPDF.com

Глава I

__________

О ПРОГРЕССЕ И СЕМЬЕ СМОЛЛУЭЙЗ

§1

TЕго здешний Прогресс, - сказал мистер Том Смоллуэйс, - продолжается”.

“Едва ли можно подумать, что это могло продолжаться”, - сказал мистер Том Смоллуэйс.

Это замечание мистер Смоллуэйс сделал задолго до того, как началась Воздушная война. Он сидел на заборе в конце своего сада и осматривал огромный газовый завод в Банхилле взглядом, в котором не было ни похвалы, ни порицания. Над скоплением газометров появились три незнакомые формы, тонкие, вздувающиеся пузыри, которые хлопали и перекатывались, становясь все больше и больше, круглее и круглее — воздушные шары в процессе надувания для субботнего восхождения Аэроклуба Южной Англии.

“Они ходят туда каждую субботу”, - сказал его сосед, мистер Стрингер, молочник. “Это, так сказать, только вчера, когда весь Лондон вышел посмотреть на полет воздушного шара, а теперь в каждом маленьком местечке страны проходят еженедельные экскурсии — вернее, взлеты. Это было спасением для газовых компаний”.

“В прошлый раз я получил три тонны гравия от своих питомцев”, - сказал мистер Том Смоллуэйс. “Три тонны! То, что они выбросили в качестве баллаза. Некоторые растения были сломаны, а некоторые закопаны”.

“Дамы, говорят, идут наверх!”

“Я полагаю, мы должны называть их леди”, - сказал мистер Том Смоллуэйс. “ И все же это вряд ли соответствует моему представлению о леди — летать по воздуху и швырять в людей гравий. Это не то, что я привыкла считать подобающим леди, независимо от того, нравится мне это или нет.

Мистер Стрингер одобрительно кивнул головой, и некоторое время они продолжали разглядывать набухающие громады с выражениями, сменившимися с безразличия на неодобрение.

Мистер Том Смоллуэйс был зеленщиком по профессии и садовником по натуре; его маленькая жена Джессика присматривала за магазином, и Небеса уготовили ему мирную жизнь. К сожалению, Небеса не предусмотрели для него мирного мира. Он жил в мире упрямых и непрекращающихся перемен, причем в тех частях, где их действие было беспощадно заметным. Превратности крылись в самой почве, которую он возделывал; даже его сад был сдан в годовую аренду и осенялся огромной доской, которая объявляла его не столько садом, сколько подходящей площадкой для строительства. Он был вынужден уволиться из садоводства - последнего клочка земли в округе, наводненном новыми городскими вещами. Он изо всех сил старался утешить себя, представить, что ситуация близка к перелому.

“Вряд ли можно было подумать, что это может продолжаться”, - сказал он.

Престарелый отец мистера Смоллуэйса помнил Банхилл как идиллическую деревушку в Кенте. Он возил сэра Питера Боуна до пятидесяти лет, а потом начал немного выпивать и водить рейсовый автобус, чего хватило ему до семидесяти восьми. Затем он ушел на пенсию. Он сидел у камина, сморщенный, очень-очень старый кучер, переполненный воспоминаниями и готовый встретить любого неосторожного незнакомца. Он мог бы рассказать вам о исчезнувшем поместье сэра Питера Боуна, давно отведенном под застройку, и о том, как этот магнат правил сельской местностью, когда она была сельской местностью, о стрельбе и охотничьих угодьях, о тайниках вдоль большой дороги, о том, что “там, где находится газовый завод”, было поле для крикета, и о появлении Хрустального дворца. Хрустальный дворец находился в шести милях от Банхилла, величественный фасад которого сверкал утром, днем выделялся четким голубым контуром на фоне неба, а ночью был источником бесплатных фейерверков для всего населения Банхилла. А потом появилась железная дорога, а потом виллы, потом газовый завод и водопровод, и огромное уродливое море домов рабочих, а потом канализация, и вода ушла из Оттерборна, оставив после себя ужасную канаву, а потом вторая железнодорожная станция, Банхилл-Саут, и еще дома, и еще, еще магазины, еще конкуренция, витрины, пансион, тарифы, омнибусы, трамваи - идущие прямо в сам Лондон, - велосипеды, автомобили, а потом еще автомобили, целый город. Библиотека Карнеги.

“Вряд ли можно было подумать, что это может продолжаться”, - сказал мистер Том Смоллуэйс, выросший среди этих чудес.

Но это продолжалось. Даже с самого начала в лавке зеленщика, которую он открыл в одном из самых маленьких старых уцелевших деревенских домов в конце Хай-стрит, царила атмосфера погруженности в себя, словно он прятался от чего-то, что искало его. Когда они выровняли тротуар на Хай-стрит, они выровняли его так, что в магазин приходилось спускаться на три ступеньки. Том делал все возможное, чтобы продавать только свои превосходные, но ограниченные продукты; но пришел Прогресс, и в его витрине появились французские артишоки и баклажаны, иностранные яблоки — яблоки из штата Нью—Йорк, яблоки из Калифорнии, яблоки из Канады, яблоки из Новой Зеландии, “красивые фрукты, но не то, что я бы назвал английскими яблоками”, - сказал Том, - бананы, незнакомые орехи, виноград, манго.

Автомобили, которые проезжали на север и на юг, становились все более мощными и эффективными, свистели быстрее и пахли хуже; вместо исчезнувших фургонов с лошадьми появились огромные лязгающие тележки с бензином, доставляющие уголь и посылки; моторные омнибусы вытеснили конные омнибусы, даже кентская клубника, отправляющаяся ночью в Лондон, превратилась в механизмы и гремела вместо скрипа, и вкус ее изменился от прогресса и бензина.

А потом юный Берт Смоллуэйс купил мотоцикл ....

§2

Берт, надо пояснить, был прогрессивным Малым.

Ничто так красноречиво не говорит о безжалостном стремлении к прогрессу и экспансии в наше время, как то, что это должно проникнуть в кровь Смоллуэев. Но в молодом Смоллуэйсе было что-то продвинутое и предприимчивое еще до того, как он снял короткие платьица. Он пропал на целый день, когда ему не было пяти, и чуть не утонул в водохранилище нового водопровода, когда ему не исполнилось семи. Настоящий полицейский отобрал у него настоящий пистолет, когда ему было десять. И он научился курить, но не с помощью трубок, оберточной бумаги и трости, как это делал Том, а с помощью пенсовой пачки американских сигарет Boys of England. Его язык шокировал отца еще до того, как ему исполнилось двенадцать, и к этому возрасту, благодаря расхваливанию посылок на вокзале и продаже "Бан Хилл" Weekly Express, он зарабатывал три шиллинга в неделю, а то и больше, и тратил их на чипсы, вырезки из комиксов, неполный отпуск Элли Слоупер, сигареты и все сопутствующее жизни, полной удовольствий и просвещения. Все это без помех сказалось на его литературных занятиях, которые довели его до седьмого уровня в исключительно раннем возрасте. Я упоминаю все это для того, чтобы у вас не возникло никаких сомнений относительно того, какие качества были в Берте.

Он был на шесть лет моложе Тома, и какое-то время его пытались использовать в лавке зеленщика, когда Том в двадцать один год женился на Джессике, которой было тридцать, и она скопила немного денег в услужении. Но использовать это не было сильной стороной Берта. Он ненавидел копать, и когда ему давали корзину с вещами для доставки, непреодолимо просыпался инстинкт кочевника, она становилась его рюкзаком, и ему, казалось, было все равно, насколько она тяжелая и где он ее возьмет, до тех пор, пока он не доставлял ее по назначению. Очарование наполнило мир, и он отправился в погоню за ним, вместе с корзинкой и всем прочим. Поэтому Том сам доставал свои товары и искал нанимателей для Берта, который и не подозревал об этой поэтической жилке в его натуре. И Берт освоил несколько профессий подряд — носильщик у портье, посыльный в аптеке, посыльный у врача, младший помощник газовщика, разносчик конвертов, помощник разносчика молока, водитель "кэдди" для гольфа и, наконец, помощник в магазине велосипедов. Здесь, по-видимому, он обнаружил прогрессивное качество, которого так жаждала его натура. Его нанимателем был молодой человек с пиратской душой по имени Грабб, с измазанным сажей лицом днем и выступлением в мюзик-холле по вечерам, который мечтал о патентованной рычажной цепи; и Берту казалось, что он являет собой идеальный образец джентльмена с характером. Он взял напрокат самые грязные и небезопасные велосипеды на всем юге Англии и провел последующие обсуждения с поразительной живостью. Они с Бертом очень хорошо устроились вместе. Берт жил в доме, стал почти что трюковым гонщиком — он мог проехать несколько миль на велосипеде, который мгновенно развалился бы под ногами у вас или у меня, — умывался после работы и тратил лишние деньги на замечательные галстуки и воротнички, сигареты и курсы стенографии в Институте Банхилл.

Время от времени он подходил к Тому и выглядел и говорил так блестяще, что Том и Джесси, которые оба имели естественную склонность относиться с уважением к кому-либо или к чему-либо, безмерно восхищались им.

“ Этот Берт - энергичный парень, - сказал Том. - Он кое-что знает.

“Будем надеяться, что он не слишком много знает”, - сказала Джессика, у которой было прекрасное чувство ограниченности.

“Это время отмашек”, - сказал Том. “Нет домашних животных, и к тому же английских; они будут у нас в марте, если дела пойдут так, как идут. Я никогда не видел таких времен. Видели его галстук вчера вечером?

“ Ему это не шло, Том. Это был галстук джентльмена. Он был не готов к этому — во всяком случае, не он сам, Это ему не шло”...

Вскоре Берт обзавелся костюмом велосипедиста, кепкой, значком и всем прочим; и видеть, как они с Граббом едут в Брайтон (и обратно) — головы опущены, ручки опущены, позвоночники изогнуты, - было откровением в возможностях Smallways blood.

Время начала!

Старина Смоллуэйз, бывало, сидел у камина, бормоча о величии былых времен, о старом сэре Питере, который ездил в своей карете в Брайтон и обратно за двадцать восемь часов, о белых цилиндрах старого сэра Питера, о леди Боун, нога которой ступала на землю только для прогулок в саду, о великих призовых боях в Кроули. Он говорил о розовом цвете и бриджах из свиной кожи, о лисах в Ринг-Боттоме, где теперь содержались сумасшедшие-нищие из Окружного совета, о ситце и кринолинах леди Боун. Никто не обратил на него внимания. Мир породил совершенно новый тип джентльмена — джентльмена с совершенно неджентльменской энергией, джентльмена в пыльных непромокаемых куртках, автомобильных очках и замечательной кепке, джентльмена, производящего зловоние, проворного барсука высокого класса, который постоянно убегал по большим дорогам от пыли и вони, которые он постоянно производил. А его дама, какой они смогли разглядеть ее в Банхилле, была обветренной богиней, лишенной утонченности, как цыганка, - не столько одетой, сколько упакованной для перелета на большой скорости.

Итак, Берт вырос, преисполненный идеалов скорости и предприимчивости, и стал, насколько он вообще кем-либо стал, кем-то вроде велосипедного инженера типа "давайте-ка взглянем на это" и "сколы эмали". Даже шоссейный велогонщик, рассчитанный на сто двадцать, не удовлетворил его, и какое-то время он напрасно томился на скорости двадцать миль в час по дорогам, которые становились все более пыльными и забитыми механическим транспортом. Но наконец его сбережения накопились, и представился его шанс. Система рассрочки сократила финансовую пропасть, и в одно яркое и запоминающееся воскресное утро он выкатил свою новую собственность из магазина на дорогу, сел в нее с помощью Грабба и скрылся в дымке измученной пробками хай-роуд, чтобы добавить себя в качестве еще одной добровольной общественной опасности к благам юга Англии.

“ Орф в Брайтон! - сказал старик Смоллуэйз, глядя на своего младшего сына из окна гостиной над лавкой зеленщика с чем-то средним между гордостью и осуждением. “Когда я был в этом возрасте, я никогда не был в Лондоне, никогда не был южнее Кроули - никогда не был один нигде, куда не мог бы дойти. И никто не ходил. Если только они не были джентри. Теперь все повсюду орф; все проклятые деревенские симы разлетаются на куски. Удивительно, что они все возвращаются. Орф действительно в Брайтоне! Кто-нибудь хочет купить орехи?

- Ты не можешь говорить, что я в Брайтоне, отец, - сказал Том.

- И не хочу ехать, - резко сказала Джессика. - слоняешься без дела и тратишь свои деньги.

§3

Какое-то время возможности мотоцикла настолько занимали мысли Берта, что он не обращал внимания на новое направление, в котором устремленная душа человека находила упражнение и освежение. Он не заметил, что тип автомобиля, как и тип велосипеда, остепенился и утратил свое авантюрное качество. Действительно, это столь же верно, сколь и примечательно, что Том был первым, кто заметил новое развитие событий. Но садоводство приучило его внимательно смотреть на небо, а близость газового завода в Банхилле и Хрустального дворца, от которых постоянно совершались восхождения, а вскоре и падение балласта на его картофель, заставили его невольно осознать тот факт, что Богиня Перемен обратила свое тревожное внимание на небо. Начинался первый большой бум в аэронавтике.

Грабб и Берт услышали об этом в мюзик-холле, затем кинематограф дошел до их сознания, затем воображение Берта раззадорило шестипенсовое издание классики воздухоплавания, “Облачного клипера” мистера Джорджа Гриффита, и так эта вещь по-настоящему завладела ими.

Сначала самым очевидным аспектом было увеличение количества воздушных шаров. Небо Банхилла начало кишеть воздушными шарами. Особенно в среду и субботу днем, едва ли можно было смотреть в небо в течение четверти часа, чтобы не обнаружить где-нибудь воздушный шар. И вот в один прекрасный день Берт, ехавший на машине в сторону Кройдона, был задержан взбунтовавшимся огромным, похожим на валик монстром с территории Кристал Пэлас, и вынужден был спешиться и понаблюдать за ним. Это было похоже на валик со сломанным носом, а под ним, сравнительно небольшого размера, находился жесткий каркас, на котором находились человек и двигатель с вращающимся винтом спереди и чем-то вроде парусинового руля сзади. Создавалось впечатление, что каркас тащит за собой сопротивляющийся газовый баллон, как юркий маленький терьер, тащащий за собой в общество застенчивого, раздутого газом слона. Объединенный монстр, безусловно, путешествовал и управлял. Он пролетел над головой примерно на высоте тысячи футов (Берт услышал шум двигателя), поплыл на юг, исчез за холмами, снова появился маленьким голубым силуэтом далеко на востоке, двигаясь теперь очень быстро из-за слабого юго-западного ветра, вернулся над башнями Хрустального дворца, покружил над ними, выбрал позицию для снижения и скрылся из виду.

Берт глубоко вздохнул и снова повернулся к своему мотоциклу.

И это было только началом череды странных явлений в небесах — цилиндры, конусы, грушевидные чудовища, даже, наконец, предмет из алюминия, который чудесно блестел и который Грабб, из-за некоторой путаницы представлений о броневых листах, был склонен считать военной машиной.

Затем последовал настоящий полет.

Это, однако, было не то событие, которое было видно с Бан-Хилл; это было нечто, что происходило на частной территории или в других закрытых местах и при благоприятных условиях, и Граббу и Берту Смоллуэйсам об этом стало известно только с помощью журнальных полос в газетах за полпенни или с помощью записей кинематографа. Но об этом говорили дома очень настойчиво, и в те дни, если когда-нибудь кто-нибудь слышал, как человек говорит в общественном месте громким, ободряющим, уверенным тоном: “Это обязательно произойдет”, шансы были десять к одному, что он говорил о полетах. И Берт взял крышку коробки и написал в правильном стиле окошка билета, а Грабб вывел в окошке такую надпись: “Изготовленные и отремонтированные самолеты”. Это очень расстроило Тома — казалось, так легкомысленно относиться к своему магазину; но большинство соседей, и все те, кто увлекался спортом, одобрили его как действительно очень хороший.

Все говорили о полетах, все повторяли снова и снова: “Они обязательно придут”, а потом вы понимаете, что они не пришли. Возникла заминка. Они летали — это было нормально; они летали на машинах тяжелее воздуха. Но они разбивались. Иногда они разбивали двигатель, иногда они разбивали аэронавта, обычно они разбивали и то, и другое. Машины, которые совершали полеты на три-четыре мили и благополучно приземлялись, в следующий раз поднимались в воздух с полной катастрофой. Казалось, что доверять им невозможно. Бриз расстроил их, водовороты у земли расстроили их, мимолетная мысль в голове аэронавта расстроила их. И они расстроили — просто.

“Именно эта "стабильность" их и делает”, - сказал Грабб, повторяя слова своей газеты. “Они бьют и бьют, пока сами не разлетятся на куски”.

Эксперименты прекратились после двух лет ожидания подобного успеха, публика, а затем и газеты устали от дорогих фотографических репродукций, оптимистичных репортажей, бесконечной череды триумфов, катастроф и молчания. Полеты резко упали, даже полеты на воздушном шаре в какой-то степени отошли на второй план, хотя это оставался довольно популярный вид спорта, и продолжали поднимать гравий с пристани газового завода в Банхилле и сбрасывать его на газоны и сады достойных людей. У Тома было с полдюжины обнадеживающих лет — по крайней мере, в том, что касалось полетов. Но это было великое время развития монорельсового транспорта, и его беспокойство отвлекли от высоких небес только самые насущные угрозы и симптомы изменений в нижнем небе.

О монорельсах говорили уже несколько лет. Но настоящая беда началась, когда Бреннан представил Королевскому обществу свой гироскопический монорельсовый вагон. Это была главная сенсация званых вечеров 1907 года; этот знаменитый демонстрационный зал был слишком мал для его выставки. Храбрые солдаты, ведущие сионисты, достойные романисты, благородные дамы запрудили узкий проход и толкали выдающихся людей локтями в ребра, которые мир добровольно не позволил бы сломать, считая себя счастливчиками, если бы они могли видеть “хоть немного перил”. Неразборчиво, но убедительно великий изобретатель изложил свое открытие и отправил свою послушную маленькую модель поездов будущего вверх по уклонам, закругленным изгибам и по провисшей проволоке. Он проехал по единственной направляющей, на единственных колесах, простой и достаточный; он остановился, развернулся и замер, идеально балансируя. Он сохранил свое поразительное равновесие под гром аплодисментов. Наконец зрители разошлись, обсуждая, насколько им понравилось бы пересекать пропасть по проволочному тросу. “Предположим, что гироскоп остановился!” Мало кто из них ожидал хотя бы десятой доли того, что монорельс Brennan сделает для их железнодорожных ценных бумаг и лица мира.

Через несколько лет они поняли это лучше. Вскоре никому и в голову не пришло пересекать пропасть по проволоке, и монорельс вытеснил трамвайные линии, железные дороги и вообще все виды путей для механического передвижения. Там, где земля была дешевой, рельсы шли по земле, там, где она была дорогой, рельсы поднимались на железных штандартах и проходили над головой; его быстрые, удобные вагоны ездили повсюду и делали все, что когда-то делалось по проложенным на земле рельсам.

Когда умер старина Смоллуэйс, Том не мог придумать ничего более поразительного, чтобы сказать о нем, чем: “Когда он был мальчиком, выше ваших дымоходов ничего не было — в небе не было ни провода, ни троса!”

Старина Смоллуэйз сошел в могилу под сложной сетью проводов и тросов, поскольку Банхилл стал не только своего рода второстепенным центром распределения электроэнергии — компания по распределению электроэнергии в Родных графствах установила трансформаторы и электростанцию рядом со старым газовым заводом, — но и узлом пригородной монорельсовой системы. Более того, у каждого торговца в этом месте, да и вообще почти в каждом доме, был свой телефон.

Стандарт монорельсового троса стал поразительным фактом в городском ландшафте, по большей части это прочные железные сооружения, скорее похожие на сужающиеся эстакады и окрашенные в ярко-голубовато-зеленый цвет. Случилось так, что один из них оседлал дом Тома, который выглядел еще более скромным и извиняющимся под своей громадностью; а другой гигант стоял прямо в углу его сада, который все еще не был застроен и не изменился, если не считать пары рекламных щитов, один из которых рекомендовал часы за два шиллинга и шесть пенсов, а другой - средство для восстановления нервов. Они, кстати, были расположены почти горизонтально, чтобы привлекать внимание проходящих наверху пассажиров монорельса, и таким образом превосходно служили крышей над сараем для инструментов и грибным сараем для Тома. Весь день и всю ночь над головой с шумом проезжали быстрые машины из Брайтона и Гастингса — длинные, широкие, удобные на вид машины, ярко освещенные после наступления сумерек. Пролетая по ночам с кратковременными вспышками света и грохочущим звуком пролета, они поддерживали постоянную летнюю молнию и грозу на улице внизу.

Вскоре через Ла—Манш был перекинут мост - ряд огромных железных опор Эйфелевой башни, несущих монорельсовые тросы на высоте ста пятидесяти футов над водой, за исключением середины, где они поднимались выше, чтобы пропускать пароходы Лондон и Антверпен, а также лайнеры Гамбург-Америка.

Затем тяжелые автомобили начали ездить только на паре колес, один за другим, что по какой-то причине ужасно расстроило Тома и сделало его мрачным на несколько дней после того, как первый из них проехал мимо магазина ....

Все эти гироскопические и монорельсовые разработки, естественно, привлекли огромное внимание общественности, а также вызвали огромный ажиотаж удивительные открытия золота у берегов Англси, сделанные подводным разведчиком мисс Патрисией Гидди. Она получила степень по геологии и минералогии в Лондонском университете, и во время работы над золотоносными породами Северного Уэльса, после короткого отпуска, проведенного за агитацию за избирательное право женщин, ее поразила возможность того, что эти рифы снова могут появиться под водой. Она решила проверить это предположение с помощью подводного краулера, изобретенного доктором Альберто Кассини. Благодаря счастливому сочетанию здравого смысла и интуиции, свойственной ее полу, она нашла золото при первом же спуске и вынырнула после трехчасового погружения с примерно двумя центнерами руды, содержащей золото в беспрецедентном количестве - семнадцать унций на тонну. Но всю историю добычи полезных ископаемых на ее подводной лодке, какой бы интересной она ни была, следует рассказать как-нибудь в другой раз; сейчас достаточно просто отметить, что возрождение интереса к полетам произошло во время последовавшего за этим значительного роста цен, доверия и предприимчивости.

§4

Любопытно, как начался последний бум полетов. Это было похоже на дуновение ветерка в тихий день; ничто не начинало его, он пришел. Люди начали говорить о полетах с таким видом, будто ни на минуту не забывали об этой теме. Фотографии полетов и летательных аппаратов вернулись в газеты; статьи и намеки появлялись все чаще и множились в серьезных журналах. Люди спрашивали в монорельсовых поездах: “Когда мы сможем летать?” Новый урожай изобретателей вырос примерно за ночь, как грибы. Аэроклуб объявил о проекте грандиозной выставки полетов на большой территории, которая стала доступной благодаря сносу трущоб в Уайтчепеле.

Надвигающаяся волна вскоре вызвала сочувственный отклик в истеблишменте Банхилла. Грабб снова вывел свою модель летательного аппарата, опробовал ее во дворе за магазином, устроил нечто вроде полета и разбил семнадцать стеклянных панелей и девять цветочных горшков в оранжерее, занимавшей предпоследний двор.

А затем, возникнув из ниоткуда и поддерживаемый неизвестно как, разнесся упорный, тревожный слух о том, что проблема решена, что секрет известен. Берт столкнулся с этим однажды перед самым закрытием, когда освежался в гостинице недалеко от Натфилда, куда его привез мотоцикл. Там курил и медитировал человек в хаки, инженер, который вскоре заинтересовался машиной Берта. Это был прочный аппарат, и в эти быстро меняющиеся времена он приобрел своего рода документальную ценность; сейчас ему было почти восемь лет. Обсудив его пункты, солдат перешел к новой теме: “Насколько я могу судить, моим следующим будет самолет. С меня хватит дорог и извилин”.

- Они торк, - сказал Берт.

“Они говорят — и они делают”, - сказал солдат.

— Эта штука приближается...

- Это все продолжается, - сказал Берт. - Я поверю, когда увижу это.

“Это ненадолго”, - сказал солдат.

Разговор, казалось, перерастал в дружеский спор о противоречиях.

- Говорю вам, они are, ” настаивал солдат. “Я и сам это вижу”.

- Мы все это видели, - сказал Берт.

“Я не имею в виду взмах крыльев и столкновение; я имею в виду настоящий, безопасный, устойчивый, контролируемый полет против ветра, хороший и правильный”.

“Ты этого не видел!”

- Я есть! Олдершот. Они пытаются сохранить это в секрете. Они все поняли правильно. Можете не сомневаться — на этот раз наше военное министерство не будет застигнуто врасплох ”.

Недоверчивость Берта была поколеблена. Он задавал вопросы — и солдат расширялся.

“ Говорю вам, они огородили почти квадратную милю — что-то вроде долины. Заборы из колючей проволоки высотой в десять футов, а внутри они что-то делают. Парни в лагере — время от времени мы выглядываем. Это касается не только нас. Есть еще японцы; держу пари, они тоже это поняли — и немцы! И я еще никогда не знал ничего подобного, с чем бы французы не справились — в своей манере! Они создали броненосцы, они создали подводные лодки, они создали судоходство, и вы можете поспорить, что они недалеко уйдут в этом”.

Солдат стоял, широко расставив ноги, и задумчиво набивал трубку. Берт сидел на низкой стене, к которой был прислонен его мотоцикл.

“Забавная штука будет драка”, - сказал он.

“Сейчас начнется полет”, - сказал солдат. “Когда он не пришел, когда занавес не идти, то я вам скажу, вы обнаружите, что каждый на сцене—занят.... К тому же такие драки!… Я полагаю, вы не читаете газет о подобных вещах?

- Я их немного почитал, - сказал Берт.

— Ну, вы обратили внимание на то, что можно было бы назвать замечательным случаем исчезновения изобретателя - изобретателя, который появляется в свете рекламы, проводит несколько успешных экспериментов и исчезает?

- Не могу сказать, что у меня есть, - сказал Берт.

“Ну, во всяком случае, у меня есть. Приходит любой, кто делает что-нибудь поразительное в этой области, и, держу пари, он исчезает. Просто тихо исчезает из виду. Через некоторое время о них вообще больше ничего не слышно. Видишь? Они исчезают. Пропали —адреса нет. Сначала— о! теперь это старая история — в Америке были братья Райт. Они скользили — они скользили мили и мили. Наконец они ускользнули со сцены. Да ведь, должно быть, в тысяча девятьсот четвертом или пятом году они исчезли! Потом были те люди в Ирландии — нет, я забыл их имена. Все говорили, что умеют летать. Они полетели. Насколько я слышал, они не мертвы, но и нельзя сказать, что они живые. Ты не видишь ни единого их перышка. Потом тот парень, который облетел Париж и упал в Сену. Де Були, кажется? Я забыл. Это был грандиозный полет, несмотря на аварию; но куда он делся? Авария не причинила ему вреда. А? ”E ушел в укрытие".

Солдат приготовился раскурить трубку.

- Похоже, они попали в руки тайного общества, - сказал Берт.

“Тайное общество! Нет!”

Солдат зажег спичку и затянулся. “ Тайное общество, ” повторил он, держа трубку в зубах и зажигая спичку в ответ на свои слова. “ Военное ведомство, вот это больше похоже на правду. ” Он отбросил спичку в сторону и подошел к своей машине. “Говорю вам, сэр, - сказал он, - в Европе, или Азии, или Америке, или Африке нет ни одной крупной державы, у которой в настоящее время не припрятано по крайней мере одно или два летательных аппарата. Ни одного. Настоящие, работоспособные, летающие машины. И шпионаж! Шпионаж и маневрирование, чтобы выяснить, что есть у других. Говорю вам, сэр, иностранец или, если уж на то пошло, некредитованный местный житель в наши дни не может приблизиться к Лидду ближе чем на четыре мили, не говоря уже о нашем маленьком цирке в Олдершоте и экспериментальном лагере в Голуэе. Нет!”

“ Что ж, ” сказал Берт, “ я все равно хотел бы увидеть кого-нибудь из них. Шутка, помогающая поверить. Я поверю, когда увижу, это я тебе обещаю”.

“Вы увидите их достаточно быстро”, - сказал солдат и вывел свою машину на дорогу.

Он оставил Берта на стене, серьезного и задумчивого, в сдвинутой на затылок кепке и с сигаретой, тлеющей в уголке рта.

“ Если то, что он говорит, правда, ” сказал Берт, - то мы с Граббом зря тратим наше благословенное старое время. Кроме того, что придется нести расходы из-за этой оранжереи.

§5

Именно в то время, когда этот таинственный разговор с солдатом все еще будоражил воображение Берта Смоллуэйса, произошел самый поразительный инцидент во всей этой драматической главе истории человечества - появлении полетов. Люди достаточно бойко говорят об эпохальных событиях; это было эпохальное событие. Это был неожиданный и полностью успешный полет мистера Альфреда Баттериджа из "Кристал Пэлас" в Глазго и обратно на маленькой, деловитого вида машине тяжелее воздуха - полностью управляемой машине, которая могла летать не хуже голубя.

Казалось, что это был не столько новый шаг вперед в этом вопросе, сколько гигантский шаг, скачок. Мистер Баттеридж оставался в воздухе в общей сложности около девяти часов, и все это время он летал с легкостью и уверенностью птицы. Однако его машина не была похожа ни на птицу, ни на бабочку, и не имела такого широкого расширения в стороны, как у обычного самолета. Воздействие на наблюдателя было скорее чем-то вроде воздействия пчелы или осы. Части аппарата вращались очень быстро и создавали туманный эффект прозрачных крыльев; но части, в том числе два необычно изогнутых “корпуса крыльев” — если можно позаимствовать фигуру у летающих жуков - оставались жестко развернутыми. В середине находилось длинное округлое тело, похожее на тело мотылька, и на нем можно было видеть мистера Баттериджа, сидящего верхом, подобно тому, как человек верхом на лошади. Сходство с осой усиливалось тем фактом, что аппарат летел с глубоким гулким жужжанием, в точности похожим на звук, издаваемый осой на оконном стекле.

Мистер Баттеридж застал мир врасплох. Он был одним из тех джентльменов из ниоткуда, которых Судьбе все еще удается создавать на благо человечества. По разным данным, он приехал из Австралии, Америки и Юга Франции. Его также совершенно неправильно описывали как сына человека, который сколотил приличное состояние на производстве золотых наконечников и перьевых ручек Butteridge. Но это был совершенно другой род Butteridges. В течение нескольких лет, несмотря на громкий голос, внушительную внешность, агрессивную развязность и непримиримые манеры, он был незаметным членом большинства существующих авиационных ассоциаций. Затем в один прекрасный день он написал во все лондонские газеты, чтобы сообщить, что принял меры к запуску из Хрустального дворца машины, которая удовлетворительно продемонстрирует, что непреодолимые трудности на пути полета наконец решены. Мало кто из газет напечатал его письмо, еще меньше было людей, которые поверили в его заявление. Никто не пришел в восторг, даже когда драка на ступеньках ведущего отеля на Пиккадилли, в ходе которой он пытался выпороть известного немецкого музыканта по какому-то личному поводу, отложила его обещанное восхождение. О ссоре сообщалось неадекватно, и его имя писалось по-разному: Беттеридж и Бетридж. Действительно, до своего бегства он не существовал и не мог существовать в общественном сознании. Несмотря на весь его шум, за ним наблюдало едва ли тридцать человек, когда однажды летним утром около шести часов двери большого сарая, в котором он собирал свой аппарат, открылись — это было рядом с большой моделью мегатерия на территории Хрустального дворца, - и его гигантское насекомое с жужжанием вылетело в небрежный и недоверчивый мир.

Но прежде чем он совершил свой второй обход башен Хрустального дворца, Слава затрубила в свою трубу, она глубоко вздохнула, когда испуганные бродяги, спящие на скамейках Трафальгарской площади, были разбужены его гудением и, проснувшись, обнаружили, что он кружит вокруг колонны Нельсона, и к тому времени, когда он добрался до Бирмингема, который пересек около половины одиннадцатого, ее оглушительный звук эхом разносился по всей стране. То, чего так ждали, было сделано.

Человек летел надежно и хорошо.

Шотландия с нетерпением ждала его прихода. В Глазго он добрался к часу дня, и рассказывают, что едва ли какая-нибудь верфь или фабрика в этом оживленном промышленномулье возобновляла работу раньше половины третьего. Общественное сознание было просто достаточно просвещено в вопросе о невозможности летать, чтобы оценить мистера Баттериджа по достоинству. Он сделал круг над зданиями университета и снизился на расстоянии слышимости от толпы в Вест-Энд-парке и на склоне Гилморхилла. Эта штуковина довольно устойчиво летела со скоростью около трех миль в час по широкому кругу, издавая глубокий гул, который полностью заглушил бы его полный, сочный голос, если бы он не снабдил себя мегафоном. Разговаривая, он с непревзойденной легкостью избегал церквей, зданий и монорельсовых кабелей.

“Меня зовут Баттеридж”, - крикнул он. “Б-У-Т-Т-Е-Р-И-ДГ-Е—Понял? Моя мать была шотландкой.

И, убедившись, что его поняли, он поднялся в воздух под радостные возгласы и патриотические возгласы, а затем очень быстро и легко взмыл в юго-восточную часть неба, поднимаясь и опускаясь длинными легкими волнообразными движениями, необычайно похожими на движения осы.

Его возвращение в Лондон — по пути он посетил Манчестер, Ливерпуль и Оксфорд и побывал в них, называя каждое место своим именем, — вызвало ни с чем не сравнимое волнение. Все до единого смотрели в небо. В тот день на улицах было сбито больше людей, чем за предыдущие три месяца, а пароход совета графства "Исаак Уолтон" столкнулся с пирсом Вестминстерского моста и чудом избежал катастрофы, выбежав на берег — был отлив — по грязи на южной стороне. Он вернулся на территорию Кристал Пэлас, этой классической отправной точки для авиационных приключений, на закате, благополучно вернулся в свой сарай и немедленно запер двери перед фотографами и журналистами, которые ждали его возвращения.

“ Послушайте, ребята, ” сказал он, когда это сделал его помощник, “ я смертельно устал и у меня болит от седла. Я не могу сказать вам ни слова. Я слишком завязал. Меня зовут Баттеридж. Б-У-Т-Т-Е-Р-И-Д-Г-Е. Пойми это правильно. Я англичанин имперского происхождения. Я поговорю со всеми вами завтра.

Сохранились смутные снимки, запечатлевшие этот инцидент. Его ассистент борется с морем агрессивных молодых людей с записными книжками или фотоаппаратами в руках, в шляпах-котелках и ярких галстуках. Сам он возвышается в дверном проеме, крупная фигура с ртом — красноречивой впадиной под огромными черными усами, — искаженным его криком этим безжалостным агентам рекламы. Он возвышается там, самый известный человек в стране.

Почти символически он держит мегафон в левой руке и жестикулирует им.

§6

Том и Берт Смоллуэйсы оба видели это возвращение. Они наблюдали за происходящим с вершины Банхилла, откуда так часто наблюдали за пиротехникой "Кристал Пэлас". Берт был взволнован, Том сохранял спокойствие и неуклюжесть, но ни один из них не понимал, как плоды этого начала повлияют на их собственную жизнь. “ Может, старина Грабб теперь немного присмотрит за мастерской, - сказал он, - и бросит свою благословенную модель в огонь. Не то чтобы это могло нас спасти, если мы не справимся со счетом Стейнхарта ”.

Берт достаточно разбирался в вещах и проблемах воздухоплавания, чтобы понимать, что эта гигантская имитация пчелы, используя его собственную идиому, “вызовет переполох в газетах”. На следующий день стало ясно, что припадки были именно такими, как он сказал: страницы их журналов были черными от поспешных фотографий, их проза была судорожной, они пенились от заголовков. На следующий день они были еще хуже. К концу недели их не столько опубликовали, сколько с криками вынесли на улицу.

Главным фактом в поднявшейся шумихе была исключительная личность мистера Баттериджа и необычные условия, которые он потребовал за секрет своей машины.

Потому что это был секрет, и он держал его в секрете самым тщательным образом. Он сам собрал свой аппарат в безопасном уединении больших складов Хрустального дворца, с помощью невнимательных рабочих, и на следующий день после своего полета он в одиночку разобрал его на части, упаковал определенные части, а затем заручился невежественной помощью в упаковке и рассредоточении остального. Запечатанные упаковочные ящики отправлялись на север, восток и запад в различные подразделения pantechnicons, и двигатели были упакованы с особой тщательностью. Стало очевидно, что эти меры предосторожности не были нецелесообразными, учитывая яростный спрос на какие-либо фотографии или оттиски его машины. Но мистер Баттеридж, однажды продемонстрировав свой секрет, намеревался уберечь его от дальнейшего риска утечки. Теперь он поставил перед британской общественностью вопрос, хотят ли они знать его секрет или нет; он был, как он постоянно повторял, "Имперским англичанином”, и его первым и последним желанием было сделать свое изобретение привилегией и монополией Империи. Только...

Вот тут-то и начались трудности.

Стало очевидно, что мистер Баттеридж был человеком, необычайно свободным от всякой ложной скромности — на самом деле, от любой скромности любого рода, — необычайно желающим встречаться с интервьюерами, отвечать на вопросы по любой теме, кроме аэронавтики, высказывать свое мнение, критические замечания и автобиографию, представлять свои портреты и фотографии и в целом распространять свою личность по всему земному небу. Опубликованные портреты подчеркивали, в первую очередь, огромные черные усы, и, во вторую очередь, свирепость, скрывающуюся за усами. Общее впечатление у публики было такое, что Баттеридж был маленьким человеком. Считалось, что ни у кого из крупных людей не могло быть такого злобно-агрессивного выражения лица, хотя на самом деле Баттеридж был ростом шесть футов два дюйма и весом, полностью соответствующим этому. Более того, у него была любовная интрижка большого и необычного масштаба при необычных обстоятельствах, и все еще в основном благопристойная британская общественность с неохотой и тревогой узнала, что сочувственное отношение к этому делу было неотделимо от эксклюзивного приобретения Британской империей бесценного секрета устойчивости в воздухе. Точные подробности этого сходства так и не были выяснены, но, по-видимому, леди в припадке высокомерия по неосторожности прошла церемонию бракосочетания с, цитируя неопубликованные рассуждения мистера Баттериджа, “беложопым скунсом”, и это зоологическое отклонение каким-то законным и досадным образом омрачило ее социальное счастье. Он хотел поговорить о бизнесе, показать великолепие ее натуры в свете его сложностей. Это было действительно крайне неловко для прессы, которая всегда отличалась склонностью к скрытности, которая хотела чего-то действительно личного в современной моде. Но не слишком личного. Я говорю, что было неловко неумолимо сталкиваться с великим сердцем мистера Баттериджа, видеть, как оно вскрывается в результате безжалостной самоистязания, а его пульсирующие отделы украшены выразительными надписями-флагами.

Они столкнулись лицом к лицу, и от этого никуда не деться. Он заставлял эти ужасающие внутренности биться и пульсировать перед съежившимися журналистами — ни один дядя с большими часами и маленьким ребенком никогда не твердил об этом так безжалостно; какие бы отговорки они ни предпринимали, он отбрасывал их в сторону. Он сказал, что “упивался своей любовью”, и заставил их записать это.

“Это, конечно, личное дело каждого, мистер Баттеридж”, - возразили бы они.

“Несправедливость, извините, носит публичный характер. Меня не волнует, выступаю ли я против институтов или отдельных людей. Меня не волнует, выступаю ли я против всеобщего Всего. Я защищаю дело женщины, женщины, которую я люблю, извините, благородной женщины, которую неправильно поняли. Я намерен оправдать ее, извините, на все четыре стороны света!

“Я люблю Англию, — обычно говорил он, - люблю Англию, но пуританство, извините, я ненавижу. Оно наполняет меня отвращением. Это поднимает мне настроение. Возьмем мой собственный случай ”.

Он безжалостно настаивал на своем сердце, увидев корректуры интервью. Если они не отдали должное его эротическим воплям и жестикуляции, он вписал крупными чернильными каракулями все и даже больше, чем они опустили.

Это было странно неловко для британской журналистики. Никогда не было более очевидного или неинтересного дела; никогда мир не слышал историю о беспорядочной привязанности с меньшим аппетитом или сочувствием. С другой стороны, изобретение мистера Баттериджа было чрезвычайно любопытным. Но когда мистеру Баттериджу удавалось на мгновение отвлечься от дела леди, которое он отстаивал, тогда он говорил главным образом, и обычно со слезами нежности в голосе, о своей матери и своем детстве — о своей матери, которая стала настоящей энциклопедией материнских добродетелей, будучи “в основном шотландкой”. Она была не совсем опрятна, но почти опрятна. “Я всем во мне обязан своей матери”, — утверждал он, - “всем. Эх!” и — “спросите любого мужчину, который что-нибудь сделал. Вы услышите ту же историю. Всем, что у нас есть, мы обязаны женщинам. Они - биологический вид, извините. Мужчина - всего лишь мечта. Он приходит и уходит. Душа женщины ведет нас ввысь и дальше!”

Он всегда так себя вел.

Чего конкретно он хотел от правительства за свой секрет, так и не появилось, равно как и того, чего, помимо денежной выплаты, можно было ожидать от современного государства в подобном деле. Общий эффект на здравомыслящих наблюдателей, действительно, заключался не в том, что он угощал от чего-либо, а в том, что он использовал беспрецедентную возможность поорать и покрасоваться перед внимательным миром. Слухи о его настоящей личности распространились за границей. Говорили, что он был хозяином сомнительного отеля в Кейптауне, давал там приют, был свидетелем экспериментов и, наконец, украл бумаги и чертежи чрезвычайно застенчивого и лишенного друзей молодого изобретателя по имени Паллисер, который приехал в Южную Африку из Англии на поздней стадии чахотки и там умер. Во всяком случае, так утверждала более откровенная американская пресса. Но доказательства или опровержения этого так и не стали достоянием общественности.

Мистер Баттеридж также страстно участвовал в запутанных спорах за обладание большим количеством ценных денежных призов. Некоторые из них были предложены еще в 1906 году для успешного механического полета. Ко времени успеха мистера Баттериджа действительно очень значительное число газет, соблазненных безнаказанностью пионеров в этом направлении, обязались выплатить, в некоторых случаях, совершенно ошеломляющие суммы тому, кто первым пролетит из Манчестера в Глазго, из Лондона в Манчестер, сто миль, двести миль по Англии и тому подобное. Большинство из них немного подстраховались двусмысленными условиями и теперь оказывали сопротивление; один или двое сразу же заплатили и яростно привлекли внимание к этому факту; и мистер Баттеридж вступил в судебную тяжбу с более непокорными, в то же время поддерживая энергичную агитацию и агитационную кампанию, чтобы побудить правительство приобрести его изобретение.

Однако один факт, стоявший за нелепым любовным увлечением Баттериджа, его политикой и личностью, всеми его криками и хвастовством, оставался неизменным на протяжении всего развития этого дела, и это заключалось в том, что, насколько было известно массе людей, он единолично владел секретом практически осуществимого самолета, в котором, несмотря на все, что можно было утверждать об обратном, находился ключ к будущей мировой империи. И вскоре, к великому ужасу бесчисленного множества людей, включая, среди прочих, мистера Берта Смоллуэйса, стало очевидно, что какие бы переговоры о приобретении британским правительством этого драгоценного секрета ни велись, они были под угрозой срыва. Лондонская ежедневная газета "Реквием" первой выразила всеобщую тревогу и опубликовала интервью под потрясающей подписью: “Мистер Баттеридж высказывает то, что у него на уме.

В нем изобретатель — если он был изобретателем — изливал свое сердце.

“Я прибыл с края земли, - сказал он, что, казалось, скорее подтверждало историю Кейптауна, - и принес своей Родине секрет, который даст ей мировую империю. И что я получаю? Он сделал паузу. “Пожилые мандарины обнюхивают меня!… А с женщиной, которую я люблю, обращаются как с прокаженной!”

“Я англичанин имперской крови, ” продолжал он в великолепном порыве гнева, впоследствии вписанном в интервью его собственной рукой. “ Но есть пределы человеческому сердцу! Есть более молодые нации — живые нации! Нации, которые не храпят и не булькают беспомощно в пароксизмах изобилия на ложах формальности и бюрократизма! Есть нации, которые не откажутся от империи земли ради того, чтобы пренебречь незнакомым мужчиной и оскорбить благородную женщину, чьи ботинки они не могут расстегнуть. Есть нации, не ослепленные Наукой, не отданные по рукам и ногам изнеженным снобократиям и дегенеративным декадентам. Короче говоря, попомните мои слова —есть и другие нации!”...

Именно эта речь произвела особое впечатление на Берта Смоллуэйса. “Если эти немцы или эти американцы доберутся до этого, ” внушительно сказал он своему брату, “ Британской империи конец. Это U-P. Британский флаг, так сказать, не будет стоить бумаги, на которой он написан, Том.

“ Полагаю, вы не смогли бы помочь нам сегодня утром, ” сказала Джессика после его впечатляющей паузы. “ Похоже, в Банхилле все сразу захотели ранней картошки. Том не сможет унести и половины из них.

“Мы живем на вулкане”, - сказал Берт, игнорируя это предположение. “В любой момент может начаться война — такая война!”

Он многозначительно покачал головой.

“ Тебе лучше сначала заняться этим, Том, ” сказала Джессика. Она резко повернулась к Берту. “ Ты можешь уделить нам утро? - спросила она.

“ Думаю, что смогу, ” сказал Берт. “ В магазине по утрам очень тихо. Хотя вся эта опасность для Империи меня чем-то ужасно беспокоит.

- Работа отвлечет тебя от мыслей, - сказала Джессика.

И вскоре он тоже отправился в мир перемен и чудес, согнувшись под грузом картошки и патриотической неуверенности, которая в конце концов переросла в совершенно определенное раздражение весом и безвкусицей картошки и очень четкое представление обо всей отвратительности Джессики.

OceanofPDF.com

Глава II

__________

КАК БЕРТ СМОЛЛУЭЙЗ ПОПАЛ В ТРУДНУЮ СИТУАЦИЮ

Мнене приходило в голову ни Тому, ни Берту Смоллуэйзу, что это замечательное воздушное выступление мистера Баттериджа каким-то особенным образом повлияет на их жизни, что оно каким-то образом выделит их из миллионов окружающих; и когда они стали свидетелями этого с вершины Банхилла и увидели, как летающий механизм с его вращающимися плоскостями, казавшимися золотой дымкой на закате, с жужжанием опускается обратно в гавань своего сарая, они повернулись обратно к затонувшей зеленщице под огромным железным штандартом монорельсовой дороги Лондон-Брайтон, и их умы погрузились в воспоминания о том, как мистер Баттеридж летал по воздуху. вернулись к дискуссии, которая велась до того, как триумф мистера Баттериджа показался из лондонской дымки.

Это была трудная и безуспешная дискуссия. Им пришлось продолжать это на криках из-за стонов и рева гироскопических автомобилей, которые проезжали по Хай-стрит, и по своей природе это было спорное и частное мероприятие. Бизнес Грабба переживал трудности, и Грабб в порыве финансового красноречия передал половину доли в нем Берту, чьи отношения с работодателем в течение некоторого времени были ненормированными, бледными и неформальными.

Берт пытался внушить Тому идею о том, что реконструированный Grubb & Smallways предлагает беспрецедентные возможности разумному мелкому инвестору. До Берта доходило, как будто это был совершенно новый факт, что Том на редкость невосприимчив к идеям. В конце концов он отложил финансовые вопросы в сторону и, сделав это дело исключительно вопросом братской привязанности, сумел занять соверен под залог своего честного слова.

Фирме Grubb & Smallways, ранее Grubb, действительно в последний год или около того на редкость не везло. В течение многих лет бизнес боролся с привкусом романтической незащищенности в маленьком, развратного вида магазинчике на Хай-стрит, украшенном ярко раскрашенной рекламой велосипедов, витриной с колокольчиками, зажимами для брюк, канистрами из-под масла, зажимами для насосов, рамами, бумажниками и другими аксессуарами, а также объявлениями “Велосипеды напрокат”, “Ремонт”, "Бесплатная инфляция”, “Бензин" и тому подобными аттракционами. Они были агентами по продаже нескольких малоизвестных марок велосипедов — два образца составляли ассортимент, — и время от времени осуществляли продажу; они также устраняли проколы и делали все возможное — хотя удача не всегда была на их стороне — с любым другим ремонтом, который им предлагали. Они выпускали линейку дешевых граммофонов и немного поработали с музыкальными шкатулками.

Однако основным направлением их бизнеса была аренда велосипедов. Это было необычное занятие, не подчинявшееся никаким известным коммерческим или экономическим принципам — на самом деле, никаким принципам. Имелся запас дамских и джентльменских велосипедов, состояние которых не поддавалось описанию, и они, арендный запас, сдавались в аренду бездеятельным и безрассудным людям, неопытным в мирских делах, по номинальной цене один шиллинг за первый час и шесть пенсов за час после. Но на самом деле фиксированных цен не существовало, и настойчивые парни могли приобрести велосипеды и "острые ощущения опасности" на час всего за три пенса, при условии, что им удастся убедить Грабба, что это все, что у них есть. Затем Грабб в общих чертах отрегулировал седло и рукоятку, потребовал задаток, за исключением случаев со знакомыми мальчиками, смазал машину, и искатель приключений начал свою карьеру. Обычно он или она возвращались, но иногда, когда авария становилась серьезной, Берту или Граббу приходилось выходить и забирать машину домой. Плата за прокат всегда взималась до часа возвращения в магазин и вычиталась из депозита. Редко случалось, чтобы велосипед выходил из их рук в состоянии педантичной эффективности. Романтические возможности несчастного случая таились в изношенной резьбе винта, регулировавшего седло, в ненадежных педалях, в ослабленной цепи, в ручках, прежде всего в тормозах и шинах. Стук, лязг и странный ритмичный скрип раздались, когда бесстрашный наниматель выехал за город. Тогда, возможно, заклинивал звонок или отказывал тормоз на холме; или ослабевала стойка сиденья, и седло опускалось на три-четыре дюйма с неприятным ударом; или ослабленная и дребезжащая цепь перебирала зубья цепного колеса, когда машина ехала под уклон, и таким образом приводила механизм к резкой и катастрофической остановке, не останавливая при этом поступательного движения водителя; или шина стучала или тихо вздыхала и прекращала борьбу за эффективность.

Когда наниматель возвращался, разгоряченный пешеход, Грабб игнорировал все устные жалобы и серьезно осматривал машину.

“Это нечестное использование рекламы”, - обычно начинал он.

Он стал мягким воплощением духа разума. “Вы не можете ожидать, что велосипед возьмет вас на руки и понесет”, - любил повторять он. “Ты должен проявить интеллект. В конце концов, это механизм”.

Иногда процесс устранения вытекающих из этого претензий граничил с насилием. Это всегда было очень риторичным и часто утомительным делом, но в наши прогрессивные времена, чтобы заработать на жизнь, нужно шуметь. Часто это была тяжелая работа, но, тем не менее, такой наем был довольно стабильным источником прибыли, пока однажды все стекла в окне и двери не были разбиты, а выставленные на продажу товары в витрине сильно повреждены и приведены в беспорядок двумя чересчур критичными нанимателями, не понимающими неуместности риторики. Это были рослые, грубые кочегары из Грейвсенда. Один был раздосадован, потому что у него оторвалась левая педаль, а другой - потому что у него спустила шина, мелкие и действительно незначительные аварии по стандартам Bun Hill, произошедшие исключительно из-за неучтивого обращения с доверенными им деликатными машинами — и они не смогли ясно увидеть, насколько они неправы, используя такой метод аргументации. Это плохой способ убедить человека, что он предоставил вам неисправную машину, чтобы вы могли разбрасывать ножной насос по его мастерской и выносить его запас гонгов на улицу, чтобы вернуть их через оконные стекла. Это не принесло никакой реальной убежденности ни Граббу, ни Берту; это только раздражало и досадовало на них. Одна ссора порождает много, и эта неприятность привела к ожесточенному спору между Граббом и домовладельцем о моральных аспектах и юридической ответственности за последующее повторное остекление. В конце концов Граббу и Смоллуэйсу пришлось прибегнуть к стратегическому ночному перемещению на другую позицию.

Это была позиция, которую они давно обдумывали. Это был маленький, похожий на сарай магазинчик с витриной из зеркального стекла и одной комнатой позади, как раз на крутом повороте дороги у подножия Банхилла; и здесь они храбро продвигались вперед, несмотря на постоянное раздражение со стороны своего бывшего хозяина, надеясь на определенные случайности, которые, казалось, сулила необычная обстановка магазина. Здесь они тоже были обречены на разочарование.

Главная дорога из Лондона в Брайтон, проходившая через Банхилл, была подобна Британской империи или Британской конституции — вещи, которая приобрела свое нынешнее значение. В отличие от любых других дорог в Европе, британские шоссе никогда не подвергались каким-либо организованным попыткам выровнять их, и этому, без сомнения, следует приписать их особую живописность. Олд-Банхилл-Хай-стрит в конце спускается футов на восемьдесят-сто под углом один к пяти, поворачивает под прямым углом налево, проходит по кривой около тридцати ярдов до кирпичного моста через пересохшую канаву, которая когда-то была Оттерборном, а затем снова резко сворачивает направо, огибая густую рощицу деревьев, и выходит на простую, прямолинейную, мирную шоссе. До того, как был построен магазин, который заняли Берт и Грабб, в этом месте произошли одна или две аварии с участием лошадей, фургонов и велосипедов, и, честно говоря, их привлекла вероятность появления других людей.

Сначала им открылись его возможности с юмористическим привкусом.

- Вот одно из мест, где парень мог бы зарабатывать на жизнь разведением кур, - сказал Грабб.

- Ты не сможешь зарабатывать на жизнь, держа кур, - сказал Берт.

“ Ты бы оставил курицу себе и приготовил ее на скорую руку, ” сказал Грабб. - Мотористы заплатили бы за это.

Когда они действительно пришли занять место, они вспомнили этот разговор. О курах, однако, не могло быть и речи; для выгула не было места, разве что в магазине. Это было бы явно неуместно там. Магазин был намного современнее, чем их прежний, и имел фасад из зеркального стекла. - Рано или поздно, - сказал Берт, - мы проедем через это место на автомобиле.

“ Все в порядке, ” сказал Грабб. “ Компенсация. Я не возражаю, когда появится этот автомобиль. Я не возражаю, даже если это вызовет у меня шок для системы ”.

- А пока, - сказал Берт с величайшим лукавством, -я собираюсь купить себе собаку.

Он так и сделал. Он купил три штуки подряд. Он удивил людей в Собачьем приюте в Баттерси, потребовав завести глухого ретривера и отвергнув каждого кандидата, который навострил уши. “Я хочу хорошую, глухую, медлительную собаку”, - сказал он. “Собаку, которая ни на что не претендует”.

Они проявили неподобающее любопытство; они заявили о большой нехватке глухих собак.

“Видите ли, - сказали они, - собаки не глухие”.

“ Моя, должно быть, глухая, - сказал Берт. - У меня были собаки, которые не были глухими. Все, что я хочу. Видите ли, дело вот в чем — я продаю граммофоны. Естественно, мне приходится заставлять их говорить и немного постукивать зубами, чтобы показать им, что такое орф. Ну, собаке, которая не глухая, это не нравится — она приходит в возбуждение, обнюхивает окрестности, лает, рычит. Это расстраивает клиента. Видите? Затем собаке, у которой есть слух, что-то чудится. Превращает проходящих мимо бродяг в грабителей. Хочет сразиться с каждым мотором, который издает свист. Все это очень хорошо, если вы хотите оживления, но у нас и так достаточно оживленно. Я не хочу такую собаку. Я хочу тихую собаку”.

В итоге он получил три удара подряд, но ни один из них не получился удачным. Первый заблудился в бесконечности, не обращая внимания на призывы; второй был убит ночью фургоном с фруктами, который скрылся прежде, чем Грабб успел спуститься; третий запутался в переднем колесе проезжавшего мимо велосипедиста, который проехал сквозь зеркальное стекло и оказался безработным актером и неплатежеспособным банкротом. Он потребовал компенсацию за какой-то воображаемый вред, ничего не хотел слышать о ценной собаке, которую он убил, или об окне, которое он разбил, вынудил Грабба чисто физическим упрямством поправить его погнутое переднее колесо и донимал испытывающую трудности фирму серией адвокатских писем в бесчеловечных выражениях. Грабб отвечал им — язвительно и ставил себя, по мнению Берта, в неловкое положение.

Дела становились все более и более раздражающими и напряженными под этим давлением. Окно было заколочено, и неприятная ссора из-за задержки с его ремонтом с новым домовладельцем, мясником из Банхилла — причем громким, ревущим, неразумным человеком — напомнила им об их нерешенных проблемах со старым. Дела были на таком уровне, когда Берт задумался о создании своего рода долгового капитала в бизнесе в интересах Тома. Но, как я уже говорил, в составе Тома не было предприимчивости. Его идеей инвестирования был запас; он подкупил своего брата, чтобы тот не оставлял предложение открытым.

А затем невезение сделало свой последний выпад в их разваливающийся бизнес и повергло его на землю.

§2

Бедное сердце никогда не радуется, и казалось, что Троица наступила как приятный перерыв в деловых осложнениях Grubb & Smallways. Воодушевленные практическими результатами переговоров Берта с его братом и тем фактом, что с субботы по понедельник половина персонала отсутствовала, они решили не обращать внимания на остатки найма в воскресенье и посвятить этот день столь необходимому расслаблению и освежению — чтобы, по сути, безгранично хорошо провести время, выпить пива в белое воскресенье и вернуться воодушевленными, чтобы справиться со своими трудностями и ремонтом в праздничные дни в понедельник. Измученные и подавленные люди никогда не совершали ничего хорошего. Случилось так, что они познакомились с двумя молодыми леди, работающими в Клэпхеме, мисс Флосси Брайт и мисс Эдной Банторн, и поэтому было решено отправиться веселой маленькой компанией велосипедистов из четырех человек в сердце Кента, устроить пикник и провести день и вечер среди деревьев и папоротника-папоротника между Эшфордом и Мейдстоуном.

Мисс Брайт умела ездить на велосипеде, и для нее была найдена машина, но не среди сдаваемых напрокат, а специально, в образце, выставленном на продажу. Мисс Банторн, которая особенно понравилась Берту, не умела ездить верхом, и поэтому он с некоторым трудом нанял прицеп для перевозки корзин у крупного предприятия "Рэйз" на Клэпхэм-роуд.

Видеть, как наши молодые люди, ярко одетые, с зажженными сигаретами, катят на место встречи, как Грабб умелой рукой управляет женской машинкой рядом с собой, а Берт тойфтойф уверенно двигается, - значит понимать, насколько мужество может восторжествовать даже над несостоятельностью. Их хозяин, мясник, сказал “Гурр”, когда они проходили мимо, и громким, свирепым тоном крикнул: “Вперед!” им в удаляющиеся спины.

Как же им было не все равно!

Погода стояла прекрасная, и хотя еще до девяти часов они были в пути на юг, на дорогах уже собралось великое множество отдыхающих. Было много молодых мужчин и женщин на велосипедах и мотороллерах, а также большинство гироскопических автомобилей, работающих по велосипедному принципу на двух колесах, вперемешку со старомодным четырехколесным транспортом. Во время банковских праздников всегда появляются старые припрятанные автомобили и странные люди; можно было увидеть трехколесные автомобили, электрические кареты и старые обветшалые гоночные моторы с огромными пневматическими шинами. Однажды наши отдыхающие увидели лошадь с повозкой, а однажды юношу верхом на вороном коне среди ругани прохожих. И в воздухе было несколько управляемых газовых воздушных кораблей, не говоря уже о воздушных шарах. Все это было чрезвычайно интересно и освежало после мрачных треволнений магазина. Эдна надела коричневую соломенную шляпу с маками, которая ей очень шла, и сидела в трейлере как королева, а восьмилетний мотоцикл мчался так, словно был вчерашним днем.

Мистеру Берту Смоллуэйзу, казалось, было наплевать на то, что газетный плакат гласил:

ГЕРМАНИЯ ОСУЖДАЕТ

ДОКТРИНУ МОНРО.

НЕОДНОЗНАЧНОЕ ОТНОШЕНИЕ ЯПОНИИ.

ЧТО БУДЕТ ДЕЛАТЬ БРИТАНИЯ? ЭТО ВОЙНА?

Такого рода вещи происходили всегда, и по праздникам на это не обращали внимания как на нечто само собой разумеющееся. По будням, в перерыве после полуденной трапезы, возможно, можно было бы побеспокоиться об Империи и международной политике; но не в солнечное воскресенье, когда за тобой плетется хорошенькая девушка, а завистливые велосипедисты пытаются обогнать тебя. Наша молодежь также не придавала большого значения мимолетным намекам на военную деятельность, которые они то и дело замечали. Недалеко от Мейдстона они наткнулись на вереницу из одиннадцати мотострелков необычной конструкции, остановившихся у обочины дороги, а вокруг них сгруппировалось несколько деловитых инженеров, наблюдавших в бинокли за каким-то укреплением окопов на гребне холмов. Для Берта это ничего не значило.

- Что случилось? - спросила Эдна.

— О!.. маневры, - сказал Берт.

“ О! Я думала, их готовят на Пасху, - сказала Эдна и больше не беспокоилась.

Последняя великая британская война, англо-бурская война, была закончена и забыта, и общественность утратила моду на экспертную военную критику.

Наши четверо молодых людей весело устроили пикник и были счастливы так, как это было принято в Ниневии в древности. Глаза у Грабба блестели, он был забавным и почти остроумным, а Берт сочинял эпиграммы; живые изгороди были полны жимолости и шиповника; в лесу далекое "тук-тук-тук" машин на окутанной пылью большой дороге могло быть не более чем звуками рожков страны эльфов. Они смеялись, сплетничали, рвали цветы, занимались любовью и разговаривали, а девушки курили сигареты. А еще они игриво дрались. Среди прочего они говорили об аэронавтике и о том, как они вместе приедут на пикник в летательном аппарате Берта, прежде чем истечет десять лет. В тот день мир казался полным забавных возможностей. Они задавались вопросом, что бы их прадедушки подумали об аэронавтике. Вечером, около семи, группа повернула домой, не ожидая никакой беды, и только на гребне холмов между Ротемом и Кингсдауном случилась беда.

Они поднялись на холм в сумерках; Берту не терпелось отъехать как можно дальше, прежде чем он зажжет — или попытается зажечь, поскольку вопрос был сомнительный, — свои фары, и они проскочили мимо нескольких велосипедистов и четырехколесного автомобиля старого образца, у которого лопнула шина. В клаксон Берта попало немного пыли, и в результате в его “гудок, гудок” вырвался странный, забавный хрипящий звук. Ради веселья и славы он издавал этот звук как можно чаще, и Эдна заходилась в приступах смеха в трейлере. По дороге они излучали какую-то стремительную жизнерадостность, которая по-разному действовала на их попутчиков, в зависимости от их темперамента. Она заметила изрядное количество голубоватого, дурно пахнущего дыма, исходящего примерно из подшипников между его ногами, но подумала, что это одно из естественных сопутствующих свойств тяги двигателя, и больше не беспокоилась по этому поводу, пока внезапно не вспыхнуло маленькое пламя с желтым кончиком.

- Берт! - закричала она.

Но Берт так резко нажал на тормоза, что она зацепилась за его ногу, когда он спешивался. Она добралась до обочины и поспешно поправила шляпу, которая пострадала.

- Ого! - воскликнул Берт.

Несколько роковых секунд он стоял, наблюдая, как бензин капает и загорается, а пламя, которое теперь начинало пахнуть не только маслом, но и эмалью, распространяется и разрастается. Его главной мыслью было то, что он не продал подержанную машину год назад, и что ему следовало бы это сделать — в своем роде хорошая идея, но не сразу помогающая. Он резко повернулся к Эдне. “ Набери побольше мокрого песка, ” сказал он. Затем он откатил машину немного в сторону от проезжей части, поставил ее и огляделся в поисках запаса влажного песка. Пламя восприняло это как знак внимания и воспользовалось им по максимуму. Они, казалось, посветлели, а сумерки вокруг сгустились. Дорога была каменистой в меловой местности и плохо покрытой песком.

Эдна обратилась к низенькому толстому велосипедисту. “Нам нужен мокрый песок”, - сказала она и добавила: “У нас горит мотор”. Невысокий толстый велосипедист какое-то время тупо смотрел на него, затем с услужливым возгласом начал копаться в дорожном песке. После чего Берт и Эдна тоже заскребли дорожный песок. Подъехали другие велосипедисты, спешились и встали рядом, и их освещенные пламенем лица выражали удовлетворение, интерес, любопытство. “Мокрый песок”, - сказал низенький толстяк, отчаянно царапаясь. - “Мокрый песок”. Один присоединился к нему. Они бросали с трудом заработанные пригоршни дорожной пыли в пламя, которое принимало их с энтузиазмом.

Грабб подъехал на бешеной скорости. Он что-то кричал. Он спрыгнул с велосипеда и швырнул его в изгородь. “Не поливайте это водой!” — сказал он. “Не поливайте это водой!” Он продемонстрировал командирское присутствие духа. Он стал капитаном мероприятия. Другие были рады повторить то, что он говорил, и подражать его действиям.

“Не поливайте его водой!” - кричали они. Воды тоже не было.

“Убирайтесь отсюда, дураки!” - сказал он.

Он схватил из трейлера коврик (это было австрийское одеяло и зимнее покрывало Берта) и начал бить по горящему бензину. На одну чудесную минуту ему, казалось, это удалось. Но он разбрызгал по дороге горящие лужи бензина, и другие, воодушевленные его энтузиазмом, подражали его действиям. Берт схватил подушку из трейлера и начал избивать; там были еще одна подушка и скатерть, и их тоже отобрали. Молодой герой снял куртку и присоединился к избиению. На мгновение стало слышно не столько разговоры, сколько тяжелое дыхание и громкие хлопки крыльев. Флосси, выбравшись из толпы, воскликнула: “О, Боже мой!” - и громко разрыдалась. “Помогите!” - крикнула она, и “Огонь!”

Подъехал хромающий автомобиль и в ужасе остановился. Высокий седовласый мужчина в очках, сидевший за рулем, спросил с оксфордской интонацией и четким, тщательным произношением: “Можем ли мы чем-нибудь помочь?”

Стало очевидно, что ковер, скатерть, подушки, куртка были испачканы бензином и горели. Казалось, душа вылетела из подушки, на которой раскачивался Берт, и воздух был полон перьев, как снежная буря в тихих сумерках.

Берт сильно запылился, вспотел и напрягся. Ему казалось, что у него отобрали оружие в момент победы. Огонь лежал, как угасающий, близко к земле и зловещий; он вздрагивал от боли при каждом ударе загонщиков. Но теперь Грабб ушел затоптать горящее одеяло; других не хватало как раз в момент победы. Один бросил подушку и побежал к автомобилю. -Сюда!- крикнул Берт. - Вперед!

Он отбросил в сторону сдувшиеся горящие лоскутки подушки, сорвал с себя куртку и с криком прыгнул в пламя. Он топал по руинам, пока пламя не добралось до его ботинок. Эдна увидела его, освещенного красным героя, и подумала, что хорошо быть мужчиной.

Случайный прохожий был сбит горячим полпенни, вылетевшим из воздуха. Затем Берт вспомнил о бумагах в своих карманах и отшатнулся, пытаясь потушить горящий пиджак — сдержанный, отталкивающий, встревоженный.

Эдну поразил благожелательный вид пожилого зрителя в шелковой шляпе и праздничной одежде. “О!” - воскликнула она, обращаясь к нему. “Помогите этому молодому человеку! Как вы можете стоять и смотреть на это?”

Раздался крик: “Брезент!” -

Мужчина серьезного вида в очень светло-сером велосипедном костюме внезапно появился сбоку от хромого автомобиля и обратился к владельцу. “ У вас есть брезент? - спросил он.

“Да”, - сказал джентльмен. “Да. У нас есть брезент”.

“Вот и все”, - сказал мужчина серьезного вида, внезапно закричав. “Давайте, быстрее!”

Джентльмен со слабыми и осуждающими жестами, в манере загипнотизированного человека, достал превосходный большой брезент.

“ Сюда! ” крикнул Граббу мужчина серьезного вида. - Кетч Холт!

Тогда все поняли, что нужно опробовать новый метод. Несколько рук охотно ухватились за брезент джентльмена из Оксфорда. Остальные с одобрительными возгласами отошли в сторону. Брезент натянули на горящий велосипед, как навес, а затем накрыли его сверху.

- Нам следовало сделать это раньше, - выдохнул Грабб.

Наступил момент триумфа. Пламя исчезло. Каждый, кто мог это сделать, дотронулся до края брезента. Берт держался за угол двумя руками и ногой. Брезент, вздувшийся в центре, казалось, подавлял торжествующее ликование. Затем его самоутверждения стало слишком много для него; он расплылся в ярко-красной улыбке в центре. Это было в точности похоже на раскрытие рта. Он рассмеялся с порывом пламени. Они отразились красным в наблюдательных очках джентльмена, которому принадлежал брезент. Все отшатнулись.

“Спасите трейлер!” - крикнул кто-то, и это был последний раунд битвы. Но прицеп невозможно было оторвать; его плетеные конструкции загорелись, и это было последнее, что сгорело. На собравшихся опустилась какая-то тишина. Бензин догорал, плетеный трейлер стучал и потрескивал. Толпа разделилась на внешний круг критиков, советников и второстепенных персонажей, сыгравших в этом деле незначительные роли или вообще не сыгравших никаких ролей, и центральную группу разгоряченных и огорченных руководителей. Молодой человек с пытливым умом и значительными познаниями в области мотоциклов пристал к Граббу и хотел возразить, что этого не могло произойти. Грабб был краток и невнимателен с ним, и молодой человек отошел в конец толпы и там сказал доброжелательному пожилому джентльмену в шелковой шляпе, что люди, которые выходят на улицу с машинами, которых они не понимают, должны винить только самих себя, если что-то пойдет не так.

Старый джентльмен некоторое время давал ему говорить, а затем заметил восторженным тоном: “Совершенно глух”, - и добавил: “Гадости”.

Внимание привлек румяный мужчина в соломенной шляпе. “Я все-таки спас переднее колесо, - сказал он. - у тебя бы тоже зацепилась шина, если бы я не крутил ее все время”. Стало очевидно, что это так. Шина на переднем колесе сохранилась, оно было целым и все еще медленно вращалось среди почерневших и искореженных останков остальной машины. В нем было что-то от той атмосферы сознательной добродетели, безукоризненной респектабельности, которая отличает сборщика арендной платы в бедном районе. “Это колесо стоит фунт”, - сказал розоволицый мужчина, превратив это в песню. “Я продолжаю его крутить”.

С юга продолжали прибывать новички с вопросом “Что случилось?”, пока это не начало действовать Граббу на нервы. По направлению к Лондону толпа постоянно теряла людей; они рассаживались по своим различным колесам с довольным видом зрителей, получивших все самое лучшее. Их голоса затихали в сумерках; можно было услышать смех при воспоминании о том или ином особенно примечательном инциденте.

- Боюсь, - сказал джентльмен из автомобиля, - мой брезент немного потрепался.

Грабб признал, что владелец был лучшим судьей в этом вопросе. “Я больше ничего не могу для вас сделать?” - спросил джентльмен из автомобиля, возможно, с долей иронии.

Берта подтолкнули к действию. “Смотри сюда”, - сказал он. “Вот моя юная леди. Если она не вернется к десяти, ее запрут. Видишь? Ну, все мои деньги были в кармане куртки, и все они перемешаны с горелым хламом, а к этому слишком рано прикасаться. Is Клэпхэм тебе не мешает?

“ Все на дневной работе, ” сказал джентльмен с автомобилем и повернулся к Эдне. “ Очень рад, - сказал он, “ если вы поедете с нами. Мы и так опаздываем к обеду, так что для нас не будет большой разницы, если мы поедем домой через Клэпхэм. Нам все равно нужно попасть в Сурбитон. Боюсь, мы покажемся вам немного медлительными.

- Но что собирается делать Берт? - спросила Эдна.

- Не уверен, что мы сможем удовлетворить потребности Берта, - сказал джентльмен из автомобиля, - хотя нам очень хочется оказать услугу.

- Ты не мог забрать все? - спросил Берт, махнув рукой на обгоревшие руины на земле.

“Ужасно боюсь, что не смогу”, - сказал оксфордец. “Знаете, ужасно сожалею”.

“ Тогда мне придется задержаться здесь ненадолго, ” сказал Берт. “ Я должен довести дело до конца. Ты продолжай, Эдна.

- Мне не нравится оставлять тебя, Берт.

“Ты не можешь этого избежать, Эдна”....

Последним, что Эдна увидела Берта, была его фигура в обугленной и почерневшей рубашке с короткими рукавами, стоящая в сумерках. Он глубоко задумался, глядя на смешанные металлические изделия и пепелище своего исчезнувшего мотоцикла, меланхоличная фигура. Его свита зрителей сократилась до полудюжины фигур. Флосси и Грабб готовились последовать за ее дезертирством.

“ Не унывай, старина Берт! ” воскликнула Эдна с наигранной веселостью. - Пока.

- Пока, Эдна, - сказал Берт.

“Увидимся завтра”.

- Увидимся завтра, - сказал Берт, хотя на самом деле ему суждено было увидеть большую часть обитаемого мира, прежде чем он снова увидит ее.

Берт начал зажигать спички из позаимствованной коробки и искать среди обуглившихся останков монету в полкроны, которая все еще ускользала от него.

Его лицо было серьезным и меланхоличным.

“Я хотела бычтобы этого ”не было", - сказала Флосси, продолжая путь вместе с Граббом.....................

И наконец Берт остался почти один - печальная, почерневшая фигура Прометея, проклятого даром огня. Он тешил себя смутными мыслями о том, чтобы нанять повозку, добиться чудесного ремонта, все-таки урвать какую-то остаточную стоимость из своего единственного главного достояния. Теперь, в темнеющей ночи, он осознал тщетность таких намерений. Правда пришла к нему безрадостно и обрушила на него свою ледяную убежденность. Он взялся за ручку, приподнял ее, попытался толкнуть вперед. Заднее колесо без шин безнадежно заклинило, как он и опасался. Минуту или около того он стоял, поддерживая свою машину, в неподвижном отчаянии. Затем с огромным усилием он отбросил от себя обломки в канаву, пнул их ногой, мгновение рассматривал и решительно повернулся лицом к Лондону.

Он ни разу не оглянулся.

“Это конец этой игры!” - сказал Берт. “Берту Смоллуэйсу на год или два больше не нужно никаких "тойф-тойфтойф". До свидания, олидэйс!… О! Я должен был продать эту чертову штуку, когда у меня была возможность, три года назад.

§3

Следующее утро застало фирму Грабб и Смоллуэйз в состоянии глубокого уныния. Им показалось несущественным, что в газетно—сигаретном магазине напротив висели такие плакаты, как этот: -

СООБЩАЛОСЬ ОБ АМЕРИКАНСКОМ УЛЬТИМАТУМЕ

БРИТАНИЯ ДОЛЖНА СРАЖАТЬСЯ

НАШЕ ОДЕРЖИМОЕ ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО ПО-ПРЕЖНЕМУ ОТКАЗЫВАЕТСЯ

СЛУШАТЬ мистера БАТТЕРИДЖА

КРУПНАЯ АВАРИЯ На МОНОРЕЛЬСЕ В ТИМБУКТУ

или вот это:—

ВОЙНА - ВОПРОС ЧАСОВ

СПОКОЙСТВИЕ В НЬЮ - ЙОРКЕ

ВОЛНЕНИЕ В БЕРЛИНЕ

или еще раз:—

ВАШИНГТОН ПО-ПРЕЖНЕМУ МОЛЧИТ

ЧТО БУДЕТ ДЕЛАТЬ ПАРИЖ?

ПАНИКА НА БИРЖЕ

ВЕЧЕРИНКА В КОРОЛЕВСКОМ САДУ У

ТВАРЕГОВ В МАСКАХ

МИСТЕР БАТТЕРИДЖ ДЕЛАЕТ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

ПОСЛЕДНИЕ СТАВКИ ТЕГЕРАНА

или вот это:—

БУДЕТ ЛИ АМЕРИКА ВОЕВАТЬ?

АНТИНЕМЕЦКИЙ БУНТ В БАГДАДЕ.

МУНИЦИПАЛЬНЫЕ СКАНДАЛЫ В ДАМАСКЕ

ИЗОБРЕТЕНИЕ МИСТЕРА БАТТЕРИДЖА ДЛЯ АМЕРИКИ

Берт невидящими глазами уставился на них поверх карточки с помповыми зажимами, прикрепленной к стеклу в двери. На нем была почерневшая фланелевая рубашка и вчерашний праздничный костюм без пиджака. В заколоченном магазине было невыразимо темно и уныло, несколько скандальных автоматов по найму персонала никогда не выглядели столь безнадежно испорченными. Он подумал об их товарищах, которые “выбыли”, и о приближающихся послеполуденных диспутах. Он подумал об их новом домовладельце и об их старом домовладельце, а также о счетах и претензиях. Впервые жизнь представилась как безнадежная борьба с судьбой....

- Грабб, дружище, - сказал он, выделяя квинтэссенцию напитка, - меня уже тошнит от этого магазина.

- Я тоже, - сказал Грабб.

“У меня кончилось самомнение из-за этого. Кажется, я больше никогда не захочу разговаривать с клиентом”.

- Вон тот трейлер, - сказал Грабб после паузы.

“ Взорвите трейлер! - сказал Берт. “ Во всяком случае, я не оставлял за него задаток. Я этого не делал. И все же...

Он повернулся к своему другу. “Послушай, - сказал он, - у нас ничего не получается. Мы постоянно теряем деньги. У нас все завязано в пятьдесят узлов.

- Что мы можем сделать? - спросил Грабб.

“ Убираемся отсюда. Продаем, что можем, за то, что это принесет, и увольняемся. Понимаешь? Нет смысла цепляться за убыточный концерн. Ничего хорошего. Глупая шутка”.

“Все в порядке, — сказал Грабб, - все в порядке, но ваш капитал не был вложен в это”.

- Нам нет нужды тонуть в погоне за нашим капиталом, - сказал Берт, игнорируя этот намек.

“В любом случае, я не собираюсь нести ответственность за этот трейлер. Это не мое дело”.

“Никто не мешает тебе делать это своим делом. Если тебе нравится оставаться здесь, что ж, хорошо. Я увольняюсь. Я переживу Банковские каникулы, и тогда я свободен. Видишь?”

“Оставляешь меня?”

“Оставляю тебя. Если ты должен быть оставлен”.

Грабб оглядел магазин. Он определенно стал отвратительным. Когда-то давно он был полон надежд, новых начинаний, товаров и перспективы получения кредита. Теперь— теперь это был провал и пыль. Очень вероятно, что хозяин скоро придет, чтобы продолжить скандал из-за окна.... “Куда ты думаешь пойти, Берт?” - Спросил Грабб.

Берт обернулся и посмотрел на него. “ Я подумал об этом, когда шел домой и лежал в постели. Я не мог сомкнуть глаз.

- Что ты придумал? - спросил я.

“Планы”.

- Какие планы?

“О! Это ты за то, что торчишь здесь.

- Нет, если бы можно было предложить что-нибудь получше.

- Это всего лишь предположение, - сказал Берт.

“Ты вчера рассмешил девушек своей песней”.

- Кажется, это было очень давно, - сказал Грабб.

— И старая Эдна чуть не расплакалась - из-за этого моего отрывка.

“ Ей в глаз попала муха, ” сказал Грабб. - я это видел. Но какое это имеет отношение к твоему плану?

- Конца нет, - сказал Берт.

- “Ау”?

- Разве ты не понимаешь?

“Не поешь на улицах?”

“Улицы! Не бойся! А как же тур по водным местам Англии, Грабб? Поешь! Молодые люди из семьи делают это ради забавы? Знаешь, у тебя неплохой голос, а у меня все в порядке. Я еще ни разу не видел парня, поющего на пляже, которого я не смог бы спеть в треуголке. И мы оба знаем, как немного напялить. А? Что ж, это моя идея. Я и ты, Грабб, с изысканной песней и срывом. Как мы делали для foolery yestiday. Вот что пришло мне в голову. Легко составить программу —легко. Шесть пунктов на выбор и один или два для выхода на бис и скороговорки. В любом случае, для скороговорки я в порядке ”.

Грабб остался созерцать свою темную и унылую лавку; он подумал о своем бывшем и нынешнем хозяине и о всеобщем отвращении к бизнесу в эпоху, которая отзывается Горьким плачем среднего класса; и тут ему показалось, что где-то вдалеке он услышал звон банджо и голос застрявшей сирены. У него возникло ощущение горячего солнечного света на песке, детей, по крайней мере, временно зажиточных отдыхающих, собравшихся кружком вокруг него, шепота: “Они действительно джентльмены”, а затем - хлоп, хлоп, - появились медяки в шляпе. Иногда даже серебром. Это был сплошной доход; никаких расходов, никаких счетов. “Я согласен, Берт”, - сказал он.

- Отлично! - сказал Берт. - Теперь мы ненадолго.

“Нам тоже не нужно начинать без капитала”, - сказал Грабб. “Если мы отвезем лучшие из этих машин в Веломаркет в Финсбери, то выручим за них шесть или семь фунтов. Мы могли бы легко сделать это завтра, пока вокруг никого не было...”

- Приятно думать, что старина Сало-с-Костями зайдет, чтобы, как обычно, поругаться с нами, и обнаружит табличку “Закрыто на ремонт”.

“ Мы так и сделаем, - с жаром сказал Грабб, “мы так и сделаем. И мы повесим другое объявление и пошутим, чтобы все любопытствующие подходили к нему и расспрашивали. Понимаете? Тогда они будут знать о нас все ”.

Еще до окончания рабочего дня все предприятие было спланировано. Сначала они решили, что будут называть себя “Военно-морские мистеры О", что является плагиатом, и, возможно, не очень хорошим, по названию хорошо известной труппы "Алые мистеры И”, и Берт скорее уцепился за идею формы из ярко-синей саржи с большим количеством золотых кружев, шнуров и украшений, скорее похожей на форму морского офицера, но даже больше. Но от этого пришлось отказаться как от невыполнимого, на подготовку ушло бы слишком много времени и денег. Они поняли, что должны надеть какой-нибудь более дешевый и легко приготовленный костюм, и Грабб вернулся к белому домино. Какое-то время они тешили себя мыслью выбрать две наихудшие машины из арендованного ассортимента, выкрасить их малиновой эмалевой краской, заменить колокольчики на самый громкий вид автомобильного гудка и прокатиться, чтобы начать и закончить представление. Они сомневались в целесообразности этого шага.

“В мире есть люди, ” сказал Берт, “ которые нас не узнают, которые сразу узнают те велосипеды, а мы не хотим продолжать без старых историй. Мы хотим начать все сначала”.

-Я знаю, - сказал Грабб, - плохо.

“Мы хотим забыть обо всем — и избавиться от всех этих гнилых старых забот. Они не идут нам на пользу”.

Тем не менее, они решили рискнуть, купив эти велосипеды, и решили, что их костюмы должны состоять из коричневых чулок и сандалий, дешевых небеленых простыней с дырочкой посередине, париков и бород из пакли. Остальные - сами по себе! “Дервиши пустыни”, - называли они себя, и их главными песнями были популярные частушки “В моем трейлере” и “Сколько сейчас стоят заколки для волос?”

Они решили начать с небольших приморских местечек и постепенно, по мере обретения уверенности, атаковать более крупные центры. Для начала они выбрали Литтлстоун в Кенте, главным образом из-за его непритязательного названия.

Так они планировали, и им казалось мелочью и неважным, что по мере того, как они гремели, правительства половины мира и даже большего числа стран скатывались к войне. Около полудня они заметили первый плакат из вечерней газеты, кричавший им через улицу:

ТУЧА ВОЙНЫ СГУЩАЕТСЯ

Ничего другого, кроме этого.

- Вечно теперь болтаешь о войне, - сказал Берт.

- В один прекрасный день они всерьез получат по шее, если не будут предельно осторожны.

§4

Таким образом, вы поймете внезапное появление, которое скорее удивило, чем обрадовало тихую неформальность Даймчерч сэндз. Димчерч был одним из последних мест на побережье Англии, куда можно было добраться по монорельсовой дороге, и поэтому на момент написания этой истории его просторные пески все еще были тайной и предметом восхищения довольно ограниченного числа людей. Они приходили туда, чтобы убежать от вульгарности и экстравагантности, искупаться, посидеть, поболтать и поиграть со своими детьми в мире, и Пустынные дервиши им совсем не нравились.

Две белые фигуры на алых колесах надвигались на них из бесконечности по пескам от Литтлстоуна, становясь все ближе, крупнее и слышнее, сигналя и издавая странные крики, и вообще угрожающую живость самого агрессивного типа. - Боже мой! - воскликнул Димчерч. - что это?

Затем наши молодые люди, согласно заранее разработанному плану, проехали от шеренги к шеренге, спешились и замерли по стойке смирно. “Леди и джентльмены, ” сказали они, — позвольте представиться - дервиши пустыни”. Они низко поклонились.

Несколько разбросанных групп на пляже по большей части смотрели на них с ужасом, но некоторые дети и молодежь заинтересовались и подошли поближе. “На пляже ни одного боба”, - сказал Грабб вполголоса, и дервиши пустыни занялись на своих велосипедах комическим “делом”, вызвавшим смех у одного очень простодушного маленького мальчика. Затем они глубоко вздохнули и разразились веселой песенкой “Какие сейчас цены на заколки для волос?”. Грабб спел песню, Берт сделал все возможное, чтобы припев получился зажигательным, и в конце каждого куплета они танцевали определенные па с юбками в руках, которые тщательно отрепетировали.

“Тинь-а-линь-а-тинь-а-линь-а-тинь-а-линь-а-тан..."

В какой цене сейчас заколки для волос?”

Итак, они распевали и танцевали под солнцем на пляже Димчерч, и дети подходили к этим глупым молодым людям, удивляясь, что они могут так себя вести, а люди постарше выглядели холодными и недружелюбными.

В то утро по всему побережью Европы звенели банджо, раздавались крики и пение, дети играли на солнышке, прогулочные катера сновали туда-сюда; обычная изобильная жизнь того времени, не подозревавшая ни о каких опасностях, которые мрачно надвигались на нее, текла своим веселым бесцельным путем. В городах мужчины суетились по своим делам. Газетные плакаты, которые так часто кричали “волк!”, теперь кричали “волк!” напрасно.

§5

Теперь, когда Берт и Грабб прокричали свой припев в третий раз, они заметили очень большой золотисто-коричневый воздушный шар низко в небе на северо-западе и быстро приближался к ним. “ Шутка ли, когда мы их схватываем, - пробормотал Грабб, “ возникает встречное притяжение. Давай, Берт!

“Тинь-а-линь-а-тинь-а-линь-а-тинь-а-линь-а-тан..."

В какой цене сейчас заколки для волос?”

Воздушный шар поднялся и опустился, исчез из виду — “Слава богу, приземлился”, — сказал Грабб, - и прыжком появился снова. -английский!” сказал Грабб. - Прибавь шагу, Берт, или они это увидят!

Они закончили свой танец, а затем стояли, откровенно уставившись друг на друга.

“ С этим воздушным шаром что-то не так, - сказал Берт. Теперь все смотрели на воздушный шар, который быстро приближался под порывами резкого северо-западного ветра. Песня и танец были “мертвым морозом”. Больше никто об этом не думал. Даже Берт и Грабб забыли об этом и вообще проигнорировали следующий пункт программы. Воздушный шар подпрыгивал, как будто его пассажиры пытались приземлиться; он приближался, медленно опускался, касался земли и мгновенно подскакивал в воздух футов на пятьдесят или около того и тут же снова начинал падать. Его машина задела группу деревьев, и черная фигура, которая боролась с веревками, упала назад или запрыгнула обратно в машину. В следующий момент это было совсем близко. Это казалось огромным сооружением, величиной с дом, и оно быстро плыло вниз, к пескам; за ним тянулась длинная веревка, а человек в машине издавал громкие крики. Казалось, он раздевался, затем его голова показалась из-за борта машины. “Держитесь за веревку!” - совершенно отчетливо услышали они.

- Спасай, Берт! - крикнул Грабб и начал отвязываться от веревки.

Берт последовал за ним и, не растерявшись, столкнулся с рыбаком, направлявшимся с таким же поручением. Женщина с ребенком на руках, два маленьких мальчика с игрушечными лопатками и полный джентльмен во фланелевом костюме - все они добрались до натянутой веревки примерно в одно и то же время и начали танцевать над ней, пытаясь закрепить ее. Берт подошел к этой извивающейся, неуловимой змее, наступил на нее ногой, опустился на четвереньки и ухватился. Через полдюжины секунд все рассеянное население пляжа как бы кристаллизовалось на веревке и тянуло воздушный шар под яростными и стимулирующими указаниями человека в машине. “Тяни, я тебе говорю!” — сказал человек в машине. “Тяни!”

Примерно секунду воздушный шар, повинуясь инерции и ветру, тянул свой человеческий якорь в сторону моря. Он упал, коснулся воды, издал ровный серебристый всплеск и отдернулся, как отдергивается палец, когда прикасаешься к чему-то горячему. “Затащите ее в воду”, - сказал мужчина в машине. “Она в обмороке! ”

Он занялся каким-то невидимым предметом, пока люди на веревке втягивали его внутрь. Берт был ближе всех к воздушному шару, он был очень взволнован и заинтересован. В своем рвении он то и дело спотыкался о подол костюма дервиша. Раньше он и представить себе не мог, какая это большая, легкая, колышущаяся штука - воздушный шар. Машина была сделана из коричневой грубой лозы и сравнительно небольшая. Веревка, за которую он дергал, была прикреплена к прочному на вид кольцу в четырех или пяти футах над машиной. При каждом рывке он втягивал примерно ярд веревки, и раскачивающееся плетеное сооружение оказывалось намного ближе. Из машины донесся гневный рев: “Она упала в обморок!”, а затем: “Это ее сердце разбито из—за всего, через что ей пришлось пройти”.

Воздушный шар перестал сопротивляться и опустился вниз. Берт бросил веревку и побежал вперед, чтобы поймать ее в другом месте. В следующее мгновение его рука уже лежала на машине. “ Держи его, ” сказал мужчина в машине, и его лицо оказалось совсем рядом с лицом Берта — странно знакомое лицо, свирепые брови, приплюснутый нос, огромные черные усы. Он сбросил сюртук и жилет — возможно, с какой-то мыслью о том, что вскоре ему придется спасать свою жизнь вплавь, — а его черные волосы были необычайно растрепаны. “Люди, не соберетесь ли вы все вокруг машины?” - сказал он. “Здесь леди упала в обморок — или у нее остановилось сердце. Одному Небу известно, что именно! Меня зовут Баттеридж. Баттеридж, меня зовут — на воздушном шаре. Теперь, пожалуйста, все на край света. Это последний раз, когда я доверяю себя одному из этих палеолитических изобретений. Разрывной шнур вышел из строя, и клапан не поддавался. Если я когда—нибудь встречу негодяя, который должен был видеть...

Он резко высунул голову между канатами и сказал с ноткой искреннего упрека: “Принесите немного бренди! — немного чистого бренди!” Кто-то отправился за ним на пляж.

В машине, развалившись на чем-то вроде скамейки, в позе подчеркнутого самозабвения, сидела крупная светловолосая дама в меховом пальто и большой шляпе с цветами. Ее голова откинулась на мягкую обивку сиденья, глаза были закрыты, а рот приоткрыт. “Боже мой! - воскликнул мистер Баттеридж обычным громким голосом. - Мы в безопасности!”

Она не подала никакого знака.

- Дорогая моя! - воскликнул мистер Баттеридж очень громким голосом. - Мы в безопасности!

Она по-прежнему оставалась совершенно бесстрастной.

Тогда мистер Баттеридж показал огненную сердцевину своей души. “Если она мертва, ” сказал он, медленно поднимая кулак к воздушному шару над ним и издавая громкий дрожащий рев, — если она мертва, я р-р-разорву небеса, как одежду!" Я должен вытащить ее, ” закричал он, его ноздри раздувались от волнения, “ я должен вытащить ее. Я не могу допустить, чтобы она умерла в плетеной корзине площадью девять квадратных футов — она, созданная для королевских дворцов! Берегите эту машину! Есть ли среди вас сильный мужчина, который возьмет ее, если я отдам?

Мощным движением рук он подхватил женщину и приподнял ее. “Не дайте машине подпрыгнуть”, - сказал он тем, кто столпился вокруг него. “Держи на весу. Она женщина непростая, и когда она выйдет из этого состояния, тебе станет легче”.

Берт легко подпрыгнул и принял сидячее положение на краю машины. Остальные покрепче ухватились за канаты и кольцо.

- Вы готовы? - спросил мистер Баттеридж.

Он встал на скамеечку у кровати и осторожно приподнял леди. Затем сел на плетеный край напротив Берта и перекинул одну ногу так, чтобы она свисала наружу. Веревка или что-то вроде этого, казалось, мешало ему. “ Кто-нибудь поможет мне? - спросил он. - Если они возьмут эту леди?

Как раз в этот момент, когда мистер Баттеридж и леди изящно балансировали на краю корзины, она пришла в себя. Она пришла в себя внезапно и яростно с громким, душераздирающим криком “Альфред! Спаси меня!” И она испытующе замахала руками, а затем обняла мистера Баттериджа.

Берту показалось, что машина на мгновение покачнулась, а затем бак подпрыгнул и пнул его ногой. Также он увидел, как сапоги дамы и правая нога джентльмена описывают в воздухе дугу, готовясь исчезнуть за бортом машины. Его впечатления были сложными, но они также понимали тот факт, что он потерял равновесие и собирался встать на голову внутри этой скрипучей корзины. Он раскинул руки, вцепившись в нее. Он действительно стоял на голове, более или менее, его седая борода оторвалась и попала ему в рот, а щека скользнула по набивке. Его нос уткнулся в мешок с песком. Машина сильно дернулась и замерла.

- Черт побери! - воскликнул он.

У него сложилось впечатление, что он, должно быть, оглушен из-за шума в ушах и из-за того, что все голоса людей вокруг него стали тихими и отдаленными. Они кричали, как эльфы внутри холма.

Ему было немного трудно подняться на ноги. Его конечности были перепутаны с одеждой, которую мистер Баттеридж сбросил, когда этот джентльмен решил, что ему придется нырнуть в море. - Ты мог бы сказать, что собираешься опрокинуть корзину, - наполовину сердито, наполовину печально выкрикнул Берт. Затем он встал и судорожно вцепился в тросы машины.

Под ним, далеко под ним, сияя синевой, были воды Ла-Манша. Вдалеке, маленькая, залитая солнечным светом, стремящаяся вниз, как будто кто-то полого сгибал ее, был пляж и неправильной формы скопление домов, составляющих Димчерч. Он мог видеть небольшую толпу людей, которую он так внезапно покинул. Грабб, одетый в белую накидку пустынного дервиша, бежал вдоль кромки моря. Мистер Баттеридж стоял по колено в воде и громко ревел. Леди сидела, держа на коленях свою шляпу с цветами, в шокирующем запустении. Пляж, восточный и западный, был усеян маленькими людьми — казалось, все они были с головами и ногами, — смотревшими вверх. И воздушный шар, выпущенный из двадцати пяти стоунов или около того мистером Баттериджем и его супругой, устремился в небо со скоростью мчащегося автомобиля. - Вот это да! - воскликнул Берт. - Вот это да!

Он с осунувшимся лицом посмотрел вниз, на удаляющийся пляж, и подумал, что у него не кружится голова; затем он поверхностно осмотрел веревки вокруг себя со смутной идеей “что-нибудь предпринять”. “ Я не собираюсь возиться с этой штукой, ” сказал он наконец и сел на матрас. - Я не собираюсь к ней прикасаться.…. Интересно, что же нужно делать?”

Вскоре он снова встал и долго смотрел на тонущий мир внизу, на белые утесы на востоке и пологие болота слева, на крошечную панораму уилда и даунленда, на тусклые города и гавани, реки и похожие на ленты дороги, на корабли и корабельные палубы, и укороченные воронки на постоянно расширяющемся море, и на огромный монорельсовый мост, перекинутый через Ла-Манш из Фолкстона в Булонь, пока, наконец, сначала маленькие клочья, а затем пелена тонких облаков не скрыла перспективу от его глаз. глаза. У него совсем не кружилась голова и он не был сильно напуган, только пребывал в состоянии невероятного оцепенения.

OceanofPDF.com

Глава III.

__________

ВОЗДУШНЫЙ ШАР

§1

Бэрт Смоллуэйс был вульгарным маленьким созданием, из тех дерзких, ограниченных душонок, которых старая цивилизация начала двадцатого века производила миллионами в каждой стране мира. Он всю свою жизнь прожил на узких улочках, между убогими домами, на которые не мог оглянуться, и в узком кругу идей, из которых не было выхода. Он считал, что весь долг человека - быть умнее своих собратьев, наложить лапу, как он выражался, “на бабки” и хорошо провести время. На самом деле он был из тех людей, которые сделали Англию и Америку такими, какие они есть. Пока удача была против него, но это было между прочим. Он был простым агрессивным и жадным индивидуумом без чувства государства, без привычной лояльности, без преданности, без кодекса чести, без кодекса даже мужества. Теперь по странной случайности он обнаружил, что на какое-то время вырван из своего чудесного современного мира, из всей его суеты и сумбурной привлекательности, и парит, как нечто мертвое и бестелесное, между морем и небом. Это было так, словно Небеса экспериментировали с ним, выбрали его в качестве образца из миллионов англичан, чтобы присмотреться к нему поближе и увидеть, что происходит с душой человека. Но что Небеса сделали с ним в таком случае, я не могу себе представить, поскольку я давно отказался от всех теорий об идеалах и удовольствиях Небес.

Оказаться одному на воздушном шаре на высоте четырнадцати или пятнадцати тысяч футов — а на эту высоту в настоящее время поднялся Берт Смоллуэйз, - не похоже ни на что другое в жизни человека. Это одна из величайших вещей, доступных человеку. Ни одна летательная машина не может превзойти ее. Это значит необычайно выделяться из всего человеческого. Это значит быть неподвижным и одиноким до беспрецедентной степени. Это уединение без намека на вмешательство; это спокойствие без единого неуместного шороха. Это видеть небо. Ни один звук не доносится из всего этого рева и сотрясения человечества, воздух чист и сладок настолько, что не допускает мысли о скверне. Ни одна птица, ни одно насекомое не взлетает так высоко. В воздушном шаре никогда не дует ветер, не шелестит дуновение ветерка, потому что он движется вместе с ветром и сам является частью атмосферы. Однажды запущенный, он не раскачивается; вы не можете почувствовать, поднимается он или опускается. Берт пронзительно замерз, но его не укачивало в горах; он надел пальто, шинель и перчатки, которые Баттеридж выбросил, — накинул их поверх простыни с надписью “Дервиш пустыни”, прикрывавшей его дешевый лучший костюм, — и долго сидел неподвижно, благоговея перед вновь обретенной тишиной мира. Над ним был легкий, полупрозрачный, колышущийся шар из блестящего коричневого промасленного шелка, ослепительный солнечный свет и огромный темно-синий купол неба.

Внизу, далеко внизу, расстилалась полоса залитых солнцем облаков, прорезанная огромными прорехами, сквозь которые он видел море.

Если бы вы наблюдали за ним снизу, вы бы увидели его голову, неподвижный маленький черный бугорок, который сначала надолго высовывается из машины с одной стороны, а затем исчезает, чтобы через некоторое время появиться снова в какой-нибудь другой точке.

Он ни в малейшей степени не испытывал ни дискомфорта, ни страха. Он действительно думал, что, поскольку эта неуправляемая штука таким образом устремилась в небо вместе с ним, она вскоре может снова устремиться вниз, но это соображение не очень беспокоило его. По сути, его состояние было удивлением. В воздушных шарах нет ни страха, ни неприятностей — пока они не опустятся.

- Черт возьми! - сказал он наконец, чувствуя потребность выговориться. - Это лучше, чем мотоцикл.

“Все в порядке!”

“Я полагаю, они посылают телеграммы о... обо мне”....

На втором часу он с особой тщательностью изучал оснащение машины. Над ним было горловина воздушного шара, собранная в пучок и перевязанная вместе, но с открытым просветом, через который Берт мог заглянуть в обширное, пустое, тихое нутро, и из которого спускались два тонких шнура неизвестного назначения, один белый, другой малиновый, к карманам под кольцом. Сетка вокруг воздушного шара заканчивалась шнурами, прикрепленными к кольцу - большому, окованному сталью обручу, к которому машина была подвешена с помощью канатов. От него свисали трос и поручень, а по бокам машины висело несколько брезентовых мешков, которые, как решил Берт, должны были служить балластом для “сбрасывания”, если воздушный шар упадет. (“Пока мало что падает”, - сказал Берт.)

С кольца свисали анероид и еще один инструмент в форме коробки. У последнего была пластинка из слоновой кости с надписью “statoscope” и другими словами на французском, а между Montee и Descenteдрожал и раскачивался маленький индикатор. “ Все в порядке, ” сказал Берт. “Это говорит о том, едешь ты вверх или вниз”. На малиновом мягком сиденье воздушного шара лежали пара ковриков и Кодак, а в противоположных углах днища машины стояли пустая бутылка из-под шампанского и бокал. “ Освежающие напитки, ” задумчиво произнес Берт, наклоняя пустую бутылку. И тут ему в голову пришла блестящая идея. Два мягких сиденья, похожих на кровати, каждое с одеялами и матрасом, как он понял, были ящиками, и внутри он обнаружил концепцию мистера Баттериджа о подходящем снаряжении для подъема на воздушном шаре: корзина, в которую входили пирог с дичью, римский пирог, холодная птица, помидоры, салат-латук, сэндвичи с ветчиной, сэндвичи с креветками, большой торт, ножи и вилки, бумажные тарелки, саморазогревающиеся банки с кофе и какао, хлеб, масло и джем, несколько тщательно упакованных бутылок шампанского, бутылки воды Perrier и большой кувшин с водой для мытья, портфель, карты и компас, рюкзак с набором необходимых принадлежностей, включая щипцы для завивки и заколки для волос, шапку-ушанку и так далее.

“ Оме из оме, ” сказал Берт, рассматривая это предложение и завязывая ушанки под подбородком. Он выглянул из-за борта машины. Далеко внизу виднелись сияющие облака. Они сгустились так, что весь мир был скрыт. К югу они были нагромождены огромными снежными массами, так что он был почти склонен считать их горами; к северу и востоку они были волнообразными и ослепительно залитыми солнцем.

- Интересно, как долго держится воздушный шар? - спросил он.

Ему казалось, что он не двигается, настолько незаметно чудовище дрейфовало в окружающем его воздухе. - Спускаться бесполезно, пока мы немного не сдвинемся с места, - сказал он.

Он сверился со статоскопом.

- Все тот же Монти, - сказал он.

“Интересно, что произойдет, если вы потянете за шнур?”

“Нет”, - решил он. “Я не собираюсь вмешиваться”. После этого он потянул за оба шнура - и за разрывной, и за клапан, но, как уже обнаружил мистер Баттеридж, они задели складку шелка в горловине. Ничего не произошло. Если бы не эта маленькая заминка, разрывной шнур разорвал бы воздушный шар, как будто его разрубили мечом, и швырнул бы мистера Смоллуэйза в вечность со скоростью около тысячи футов в секунду. “Не пойдет!” - сказал он, делая последний рывок. Затем он позавтракал.

Он открыл бутылку шампанского, которая, как только он перерезал проволоку, с невероятной силой вылетела из пробки и по большей части улетела вслед за ней в космос. Берт, однако, выпил примерно полный стакан. “ Атмосферное давление, ” сказал Берт, найдя, наконец, применение элементарной физиографии своего седьмого стандартного дня. “В следующий раз мне придется быть осторожнее. Не стоит пить понапрасну”.

Затем он отправился за спичками, чтобы поджечь сигары мистера Баттериджа; но и здесь удача была на его стороне, и он не смог найти, чем зажечь газ над собой. Иначе он бы запустил сигнальную ракету, великолепное, но недолговечное пиротехническое представление. “английский старина Грабб!” - сказал Берт, хлопая себя по бесполезным карманам. “ему не следовало ’прятать’ мою коробку. ”он всегда таскает спички тайком".

На некоторое время он затих. Затем он встал, побродил взад-вперед, переставил балластные мешки на полу, некоторое время понаблюдал за облаками и перевернул карты, лежавшие на рундуке. Берту нравились карты, и он потратил некоторое время, пытаясь найти какую-нибудь из Франции или Ла-Манша; но все это были британские артиллерийские карты английских графств. Это заставило его задуматься о языках и попытаться вспомнить свой седьмой стандарт французского. “Je suis Anglais. C’est une méprise. Je suis arrivé par accident ici”, - решил он подобрать подходящие фразы. Затем ему пришло в голову развлечь себя чтением писем мистера Баттериджа и изучением его записной книжки, и таким образом он скоротал вторую половину дня.

§2

Он сидел на мягком рундуке, очень тщательно завернувшись, потому что воздух, хотя и был спокоен, был возбуждающе холоден и прозрачен. Сначала на нем был скромный костюм из синей саржи и все непритязательное нижнее белье модного молодого человека из пригорода, велосипедные туфли, похожие на сандалии, и коричневые чулки, натянутые поверх брюк; затем простыня с дырками, приличествующая пустынному дервишу; затем сюртук, жилет и большое, отороченное мехом пальто мистера Баттериджа; затем просторный женский меховой плащ, а на коленях одеяло. На голове у него был кудельный парик, увенчанный большой кепкой мистера Баттериджа с опущенными на уши клапанами. А несколько меховых спальных сапог мистера Баттериджа согревали его ноги. Кабина воздушного шара была маленькой и опрятной, несколько мешков с балластом составляли самое неопрятное из его содержимого, и он нашел легкий складной столик и поставил его у своего локтя, а на нем стоял бокал с шампанским. А вокруг него, вверху и внизу, был космос — такая ясная пустота и безмолвие космоса, какие может ощутить только аэронавт.

Он не знал, куда его занесло и что может произойти дальше. Он принял такое положение дел со спокойствием, достойным мужества Смоллуэев, от которых вполне разумно было бы ожидать более дегенеративных и презренных качеств в целом. У него сложилось впечатление, что он обязательно где-нибудь упадет, и тогда, если он не разобьется вдребезги, кто-нибудь, возможно, какое-нибудь “общество”, отправит его и воздушный шар обратно в Англию. Если нет, он очень настойчиво попросит британского консула. “Британская консуэло”, - решил он. “Отнесись ко мне как к британской консуэло, с твоей косой”, - говаривал он, поскольку отнюдь не был невеждой во французском. Тем временем он нашел интересным изучение интимных аспектов мистера Баттериджа.

Там были письма совершенно частного характера, адресованные мистеру Баттериджу, и среди прочих несколько любовных посланий, написанных крупным женским почерком. Это не наше дело, и с сожалением приходится констатировать, что Берт их прочитал.

Прочитав их, он произнес: “Боже мой!” - благоговейным тоном, а затем, после долгой паузы: “Интересно, это была она?"

“Господи!”

Некоторое время он размышлял.

Он возобновил свое исследование внутренних помещений Баттериджа. Оно включало в себя несколько вырезок из интервью для прессы, а также несколько писем на немецком, затем несколько тем же немецким почерком, но на английском. - Хул-ло! - воскликнул Берт.

Одно из последних, первое, которое он взял, начиналось с извинений перед Баттериджем за то, что он не написал ему раньше по-английски, и за неудобства и задержку, которые были ему из-за этого причинены, и переходило к вопросу, который Берт находил в высшей степени волнующим. “Мы вполне понимаем трудности вашего положения и то, что в настоящее время за вами, возможно, будут наблюдать.— Но, сэр, мы не считаем, что на вашем пути возникнут какие-либо серьезные препятствия, если вы пожелаете попытаться покинуть страну и прибыть к нам со своими планами обычными маршрутами — либо через Дувр, Остенде, Булонь, либо через Дьепп. Нам трудно поверить, что вы правы, полагая, что вам угрожает убийство из-за вашего бесценного изобретения”.

- Забавно! - сказал Берт и задумался.

Затем он просмотрел остальные письма.

“ Кажется, они хотят, чтобы он пришел, ” сказал Берт, - но, похоже, не причиняют себе вреда, чтобы заполучить его. Или же они притворяются, что не хотят снижать его цены.

“Они не совсем похожи на правительство”, - подумал он после паузы. “Это больше похоже на бумагу какой-то фирмы. Весь этот печатный материал вверху. Drachenflieger. Drachenballons. Баллонстоффе. Kugelballons. Для меня это греческий.

“ Но он пытался продать свой благословенный секрет за границу. Все в порядке. В этом нет ничего греческого! Боже мой! Вот и секрет!”

Он слез с сиденья, открыл шкафчик и положил раскрытую папку перед собой на складной столик. Он был полон рисунков, выполненных в своеобразном плоском стиле и обычных цветах, принятых инженерами. И, вдобавок, там было несколько довольно недоэкспонированных фотографий, явно сделанных любителем с близкого расстояния, на которых было запечатлено бормотание самой машины в ее сарае недалеко от хрустального дворца. Берт почувствовал, что дрожит. “Господи, — сказал он, - вот я и весь благословенный секрет полета, потерянный здесь, на крыше ”отовсюду“.

“ Давайте посмотрим! Он принялся изучать рисунки и сравнивать их с фотографиями. Они озадачили его. Половины из них, казалось, не хватало. Он попытался представить, как они сочетаются друг с другом, и обнаружил, что это усилие слишком велико для его ума.

“ Это попытка, ” сказал Берт. “ Жаль, что я не дорос до инженерии. Если бы я только мог это понять!”

Он подошел к машине сбоку и некоторое время стоял, уставившись невидящими глазами на огромное скопление огромных облаков — скопление медленно растворяющейся горы Росас, залитой солнцем внизу. Его внимание привлекло странное черное пятно, которое двигалось над ними. Это встревожило его. Это была черная точка, медленно двигавшаяся вместе с ним далеко внизу, неутомимо следовавшая за ним по облачным горам. Зачем такому существу преследовать его? Что бы это могло быть?...

На него снизошло вдохновение. “Курс ультрафиолетового излучения!” - сказал он. Это была тень от воздушного шара. Но какое-то время он все еще с сомнением наблюдал за происходящим.

Он вернулся к чертежам на столе.

Он провел долгий день в попытках понять их и приступах медитации. Он придумал замечательное новое предложение на французском.

“Voici, Mossoo!—Je suis un inventeur Anglais. Мой псевдоним - Баттеридж. Beh. oo. teh. teh. eh. arr. E. deh. ghe. eh. J’avais ici pour vendre le secret de le flying-machine. Comprenez? Vendre pour l’argent tout suite, l’argent en main. Comprenez? C’est le machine à jouer dans l’air. Comprenez? C’est le machine a faire l’oiseau. Comprenez? Балансировщик? Oui, exactement! Battir l’oiseau en fait, à son propre jeu. Je désire de vendre ceci à votre government national. Voulez vous me directer la?

- Немного неуклюже, я полагаю, с точки зрения грамматики, - сказал Берт, - но они должны усвоить это как следует.

“Но тогда, если они попросят меня объяснить эту благословенную вещь?”

Он с беспокойством вернулся к чертежам. “Я не верю, что это все здесь!” - сказал он ....

Там, наверху, среди облаков, он все больше и больше терялся в догадках, что ему делать со своей замечательной находкой. В любой момент, насколько он знал, он мог оказаться среди неизвестно каких чужеземных людей.

“Это шанс всей моей жизни!” - сказал он.

Ему становилось все более и более очевидно, что это не так. “Как только я приеду, они телеграфируют - сообщат об этом в газеты. Баттеридж узнает об этом и пойдет по моему следу.

Баттеридж был бы ужасным человеком, если бы пошел по чьему-то следу. Берт подумал о больших черных усах, треугольном носе, пытливом мычании и свирепом взгляде. Его дневной сон о чудесном захвате и продаже великого секрета Баттериджа скомкался в его сознании, растаял и исчез. Он снова пришел в себя.

“ Не подошло бы. Что толку думать об этом? Он медленно и неохотно разложил бумаги Баттериджа по карманам и портфелю так, как он их нашел. Он почувствовал великолепный золотистый свет на воздушном шаре над собой и новое тепло в голубом куполе неба. Он встал и увидел солнце, огромный шар ослепительного золота, садящийся над бурлящим морем багровых и пурпурных облаков с золотой каймой, странное и чудесное, невообразимое. К востоку бесконечно простиралась облачная страна, темно-синяя, и Берту казалось, что все круглое полушарие мира находится у него перед глазами.

Затем далеко-далеко в синеве он заметил три длинные темные фигуры, похожие на спешащих рыб, которые следовали одна за другой, как морские свиньи следуют друг за другом в воде. Они действительно были очень похожи на рыб - с хвостами. При таком освещении это производило неубедительное впечатление. Он моргнул, посмотрел еще раз, и они исчезли. Долгое время он всматривался в эти далекие голубые уровни и больше ничего не видел....

“Интересно, видел ли я когда-нибудь что-нибудь”, - сказал он, а затем: “Таких вещей не бывает ...”

Солнце все садилось и садилось, не ныряя круто, а уходя на север по мере того, как оно опускалось, и затем внезапно дневной свет и необъятное дневное тепло исчезли совсем, и стрелка статоскопа задрожала, переходя к понижению.

§3

-Теперь что будет? - спросил Берт.

Он обнаружил, что холодная, серая облачная пустыня поднимается к нему с широкой, медленной устойчивостью. Когда он опустился среди них, облака перестали казаться покрытыми снегом горными склонами, на которые они были похожи раньше, стали невещественными, признав в своей субстанции огромный безмолвный дрейф и водоворот. На мгновение, когда он был почти среди их сумеречной массы, его спуск был остановлен. Затем внезапно небо скрылось, последние проблески дневного света исчезли, и он быстро падал в вечерних сумерках сквозь вихрь мелких снежинок, которые проносились мимо него к зениту, которые падали на предметы вокруг него и таяли, которые призрачными пальцами касались его лица. Он вздрогнул. Дыхание дымилось у него на губах, и все вокруг мгновенно стало мокрым.

У него возникло впечатление, что снежная буря хлещет с небывалой и нарастающей яростью вверх; затем он понял, что падает все быстрее и быстрее.

Незаметно до его ушей донесся звук. Великая тишина мира подошла к концу. Что это был за непонятный звук?

Он высунул голову за борт, обеспокоенный, озадаченный. Сначала он, казалось, увидел, а потом не увидел. Затем он ясно увидел маленькие кромки пены, преследующие друг друга, и широкую полосу бурлящих вод под собой. Вдалеке виднелась лоцманская лодка с большим парусом, на котором были размытые черные буквы и маленький розовато-желтый огонек, и ее качало, качало и качало во время шторма, в то время как он совсем не чувствовал ветра. Вскоре шум воды стал громким и близким. Он падал, падал — в море!

Он стал судорожно активен.

“ Балласт! ” крикнул он, схватил с пола маленький мешочек и швырнул его за борт. Не дожидаясь эффекта, он послал за ним другой. Он оглянулся как раз вовремя, чтобы увидеть крошечный белый всплеск в тусклой воде под собой, а затем снова оказался среди снега и облаков.

Он совершенно напрасно отправил третий мешок с балластом и четвертый и вскоре испытал огромное удовлетворение, вырвавшись из сырости и холода в чистый, холодный верхний воздух, в котором еще теплился день. - Боже мой! - воскликнул он от всего сердца.

Теперь несколько звезд пронзили синеву, и на востоке ярко сияла вытянутая луна.

§4

Этот первый прыжок вниз наполнил Берта навязчивым ощущением бескрайних вод внизу. Это была летняя ночь, но, тем не менее, она показалась ему необычайно длинной. У него было чувство неуверенности, которое, как он совершенно иррационально надеялся, рассвет развеет. Кроме того, он был голоден. Он нащупал в темноте шкафчик, запустил пальцы в "Римский пирог" и достал несколько бутербродов, а также довольно успешно откупорил полбутылки шампанского. Это согрело и взбодрило его, он поворчал на Грабба по поводу спичек, потеплее завернулся в рундук и на некоторое время задремал. Раз или два он вставал, чтобы убедиться, что все еще находится высоко над морем. В первый раз освещенные луной облака были белыми и плотными, и тень от воздушного шара бежала поперек них, как преследующая собака; потом они казались тоньше. Пока он лежал неподвижно, глядя на огромный темный шар над головой, он сделал открытие. Его — или, скорее, мистера Баттериджа — жилет шуршал при его дыхании. Он был набит бумагами. Но Берт не мог достать их или осмотреть, как бы ему ни хотелось это сделать ....

Его разбудили крики петухов, лай собак и гомон птиц. Он медленно ехал на низкой скорости по широкой земле, освещенной золотым светом восхода солнца под ясным небом. Он смотрел на лишенные живой изгороди, хорошо возделанные поля, пересеченные дорогами, вдоль каждой из которых тянулись красные столбы с канатами. Он только что миновал компактную, побеленную деревушку с прямой церковной башней и крутыми крышами из красной черепицы. Несколько крестьян, мужчин и женщин, в блестящих блузах и неуклюжей обуви, стояли и смотрели на него, арестованные по пути на работу. Он был так низко, что конец его веревки волочился за ним.

Он уставился на этих людей. “Интересно, как вы приземляетесь”, - подумал он.

- А что, если я должен приземлиться?

Он обнаружил, что его сносит вниз, к монорельсовой линии, и поспешно выбросил две или три пригоршни балласта, чтобы очистить ее.

“ Дай-ка посмотреть! Можно было бы сказать просто ‘Prenez’! Хотел бы я знать, как по-французски "возьмись за веревку"!… Я полагаю, они французы?

Он снова окинул взглядом страну. “ Возможно, Голландия. Или Люксембург. Или Лорейн, насколько я знаю. Интересно, что это за большие сооружения вон там? Что-то вроде печи для обжига. Процветающая на вид страна...”

Респектабельность внешнего вида страны пробудила ответные струны в его натуре.

“Сначала приведу себя в форму корабля”, - сказал он.

Он решил немного приподняться и избавиться от парика (который теперь обжигал ему голову) и так далее. Он выбросил мешок с балластом и с удивлением обнаружил, что очень быстро летит по воздуху.

“Дуй!” - сказал мистер Смоллуэйз. “Я перестарался с балластом .... Интересно, когда я снова спущусь?… во всяком случае, брекфус на борту.

Он снял шляпу и парик, так как воздух был теплым, и необдуманный порыв заставил его выбросить последний предмет за борт. Статоскоп энергично качнулся в сторону Монте.

“Благословенная штука взлетает на воздух, стоит только заглянуть за борт”, - заметил он и набросился на рундук. Он нашел среди других предметов несколько банок жидкого какао, содержащих четкие инструкции по открыванию, которым он следовал с особой тщательностью. Он проткнул дно ключом, вставленным в указанные отверстия, и сразу же банка становилась из холодной все горячее и горячее, пока, наконец, он едва мог дотронуться до нее, и тогда он открыл банку с другого конца, и там его какао дымилось, без использования спичек или какого-либо пламени. Это было старое изобретение, но для Берта новое. Еще там были ветчина, джем и хлеб, так что он позавтракал действительно очень сносно.

Затем он снял пальто, потому что солнце стало припекать, и это напомнило ему о шорохе, который он слышал ночью. Он снял жилет и осмотрел его. “Старине Баттериджу не понравится, что я его расстегиваю”. Поколебавшись, он наконец приступил к расстегиванию. Он нашел недостающие чертежи боковых вращающихся плоскостей, от которых зависела вся устойчивость летательного аппарата.

Наблюдательный ангел увидел бы Берта, долгое время сидевшего после этого открытия в состоянии интенсивной медитации. Затем, наконец, он поднялся с видом вдохновенного человека, взял разорванный, измятый и разграбленный жилет мистера Баттериджа и швырнул его с воздушного шара, откуда он медленно и вихрево опустился вниз, пока, наконец, не остановился, удовлетворенно шлепнувшись на лицо немецкого туриста, мирно спавшего рядом с отелем Hohenweg близ Вильдбада. Кроме того, это подняло воздушный шар выше и, таким образом, заняло положение, еще более удобное для наблюдения нашим воображаемым ангелом, который затем увидел бы, как мистер Смоллуэйз разорвал свой пиджак и жилет, снял воротник, расстегнул рубашку, сунул руку за пазуху и вырвал себе сердце — или, по крайней мере, если не сердце, то какой-нибудь большой ярко-красный предмет. Если бы наблюдатель, преодолевая трепет небесного ужаса, внимательнее присмотрелся к этому алому объекту, один из самых заветных секретов Берта, одна из его существенных слабостей были бы раскрыты. Это был нагрудный платок из красной фланели, один из тех больших квазигигиенических предметов, которые вместе с пилюлями и лекарствами заменяют полезные реликвии и изображения у протестантских народов христианского мира. Берт всегда носил эту штуку; он лелеял иллюзию, основанную на совете гадалки за шиллинг в Маргейте, что у него слабые легкие.

Теперь он принялся расстегивать свой фетиш, атаковать его перочинным ножом и засовывать новообретенные чертежи между двумя слоями искусственной саксонской фланели, из которой он был сделан. Затем с помощью маленького зеркальца для бритья мистера Баттериджа и складного парусинового тазика он привел в порядок свой костюм с серьезностью человека, сделавшего непоправимый шаг в жизни, застегнул пиджак, отбросил набок белую простыню дервиша Пустыни, сдержанно умылся, побрился, снова надел большую шапку и меховое пальто и, значительно освеженный этими упражнениями, оглядел местность под собой.

Это действительно было зрелище невероятного великолепия. Если, возможно, это и не было таким странным и великолепным, как залитая солнцем облачная страна предыдущего дня, то, во всяком случае, это было бесконечно интереснее. Воздух был предельно прозрачен, и, за исключением юга и юго-запада, на небе не было ни облачка. Местность была холмистой, с редкими еловыми плантациями и унылыми возвышенностями, но также и с многочисленными фермами, а холмы были глубоко пересечены ущельями нескольких извилистых рек, прерываемых через определенные промежутки времени засыпанными прудами и запрудами от электрогенерирующих колес. Он был усеян яркими деревушками с крутыми крышами, и в каждой была характерная и интересная церковь рядом со шпилем беспроволочного телеграфа; тут и там виднелись большие замки и парки, белоснежные дороги и тропинки, вдоль которых тянулись красно-белые столбы телеграфных проводов, которые чрезвычайно бросались в глаза в пейзаже. Там были огороженные забором огороды, похожие на сады, и скирды, и большие крыши амбаров, и множество электрических молочных ферм. Нагорье было пестрым от крупного рогатого скота. Местами он видел рельсы одной из старых железных дорог (теперь преобразованных в монорельсовые), петляющие по туннелям и пересекающие насыпи, и стремительный гул отмечал прохождение поезда. Все было необычайно ясно и продумано до мелочей. Раз или два он видел пушки и солдат, и это напомнило ему о волнении военных приготовлений, свидетелем которого он был во время Банковских каникул в Англии; но не было ничего, что могло бы подсказать ему, что эти военные приготовления были ненормальными, или объяснить случайную слабую беспорядочную стрельбу, которая доносилась до него.

“ Хотел бы я знать, как спуститься, - сказал Берт, находясь примерно на высоте десяти тысяч футов над всем этим, и принялся тщетно дергать за красные и белые шнуры. После этого он провел своего рода инвентаризацию провизии. Жизнь на высоком воздухе вызвала у него ужасный аппетит, и на данном этапе ему казалось разумным распределить свои запасы по порциям. Насколько он мог судить, он мог провести в воздухе неделю.

Сначала вся обширная панорама внизу была безмолвной, как нарисованная картина. Но по мере того, как день шел к концу и газ медленно рассеивался из воздушного шара, он снова опускался к земле, детали увеличивались, люди становились более различимыми, и он начал слышать свист и стон поездов и автомобилей, мычание скота, звуки горнов и барабанов, а вскоре даже мужские голоса. И вот, наконец, его направляющий трос снова натянулся, и он счел возможным попытаться приземлиться. Раз или два, когда веревка натягивалась на кабели, он почувствовал, что его волосы встают дыбом от электрического тока, а однажды его слегка тряхнуло, и по машине полетели искры. Он отнес это к числу случайностей путешествия. Теперь у него в голове была одна очень ясная идея, и она заключалась в том, чтобы сбросить железную веревку, которая свисала с кольца.

С самого начала эта попытка была неудачной, возможно, потому, что место для спуска было выбрано неудачно. Воздушный шар должен был опуститься на пустом открытом пространстве, и он выбрал толпу. Он принял свое решение внезапно, без должного размышления. Идя следом, Берт увидел впереди один из самых привлекательных маленьких городков в мире — скопление крутых фронтонов, увенчанных высокой церковной башней, обсаженных деревьями, окруженных стеной и прекрасными большими воротами, выходящими на обсаженную деревьями шоссе. Все провода и канаты сельской местности сходились к нему, как гости к развлечению. У него был самый домашний и уютный вид, а обилие флагов делало его еще веселее. Вдоль дороги сновало множество крестьян, в больших повозках на двух колесах и пешком, не считая редких монорельсовых вагонов; а на автомобильной развязке, под деревьями за городом, была оживленная маленькая ярмарка с киосками. Берту это место показалось теплым, человечным, с хорошими корнями и в целом восхитительным. Он шел низко над верхушками деревьев, держа наготове веревку, чтобы бросить якорь, - любопытный, заинтересованный гость, как рисовало его воображение, в самой гуще событий.

Он представлял себя совершающим подвиги с языком жестов и случайной лингвистикой в кругу восхищенных деревенских жителей ....

И тогда началась глава о неблагоприятных происшествиях.

Веревка стала непопулярной задолго до того, как толпа полностью осознала его появление из-за деревьев. Пожилой и явно пьяный крестьянин в блестящей черной шляпе и с большим малиновым зонтиком в руках первым заметил его, когда он проходил мимо, и им овладело постыдное желание убить его. Он быстро погнался за ней, издавая неприятные крики. Он перешел дорогу наискось, плюхнулся в ведро с молоком, стоявшее на прилавке, и хлестнул своим молочно-белым хвостом по автомобилю, набитому фабричными девушками, остановившемуся у городских ворот. Они громко закричали. Люди подняли головы и увидели, что Берт делает то, что он считал добродушными приветствиями, но что они сочли, учитывая женский протест, оскорбительными жестами. Затем машина ловко врезалась в крышу сторожки, сломала древко флага, сыграла мелодию на нескольких телеграфных проводах и отправила оборванный провод, как хлыст, внести свою лепту в накопление непопулярности. Берт, судорожно вцепившись, только что избежал падения головой вперед. Двое молодых солдат и несколько крестьян что-то кричали ему, грозили кулаками и бросились в погоню, когда он скрылся за стеной в городе.

В самом деле, восхищаюсь деревенщиной!

Воздушный шар тут же подпрыгнул, на манер воздушных шаров, когда часть их веса сбрасывается при приземлении, с какой-то легкомысленностью, и в следующее мгновение Берт оказался над улицей, запруженной крестьянами и солдатами, которая выходила на оживленную рыночную площадь. Волна недружелюбия преследовала его.

- Веревка, - сказал Берт, а затем, спохватившись, крикнул: -Оставайтесь один на один, эй вы! Я говорю! Я говорю! Têtes. ”включи это!"

Лестница обрушилась на крутую крышу, за ней последовала лавина битой черепицы, она пронеслась по улице под вопли и вопли и врезалась в зеркальное окно с огромным и тошнотворным ударом. Воздушный шар тошнотворно завертелся, и машину накренило. Но крюк не выдержал. Он появился сразу же, неся на себе по счастливой случайности, с нелепым видом придирчивого выбора, маленький детский стульчик, и за ним гнался обезумевший продавец. Он поднял свою добычу, повертелся с видом мучительной нерешительности среди гневного рева и, наконец, аккуратно, словно по наитию, опустил ее на голову крестьянки, которая торговала капустой на рынке.

Теперь все знали о воздушном шаре. Все пытались либо увернуться от веревки, либо ухватиться за нее. Пролетев сквозь толпу, как маятник, отчего люди разлетались направо и налево, веревка снова опустилась на землю, попыталась зацепить тучного джентльмена в синем костюме и соломенной шляпе, промахнулась, выбила козлы из-под прилавка с галантереей, заставила солдата-велосипедиста в бриджах подпрыгнуть, как серну, и неуверенно закрепилась между задних ног овцы, которая делала судорожные, неблагодарные попытки освободиться, и ее оттащили в исходное положение к каменному кресту посреди площади. . Шар рывком поднялся в воздух. В следующее мгновение десятки готовых на все рук тянули его к земле. В тот же миг Берт впервые почувствовал, что вокруг него дует свежий ветерок.

Несколько секунд он стоял, пошатываясь, в машине, которая теперь тошнотворно раскачивалась, оглядывая разъяренную толпу внизу и пытаясь собраться с мыслями. Он был чрезвычайно поражен этой чередой неудач. Действительно ли люди были так раздражены? Казалось, все на него рассердились. Казалось, никого его прибытие не заинтересовало и не позабавило. Непропорционально большая часть протестов имела привкус проклятия — действительно, сильный привкус бунта. Несколько чиновников в парадной форме и треуголках тщетно пытались обуздать толпу. Потрясали кулаками и палками. И когда Берт увидел, как мужчина на окраине толпы подбежал к тележке с сеном и достал вилы с яркими зубцами, а одетый в синее солдат расстегнул его ремень, его растущее сомнение в том, что этот маленький городок, в конце концов, такое уж подходящее место для высадки, превратилось в уверенность.

Он тешил себя надеждой, что из него сделают героя. Теперь он знал, что ошибался.

Он был примерно в десяти футах над людьми, когда принял решение. Его паралич прошел. Он вскочил на сиденье и, неминуемо рискуя упасть вниз головой, отсоединил веревку от рычага, который ее удерживал, прыгнул на трос и отсоединил и его. Хриплый крик отвращения приветствовал спуск веревки и стремительный взлет воздушного шара, и что—то — впоследствии ему показалось, что это была репа, - просвистело у него над головой. Веревка последовала за своим товарищем. Толпа, казалось, отскочила от него. С оглушительным и ужасающим шелестом воздушный шар задел телефонный столб, и на какое-то напряженное мгновение он ожидал либо электрического взрыва, либо разрыва промасленного шелка, либо и того, и другого. Но удача была на его стороне.

В следующую секунду он уже съежился на дне вагона и, освободившись от тяжести крюка и двух веревок, снова взмыл в воздух. Некоторое время он оставался на корточках, а когда наконец снова выглянул наружу, городок был очень маленьким и двигался, как и вся остальная нижняя Германия, по круговой орбите вокруг машины — или, по крайней мере, казалось, что он это делает. Когда он привык к этому, он нашел такое вращение воздушного шара довольно удобным; это экономило время на передвижении в машине.

§5

Ближе к вечеру погожего летнего дня 191-го года, если можно воспользоваться выражением, которое когда-то нравилось читателям покойного Дж. П. Р. Джеймса, можно было наблюдать, как воздухоплаватель—одиночка — заменивший одинокого всадника из классических романов - пересекал Франконию в северо-восточном направлении на высоте около одиннадцати тысяч футов над уровнем моря и все еще медленно вращался. Его голова свесилась с борта машины, и он оглядывал местность внизу с выражением глубокого замешательства; время от времени его губы произносили неслышимые слова. Например, “Стрелял в парня” или “Я спущусь, как только узнаю”. Сбоку от корзины висела одежда пустынного дервиша - призыв к рассмотрению, бесполезный белый флаг.

Теперь он очень отчетливо осознавал, что мир под ним, такой далекий от наивной сельской местности, какой он представлял себе в тот день, сонно не замечающий его и способный испытывать изумление и почти благоговение при его падении, был остро раздражен его карьерой и крайне недоволен курсом, который он избрал.— Но на самом деле это был не он, а его хозяева, небесные ветры. Таинственные голоса говорили ему на ухо, донося до него слова с помощью мегафонов, в странной и пугающей манере, на самых разных языках. Люди официального вида подавали ему сигналы с помощью взмахов флагов и рук. В целом, в предложениях, произносимых на воздушном шаре, преобладал гортанный вариант английского языка; в основном ему говорили: “спускайся, или тебя пристрелят”.

- Все это очень хорошо, - сказал Берт, - но ау? ”

Затем они выстрелили немного в сторону от машины. За последнее время в него стреляли шесть или семь раз, и однажды пуля пролетела мимо со звуком, столь убедительно напоминающим рвущийся шелк, что он смирился с перспективой падения вниз головой. Но либо они целились рядом с ним, либо промахнулись, и пока ничего не было разорвано, кроме воздуха вокруг него — и его встревоженной души.

Сейчас он наслаждался передышкой от этого внимания, но чувствовал, что это в лучшем случае интерлюдия, и делал все возможное, чтобы оценить свое положение. Между прочим, он ел горячий кофе с пирогом в неряшливой небрежной манере, нервно поглядывая поверх борта машины. Сначала он приписывал растущий интерес к своей карьере своей непродуманной попытке обосноваться в ярком маленьком горном городке, но теперь он начинал понимать, что о нем беспокоятся скорее военные, чем гражданские.

Он совершенно непроизвольно играл эту странную загадочную роль — роль международного шпиона. Он видел секретные вещи. Фактически, он пошел наперекор планам не меньшей державы, чем Германская империя, он попал в центр внимания Мировой политики, он беспомощно дрейфовал к великой имперской тайне, огромному воздухоплавательному парку, который был создан во Франконии стремительными темпами, чтобы бесшумно, быстро и в огромных масштабах развивать великие открытия Ханштедта и Штосселя, и таким образом дать Германии раньше всех других наций флот дирижаблей, воздушную мощь и Мировую империю.

Позже, как раз перед тем, как они совсем сбили его, Берт увидел это огромное пространство страстной работы, тепло освещенное вечерним светом, огромную возвышенность, на которой воздушные корабли лежали, как стадо пасущихся монстров на кормежке. Это было обширное оживленное пространство, простиравшееся на север, насколько он мог видеть, методично разделенное на пронумерованные ангары, газометры, стоянки подразделений, складские помещения, пересеченное вездесущими монорельсовыми линиями и совершенно свободное от воздушных проводов. Повсюду было белое, черное и желтое имперской Германии, повсюду черные орлы расправляли свои крылья. Даже без этих указаний большая энергичная аккуратность всего выдавала бы в нем немца. Огромные толпы людей ходили туда-сюда, многие в белой и тускло-серой форменной одежде возились с воздушными шарами, другие тренировались в практичной тусклой форме. Тут и там блестела парадная форма. Его внимание в основном привлекли воздушные корабли, и он сразу понял, что это были три из них, которые он видел прошлой ночью, воспользовавшись облаками, чтобы маневрировать незамеченными. Они были полностью похожи на рыб. Ибо огромные дирижабли, с помощью которых Германия атаковала Нью—Йорк в своей последней гигантской попытке добиться мирового господства — до того, как человечество осознало, что мировое господство было мечтой, - были прямыми потомками дирижабля Zeppelin, пролетевшего над Боденским озером в 1906 году, и судоходных судов Lebaudy, совершавших свои незабываемые экскурсии над Парижем в 1907 и 1908 годах.

Эти немецкие дирижабли удерживались вместе похожими на ребра каркасами из стали и алюминия и прочной неэластичной брезентовой внешней обшивкой, внутри которой находился непроницаемый резиновый противогазный мешок, разрезанный поперечными перегородками на от пятидесяти до ста отсеков. Все они были абсолютно газонепроницаемыми и заполнялись водородом, а весь аэростат поддерживался на любом уровне с помощью длинного внутреннего баллонета из промасленного и прочного шелкового полотна, в который можно было нагнетать воздух и из которого его можно было откачивать. Таким образом, дирижабль можно было сделать либо тяжелее, либо легче воздуха, и потери веса из-за расхода топлива, сбрасывания бомб и так далее также можно было компенсировать за счет подачи воздуха в секции общего противогазного баллона. В конечном счете получилась очень взрывоопасная смесь; но во всех этих вопросах необходимо идти на риск и остерегаться его. Во всем этом была стальная ось, центральная опора, которая заканчивалась двигателем и пропеллером, а люди и магазины находились в носовой части в ряде кают под расширенной передней частью, похожей на голову. Двигатель необычайно мощного типа "Пфорцхайм", этот высший триумф немецкого изобретения, приводился в действие проводами от этой передней части, которая действительно была единственной по-настоящему обитаемой частью корабля. Если что-то шло не так, инженеры спускались на корму по веревочной лестнице под шпангоутом. Тенденция всего этого судна крениться была частично исправлена горизонтальными боковыми плавниками с обеих сторон, а управление осуществлялось главным образом двумя вертикальными плавниками, которые обычно располагались назад подобно жаберным клапанам по обе стороны головы. Это действительно была наиболее полная адаптация формы рыбы к воздушным условиям, однако плавательный пузырь, глаза и мозг располагались ниже, а не выше. Поразительной и непохожей на рыбу особенностью был аппарат для беспроволочного телеграфирования, который свисал из передней кабины, то есть под подбородком рыбы.

Эти монстры были способны развивать скорость девяносто миль в час в безветренную погоду, так что они могли противостоять практически всему, кроме самого сильного торнадо. Их длина варьировалась от восьмисот до двух тысяч футов, а грузоподъемность составляла от семидесяти до двухсот тонн. Сколько их было у Германии, история не знает, но во время своего краткого осмотра Берт насчитал около восьмидесяти огромных громад, удаляющихся в перспективе. Таковы были инструменты, на которые она в основном полагалась, чтобы поддержать себя в своем отказе от доктрины Монро и в своей смелой заявке на долю в империи Нового Света. Но не всецело она полагалась на них; среди ресурсов у нее был также одноместный бомбардировщик Drachenflieger неизвестной ценности.

Но Дракенфлайгеры находились во втором большом воздухоплавательном парке к востоку от Гамбурга, и Берт Смоллуэйс ничего не видел с высоты птичьего полета, который он сделал во франконском истеблишменте, прежде чем они очень аккуратно сбили его. Пуля пролетела мимо него и издала что-то вроде хлопка, пробив его воздушный шар, — хлопок, за которым последовал шелестящий вздох и устойчивое движение вниз. И когда в суматохе момента он уронил мешок с балластом, немцы очень вежливо, но твердо преодолели его угрызения совести, выстрелив в его аэростат еще дважды.

OceanofPDF.com

Глава IV

__________

НЕМЕЦКИЙ ВОЗДУШНЫЙФЛОТ

§1

Извсех порождений человеческого воображения, делающих мир, в котором жил мистер Берт Смоллуэйз, невероятно прекрасным, не было ничего более странного, столь стремительного и тревожащего, столь шумного, убедительного и опасного, чем модернизация патриотизма, произведенная имперской и международной политикой. В душе каждого человека есть любовь к добру, гордость за собственную атмосферу, нежность к родной речи и знакомой земле. До наступления Научной эры эта группа нежных и благородных эмоций была прекрасным фактором в оснащении каждого достойного человека, прекрасным фактором, который имел свой менее дружелюбный аспект в виде обычно безобидной враждебности к незнакомым людям и обычно безобидного принижения чужих земель. Но с дикой стремительностью изменений в темпе, масштабах, материалах, размахе и возможностях человеческой жизни, которые тогда произошли, старые границы, старые изоляции были жестоко разрушены. Все старые устоявшиеся ментальные привычки и традиции людей оказались не просто перед лицом новых условий, но и постоянно обновляемых и изменяющихся новых условий. У них не было шансов приспособиться. Они были уничтожены, или извращены, или воспламенены до неузнаваемости.

Дед Берта Смоллуэйса в те дни, когда Банхилл был деревней, находившейся под властью родителей сэра Питера Боуна, “знал свое место” до последнего фартинга, снимал шляпу перед теми, кто был выше его, презирал и снисходил к тем, кто был ниже его, и не менял своих взглядов от колыбели до могилы. Он был уроженцем Кента и англичанином, а это означало хмель, пиво, шиповник и лучший в мире солнечный свет. Газеты, политика и визиты в “Ланнон” были не для таких, как он. Затем произошли перемены. Эти ранние главы дали представление о том, что случилось с Банхиллом и как поток новых событий хлынул на его преданную деревенщину. Берт Смоллуэйс был лишь одним из бесчисленных миллионов людей в Европе, Америке и Азии, которые вместо того, чтобы родиться укорененными в почве, родились борющимися в потоке, который они никогда толком не понимали. Все религии их отцов были застигнуты врасплох и приняли самые странные формы и реакции. Особенно извратилась прекрасная старая традиция патриотизма в стремительном наступлении новых времен. Вместо прочной опоры на предубеждения дедушки Берта, для которого слово “франкоязычный” было высшим выражением презрения, в мозгу Берта пронеслась череда слегка агрессивных идей о немецкой конкуренции, о Желтой опасности, о Черной опасности, о Бремени Белого Человека — иными словами, о нелепом праве Берта еще больше запутывать естественно очень запутанную политику таких же, как он сам, маленьких козлят (за исключением коричневого пятна), которые курили сигареты и ездили на велосипедах в Булувайо, а также о том, что они были очень похожи на него. Кингстон (Ямайка) или Бомбей. Это были “Подчиненные гонки” Берта, и он был готов умереть — по доверенности в лице любого, кто пожелал поступить на службу, — чтобы сохранить за собой это право. Мысль о том, что он может потерять ее, не давала ему спать по ночам.

Суть политики эпохи, в которую жил Берт Смоллуэйз, — эпохи, которая в конце концов привела к катастрофе Воздушной войны, — была очень простой, если бы только у людей хватило ума относиться к этому проще. Развитие науки изменило масштаб человеческих дел. Посредством быстрого механического взаимодействия это сблизило людей, настолько сблизило социально, экономически, физически, что прежнее разделение на нации и царства стало невозможным, новый, более широкий синтез был не только необходим, но и настоятельно требовался. Точно так же, как некогда независимые герцогства Франции должны были слиться в нацию, так и теперь нации должны были приспособиться к более широкому объединению, они должны были сохранить то, что было ценным и возможным, и уступить тому, что устарело и опасно. Более здравомыслящий мир осознал бы эту очевидную потребность в разумном синтезе, сдержанно обсудил бы ее, достиг и продолжил организовывать великую цивилизацию, которая была явно возможна для человечества. Мир Берта Смоллуэйса не делал ничего подобного. Его национальные правительства, его национальные интересы и слышать не хотели о чем-то столь очевидном; они были слишком подозрительны друг к другу, им не хватало щедрого воображения. Они начали вести себя как невоспитанные люди в переполненном общественном вагоне, давить друг друга локтями, пихаться, спорить и ссориться. Тщетно указывать им на то, что им нужно было только перестроиться, чтобы чувствовать себя комфортно. Повсюду, по всему миру историк начала двадцатого века обнаруживает одно и то же: течение и перестройку человеческих дел, неразрывно связанных со старыми территориями, старыми предрассудками и какой-то вспыльчивой глупостью, и повсюду перенаселенные нации в неудобных районах перетекают друг в друга населением и продукцией, раздражают друг друга тарифами и всевозможными коммерческими неприятностями, и угрожают друг другу военно-морскими силами и армиями, которые с каждым годом становятся все более внушительными.

Сейчас невозможно оценить, сколько интеллектуальной и физической энергии мира было потрачено впустую на военную подготовку и оснащение, но это была огромная доля. Великобритания потратила на армию и флот деньги и возможности, которые были направлены в каналы физической культуры и образования, что сделало бы британцев мировой аристократией. Ее правители могли бы заставить все население учиться и тренироваться до восемнадцатилетнего возраста и сделать из каждого Берта Смоллуэйса на островах широкоплечего и умного мужчину, если бы направили ресурсы, которые они тратили на военное снаряжение, на создание мужчин. Вместо этого они размахивали перед ним флагами, пока ему не исполнилось четырнадцать, подбадривали его, а затем выгнали из школы, чтобы он начал карьеру частного предпринимателя, которую мы кратко описали. Франция достигла аналогичного идиотизма; Германия была, если возможно, еще хуже; Россия под давлением расточительства и стрессов милитаризма приближалась к банкротству и упадку. Вся Европа производила большие пушки и бесчисленные рои маленьких проходов. Азиатские народы были вынуждены в целях самозащиты прибегнуть к подобному отвлечению новых сил, которые принесла им наука. Накануне начала войны в мире существовало шесть великих держав и группа более мелких, каждая из которых была вооружена до зубов и напрягала все нервы, чтобы опередить других по смертоносности оборудования и военной эффективности. Великими державами были сначала Соединенные Штаты, нация, пристрастившаяся к торговле, но вынужденная к военной необходимости из-за усилий Германии по экспансии в Южную Америку и естественных последствий ее собственной неосторожной аннексии земель в самых зубах Японии. У нее были два огромных флота на востоке и западе, и внутри страны она находилась в ожесточенном конфликте между федеральным правительством и правительствами штатов по вопросу всеобщей службы в оборонительном ополчении. Затем возник великий альянс Восточной Азии, сплоченное объединение Китая и Японии, год от года стремительными шагами продвигавшееся к доминированию в мировых делах. Тогда германский альянс все еще боролся за осуществление своей мечты об имперской экспансии и навязывании немецкого языка насильственно объединенной Европе. Это были три самые энергичные и агрессивные державы в мире. Гораздо более миролюбивой была Британская империя, опасно разбросанная по всему земному шару и теперь отвлекаемая повстанческими движениями в Ирландии и среди всех подвластных ей народов. Она дала этим предметным расам сигареты, ботинки, котелки, крикет, скачек, дешевые револьверы, нефть, фабричную систему производства, газеты за полпенни как на английском, так и на местных языках, недорогие университетские степени, мотоциклы и электрические трамваи; она выпустила значительное количество литературы, выражающей презрение к предметным расам, и сделала ее для них свободно доступной, и она была довольна тем, что эти стимуляторы ничего не дадут, потому что кто-то когда—то написал “незапамятный восток”; а также, по вдохновенным словам Киплинга -

Восток есть восток, а запад есть запад,

И никогда эти двое не встретятся.

Вместо этого Египет, Индия и подчиненные страны в целом произвели на свет новые поколения в состоянии страстного негодования и предельной энергии, активности и современности. Правящий класс Великобритании медленно приспосабливался к новой концепции подчиненных рас как пробуждающихся народов и обнаружил, что его усилиям по сохранению единства Империи в условиях этих напряжений и меняющихся идей сильно мешает чисто спортивный дух, с которым Берт Смоллуэйс у себя дома (миллионами) отдавал свои голоса, и тенденция его более цветных коллег проявлять неуважение к вспыльчивым чиновникам. Их дерзость была чрезмерной; это было не просто швыряние камнями и крики. Они цитировали Бернса, Милля и Дарвина и опровергали их аргументами.

Еще более миролюбивыми, чем Британская империя, были Франция и ее союзники, латинские державы, действительно, хорошо вооруженные государства, но воины поневоле, и во многих отношениях социально и политически ведущие страны западной цивилизации. Россия волей-неволей была миролюбивой державой, разделенной внутри себя, разрывающейся между революционерами и реакционерами, которые в равной степени были неспособны к социальному переустройству, и поэтому скатывалась к трагическому беспорядку хронической политической вендетты. Зажатые среди этих зловещих громад, находящиеся под их влиянием и угрозой, небольшие государства мира сохраняли ненадежную независимость, каждое из которых вооружалось настолько опасно, насколько это было возможно.

Так получилось, что в каждой стране огромная и растущая группа энергичных и изобретательных людей была занята либо наступательными, либо оборонительными целями, разработкой военного аппарата, пока накапливающаяся напряженность не достигла критической точки. Каждая держава стремилась сохранить свои приготовления в секрете, держать в резерве новое оружие, предвидеть и узнавать о приготовлениях своих соперников. Чувство опасности, вызванное свежими открытиями, затронуло патриотическое воображение каждого народа в мире. То ходили слухи, что у британцев есть превосходящее оружие, то у французов - непобедимая винтовка, то у японцев - новое взрывчатое вещество, то у американцев - подводная лодка, которая вытеснит из морей любой броненосец. Каждый раз возникала военная паника.

Сила и сердце наций были отданы мысли о войне, и все же масса их граждан представляла собой процветающую демократию, настолько невнимательную к войне и неприспособленную к ней ментально, морально, физически, насколько любое население когда—либо было - или, кто-то рискнет добавить, могло когда-либо быть. В этом заключался парадокс того времени. Это был совершенно уникальный период в мировой истории. Военный аппарат, искусство и методы ведения боя менялись абсолютно каждые десять лет в ходе колоссального прогресса к совершенству, и люди становились все менее и менее воинственными, и войны не было.

И вот, наконец, это произошло. Это стало неожиданностью для всего мира, потому что его истинные причины были скрыты. Отношения между Германией и Соединенными Штатами были напряженными из-за сильного обострения тарифного конфликта и неоднозначного отношения бывшей державы к доктрине Монро, а также были напряженными между Соединенными Штатами и Японией из-за извечного вопроса о гражданстве. Но в обоих случаях это были постоянные причины для правонарушения. Настоящей решающей причиной, как теперь известно, было усовершенствование германией двигателя "Пфорцхайм" и, как следствие, возможность создания скоростного и вполне практичного дирижабля. В то время Германия была, безусловно, самой эффективной державой в мире, лучше организованной для быстрых и тайных действий, лучше оснащенной ресурсами современной науки, а также своими официальными и административными классами с более высоким уровнем образования и профессиональной подготовки. Все это она знала, но преувеличивала это знание до степени презрения к тайным советам своих соседей. Возможно, из-за привычки к самоуверенности ее слежка за ними стала менее тщательной. Более того, у нее была традиция несентиментальных и беспринципных действий, которые глубоко искажали ее мировоззрение. С появлением этого нового оружия ее коллективный разум затрепетал от ощущения, что настал ее момент. И снова в истории прогресса казалось, что у нее в руках решающее оружие. Теперь она могла нанести удар и победить — прежде, чем остальные предпримут что-либо, кроме экспериментов в воздухе.

В частности, она должна нанести быстрый удар по Америке, потому что там, если вообще где-либо, есть шанс столкнуться с воздушным соперником. Было известно, что Америка обладала летательным аппаратом значительной практической ценности, разработанным на основе модели Райта; но не предполагалось, что Военное министерство Вашингтона предпринимало какие-либо массовые попытки создать воздушный флот. Необходимо было нанести удар, прежде чем они смогли это сделать. У Франции был флот тихоходных судов, несколько из которых были построены в 1908 году, и они не могли противостоять новому типу. Они были построены исключительно для рекогносцировки на восточной границе, в основном они были слишком малы, чтобы перевозить более пары дюжин человек без оружия или провизии, и ни один из них не мог развивать скорость сорок миль в час. Казалось, Великобритания, пользуясь подлостью, тянула время и спорила с настроенным на империализм Баттериджем и его экстраординарным изобретением. Этого тоже не было в игре — и не могло быть самое раннее в течение нескольких месяцев. Из Азии не поступало никаких сигналов. Немцы объяснили это тем, что у желтых народов не было изобретательности. Ни о каком другом конкуренте не стоило думать. “Сейчас или никогда, — сказали немцы, - сейчас или никогда мы можем захватить воздух, как когда-то британцы захватили моря! Пока все остальные державы все еще экспериментируют”.

Их приготовления были быстрыми, систематическими и тайными, а план - превосходнейшим. Насколько им было известно, Америка была единственной опасной возможностью; Америка, которая также была теперь ведущим торговым конкурентом Германии и одним из главных барьеров на пути ее имперской экспансии. Поэтому они немедленно нанесут удар по Америке. Они перебросили бы огромную силу через атлантические небеса и сокрушили бы Америку без предупреждения и неподготовленности.

В целом это было хорошо продуманное и наиболее обнадеживающее и энергичное предприятие, учитывая информацию, которой располагало правительство Германии. Шансы на то, что это будет удачный сюрприз, были очень велики. Дирижабль и летающая машина сильно отличались от броненосцев, на постройку которых уходит пара лет. При данных руках, на данном заводе их можно было бы изготовить бесчисленное множество за несколько недель. Как только были организованы необходимые парки и литейные цеха, в небо можно было запускать воздушные корабли и Дракенфлайгеры. Действительно, когда пришло время, они взметнулись в небо подобно, как выразился один французский писатель, мухам, поднявшимся из грязи.

Нападение на Америку должно было стать первым ходом в этой грандиозной игре. Но как только это началось, воздухоплавательные парки немедленно приступили к созданию и оснащению второго флота, который должен был господствовать в Европе и значительно маневрировать над Лондоном, Парижем, Римом, Санкт-Петербургом или где бы то ни было еще, где требовался моральный эффект. Это должно было стать мировым сюрпризом — ни много ни мало Мировым завоеванием; и удивительно, как близки были к успеху в своем колоссальном замысле спокойные предприимчивые умы, которые это планировали.

Фон Штернберг был Мольтке этой Воздушной войны, но именно любопытный жесткий романтизм принца Карла Альберта склонил колеблющегося императора к этому плану. Принц Карл Альберт действительно был центральной фигурой мировой драмы. Он был любимцем империалистического духа в Германии и идеалом нового аристократического чувства — нового рыцарства, как его называли, — которое последовало за свержением социализма из-за его внутренних разногласий и отсутствия дисциплины, а также концентрации богатства в руках нескольких знатных семей. Угодливые льстецы сравнивали его с Черным принцем, с Алкивиадом, с молодым Цезарем. Многим он казался раскрытым Сверхчеловеком Ницше. Он был крупным, светловолосым, мужественным и великолепно лишенным морали. Первым великим подвигом, который потряс Европу и едва не привел к новой троянской войне, было его похищение норвежской принцессы Елены и категорический отказ жениться на ней. Затем последовала его женитьба на Гретхен Красс, швейцарской девушке несравненной красоты. Затем последовало доблестное спасение, которое едва не стоило ему жизни, трех тонущих портных, чья лодка перевернулась в море недалеко от

Гельголанд. За это, а также за его победу над американской яхтой Defender, C.C.I., император простил его и назначил командующим новым авиационным подразделением германских вооруженных сил. Это он развивал с поразительной энергией и способностями, будучи полон решимости, по его словам, подарить Германии землю, море и небо. Национальная страсть к агрессии нашла в нем свой высший проявитель и достигла благодаря ему своей реализации в этой поразительной войне. Но его очарование было не только национальным; во всем мире его безжалостная сила доминировала над умами, как некогда легенда о Наполеоне доминировала над умами. Англичане с отвращением отвернулись от медленных, сложных, цивилизованных методов своей национальной политики к этой бескомпромиссной, волевой фигуре. Французы верили в него. Стихи были написаны для него на американском языке.

Он развязал войну.

Наравне с остальным миром население Германии в целом было застигнуто врасплох стремительной энергией имперского правительства. Значительная литература, посвященная военным прогнозам, начиная еще с 1906 года Рудольфом Мартином, автором не просто блестящей книги прогнозов, но и пословицы “Будущее Германии витает в воздухе”, однако, частично подготовила немецкое воображение к подобному предприятию.

§2

Обо всех этих мировых силах и гигантских замыслах Берт Смоллуэйз ничего не знал, пока не оказался в самом центре всего этого и не уставился вниз, пораженный зрелищем гигантского стада воздушных кораблей. Каждый из них казался таким же длинным, как Стрэнд, и таким же большим, как Трафальгарская площадь. Некоторые, должно быть, достигали трети мили в длину. Он никогда прежде не видел ничего столь обширного и упорядоченного, как этот потрясающий парк. Впервые в своей жизни он действительно получил представление о необычных и весьма важных вещах, о которых современник может оставаться в неведении. Он всегда цеплялся за иллюзию, что немцы - толстые, нелепые люди, которые курят фарфоровые трубки и питают пристрастие к знаниям, конине, квашеной капусте и вообще ко всему неудобоваримому.

Его вид с высоты птичьего полета был весьма мимолетным. Он пригнулся при первом выстреле; и как только его воздушный шар начал падать, его мысли смятенно метались по поводу того, как он мог бы объясниться и должен ли он притворяться Баттериджем или нет. “О Господи!” - простонал он в агонии нерешительности. Затем его взгляд упал на сандалии, и он почувствовал приступ отвращения к самому себе. “Они подумают, что я чертов идиот”, - сказал он, а потом в отчаянии вскочил, бросил мешок с песком и спровоцировал второй и третий выстрелы.

Когда он съежился на дне машины, ему пришло в голову, что он мог бы избежать всевозможных неприятных и сложных объяснений, притворившись сумасшедшим.

Это была его последняя мысль, прежде чем воздушные корабли, казалось, устремились к нему, словно хотели посмотреть на него, и его машина ударилась о землю, подпрыгнула и опрокинула его на голову ....

Он проснулся и обнаружил, что знаменит, и услышал голос, кричащий: “Бутерайдж! Ja! Ja! Герр Бутерайдж! Selbst!”

Он лежал на небольшом клочке травы рядом с одной из главных аллей воздухоплавательного парка. Воздушные корабли уходили вдаль, открывая великолепную перспективу, и тупой нос каждого из них был украшен черным орлом высотой около ста футов. По другой стороне проспекта тянулся ряд газогенераторов, и повсюду на разделяющем их пространстве тянулись большие шланги. Совсем рядом был его уже почти сдувшийся воздушный шар, а машина на боку казалась совсем маленькой, просто сломанной игрушкой, сморщенным пузырем, по контрасту с гигантской громадой ближайшего дирижабля. Он видел его почти в упор, поднимающийся подобно утесу и наклоняющийся вперед к своему собрату на другой стороне, так что он затенял аллею между ними. Вокруг него была толпа возбужденных людей, в основном крупных мужчин в облегающей униформе. Все разговаривали, а некоторые кричали по-немецки; он знал это, потому что они плескались и издавали звуки, похожие на испуганных котят.

Только одну фразу, повторявшуюся снова и снова, он смог распознать — имя “герр Бутерайдж”.

“ Черт возьми! ” воскликнул Берт. - Они заметили это.

“Бессер, ” сказал кто-то, и за ним последовало несколько быстрых фраз по-немецки. Он заметил, что совсем рядом был полевой телефон и что высокий офицер в синей форме говорил по нему о нем. Другой стоял рядом с ним с портфелем рисунков и фотографий в руке. Они обернулись к нему.

- Вам нравится черменский, герр Бутерайдж?

Берт решил, что ему лучше быть ошеломленным. Он изо всех сил старался казаться совершенно ошеломленным. “Где нахожусь я?” - спросил он.

Преобладала словоохотливость. “Der Prinz,” was mentioned. Вдалеке прозвучал горн, и его призыв был подхвачен другим, стоявшим ближе, а затем и тем, что был совсем рядом. Это, казалось, сильно усилило волнение. Мимо прогрохотал монорельсовый вагон. Страстно зазвонил телефон, и высокий офицер, казалось, вступил в жаркую перепалку. Затем он подошел к группе, собравшейся вокруг Берта, и выкрикнул что-то насчет “митбрингена”.

К Берту обратился изможденный мужчина с серьезным лицом и седыми усами. “Герр Бутерайдж, сэр, мы готовы начать!”

“ Где я? - спросил я. - Где я? - повторил Берт.

Кто-то потряс его за другое плечо. “ Вы герр Бутерайдж? - спросил он.

“ Герр Бутерайдж, мы готовы начать! ” повторил седоусый, а затем беспомощно спросил: - Что такое де гут? Что мы можем сделать?”

Офицер, говоривший по телефону, повторил свою фразу о "Принце” и “митбрингене”. Мужчина с усами на мгновение уставился на него, уловил идею и стал неистово энергичным, встал и выкрикивал указания невидимым людям. Были заданы вопросы, и врач, стоявший рядом с Бертом, ответил: “Да! Джа!” несколько раз, а также что-то насчет “Копфа”. С определенной настойчивостью он довольно неохотно поднял Берта на ноги. Два огромных солдата в сером подошли к Берту и схватили его. “улло!” - испуганно воскликнул Берт. “Что случилось?”

“Все в порядке, - объяснил врач. - они понесут вас”.

- Где? - спросил Берт, не получив ответа.

— Обними их за...плечи— обними их!

“ Да! но где?

“Держись крепче!”

Прежде чем Берт успел сказать что-нибудь еще, двое солдат подхватили его. Они взялись за руки, чтобы усадить его, и его руки оказались у них на шеях. “Vorwarts!” Кто-то пробежал перед ним с портфелем, и его быстро понесли по широкой аллее между газогенераторами и дирижаблями, быстро и в целом гладко, за исключением того, что раз или два его носильщики споткнулись о шланги и чуть не уронили его.

На нем была альпийская шапочка мистера Баттериджа, а его маленькие плечи были обтянуты отороченным мехом пальто мистера Баттериджа, и он откликался на имя мистера Баттериджа. Сандалии беспомощно болтались. Ого! Все, казалось, чертовски спешили. Почему? Его несли трусцой, разинув рот, сквозь сумерки, изумляя сверх всякой меры.

Систематическое расположение широких удобных пространств, количество повсюду деловых солдат, случайные аккуратные стопки материалов, вездесущие монорельсовые линии и возвышающиеся корабельные корпуса вокруг него немного напомнили ему впечатления, которые он получил в детстве во время посещения верфи Вулвич. Весь лагерь отражал колоссальную мощь современной науки, которая его создала. Особую странность создавал слабый электрический свет, который падал на землю, отбрасывая все тени вверх и создавая гротескную теневую фигуру его самого и его носильщиков по бокам воздушного корабля, превращая всех троих в чудовищное животное с тонкими ногами и огромным веерообразным горбатым телом. Огни были установлены на земле, потому что, насколько это было возможно, обошлись без опор и штандартов, чтобы предотвратить осложнения при взлете дирижаблей.

Наступили глубокие сумерки, безмятежный вечер с голубым небом; все поднималось из брызг света на земле в тусклые полупрозрачные высокие массы; в полостях дирижаблей маленькие контрольные лампы горели, как звезды, затянутые облаками, и заставляли их казаться удивительно невещественными. По бокам каждого воздушного корабля черными буквами на белом было написано его название, а впереди распростерся Имперский орел, в полумраке казавшийся подавляющей птицей.

Зазвучали горны, монорельсовые вагоны с притихшими солдатами проскользнули мимо, урча. Каюты под головами дирижаблей были освещены; в них открылись двери, открывая обитые войлоком проходы.

Время от времени неясно различимый голос отдавал указания рабочим.

Пришлось повозиться с часовыми, сходнями и длинным узким проходом, повозиться с беспорядочно сваленным багажом, а затем Берт обнаружил, что его опустили на землю и он стоит в дверях просторной каюты — она была примерно десяти футов в квадрате и восьми в высоту, отделанная малиновой обивкой и алюминием. Высокий, похожий на птицу молодой человек с маленькой головой, длинным носом и очень светлыми волосами, с руками, полными таких вещей, как бритвенные станки, щеточки для обуви, щетки для волос и туалетные принадлежности, рассказывал что-то о Готте, громе и Даммере Бутерайдже, когда вошел Берт. Очевидно, его выселили. Затем он исчез, а Берт лежал на кушетке в углу, подложив под голову подушку, и дверь каюты закрылась за ним. Он был один. На удивление, все снова поспешили выйти.

“ Черт возьми! ” воскликнул Берт. - Что дальше?

Он оглядел комнату.

“ Баттеридж! Мне продолжать в том же духе или нет?

Комната, в которой он находился, озадачила его. “ Это не тюрьма и не норфис? Потом всплыла старая проблема. “Я бы хотел, чтобы на мне не было этих дурацких сандалий”, - ворчливо крикнул он вселенной. “Они портят все это благословенное шоу”.

§3

Дверь его кабинета распахнулась, и появился плотный молодой человек в униформе с портфелем мистера Баттериджа, рюкзаком и биноклем для бритья.

“ Эй! - сказал он на безупречном английском, входя. У него было сияющее лицо и что-то вроде розовато-светлых волос. “ Представляю, что ты за Баттеридж. Он шлепнул скудный багаж Берта на пол.

“Мы бы начали, - сказал он, “ еще через полчаса! Ты не дал себе много времени!”

Он с любопытством оглядел Берта. На долю секунды его взгляд задержался на сандалиях. - Вам следовало прилететь на своем летательном аппарате, мистер Баттеридж.

Он не стал дожидаться ответа. “ Принц сказал, что я должен присматривать за тобой. Естественно, он не может сейчас тебя видеть, но считает твой приезд провидением. Последняя милость Небес. Как знамение. Привет!”

Он замер и прислушался.

Снаружи послышался топот ног, звук далеких горнов внезапно подхватили и разнесли совсем рядом, люди громко выкрикивали короткие, резкие, казалось бы, жизненно важные вещи, и им отвечали издалека. Звякнул колокольчик, и в коридоре послышались шаги. Затем наступила тишина, более отвлекающая, чем звуки, а затем громкое бульканье, плеск воды. Брови молодого человека поползли вверх. Он поколебался и выбежал из комнаты. Вскоре раздался оглушительный хлопок, заглушивший шум снаружи, затем отдаленные одобрительные возгласы. Молодой человек появился снова.

- Они уже спускают воду из баллонета.

- Какой воды? - спросил Берт.

“ Вода, которая бросила нас на якорь. Ловкий маневр. А?

Берт попытался осознать это.

“ Конечно! ” сказал плотный молодой человек. - Вы не понимаете.

Легкая дрожь охватила чувства Берта. “Это двигатель”, - одобрительно сказал плотный молодой человек. - Теперь мы ненадолго.

Еще один долгий перерыв между прослушиванием.

Кабина покачнулась. “ Клянусь Юпитером! мы уже трогаемся! - воскликнул он. - Мы трогаемся!

“ Начинаем! ” воскликнул Берт, садясь. - Куда?

Но молодой человек снова вышел из комнаты. В коридоре послышались звуки немецкого языка и другие нервотрепывающие звуки.

Раскачивание усилилось. Молодой человек появился снова. “Мы уходим, совершенно верно!”

“ Послушайте! ” воскликнул Берт. “ С чего мы начинаем? Я бы хотел, чтобы вы объяснили. Что это за место? Я не понимаю.

- Что? - воскликнул молодой человек. - Вы не понимаете?

“Нет. Я весь ошеломленный - как после того удара по ноге, который я получил. Где мы находимся? С чего мы начинаем?”

— Ты что, не понимаешь, где ты и что это такое?

“ Ни капельки! Что за раскачивание и шум?

“Какой жаворонок!” - воскликнул молодой человек. “Я говорю! Какой громовой жаворонок! Разве вы не знаете? Мы отправляемся в Америку, а вы еще не поняли. Вы только что поймали нас за шиворот. Вы на благословенном старом флагмане с принцем. Вы ничего не пропустите. Что бы ни происходило, держу пари, что ”Фатерланд" будет там".

— Мы! - отправляемся в Америку?

“Ра—там!”

- На воздушном корабле?

- Что ты думаешь?

“ Я! еду в Америку на дирижабле! За этим воздушным шаром! ’ere! Я говорю — я не хочу уходить! Я хочу пройтись на своих ножках. Выпустите меня! Я не понял.”

Он метнулся к двери.

Молодой человек жестом остановил Берта, взялся за ремень, поднял панель в обитой войлоком стене, и появилось окно. “Смотрите!” - сказал он. Бок о бок они выглянули наружу.

“ Ого! ” воскликнул Берт. - Мы поднимаемся!

- Идем! - весело ответил молодой человек. - Быстро!

Они поднимались в воздух плавно и бесшумно и медленно двигались в такт реву двигателя поперек воздухоплавательного парка. Внизу простирался он, смутно очерченный в темноте, через равные промежутки выделяемый блестками света, похожими на светлячков. Черная брешь в длинной шеренге серых дирижаблей с круглой спинкой отмечала позицию, откуда появился "Фатерланд". Рядом с ним теперь мягко поднимался второй монстр, освобожденный от своих уз и тросов. Затем, преодолев великолепно точное расстояние, поднялся третий, а затем четвертый.

“ Слишком поздно, мистер Баттеридж! - заметил молодой человек. “ Мы уезжаем! Осмелюсь сказать, для тебя это небольшой шок, но ты здесь! Принц сказал, что тебе придется прийти.

“ Послушайте, ” сказал Берт. - Я действительно ошеломлен. Что это за штука? Куда мы направляемся?”

“ Это, мистер Баттеридж, ” сказал молодой человек, стараясь быть точным, - воздушный корабль. Это флагманский корабль принца Карла Альберта. Это немецкий воздушный флот, и он направляется в Америку, чтобы объяснить этим энергичным людям, "зачем это нужно’. Единственное, что нас беспокоило, - это ваше изобретение. И вот ты здесь!”

— Но!.. Вы немец? - спросил Берт.

“ Лейтенант Курт. Старший лейтенант Люфт Курт, к вашим услугам.

- Но вы говорите по-английски!

“Мать была англичанкой — ходила в школу в Англии. Впоследствии получила стипендию Родса. Тем не менее, немецкий. Пока что, мистер Баттеридж, приглядывать за вами. Вы потрясены своим падением. Все в порядке, правда. Они собираются купить вашу машину и все остальное. Сядь и отнесись к этому совершенно спокойно. Скоро ты освоишься с этой позицией ”.

§4

Берт присел на рундук, собираясь с мыслями, и молодой человек заговорил с ним о воздушном корабле.

Он действительно был очень тактичным молодым человеком, в каком-то естественном смысле. “Осмелюсь предположить, что все это для вас в новинку, “ сказал он, - не в вашем вкусе. Эти каюты не так уж плохи”.

Он встал и прошелся по маленькой квартире, показывая ее достоинства.

“ Вот кровать, ” сказал он, снимая со стены кушетку и со щелчком откидывая ее обратно. “Вот туалетные принадлежности”, - и он открыл аккуратно расставленный шкафчик. “Умываться особо нечем. Воды у нас нет; вообще никакой, кроме питьевой. Никаких ванн или чего-либо еще, пока мы не прибудем в Америку и не приземлимся. Натирайтесь люфой. Одна пинта горячего для бритья. Вот и все. В шкафчике под вами коврики и одеяла; они вам скоро понадобятся. Говорят, становится холодно. Я не знаю. Никогда раньше не поднимался наверх. Разве что немного поработать с планерами— которые в основном падают. Три четверти парней во флоте этого не делали. Вот складной стул и стол за дверью. Компактно, а?”

Он взял стул и придержал его на мизинце. “ Довольно легкий, а? Сплав алюминия и магния и вакуум внутри. Все эти подушки наполнены водородом. Фокси! Весь корабль такой. И ни один человек во флоте, за исключением принца и еще одного-двух человек, не весит больше одиннадцати стоунов. Принц, знаете ли, не мог заставить себя волноваться. Мы обо всем поговорим завтра. Я ужасно увлечен этим делом.

Он лучезарно улыбнулся Берту. - Ты действительно молодо выглядишь, ” заметил он. “Я всегда думал, что ты будешь стариком с бородой - своего рода философом. Я не знаю, почему нужно ожидать, что умные люди всегда будут старыми. Я верю”.

Берт несколько неловко парировал этот комплимент, и тогда лейтенанта поразила загадка, почему герр Баттеридж прилетел не на собственном летательном аппарате.

“ Это долгая история, ” сказал Берт. “ Послушайте! ” внезапно сказал он. - Я бы хотел, чтобы вы одолжили мне пару тапочек или что-нибудь в этом роде. Меня уже тошнит от этих сандалий. Они отвратительные. Я примеряла их для подруги ”.

“Правильно!”

Бывший стипендиат Родса вылетел из комнаты и появился снова с большим выбором обуви - лодочками, матерчатыми банными тапочками и фиолетовой парой, украшенной золотыми подсолнухами.

Но в последний момент он раскаялся в этом.

“Я даже сам их не ношу”, - сказал он. “Только взял их в порыве страсти”. Он доверительно рассмеялся. “ У меня они работали в Оксфорде. У друга. Бери их с собой повсюду.

Итак, Берт выбрал насосы.

Лейтенант разразился веселым хихиканьем. “Вот мы примеряем тапочки, - сказал он, - а мир проносится внизу, как панорама. Забавно, а? Смотрите!”

Берт выглянул вместе с ним в окно, переводя взгляд с яркой убогости красно-серебристого салона на темную необъятность. Земля внизу, за исключением озера, была черной и безликой, а другие воздушные корабли были скрыты. “Посмотрите еще снаружи”, - сказал лейтенант. “Поехали! Там есть что-то вроде маленькой галереи.

Он повел меня по длинному коридору, освещенному единственной маленькой электрической лампочкой, мимо каких-то объявлений на немецком, к открытому балкону, легкой лестнице и галерее из металлической решетки, нависающей над пустым пространством. Берт медленно и осторожно спустился вслед за своим руководителем на галерею. Оттуда он смог наблюдать за чудесным зрелищем первого воздушного флота, летящего сквозь ночь. Они летели клиновидным строем, "Фатерланд" был самым высоким и ведущим, хвост уходил в уголки неба. Они летели длинными, правильными волнами, огромные темные рыбообразные формы, почти не освещенные, двигатели издавали гул, который был очень слышен на галерее. Они шли на высоте пяти или шести тысяч футов и неуклонно поднимались. Внизу простиралась безмолвная местность, сплошная темнота, усеянная скоплениями печей и освещенными улицами группы больших городов. Мир, казалось, лежал в чаше; нависающая громада воздушного корабля скрывала все, кроме самых нижних уровней неба.

Некоторое время они наблюдали за пейзажем.

- Весело, должно быть, изобретать всякие штуки, - вдруг сказал лейтенант.

- Как вы впервые пришли к мысли о своей машине?

“ Разобрался, - сказал Берт после паузы. - Шутка удалась.

“ Наши люди ужасно увлечены вами. Они думали, что вы попали к британцам. Разве британцы не были увлечены?

“ В некотором смысле, ” сказал Берт. — И все же ... это долгая история.

“Я думаю, что это грандиозное дело — изобретать. Я не смог бы изобрести ничего, что спасло бы мою жизнь”.

Они оба замолчали, наблюдая за погруженным во тьму миром и следуя своим мыслям, пока звук горна не позвал их на запоздалый ужин. Берт внезапно встревожился. “Разве тебе не нужно одеться и все такое?” сказал он. “Я всегда был слишком усерден в науке и тому подобном, чтобы выходить в Общество и все такое”.

“Не бойся”, - сказал Курт. “Ни у кого нет ничего, кроме одежды, которую они носят. Мы путешествуем налегке. Возможно, ты мог бы снять пальто. У них в каждом конце комнаты по электрическому радиатору.

И вот вскоре Берт обнаружил, что сидит за столом в присутствии “немецкого Александра” — великого и могущественного принца, принца Карла Альберта, военачальника, героя двух полушарий. Это был красивый блондин с глубоко посаженными глазами, курносым носом, вздернутыми усами и длинными белыми руками. Он сидел выше остальных, под черным орлом с распростертыми крыльями и германскими имперскими флагами; он был как бы на троне, и Берта очень поразило, что во время еды он смотрел не на людей, а поверх их голов, как человек, которому мерещатся видения. Двадцать офицеров разных рангов стояли вокруг стола — и Берта. Всем им, казалось, было чрезвычайно любопытно увидеть знаменитого Баттериджа, и их изумление при его появлении было плохо контролируемым. Принц с достоинством поприветствовал его, на что тот, по наитию, поклонился. Рядом с принцем стоял смуглолицый морщинистый мужчина в серебряных очках и пушистых грязно-седых бакенбардах, который рассматривал Берта со странным и приводящим в замешательство вниманием. Компания расселась после церемоний, которых Берт не мог понять. На другом конце стола сидел офицер с птичьим лицом, которого Берт выгнал, все еще выглядевший враждебно и шептавшийся о Берте со своим соседом. Ждали два солдата. Ужин был простой — суп, немного свежей баранины и сыр - и разговоров было очень мало.

Над каждым действительно витала странная торжественность. Отчасти это была реакция после напряженного труда и сдерживаемого волнения перед отправлением в путь; отчасти это было ошеломляющее чувство странного нового опыта, знаменательного приключения. Принц погрузился в раздумья. Он встрепенулся, чтобы выпить за императора шампанским, и компания закричала “Хох!”, как люди, повторяющие ответы в церкви.

Курить не разрешалось, но некоторые офицеры спустились на маленькую открытую галерею, чтобы пожевать табак. Среди этой груды легковоспламеняющихся предметов нельзя было зажигать никаких огней. Берт внезапно упал, зевая и дрожа. Его охватило чувство собственной незначительности среди этих огромных несущихся воздушных чудовищ. Он чувствовал, что жизнь слишком велика для него — вообще слишком велика для него.

Он сказал что-то Курту о своей голове, снова поднялся по крутой лестнице с качающейся маленькой галереи в воздушный корабль и, словно это было убежище, улегся спать.

§5

Берт ненадолго заснул, а потом его сон был нарушен сновидениями. В основном он убегал от бесформенных ужасов по бесконечному коридору в воздушном корабле — коридору, вымощенному сначала хищными люками, а затем ажурным полотном самого небрежного вида.

- Ого! - воскликнул Берт, переворачиваясь после своего седьмого падения в бесконечном космосе за эту ночь.

Он сел в темноте и потер колени. Продвижение воздушного корабля было далеко не таким плавным, как у воздушного шара; он чувствовал регулярное покачивание вверх, вверх, вверх, а затем вниз, вниз, вниз, а также пульсирующую дрожь двигателей.

Его разум начал переполняться воспоминаниями — все новыми и новыми.

Сквозь них, подобно борющемуся пловцу в бурной воде, проник озадачивающий вопрос: "Что мне делать завтра?" Курт сказал ему, что завтра секретарь принца, граф фон Винтерфельд, придет к нему и обсудит его летательный аппарат, а затем он увидится с принцем. Теперь, когда он стал Баттериджем, ему придется держаться и продать свое изобретение. И потом, если они разоблачат его! Он представил себе разъяренного Баттериджа .... Предположим, после всего, что он рассказал? Притворился, что это было их недопонимание? Он начал разрабатывать способы продать секрет и обойти Баттериджа.

Что он должен попросить за эту вещь? Почему-то ему показалось, что двадцать тысяч фунтов - примерно та сумма, о которой говорилось.

Он впал в то уныние, которое подстерегает в предрассветные часы. У него была слишком большая работа — слишком большая работа ....

Воспоминания затопили его планы.

- На чем я был в это время прошлой ночью?

Он долго и нудно вспоминал свои вечера. Прошлой ночью он поднялся над облаками на воздушном шаре Баттериджа. Он подумал о том моменте, когда он пролетел сквозь них и увидел холодное сумеречное море совсем близко внизу. Он до сих пор помнил тот неприятный инцидент с кошмарной отчетливостью. А накануне вечером они с Граббом искали дешевое жилье в Литтлстоуне в Кенте. Каким далеким это казалось сейчас. Возможно, это было много лет назад. Впервые он подумал о своем приятеле-дервише Пустыни, оставшемся с двумя выкрашенными в красный цвет велосипедами на песках Димчерч. “Он не будет устраивать из этого большого представления, по крайней мере, без меня. Во всяком случае, у него была казна — какая бы она ни была — в кармане!

... Накануне вечером были Банковские каникулы, и они сидели, обсуждая свое предприятие менестреля, составляя программу и репетируя па. А накануне вечером было Белое воскресенье. “Господи! ” воскликнул Берт. - Что за чудеса сотворил со мной этот мотоцикл!” Он вспомнил пустое хлопанье выпотрошенной подушки, чувство бессилия, когда пламя снова взметнулось. Среди смутных воспоминаний об этой трагической вспышке всплыла одна маленькая фигурка, очень яркая и пронзительно милая, Эдна, неохотно кричащая в ответ из отъезжающего автомобиля: “Увидимся завтра, Берт?”

Вокруг этого впечатления сгруппировались другие воспоминания об Эдне. Шаг за шагом они приводили разум Берта к приятному состоянию, которое нашло выражение в словах “Я женюсь на ней, если она не будет остерегаться”. И тут в мгновение ока в его голове мелькнула мысль, что если бы он продал секрет Баттериджа, то смог бы! Предположим, что в конце концов он действительно получил двадцать тысяч фунтов; такие суммы были выплачены! На эти деньги он мог купить дом и сад, новую одежду, о которой и мечтать не приходилось, машину, путешествовать, наслаждаться всеми прелестями цивилизованной жизни, какой он ее знал, для себя и Эдны. Конечно, приходилось рисковать. - Полагаю, старина Баттеридж пойдет по моему следу!

Он поразмыслил над этим. Он снова впал в уныние. Пока что он был только в начале приключения. Ему еще предстояло доставить товар и получить наличные. А до этого — только что он ни в коем случае не был на пути домой. Он улетал в Америку, чтобы там воевать. “Не так уж много сражений, - подумал он, - все по-своему”. И все же, если бы снаряд попал в “Фатерланд” снизу!..

- Полагаю, мне следует составить завещание.

Некоторое время он лежал, составляя завещания — в основном в пользу Эдны. Теперь он решил, что наследство составит двадцать тысяч фунтов. Он оставил ряд незначительных наследств. Завещания становились все более и более запутанными и экстравагантными ....

Он проснулся от восьмого повторения своего кошмарного падения в космосе. “Этот полет действует на нервы”, - сказал он.

Он чувствовал, как дирижабль ныряет вниз, вниз, вниз, затем медленно раскачивается, чтобы подняться выше, выше, выше. Пульсировал, пульсировал, пульсировал, пульсировал двигатель.

Вскоре он встал и завернулся в пальто мистера Баттериджа и все одеяла, потому что воздух был очень пронизывающим. Затем он выглянул в окно и увидел серый рассвет, пробивающийся сквозь облака, затем включил свет, запер дверь на засов, сел за стол и достал нагрудник.

Он разгладил рукой смятые чертежи и задумался над ними. Затем обратился к другим рисункам в портфеле. Двадцать тысяч фунтов. Если он все сделает правильно! В любом случае, попробовать стоило.

Вскоре он открыл ящик, в который Курт положил бумагу и письменные принадлежности.

Берт Смоллуэйс ни в коем случае не был глупым человеком и до определенного предела не был плохо образован. В школе правлений его научили составлять чертежи до определенных пределов, научили вычислять и понимать спецификацию. Если в тот момент его страна устала от своих усилий и бросила его незавершенным, чтобы он боролся за жизнь в атмосфере рекламы и индивидуального предпринимательства, то на самом деле это была не его вина. Он был таким, каким сделало его его Положение, и читатель не должен воображать, что из-за того, что он был маленьким хам-кокни, он был абсолютно неспособен постичь идею летательного аппарата Баттериджа. Но он нашел это жестким и сбивающим с толку. Его мотоцикл, эксперименты Грабба и “механический чертеж”, который он сделал в "стандарте семь", - все это помогло ему; и, более того, создатель этих рисунков, кем бы он ни был, стремился прояснить свои намерения. Берт копировал эскизы, он делал заметки, он сделал вполне сносную и толковую копию основных рисунков и зарисовок других. Затем он погрузился в размышления над ними.

Наконец он со вздохом поднялся, сложил оригиналы, которые раньше лежали в его нагрудном чехле, и положил их в нагрудный карман пиджака, а затем очень аккуратно положил сделанные им копии на место оригиналов. У него в голове не было четкого плана на этот счет, за исключением того, что ему претила мысль о полном расставании с секретом. Долгое время он глубоко размышлял, кивая. Затем он выключил свет, снова лег в постель и постарался уснуть.

§6

Граф фон Винтерфельд из hochgeboren в ту ночь тоже спал чутко, но он был из тех людей, которые мало спят и, чтобы скоротать время, мысленно решают шахматные задачи — и в ту ночь ему предстояло решить особенно сложную задачу.

Он пришел к Берту, когда тот еще лежал в постели в лучах солнечного света, отражавшихся от Северного моря внизу, и поглощал булочки и кофе, которые принес ему солдат. Под мышкой у него была папка, и в ясном свете раннего утра его тускло-седые волосы и тяжелые очки в серебряной оправе придавали ему почти доброжелательный вид. Он бегло говорил по-английски, но с сильным немецким привкусом. Особенно плохо у него получалось с ”б“, а его "че" смягчалось до слабого “з". Он громко обозвал Берта “Поотераджем”. Он начал с каких-то невнятных любезностей, поклонился, достал из-за двери складной столик и стул, поставил первый между собой и Бертом, сел на второй, сухо кашлянул и открыл свой портфель. Затем он поставил локти на стол, прикусил нижнюю губу двумя указательными пальцами и в замешательстве уставился на Берта увеличенными глазами. “Вы пришли к нам, герр Поотерадж, против своей воли”, - сказал он наконец.

- Как ты это понял? - спросил Берт после изумленной паузы.

“ Я просматриваю карты в твоей машине. Все они были английскими. И твои запасы провизии. Все для пикника. К тому же твои веревки перепутались. Ты тянул — но без толку. Ты не смог управлять воздушным шаром, и большая сила, чем твоя, привела тебя к нам. Разве это не так?”

Берт задумался.

“И еще — где зе лати?”

— Вот!..какая леди?

“ Ты начал с латиницы. Это очевидно. Ты отправился на дневную экскурсию - пикник. Мужчина с твоим темпераментом — он бы выбрал лати. Ее не было рядом с тобой на воздушном шаре, когда ты приземлился в Дорнхофе. Нет! Только ее ракетка! Это твое дело. И все же мне любопытно.

Берт задумался. “откуда ты это знаешь?”

“ Я восхищен природой ваших богатых запасов. Я не могу объяснить, мистер Путерадж, что вы с ней сделали. Я также не могу сказать, почему вы должны носить сандалии от nature, или почему вы должны носить такую дешевую одежду plue. Это выходит за рамки моих инструкций. Возможно, мелочи. Официально их следует игнорировать. Латы приходят и уходят — я человек цельного мира. У меня есть известные мудрецы, которые носят сандалии и даже придерживаются вегетарианских привычек. Я знавал людей — или, по крайней мере, я знал химиков, — которые не курили. Вы, без сомнения, где-нибудь припрятали зе лати. Что ж. Давайте перейдем к делу. Высшая сила, — его голос изменил эмоциональность, увеличенные глаза, казалось, расширились, — привела вас и вашу тайну прямо к нам. Итак!” — он склонил голову. — “Так тому и быть. Это Судьба Германии и моего принца. Я понимаю, что ты всегда хранишь эту тайну. Вы боитесь бандитов и шпионов. Итак, это касается вас — нас. Мистер Путерадж, Чермани сделает это.

- А она согласится?

“ Она согласится, ” сказала секретарша, пристально глядя на брошенные сандалии Берта в углу шкафчика. Он встрепенулся, на мгновение заглянул в листок с заметками, и Берт с ожиданием и ужасом уставился на его смуглое морщинистое лицо. “Мне поручено сообщить, что Чермани, - сказал секретарь, не отрывая глаз от стола и разложив свои записи, “ всегда был готов раскрыть вашу тайну. Мы действительно горели желанием приобрести его — очень горели желанием; и только опасение, что вы можете из патриотических побуждений действовать в сговоре с вашим британским военным министерством, заставило нас осторожно предлагать ваше чудесное изобретение через посредников. Как мне сообщили, мы без колебаний соглашаемся на ваше предложение о ста тысячах фунтов стерлингов.

- Вот это да! - ошеломленно воскликнул Берт.

- Я полагаю, вы простите?

- Шутка, - сказал Берт, поднося руку к забинтованной голове.

-Ах! Также мне поручено сказать, что что касается той благородной, несправедливо обвиненной лэти, которую вы так храбро защищали от притеснительного лицемерия и холодности, то все рыцарство Германии на ее стороне ”.

“ Леди? ” еле слышно переспросил Берт и тут же вспомнил великую историю любви Баттериджа. Старик тоже читал письма? Должно быть, он считает его прожигателем жизни, если так. “О! это о-верно, “ сказал он, - насчет "э-э". У меня нет никаких сомнений на этот счет. Я...”

Он остановился. У секретаря определенно был самый устрашающий взгляд. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем он снова опустил глаза. “Что ж, делайте, как вам заблагорассудится. Она - твое дело. Я выполнил свои инструкции. И, зе титул Парона, это тоже можно сделать. Все это можно сделать, герр Путерадж.

Секунду или около того он барабанил по столу, а затем продолжил. “Я должен сказать вам, сэр, что вы пришли к нам в момент кризиса в Мировой политике. Теперь мне не повредит изложить вам наши планы. Прежде чем вы снова покинете этот корабль, они станут известны всему миру. Возможно, война уже объявлена. Мы отправляемся в Америку. Наш флот обрушится с воздуха на Соединенные Штаты — это страна, совершенно не готовая к войне везде— везде. Мы всегда полагались на Атлантику. И их военно-морской флот. Мы выбрали определенную точку — в настоящее время это секрет нашего командования, — которую мы захватим, а затем создадим базу — что-то вроде внутреннего Гибралтара. Это будет — что это будет?— орлиное гнездо. Там наши дирижабли будут заправляться и ремонтироваться, и оттуда они будут летать туда и обратно по Соединенным Штатам, терроризируя города, доминируя в Вашингтоне, взимая все необходимое, пока не будут приняты условия, которые мы продиктуем. Ты следишь за мной?

- Продолжай! - сказал Берт.

“Мы могли бы сделать все зисы с такими самолетами Luftschiffe и Drachenflieger, какие у нас есть, но присоединение вашей машины делает наш проект завершенным. Это не только дает нам лучшего Дракенфлайгера, но и устраняет наше последнее беспокойство по поводу Великого Притана. Как вы, сэр, великий Притейн, земля, которую вы так высоко ценили и которая так жестоко отплатила вам, земля фарисеев и рептилий, можете творить чудеса!—чудеса! Как видите, я совершенно откровенен с вами. Что ж, меня проинструктировали, что Чермани все это понимает. Мы хотим, чтобы вы предоставили себя в наше распоряжение. Мы хотим, чтобы вы стали нашим главным бортинженером. Мы хотим, чтобы вы производили, мы хотим оснастить рой шершней под вашим руководством. Мы хотим, чтобы вы руководили этой силой. И именно на нашем складе в Америке мы хотим видеть вас. Поэтому мы предлагаем вам просто и без торгов те полные условия, которые вы требовали несколько недель назад — сто тысяч фунтов наличными, зарплату в размере трех тысяч фунтов в год, пенсию в размере одной тысячи фунтов в год и звание парона, как вы пожелаете. Таковы мои инструкции.

Он возобновил пристальное изучение лица Берта.

“Конечно, все в порядке”, - сказал Берт, немного запыхавшись, но в остальном решительный и спокойный; и ему показалось, что сейчас самое время подойти к делу со своими ночными интригами.

Секретарь с неослабевающим вниманием рассматривал ошейник Берта. Лишь на мгновение его взгляд переместился на сандалии и обратно.

“Джес, дай мне немного подумать”, - сказал Берт, находя этот пристальный взгляд изнуряющим. “Смотрите сюда!” - сказал он наконец с видом предельной ясности. “Я узнал секрет”.

-Да.

“ Но я не хочу, чтобы упоминалось имя Баттериджа— понимаете? Я обдумывал это.

- Немного деликатеса?

“ Вот именно. Ты покупаешь секрет — по крайней мере, я отдаю его тебе — на Предъявителя — видишь?

Голос немного подвел его, и пристальный взгляд продолжился. “Я хочу сделать это анонимно. Видишь?”

Все еще пялюсь. Берта несло вперед, как пловца, подхваченного течением. “Дело в том, что я собираюсь изменить название Смоллуэйз. Я не хочу никакого титула барона; я передумал. И я хочу получить деньги тихо. Я хочу, чтобы сто тысяч фунтов были переведены в Бэнкс — тридцать тысяч в отделение Банка в Лондоне и графстве Бэнкс в Банхилле в Кенте прямо сейчас ’и по плану; двадцать тысяч в Банк Англии’, остальное переведи в хороший французский банк, остальное - в Немецкий национальный банк, понимаешь? Я хочу, чтобы это поместили туда, прямо сейчас. Я не хочу, чтобы это было записано на имя Баттериджа. Я хочу, чтобы это было записано на имя Альберта Питера Смоллуэйса; под этим именем я собираюсь работать в edop. Это условие номер один ”.

- Продолжайте! - сказал секретарь.

“ Следующее условие, ” сказал Берт, “ чтобы вы не наводили никаких справок о праве собственности. Я имею в виду, что делают английские джентльмены, когда продают или сдают вам землю. Ты не волнуешься, почему я это получил. Видишь? ’вот я здесь — я доставляю тебе товар - все в порядке. У некоторых людей хватает наглости говорить, что это не мое изобретение, понимаете? Это, знаете ли,все в порядке вещей; но я не хочу, чтобы об этом говорили. Я хочу честного соглашения о том, что все в порядке. Видишь?”

Его “Видишь?” растворилось в глубоком молчании.

Наконец секретарь вздохнул, откинулся на спинку стула, достал зубочистку и воспользовался ею, чтобы лучше обдумать дело Берта. “ Что это было за имя? - спросил он наконец, откладывая зубочистку. - Я должен его записать.

- Альберт Питер Смоллуэйз, - мягко представился Берт.

Секретарь записал это после небольшого затруднения с правописанием из-за разных названий букв алфавита на двух языках.

- А теперь, мистер Шмелвейс, - сказал он наконец, откидываясь назад и снова устремляя на меня пристальный взгляд, - скажите мне: как вам удалось удержать воздушный шарик мистера Путераджа?

§7

Когда, наконец, граф фон Винтерфольд покинул Берта Смоллуэйса, он оставил его в крайне подавленном состоянии, когда была рассказана вся его маленькая история.

Он, как говорят люди, признался во всем начистоту. Его расспрашивали о деталях. Ему пришлось объяснять синий костюм, сандалии, пустынных дервишей — все. Какое-то время секретарем владело научное рвение, и вопрос о планах оставался в подвешенном состоянии. Он даже пустился в рассуждения о предыдущих пассажирах воздушного шара. “Я полагаю, - сказал он, - что лати был лати. - это не наше дело.

“ Да, это очень любопытно и забавно, но я боюсь, что принц может быть раздражен. Он действовал, руководствуясь своим обычным решением — он всегда действует, руководствуясь выигрышным решением. Как Наполеон. Как только ему сообщили о твоем прибытии в лагерь в Дорнхофе, он сказал: ‘Прижми его! — прижми его! Это мое дело! Его дело Судьбы! Понимаешь? Ему помешают. Он приказал вам прийти как герру Путераджу, а вы этого не сделали. Вы, конечно, попытались, но безуспешно. Его взгляды на мужчин очень справедливы, и мужчинам лучше соответствовать им — полностью. Особенно сейчас. Особенно сейчас.

Он снова принял прежнюю позу, зажав нижнюю губу указательными пальцами. Он говорил почти доверительно. “ Это будет неловко. Я попытался высказать некоторые сомнения, но меня отвергли. Принц не слушает. Он нетерпелив в высоком настроении. Возможно, он подумает, что его начальник выставил его дураком. Возможно, он подумает, что я выставил его дураком.

Он наморщил лоб и опустил уголки рта.

- У меня есть планы, - сказал Берт.

“ Да. Это так! ДА. Но, видите ли, принц заинтересовался герром Поотераджем из-за его романтической натуры. Герр Путерадж был намного больше — ах! — на фотографии. Боюсь, вы не способны управлять отделом летательных аппаратов нашего аэропарка так, как он хотел, чтобы вы это делали. Он не обещал себе этого...

“И это был также престиж - мировой престиж Сотрудничества с нами .... Что ж, мы должны посмотреть, что мы можем сделать”. Он протянул руку. “Покажи мне планы”.

Ужасный холод пробежал по телу мистера Смоллуэйса. По сей день он не может с уверенностью сказать, плакал он или нет, но в его голосе определенно слышались рыдания. “ Эй, я говорю! - запротестовал он. — Разве я не должен... ничего для них получить?

Секретарь окинул его благожелательным взглядом. “Вы не заслуживаете никакого внимания!” - сказал он.

-Я мог бы их разорвать.

“Они не твои!”

- Они принадлежали не Баттериджу!

“Не нужно ничего платить”.

Существо Берта, казалось, подтягивалось к отчаянным поступкам. - Боже! - воскликнул он, хватаясь за пальто. -Разве там нет?

“Пи гальм”, - сказал секретарь. “Послушай! Ты получишь пять сотен фунтов. Ты получишь это по моему обещанию. Я сделаю это для тебя, и это все, что я могу сделать. Возьми это у меня. Дай мне название этого банка. Запиши его. Итак! Говорю тебе, принц — не придурок. Не думаю, что он одобрил твое появление прошлой ночью. Нет! Я не могу отвечать за него. Он хотел попутешествовать, а вы все испортили. Принц — я не совсем понимаю, он в странном состоянии. Это волнение от старта и это великолепное парение в воздухе. Я не могу объяснить, что он делает. Но если все пойдет хорошо, я позабочусь об этом — у тебя будет пять сотен фунтов. Этого хватит? Тогда покажи мне чертежи.

“ Старый попрошайка! ” воскликнул Берт, когда щелкнула дверь. “ Боже! — что за старый попрошайка!—Резко! ”

Он сел на складной стул и некоторое время беззвучно насвистывал.

“Хорошенький был бы старый обман, если бы я их порвал! Я бы смог”.

Он задумчиво потер переносицу. “Я проиграл все это благословенное шоу. Если бы я молчал о том, что я псевдоним .... Боже! … Слишком рано, Берт, мой мальчик - слишком рано и слишком поспешно. Я бы хотел дать пинка самому себе.

- Я не мог “удержать" это в себе.

“В конце концов, это не так уж и плохо”, - сказал он.

“ В конце концов, пять тысяч фунтов... Во всяком случае, это не мой секрет. Это просто пикап на дороге. Пять минут назад.

- Интересно, какие билеты из Америки обратно домой?

§8

А позже в тот же день крайне разбитый и дезорганизованный Берт Смоллуэйс стоял в присутствии принца Карла Альберта.

Слушания велись на немецком языке. Принц находился в своей собственной каюте, крайней комнате воздушного корабля, очаровательной квартире, обставленной плетеной мебелью, с длинным окном во всю его ширину, выходящим вперед. Он сидел за складным столиком из зеленого сукна, рядом с ним сидели фон Винтерфельд и два офицера, а перед ними было разбросано множество американских карт, письма мистера Баттериджа, его портфель и несколько разрозненных бумаг. Берта не попросили сесть, и он оставался стоять на протяжении всего интервью. Фон Винтерфельд рассказывал свою историю, и время от времени слова "Баллон" и "Путерадж" звучали в ушах Берта. Лицо принца оставалось суровым и зловещим, и оба офицера с опаской наблюдали за ним или поглядывали на Берта. Было что—то немного странное в том, как они разглядывали принца - любопытство, опасение. Затем его осенила идея, и они принялись обсуждать планы. Принц резко спросил Берта по-английски. “Ты когда-нибудь видел, как эта штука работает?”

Берт подпрыгнул. - Я видел это издалека, ваше королевское высочество.

Фон Винтерфельд дал некоторые пояснения.

- С какой скоростью это произошло?

“ Не могу сказать, ваше королевское высочество. В газетах, по крайней мере в ”Дейли Курьер", говорилось о восьмидесяти милях в час.

Какое-то время они обсуждали это по-немецки.

“ А он мог стоять неподвижно? Летать? Вот что я хочу знать.

- Он может порхать, ваше королевское высочество, как оса, - сказал Берт.

-Viel besser, nicht wahr?- обратился принц к фон Винтерфельду и некоторое время продолжал по-немецки.

Вскоре беседа подошла к концу, и оба офицера посмотрели на Берта. Один из них позвонил в колокольчик, и портфель был передан служащему, который забрал его.

Затем они вернулись к делу Берта, и стало очевидно, что принц склонен быть с ним суровым. Фон Винтерфельд запротестовал. Очевидно, были затронуты богословские соображения, поскольку было несколько упоминаний "Готт!” Появились некоторые выводы, и было очевидно, что фон Винтерфельду было поручено передать их Берту.

“Мистер Шмелвейс, вы получили место на этом дирижабле, - сказал он, - путем позорной и систематической лжи”.

“ Чертовски систематично, ” сказал Берт. — Я...

Принц жестом заставил его замолчать.

- И во власти его высочества избавиться от вас как от шпиона.

“ ’Ere!—Я пришел продать...”

- Тсс! - сказал один из офицеров.

Однако, принимая во внимание счастливую случайность, что инструмент этого первоклассного летательного аппарата попал в руки его Высочества, вы были пощажены. Да, вы сообщили хорошие новости. Вам будет позволено оставаться на этом корабле до тех пор, пока от вас не будет удобно избавиться. Вы понимаете?

“Мы приведем его”, - сказал принц и добавил, грозно сверкнув глазами: “als Ballast”.

“Ты должен отправиться с нами, ” сказал Винтерфельд, “ в качестве палласта. Ты понимаешь?”

Берт открыл рот, чтобы спросить о пятистах фунтах, но спасительный проблеск мудрости заставил его замолчать. Он встретился взглядом с фон Винтерфельдом, и ему показалось, что секретарь слегка кивнул.

“ Идите! ” сказал принц, махнув огромной рукой в сторону двери. Берт таял, как лист перед бурей.

§9

Но в промежутке между разговором с графом фон Винтерфельдом и этой тревожной встречей с принцем Берт исследовал Фатерланд из конца в конец. Он нашел это интересным, несмотря на серьезную озабоченность. Курт, как и большинство военнослужащих немецкого воздушного флота, почти ничего не знал об аэронавтике до своего назначения на новый флагманский корабль. Но он был чрезвычайно увлечен этим замечательным новым оружием, которое Германия приобрела так внезапно и драматично. Он показывал Берту разные вещи с мальчишеским рвением и признательностью. Он как будто снова показывал их самому себе, как ребенок показывает новую игрушку. “Давайте пройдемся по всему кораблю”, - с жаром предложил он. Он особо отметил легкость всего, использование вытяжных алюминиевых трубок, пружинистых подушек, надутых сжатым водородом; перегородки представляли собой водородные пакеты, обтянутые легкой искусственной кожей, сама посуда представляла собой легкое печенье, глазированное в вакууме, и почти ничего не весила. Там, где требовалась прочность, использовался новый шарлоттенбургский сплав, немецкая сталь, как его называли, самый прочный металл в мире.

Недостатка в пространстве не было. Пространство не имело значения, пока нагрузка не росла. Жилая часть корабля имела двести пятьдесят футов в длину, а помещения располагались в два яруса; над ними можно было подняться в замечательные маленькие башенки из белого металла с большими окнами и герметичными двойными дверями, которые позволяли осмотреть обширную полость газовых камер. Этот вид изнутри очень впечатлил Берта. Он никогда раньше не осознавал, что воздушный корабль - это не один сплошной газовый баллон, в котором нет ничего, кроме газа. Теперь он видел высоко над собой остов аппарата и его большие ребра, “похожие на нервные и кровеносные каналы”, - сказал Курт, который увлекался биологией.

- Скорее! - одобрительно сказал Берт, хотя не имел ни малейшего представления, что означают эти фразы.

Там, наверху, можно было включить маленькие электрические лампочки, если ночью что-то пойдет не так. Поперек помещения были даже приставлены лестницы. “ Но ты не можешь включить газ, ” запротестовал Берт. - Ты не можешь его отключить.

Лейтенант открыл дверцу шкафа и продемонстрировал водолазный костюм, только он был сделан из промасленного шелка, а рюкзак для подачи сжатого воздуха и шлем были сделаны из сплава алюминия и какого-то легкого металла. “Мы можем обойти всю внутреннюю сетку и заделать пулевые отверстия или протечки”, - объяснил он. “Сетка есть внутри и снаружи. Весь внешний корпус, так сказать, представляет собой веревочную лестницу.

В кормовой части обитаемой части дирижабля находился склад взрывчатки, доходивший примерно до середины его длины. Все это были бомбы различных типов, в основном стеклянные — ни на одном из немецких дирижаблей вообще не было пушек, кроме одного маленького помпона (если использовать старое английское прозвище, пришедшее со времен англо-бурской войны), который находился в передней части галереи на щите в центре орла. Из магазина в середине корабля вела крытая парусиновая галерея с алюминиевыми направляющими на полу и тросом для рук, ведущая обратно под газовую камеру в машинное отделение в хвостовой части; но по ней Берт не ходил и от начала до конца так и не увидел двигателей. Но он поднялся по лестнице, несмотря на шторм вентиляции, — лестнице, которая была заключена в нечто вроде газонепроницаемой пожарной лестницы, — и побежал прямо поперек большой передней воздушной камеры к маленькой смотровой галерее с телефоном, той галерее, на которой был легкий помпон из немецкой стали и ящик со снарядами. Вся эта галерея была сделана из алюминиево-магниевого сплава, плотная передняя часть воздушного корабля вздувалась, как утес, сверху и снизу, а "черный орел" казался ошеломляюще гигантским, все его конечности были скрыты выпуклостью противогазного мешка. А далеко внизу, под парящими орлами, была Англия, возможно, в четырех тысячах футов ниже, и в лучах утреннего солнца она казалась очень маленькой и беззащитной.

Осознание того, что существует Англия, вызвало у Берта внезапный и неожиданный приступ патриотического раскаяния. Его осенила совершенно новая идея. В конце концов, он мог разорвать эти планы и выбросить их. Эти люди не могли так уж много сделать ему. И даже если бы они это сделали, разве англичанин не должен умереть за свою страну? Это была идея, которая до сих пор была несколько подавлена заботами конкурентной цивилизации. Он впал в сильную депрессию. Он понимал, что должен был видеть это в таком свете раньше. Почему он раньше не рассматривал это в таком свете?

В самом деле, разве он не был в некотором роде предателем?..

Ему стало интересно, как, должно быть, выглядит воздушный флот оттуда. Без сомнения, огромный и затмевающий все здания.

Он проезжал между Манчестером и Ливерпулем, сказал ему Курт; блестящая полоса поперек проспекта была Судоходным каналом, а далеко впереди бурлила судоходная канава - устье Мерси. Берт был южанином; он никогда не бывал севернее округов Мидленд, и множество фабрик и дымовых труб — последние по большей части устарели и теперь не дымят, их заменили огромные электростанции, потребляющие собственную вонь, — старые железнодорожные виадуки, монорельсовые сети и товарные склады, а также обширные районы темных домов и узких улочек, бесцельно растянувшихся, поразили его так, как будто Камберуэлл и Ротерхит иссякли. Тут и там, словно пойманные в сеть, виднелись поля и фрагменты сельскохозяйственных угодий. Это было скопление ничем не примечательного населения. Несомненно, в этой неразберихе были музеи, ратуши и даже своего рода соборы, обозначавшие теоретические центры муниципальной и религиозной организации; но Берт не мог их разглядеть, они вообще не выделялись в этом широком беспорядочном видении переполненных рабочих домов и рабочих мест, магазинов и убого спроектированных часовен и церквей. И по этому ландшафту индустриальной цивилизации проносились тени немецких дирижаблей, как спешащий косяк рыб....

Они с Куртом разговорились о воздушной тактике и вскоре спустились в нижнюю галерею, чтобы Берт мог посмотреть на "Дракенфлайгер", который дирижабли правого крыла подобрали ночью и тащили за собой; каждый дирижабль тащил за собой по три или четыре. Они выглядели как большие воздушные змеи преувеличенной формы, парящие на концах невидимых шнуров. У них были длинные квадратные головы и приплюснутые хвосты с боковыми пропеллерами.

“Для этого требуется много мастерства! — много мастерства!”

“Скорее!”

Пауза.

- Ваша машина отличается от этой, мистер Баттеридж?

“ Совсем другой, ” сказал Берт. “ Больше похож на насекомое и меньше на птицу. И он жужжит, и не езди так. Что могут делать эти штуки?”

Курту самому это было не очень понятно, и он все еще объяснял, когда Берта вызвали на конференцию с принцем, которую мы записали....

И после того, как все закончилось, последние следы Баттериджа спали с Берта, как одежда, и он стал Незаметен для всех на борту. Солдаты перестали отдавать ему честь, а офицеры, казалось, перестали осознавать его существование, за исключением лейтенанта Курта. Его выгнали из его уютной каюты и запихнули туда вместе с его пожитками, чтобы разделить пожитки лейтенанта Курта, которому повезло быть младшим, и офицер с птичьей головой, все еще слегка ругаясь, держа в руках стропы, алюминиевые бахилы, невесомые щетки для волос, ручные зеркальца и помаду, вернулся во владение. Берта поместили вместе с Куртом, потому что ему больше некуда было положить свою забинтованную голову в этот плотно набитый сосуд. Ему сказали, что он должен возиться с мужчинами.

Курт подошел, встал, широко расставив ноги, и некоторое время оглядывал его, пока тот уныло сидел в своем новом жилище.

“Тогда как твое настоящее имя?” - спросил Курт, который был весьма скудно осведомлен о новом положении дел.

“Смоллуэйз”.

“ Я думал, вы немного мошенник, даже когда думал, что вы Баттеридж. Вам очень повезло, что принц воспринял это спокойно. У него довольно опрятный блейзер, когда он возбужден. Он бы и минуты не потратил на то, чтобы выбросить такого парня, как ты, за борт, если бы считал нужным. Нет! … Они подсунули тебя мне, но это моя каюта, ты же знаешь.

- Я не забуду, - сказал Берт.

Курт оставил его, и когда он подошел, чтобы осмотреться, первое, что он увидел, приклеенное к обитой войлоком стене, была репродукция великой картины Зигфрида Шмальца "Бог войны", эта ужасная, топчущаяся фигура в шлеме викинга и алом плаще, пробирающаяся сквозь разрушения с мечом в руке, которая имела такое сильное сходство с Карлом Альбертом, принцем, которому она была написана в угоду.

OceanofPDF.com

Глава V

__________

БИТВА За СЕВЕРНУЮ АТЛАНТИКУ

§1

Тон, принц Карл Альберт, произвел на Берта глубокое впечатление. Он был самым устрашающим человеком, с которым Берт когда-либо сталкивался. Он наполнил душу Смоллуэя страстным страхом и антипатией. Долгое время Берт сидел один в каюте Курта, ничего не делая и не решаясь даже открыть дверь, чтобы не оказаться еще ближе к этому ужасному присутствию.

Так получилось, что он, вероятно, был последним человеком на борту, услышавшим новости, которые беспроволочный телеграф доносил до дирижабля в виде обрывков великого морского сражения, происходящего в середине Атлантики.

Наконец-то он узнал об этом от Курта.

Курт вошел с таким видом, будто не обращал внимания на Берта, но, тем не менее, что-то бормотал себе под нос по-английски. “Потрясающе!” Берт услышал, как он сказал. “Вот!” - сказал он. “Слезь с этого шкафчика”. И он достал две книги и коробку с картами. Он разложил их на складном столике и остановился, рассматривая их. Какое-то время его немецкая дисциплина боролась с английской неформальностью, природной добротой и разговорчивостью и, наконец, потерпела поражение.

“Они взялись за дело, Смоллуэйз”, - сказал он.

- В чем, сэр? - спросил Берт сокрушенно и почтительно.

“ Сражаемся! Американская североатлантическая эскадра и почти весь наш флот. Наш "Айзерн Кройц" потерпел крушение и тонет, а их "Майлз Стэндиш" — один из их самых крупных — затонул со всем экипажем. Торпеды, я полагаю. Это был корабль побольше, чем "Карл дер Гроссе", но на пять или шесть лет старше. Боги! Хотел бы я, Смоллуэйз, чтобы мы могли это увидеть: честный бой в голубой воде, с оружием или без ничего, и все они устремляются вперед!”

Он разложил карты, ему нужно было поговорить, и поэтому он прочитал Берту лекцию о военно-морской ситуации.

— Вот оно, - сказал он, - широта 30° 50 северной широты-долгота 30° 50

У. Во всяком случае, сегодня у нас хороший выходной, и все они движутся с юго-запада на юг во весь опор, изо всех сил. Мы ничего этого не увидим, к несчастью! Ни малейшего нюха мы не получим!”

§2

Военно-морская ситуация в Северной Атлантике в то время была своеобразной. Соединенные Штаты были намного более сильной из двух морских держав, но основная часть американского флота все еще находилась в Тихом океане. Войны больше всего опасались в направлении Азии, поскольку ситуация между азиатами и белыми стала необычайно жестокой и опасной, а японское правительство показало себя беспрецедентно трудным. Таким образом, немецкая атака застала половину американских сил в Маниле, а то, что называлось Вторым флотом, было растянуто по Тихому океану для поддержания беспроводной связи между азиатской станцией и Сан-Франциско. Североатлантическая эскадра была единственной американской силой на ее восточном побережье; она возвращалась из дружественного визита во Францию и Испанию и перекачивала нефть с тендеров в середине Атлантики — поскольку большинство ее кораблей были пароходами, — когда международная ситуация обострилась. Она состояла из четырех линкоров и пяти броненосных крейсеров, стоявших почти вровень с линкорами, ни один из которых не был датирован позднее 1913 года. Американцы действительно настолько привыкли к мысли, что Великобритании можно доверять в сохранении мира в Атлантике, что морская атака на восточное побережье застала их неподготовленными даже в их воображении. Но задолго до объявления войны — фактически, в Белый понедельник — весь германский флот из восемнадцати линкоров, с флотилией топливных тендеров и переоборудованных лайнеров с запасами для поддержки воздушного флота, прошел через Дуврский пролив и смело направился в Нью-Йорк. Мало того, что эти немецкие линкоры превосходили американские численностью в два раза, но они были более тяжело вооружены и более современной конструкции — семь из них имели фугасные двигатели, изготовленные из шарлоттенбургской стали, и все несли орудия из шарлоттенбургской стали.

Флоты вступили в контакт в среду до какого-либо фактического объявления войны. Американцы растянулись по современной моде на расстоянии тридцати миль или около того и стремились удержаться между немцами и либо восточными штатами, либо Панамой; потому что, как ни жизненно важно было защитить прибрежные города, и особенно Нью-Йорк, еще более жизненно важно было спасти канал от любого нападения, которое могло помешать возвращению основных сил флота с Тихого океана. Без сомнения, сказал Курт, сейчас это делало записи по ту сторону океана, “если только японцам не пришла в голову та же идея, что и немцам”. Очевидно, было за пределами человеческих возможностей, что американский североатлантический флот мог надеяться встретить и разгромить немецкий; но, с другой стороны, при удаче он мог бы предпринять задерживающие действия и нанести такой ущерб, который значительно ослабил бы атаку на береговые укрепления. Его долгом, действительно, была не победа, а преданность делу, самая суровая задача в мире. Тем временем подводная оборона Нью-Йорка, Панамы и других более важных пунктов могла быть приведена в некое подобие порядка.

Такова была ситуация на флоте, и до среды на Прошлой неделе это была единственная ситуация, которую осознавал американский народ. Именно тогда они впервые услышали о реальных масштабах воздухоплавательного парка Дорнхоф и возможности нападения на них не только с моря, но и с воздуха. Но любопытно, что газеты того периода были настолько дискредитированы, что значительное большинство жителей Нью-Йорка, например, не верили самым подробным отчетам о немецком воздушном флоте, пока он действительно не появился в поле зрения Нью-Йорка.

Речь Курта была наполовину монологом. Он стоял с картой на проекции Меркатора перед собой, покачиваясь в такт покачиванию корабля, и говорил о пушках и тоннаже, о кораблях и их постройке, мощи и скорости, о стратегических точках и базах операций. Определенная застенчивость, низводившая его до статуса слушателя за офицерским столом, больше не заставляла его молчать.

Берт стоял рядом, почти ничего не говоря, но наблюдая за пальцем Курта, водящим по карте. “В газетах уже давно пишут о подобных вещах”, - заметил он. “Представляю, как это становится реальностью!”

Курт был досконально знаком с Майлзом Стэндишем. “Раньше это был отличный артиллерийский корабль — установил рекорд. Интересно, превзошли ли мы его в стрельбе или как? Хотел бы я быть на нем. Интересно, какой из наших кораблей превзошел его. Может быть, у нее снаряд попал в двигатели. Это бегущий бой! Интересно, что делает ”Барбаросса“, - продолжал он. - Это мой старый корабль. Не первоклассный, но неплохой материал. Держу пари, у нее уже есть шанс или два вернуться домой, если старина Шнайдер в форме. Только подумать об этом! Вон они колотят друг по другу, стреляют огромные пушки, рвутся снаряды, разрываются магазины, железные изделия разлетаются, как солома во время шторма, - все, о чем мы мечтали годами! Я полагаю, мы немедленно вылетим в Нью-Йорк - как будто ничего особенного не произошло. Я полагаю, мы будем считать, что там нас не ждут. С нашей стороны это не более чем прикрытие. Все эти наши тендеры и суда с припасами движутся с юго-запада на запад в Нью-Йорк, чтобы создать для нас плавучую базу. Видишь? Он ткнул указательным пальцем в карту. “Вот мы и пришли. Наш обоз с припасами направляется туда, наши линкоры оттесняют американцев с нашего пути”. ...

Когда Берт спустился в мужскую столовую за своей вечерней порцией, почти никто не обратил на него внимания, разве что на мгновение указал на него пальцем. Все говорили о битве, предполагали, противоречили — временами, пока старшины не заставляли их замолчать, это поднимало большой шум. Вышел новый бюллетень, но что в нем говорилось, он не разобрал, за исключением того, что это касалось операции "Барбаросса". Некоторые мужчины уставились на него, и он несколько раз услышал имя “Бутерайдж”; но никто к нему не приставал, и не возникло никаких проблем с супом и хлебом, когда подошла его очередь в конце очереди. Он боялся, что для него может не хватить пайка, и если бы это было так, он не знал, что бы он сделал.

После этого он рискнул выйти на маленькую подвесную галерею вместе с одиноким часовым. Погода по-прежнему была прекрасной, но усилился ветер, и качка воздушного корабля усилилась. Он крепко ухватился за поручень и почувствовал легкое головокружение. Теперь они были вне поля зрения суши, над голубой водой, поднимающейся и опускающейся огромными массами. Старая грязная бригантина под британским флагом поднялась и нырнула в широкие голубые волны — единственный корабль в поле зрения.

§3

Вечером подул сильный ветер, и воздушный корабль закачался в воздухе, как морская свинья. Курт сказал, что у нескольких матросов морская болезнь, но движение не причинило беспокойства Берту, которому повезло, что у него было то загадочное предрасположение к желудку, которое отличает хорошего моряка. Он спал хорошо, но перед рассветом его разбудил свет, и он обнаружил Курта, шатающегося в поисках чего-то. Наконец он нашел это в шкафчике и неуверенно держал в руке — компас. Затем он сравнил свою карту.

“ Мы изменили направление, ” сказал он, “ и идем против ветра. Я ничего не могу разобрать. Мы повернули от Нью-Йорка на юг. Почти так же, как если бы мы собирались взяться за руку...

Некоторое время он продолжал разговаривать сам с собой.

Наступил день, сырой и ветреный. Окно снаружи было запотевшим, и они ничего не могли разглядеть сквозь него. К тому же было очень холодно, и Берт решил остаться завернутым в одеяла в шкафчике, пока горн не призовет его к утренней порции. Покончив с этим, он вышел на маленькую галерею, но не смог разглядеть ничего, кроме клубящихся облаков, стремительно проносящихся мимо, и смутных очертаний приближающихся воздушных кораблей. Лишь изредка ему удавалось разглядеть серое море сквозь пелену облаков.

Позже утром "Фатерланд" изменил высоту и внезапно взмыл в высокое чистое небо, поднявшись, по словам Курта, почти на высоту тринадцати тысяч футов.

Берт был в своей хижине и случайно увидел, как исчезает роса за окном, и уловил отблеск солнечного света снаружи. Он выглянул наружу и еще раз увидел то залитое солнцем дно облаков, которое впервые увидел с воздушного шара, и корабли немецкого воздушного флота, поднимающиеся один за другим из белизны, как рыба может всплыть и стать видимой из глубокой воды. Он на мгновение замер, а затем выбежал на маленькую галерею, чтобы получше разглядеть это чудо. Внизу была облачная полоса и шторм, огромный шквал непогоды сильно смещался на северо-восток, и воздух вокруг него был чистым, холодным и безмятежным, если не считать легчайшего холодного ветерка и редких снежинок, плывущих по небу. "Пульсируй, пульсируй, пульсируй, пульсируй" - гудели двигатели в тишине. Это огромное стадо воздушных кораблей, поднимающихся один за другим, производило впечатление странных, зловещих монстров, врывающихся в совершенно незнакомый мир ....

Либо в то утро не было никаких известий о морском сражении, либо принц держал при себе все, что поступало, до полудня. Затем в спешке посыпались сводки, сводки, от которых лейтенант обезумел от возбуждения.

“Барбаросса выведен из строя и тонет”, - закричал он. “Gott im Himmel! Der alte Barbarossa! Aber welch ein braver krieger! ”

Он расхаживал по качающейся каюте и какое-то время был стопроцентным немцем.

Затем он снова стал англичанином. “Подумай об этом, Смоллуэйз! Старый корабль, который мы содержали в такой чистоте и опрятности! Все разбито, и железо разлетается осколками, и знакомые парни — Готт! — тоже разлетаются! Брызги обжигающей воды, огонь и грохот, грохот орудий! Они разбиваются, когда ты рядом! Как будто все разлетается на куски! Шерсть не остановит это — ничто! И я здесь, наверху, — так близко и так далеко! Der alte Barbarossa! ”

- Есть еще какие-нибудь корабли? - спросил Смоллуэйз через некоторое время.

“Gott! Да! Мы потеряли Карла дер Гроссе, нашего лучшего и крупнейшего. Сбитый ночью британским лайнером, который ввязался в бой, пытаясь выбраться. Они сражаются в шторм. Лайнер на плаву со сломанным носом, оседает! Такого сражения еще никогда не было! — никогда прежде! Хорошие корабли и хорошие люди с обеих сторон — и в шторм, и ночью, и на рассвете, и все это в открытом океане на всех парах! Никакой поножовщины!

Никаких подводных лодок! Пушки и стрельба! Мы больше не слышим ни о половине наших кораблей, потому что у них снесены мачты. Широта, 30° 38 северной широты —долгота, 40° 31 западной долготы — где это?”

Он снова развернул карту и уставился на нее невидящими глазами.

“Der alte Barbarossa! Я не могу выбросить это из головы - снаряды в машинном отделении, огонь, вылетающий из топок, ошпаренные и мертвые кочегары и инженеры. Мужчины, с которыми я связывался, Смоллуэйз — мужчины, с которыми я близко общался! И у них наконец-то был свой день! И не только им везло!

“ Выведен из строя и тонет! Полагаю, не всем может сопутствовать удача в бою. Бедный старина Шнайдер! Держу пари, он им что-нибудь вернул!”

Так что весть о битве дошла до них всем тем утром. Американцы потеряли второй корабль, название неизвестно; "Германн" был поврежден при прикрытии "Барбароссы".... Курт беспокоился о дирижабле, как загнанный зверь, то поднимаясь на переднюю галерею под орлом, то спускаясь в качающуюся галерею, то углубляясь в свои карты. Он заразил Смоллуэйса ощущением непосредственности этой битвы, которая происходила прямо за изгибом земли. Но когда Берт спустился в галерею, мир был пуст и тих, чистое чернильно-голубое небо вверху и подернутая рябью завеса неподвижных, тонких, залитых солнцем перистых облаков внизу, сквозь которую виднелся бегущий поток дождевых облаков и ни проблеска моря. "Тук-тук-тук-тук" - гудели двигатели, и длинный волнистый клин дирижаблей устремился за флагманом, как стая лебедей за своим лидером. Если не считать дрожи двигателей, все было бесшумно, как во сне. А внизу, где-то под ветром и дождем, грохотали орудия, снаряды падали на землю, и, следуя старому способу ведения войны, люди трудились и умирали.

§4

По мере того, как день клонился к вечеру, непогода утихала, и море снова периодически появлялось на горизонте. Воздушный флот медленно снизился до среднего уровня, и к заходу солнца они мельком увидели выведенный из строя "Барбаросса" далеко на востоке. Смоллуэйс услышал, как по коридору спешат люди, и был выведен на галерею, где обнаружил около дюжины офицеров, собравшихся и разглядывающих беспомощные руины линкора в бинокли. Рядом с ней стояли еще два судна: одно представляло собой отработанный бензобак, очень высоко поднятый из воды, а другое - переоборудованный лайнер. Курт стоял в конце галереи, немного в стороне от остальных.

“ Готт! ” сказал он наконец, опуская бинокль. “ Это все равно что увидеть старого друга с отрезанным носом, ожидающего, когда с ним покончат. Der Barbarossa !”

Повинуясь внезапному порыву, он протянул свой стакан Берту, который, не обращая ни на кого внимания, смотрел поверх своих рук, видя три корабля просто как три коричнево-черные линии на море.

Никогда раньше Берт не видел ничего подобного этому увеличенному, слегка размытому изображению. Это был не просто потрепанный броненосец, который беспомощно барахтался, это был искореженный броненосец. Казалось чудесным, что он все еще плыл. Его погубили мощные двигатели. В долгой ночной погоне она оторвалась от своих спутников и оказалась между Саскуэханной и Канзас-Сити. Они обнаружили ее близость, снизились до тех пор, пока она не оказалась почти бортом к бывшему линкору, и подали сигнал "Теодору Рузвельту" и маленькому монитору. Когда забрезжил рассвет, она обнаружила, что является хозяйкой круга. Бой не продлился и пяти минут, прежде чем появление "Германа" на востоке и сразу после этого "Фюрста Бисмарка" на западе вынудило американцев покинуть его, но за это время они разнесли его железо в лохмотья. Они выплеснули на нее накопившееся напряжение за день их тяжелого отступления. Когда Берт увидел ее, она показалась ему всего лишь фантазией рабочего-металлиста о корчащемся замороженном металле. Он не мог отличить часть ее тела от другой, разве что по ее положению.

“Готт! ” пробормотал Курт, беря очки, которые вернул ему Берт. -Готт! Da waren Albrecht—der gute Albrecht und der alte Zimmermann—und von Rosen!” …

Еще долго после того, как "Барбаросса" скрылся в сумерках и дали, он оставался на галерее, вглядываясь в бинокль, а когда вернулся в свою каюту, был непривычно молчалив и задумчив.

“ Это жестокая игра, Смоллуэйз, — сказал он наконец, - эта война - жестокая игра. Почему-то после такого на нее смотришь по-другому. Над созданием этого "Барбаросса" работало много людей, и в нем участвовали такие люди, каких не каждый день встретишь. Альбрехт — был человек по имени Альбрехт — играл на цитре и импровизировал; я продолжаю гадать, что с ним случилось. Мы с ним были очень близкими друзьями, на немецкий манер.

§5

Смоллуэйз проснулся следующей ночью и обнаружил, что каюта погружена в темноту, по ней гулял сквозняк, а Курт разговаривал сам с собой по-немецки. Он смутно видел его у окна, которое тот отвинтил и открыл, заглядывая вниз. Тот холодный, ясный, приглушенный свет, который является не столько светом, сколько уходом тьмы, который отбрасывает чернильные тени и так часто предвещает рассвет в высоком воздухе, был на его лице.

- Что за шум? - спросил Берт.

“ Заткнись! ” рявкнул лейтенант. - Ты что, не слышишь?

В тишине раздался повторяющийся тяжелый грохот выстрелов, один, два, пауза, затем три в быстрой последовательности.

“ Ого! ” воскликнул Берт. - Пушки! ” и мгновенно оказался рядом с лейтенантом. Воздушный корабль все еще находился очень высоко, и море внизу было скрыто тонкой пеленой облаков. Ветер стих, и Берт, проследив за указательным пальцем Курта, смутно различил сквозь бесцветную пелену сначала красное зарево, затем быструю красную вспышку, а затем на небольшом расстоянии от нее другую. Какое-то время казалось, что это были беззвучные вспышки, а через несколько секунд, когда их уже перестали ожидать, раздались запоздалые глухие удары — тук, тук. Курт очень быстро заговорил по-немецки.

По всему воздушному кораблю пронесся сигнал горна.

Курт вскочил на ноги, что-то взволнованно говоря по-немецки, и направился к двери.

“ Эй, я говорю! Что случилось? ” закричал Берт. - Что это?

Лейтенант на мгновение остановился в дверях, темный на фоне освещенного коридора. “ Оставайся на месте, Смоллуэйз. Стой там и ничего не предпринимай. Мы начинаем действовать, - объяснил он и исчез.

Сердце Берта учащенно забилось. Он почувствовал, что парит над боевыми кораблями далеко внизу. Неужели через мгновение они упадут, как ястреб, поражающий птицу? - Ого! - прошептал он наконец с благоговением в голосе.

Глухой удар!… глухой удар! Он заметил вдалеке вторую красноватую вспышку, отражающую ответные выстрелы первой. Он заметил какую-то разницу на "Фатерланде", причину которой он не мог объяснить, а затем понял, что двигатели замедлились до почти неслышного стука. Он высунул голову из иллюминатора — там было тесно — и увидел, что в холодном воздухе другие дирижабли замедлили движение до едва заметного.

Прозвучал второй горн, который слабо передавался с корабля на корабль. Огни погасли; флот превратился в тусклые темные громады на фоне ярко-синего неба, на котором все еще виднелись редкие звезды. Они висели долго, как ему показалось, бесконечно долго, а потом послышался звук нагнетаемого в воздухолет воздуха, и медленно-медленно "Фатерланд" опустился к облакам.

Он вытянул шею, но не смог разглядеть, следует ли за ними остальная часть флота; мешал навес газовых камер. Что-то глубоко взволновало его воображение в этом скрытном, бесшумном спуске. На какое-то время мрак сгустился, последняя гаснущая звезда на горизонте исчезла, и он почувствовал холодное присутствие облаков. Затем внезапно зарево внизу приобрело отчетливые очертания, превратилось в пламя, и "Фатерланд" перестал снижаться и повис, казалось бы, незамеченный, прямо под дрейфующим слоем облаков, возможно, в тысяче футов, над битвой внизу.

Ночью ожесточенное морское сражение и отступление вступили в новую фазу. Американцы умело соединили концы летучей цепи, пока, наконец, она не превратилась в колонну, расположенную значительно южнее вялого стремительного преследования немцев. Затем в предрассветной темноте они развернулись и направились на север в сомкнутом строю с намерением пройти через линию фронта немцев и напасть на флотилию, которая направлялась в Нью-Йорк для поддержки немецкого воздушного флота. Многое изменилось с момента первого контакта флотов. К этому времени американский адмирал О'Коннор был полностью проинформирован о существовании дирижаблей, и его больше не беспокоила судьба Панамы, поскольку сообщалось, что флотилия подводных лодок прибыла туда из Ки-Уэста, а "Делавэр" и "Авраам Линкольн", два мощных и полностью современных корабля, уже находились в Рио-Гранде, на тихоокеанской стороне канала. Однако его маневр был задержан из-за взрыва котла на борту "Саскуэханны", и "Рассвет" застал этот корабль в поле зрения "Бремена" and Weimar Не было альтернативы ее оставлению, кроме как вступить в бой с флотом. О'Коннор выбрал последнее. Это ни в коем случае не было безнадежной битвой. Немцы, хотя и были намного многочисленнее и мощнее американцев, находились в рассредоточенной линии протяженностью почти сорок пять миль из конца в конец, и было много шансов, что, прежде чем они смогут собраться для боя, колонна из семи американцев разорвет их из конца в конец.

День выдался тусклым и пасмурным, и ни "Бремен" ни "Веймар" не осознавали, что им придется иметь дело не только с "Саскуэханной", пока вся колонна не вышла из-за нее на расстоянии мили или меньше и не устремилась на них. Таково было положение дел, когда в небе появился "Фатерланд". Красное зарево, которое Берт видел сквозь толщу облаков, исходило от несчастной "Саскуэханны"; она лежала почти сразу под ним, горя носом и кормой, но все еще сражаясь с двумя своими орудиями и медленно продвигаясь на юг. "Бремен" и "Веймар", оба пострадавшие в нескольких местах, двигались с запада на юг, удаляясь от нее. Американский флот, возглавляемый "Теодором Рузвельтом", двигался позади них, обстреливая их один за другим, вклиниваясь между ними и большим современным "Фюрстом Бисмарком", который приближался с запада. Однако Берту названия всех этих кораблей были неизвестны, и действительно, в течение значительного времени, введенный в заблуждение направлением, в котором двигались воюющие стороны, он воображал, что немцы - американцы, а американцы - немцы. Он увидел то, что ему показалось колонной из шести линкоров, преследующих три других, которых поддерживал новичок, пока тот факт, что Bremen и Weimar вели огонь по Саскуэханне, не нарушил его расчеты. Затем на какое-то время он оказался в безнадежной растерянности. Грохот орудий тоже сбивал его с толку, казалось, они больше не били; они били, били, били, били, и каждая слабая вспышка заставляла его сердце подпрыгивать в ожидании мгновенного удара. Он тоже видел эти броненосцы, но не в профиль, как привык видеть броненосцы на фотографиях, а в плане и в любопытном ракурсе. По большей части их палубы были пусты, но тут и там небольшие группки людей укрывались за стальными фальшбортами. Длинные, взволнованные дула их больших орудий, выбрасывающие тонкие прозрачные вспышки, и бортовая активность скорострельных были главными фактами на этом снимке с высоты птичьего полета. Американцы, будучи паротурбинными кораблями, имели от двух до четырех взрывных воронок на каждом; немцы залегли пониже в воде, имея взрывные двигатели, которые сейчас по какой-то причине издавали непривычный приглушенный рев. Благодаря паровой тяге американские корабли были крупнее и имели более изящные очертания. Он видел, как все эти укороченные корабли заметно качались и сражались своими орудиями на огромных низких волнах под холодным, ясным светом зари. Все это зрелище медленно раскачивалось в такт долгому ритмичному подъему и биению воздушного корабля.

Сначала из всего летучего флота внизу появился только "Фатерланд". Она парила высоко, над "Теодором Рузвельтом", не отставая от этого корабля на полной скорости. С этого корабля ее, должно быть, время от времени было видно сквозь плывущие облака. Остальная часть германского флота оставалась над пологом облаков на высоте шести или семи тысяч футов, поддерживая связь с флагманом по беспроволочному телеграфу, но не рискуя попасть под огонь артиллерии внизу.

Сомнительно, в какой именно момент незадачливые американцы осознали присутствие этого нового фактора в борьбе. Сейчас не сохранилось никаких свидетельств об их опыте. Мы должны представить себе, насколько это возможно, каково это было для измотанного боями моряка, внезапно взглянувшего вверх и обнаружившего над головой огромную длинную безмолвную фигуру, больше любого линкора, и теперь с ее кормы свисает большой немецкий флаг. Вскоре, когда небо прояснилось, в синеве сквозь рассеивающиеся облака появилось еще больше таких кораблей, и еще больше, на всех пренебрежительно не было ни пушек, ни брони, и все они быстро летели, чтобы поспевать за идущим внизу боем.

С начала и до конца по Фатерланду не было произведено ни одного ружейного выстрела, всего несколько винтовочных. То, что на борту погиб человек, было просто неблагоприятной случайностью. Она также не принимала непосредственного участия в битве до самого конца. Она летела над обреченным американским флотом, в то время как принц по беспроволочному телеграфу руководил передвижениями ее супругов. Тем временем "Фогель-штерн" и "Пройссен", каждый с полудюжиной "дракенфлайгеров" на буксире, на полной скорости продвинулись вперед, а затем нырнули в облака, примерно в пяти милях впереди американцев. "Теодор Рузвельт" сразу же открыл огонь из крупнокалиберных орудий в носовом барбете, но снаряды разрывались далеко под фогелем-кормой, и сразу же дюжина одиночных "дракенфлайджеров" устремилась в атаку.

Берт, вытянув шею через иллюминатор кабины, видел весь этот инцидент, ту первую встречу самолета и броненосца. Он видел странных немецких дракенфлайгеров с их широкими плоскими крыльями и головами в форме квадратного ящика, их телами на колесах и всадниками-одиночками, парящими в воздухе, как стая птиц. “Ого!” - сказал он. Один из них справа сильно накренился, круто взмыл в воздух, с громким треском лопнул и, пылая, рухнул в море; другой погрузился носом вперед в воду и, казалось, разлетелся на куски, ударившись о волны. Он увидел маленьких человечков на палубе "Теодора Рузвельта" внизу, людей, уменьшенных в плане всего лишь до голов и ног, выбегающих наружу, готовясь стрелять в остальных. Затем передний летательный аппарат пронесся между Бертом и палубой американца, и тут - бац! раздался грохот бомбы, метко брошенной в передний барбет, и тонкий треск винтовочных выстрелов в ответ. "Бах, бах, бах" - грохотали скорострельные орудия батареи американцев, и в ответ раздался выстрел с "Фюрста Бисмарка". Затем второй и третий летательные аппараты пролетели между Бертом и американским броненосцем, также сбросив бомбы, а четвертый, в седока которого попала пуля, упал, разбился вдребезги и взорвался между воронками от пуль, разнеся их на части. Берт на мгновение увидел маленькое черное существо, выпрыгнувшее из сминающегося остова летательного аппарата, попавшее в воронку и безвольно упавшее, чтобы быть мгновенно схваченным и обращенным в ничто вспышкой взрыва.

Разбить! раздался мощный взрыв в носовой части флагмана, и огромный кусок металлической конструкции, казалось, оторвался от нее и упал в море, сбросив людей и оставив брешь, в которую проворный дракенфлайгер заложил зажигательную бомбу. И затем на мгновение Берт слишком ясно разглядел в растущем, безжалостном свете множество крошечных, конвульсивно активных зверюшек, обожженных и бьющихся в кильватерном кильватереТеодора Рузвельта. Кем они были? Не людьми — конечно, не людьми? Эти тонущие, искалеченные маленькие существа вцепились своими цепкими пальцами в душу Берта. “ О, Горд! ” воскликнул он. - О, Горд! - почти захныкал он. Он посмотрел еще раз, и они ушли, а черный ствол Эндрю Джексона, с обезображенным лицом в результате затопления Бремена последний выстрел был прощальным воды, что проглотил их в два аккуратно симметричные волны. На несколько мгновений чистый ужас ослепил Берта при виде разрушений внизу.

Затем, с оглушительным грохотом, неся за собой как бы беспорядочный залп грохочущих мелких взрывов, "Саскуэханна", находившаяся теперь в трех с лишним милях к востоку, взорвалась и внезапно исчезла в кипящем, дымящемся хаосе. Какое-то мгновение ничего не было видно, кроме бурлящей воды, а затем снизу донеслась отрыжка с оглушительными глотательными звуками, выбросами пара, воздуха, бензина, обломков парусины, деревянных конструкций и людей.

Это вызвало заметную паузу в бою. Берту пауза показалась долгой. Он обнаружил, что ищет дракенфлайгера. Сплющенные останки одного из них плавали над траверсом Монитора, остальные прошли мимо, сбросив бомбы на американскую колонну; несколько были в воде и, по-видимому, невредимы, а три или четыре все еще находились в воздухе и теперь описывали широкий круг, чтобы вернуться к своим воздушным кораблям-маткам. Американские броненосцы больше не строились в колонну; "Теодор Рузвельт", сильно поврежденный, повернул на юго-восток, а "Эндрю Джексон", сильно потрепанный, но невредимый в боевых действиях, проходил между ним и все еще свежим и энергичным "Фюрстом Бисмарком", чтобы перехватить и встретить огонь последнего. Далеко на западе появились "Германн и "Германик" и вступали в бой.

В паузе, наступившей после катастрофы вСаскуэханне, Берт услышал банальный звук, похожий на скрип плохо смазанной, плохо подвешенной двери, которая приоткрывается, - звуки аплодисментов людей на "Фюрст Бисмарк".

И в эту паузу в шуме тоже взошло солнце, темные воды стали ярко-синими, и поток золотого света озарил мир. Это было похоже на внезапную улыбку в сцене ненависти и ужаса. Облачная завеса рассеялась, как по волшебству, и в небе открылась вся необъятность германского воздушного флота; воздушный флот теперь приближался к своей добыче.

“Бах-бах, бах-бах” - орудия возобновили стрельбу, но броненосцы не были созданы для борьбы с "зенитом", и единственными попаданиями, которых добились американцы, были несколько удачных моментов при в целом безрезультатном ружейном огне. Их колонна теперь была сильно разбита, "Саскуэханна" ушла, "Теодор Рузвельт" выбился за корму из строя, с выведенными из строя передними орудиями, превратившись в груду обломков, а у "Монитора" были серьезные неприятности. Эти два корабля полностью прекратили огонь, как и "Бремен и "Веймар", все четыре корабля находились на расстоянии выстрела друг от друга в невольном перемирии и их соответствующие флаги все еще были подняты. Теперь только четыре американских корабля с Эндрю Джексоном во главе держались юго-восточного курса. А "Фюрст Бисмарк", "Германн" и "Германикус" шли параллельно им и вырвались вперед, ведя ожесточенный бой. "Фатерланд" медленно поднялся в воздух, готовясь к заключительному акту драмы.

Затем, выстраиваясь один за другим, вереница из дюжины дирижаблей с неторопливой быстротой устремилась по воздуху в погоню за американским флотом. Они держались на высоте двух тысяч футов или больше, пока не оказались над самым задним броненосцем, а затем быстро наклонились под фонтаном пуль и, двигаясь чуть быстрее корабля внизу, забрасывали его слабо защищенные палубы бомбами, пока они не превратились в столбы детонирующего пламени. Таким образом, дирижабли проходили один за другим вдоль американской колонны, стремившейся продолжить бой с "Фюрстом Бисмарком", "Германом" и "Германиком", и каждый дирижабль добавлял разрушений и неразберихи, произведенных его предшественником. Стрельба американцев прекратилась, за исключением нескольких героических выстрелов, но они все еще шли вперед, упрямо непокоренные, окровавленные, потрепанные и яростно сопротивляющиеся, выплевывая пули в дирижабли и немилосердно обстреливаемые немецкими броненосцами. Но теперь Берт видел их лишь изредка между ближайшими громадами воздушных кораблей, которые атаковали их ....

Внезапно Берта осенило, что вся битва отступает, становится тише и не такой оглушительной. "Фатерланд" поднимался в воздух, неуклонно и бесшумно, пока грохот орудий больше не бил в сердце, а доносился до слуха, приглушенный расстоянием, пока четыре притихших корабля на востоке не показались совсем маленькими: но было ли их четыре? Теперь Берт мог видеть только три из этих плавучих, почерневших и дымящихся обломков на фоне солнца. Но у "Бремена" были две лодки; "Теодор Рузвельт" также сбрасывал лодки туда, где боролись дрейфующие мельчайшие предметы, поднимаясь и опускаясь на больших, широких волнах Атлантики .... "Фатерланд" больше не следил за ходом боя. Весь этот торопливый шум удалялся на юго-восток, становясь все тише и менее слышным по мере того, как он удалялся. Один из дирижаблей лежал на воде горящим, издалека поднимался чудовищный фонтан пламени, а далеко на юго-западе появился сначала один, а затем и три других немецких броненосца, спешащих на помощь своим товарищам....

§6

"Фатерланд" неуклонно набирал высоту, и воздушный флот взлетал вместе с ним, разворачиваясь, чтобы взять курс на Нью-Йорк, и битва превратилась в нечто далекое, в инцидент перед завтраком. Он уменьшился до вереницы темных очертаний и одной дымящейся желтой вспышки, которая вскоре превратилась в просто расплывчатое пятно на бескрайнем горизонте и ярком новом дне, которое, наконец, полностью скрылось из виду...

Так получилось, что Берт Смоллуэйс стал свидетелем первого боя дирижабля и последнего боя самых странных существ во всей истории войн: броненосцев, которые начали свою карьеру с плавучих батарей императора Наполеона III во время Крымской войны и просуществовали, с огромными затратами человеческой энергии и ресурсов, семьдесят лет. За это время мир произвел более двенадцати тысяч пятисот этих странных монстров, в косяках, типах, сериями, каждый из которых был крупнее, тяжелее и смертоноснее своих предшественников. Каждый из них, в свою очередь, приветствовался как последнее рождение времени, большинство из них, в свою очередь, были проданы за старое железо. Только около пяти процентов из них когда-либо участвовали в битве. Некоторые затонули, некоторые вышли на берег и разбились, несколько случайно протаранили друг друга и затонули. Жизни бесчисленного количества людей были потрачены на их служение, великолепный гений и терпение тысяч инженеров и изобретателей, богатство и материалы, не поддающиеся оценке; на их счет мы должны отнести низкорослые и голодные жизни на земле, миллионы детей, отправленных на непосильный труд, неразвитые и утраченные бесчисленные возможности прекрасной жизни. Деньги для них нужно было найти любой ценой — таков был закон существования нации в то странное время. Несомненно, это были самые странные, разрушительные и расточительные мегатерии за всю историю механических изобретений.

А потом дешевизна бензина и плетения корзин положила им конец, обрушившись с неба!..

Никогда раньше Берт Смоллуэйс не видел чистого разрушения, никогда он не осознавал всю пагубность и расточительность войны. Его пораженный разум возвысился до концепции; это тоже происходит в жизни. Из всего этого неистового потока сенсаций выросло одно впечатление, ставшее кардинальным, — впечатление о людях с "Теодора Рузвельта", которые барахтались в воде после взрыва первой бомбы. “Боже!” - воскликнул он при воспоминании. “Это могли быть я и Грабб!… Я полагаю, ты брыкаешься и вода попадает тебе в рот. Не думаю, что это продлится долго.

Ему захотелось посмотреть, как все это повлияет на Курта. Также он почувствовал, что проголодался. Он нерешительно подошел к двери каюты и выглянул в коридор. Внизу, на носу, возле трапа, ведущего в мужскую столовую, стояла небольшая группа воздушных матросов, разглядывающих что-то, что было скрыто от него в нише. Один из них был в костюме легкого водолаза, который Берт уже видел в башне газовой камеры, и ему захотелось подойти поближе и рассмотреть этого человека, а также шлем, который он нес подмышкой. Но он забыл о шлеме, когда добрался до ниши, потому что там обнаружил лежащий на полу труп мальчика, убитого пулей из Теодора Рузвельта.

Берт вообще не заметил, чтобы хоть одна пуля достигла Фатерланда, или, действительно, вообразил, что находится под огнем. Какое-то время он не мог понять, что убило парня, и никто ему этого не объяснил.

Мальчик лежал точно так же, как упал и умер, его куртка была порвана и опалена, лопатка раздроблена и оторвалась от тела, а вся левая сторона тела разорвана. Там было много крови. Матросы стояли, слушая человека в каске, который давал объяснения и указывал на круглое пулевое отверстие в полу и пробоину в панели коридора, на которую все еще зловещий снаряд израсходовал остаток своей энергии. Все лица были серьезными: это были лица трезвых, светловолосых, голубоглазых мужчин, привыкших к послушанию и упорядоченной жизни, для которых это истощенное, мокрое, болезненное существо, бывшее товарищем, было почти таким же странным, как и для Берта.

В конце коридора, в направлении маленькой галереи, раздался взрыв дикого смеха, и кто—то заговорил — почти прокричал - по-немецки ликующим тоном.

Ему ответили другие голоса, более низкие и уважительные.

“Der Prinz”, - произнес чей-то голос, и все мужчины стали более жесткими и менее естественными. В конце коридора появилась группа фигур, впереди шел лейтенант Курт с пачкой бумаг в руках.

Он резко остановился, когда увидел существо в нише, и его румяное лицо побелело.

“Так!” - удивленно воскликнул он.

Принц следовал за ним, переговариваясь через плечо с фон Винтерфельдом и капитаном.

“ А? ” обратился он к Курту, остановившись на полуслове, и проследил за жестом руки Курта. Он уставился на скомканный предмет в нише и, казалось, на мгновение задумался.

Он сделал легкий, небрежный жест в сторону тела мальчика и повернулся к капитану.

- Избавьтесь от этого, - сказал он по-немецки и пошел дальше, закончив свою фразу фон Винтерфельду тем же жизнерадостным тоном, которым она началась.

§7

Глубокое впечатление от беспомощных утопающих, которое Берт вынес из настоящего боя в Атлантике, неразрывно связано с величественной фигурой принца Карла Альберта, указывающего в сторону мертвого тела моряка из "Фатерланда". До сих пор ему скорее нравилась идея войны как веселого, сокрушительного, захватывающего дела, чего-то вроде праздничной газетенки в больших масштабах, и в целом приятного и возбуждающего. Теперь он знал это немного лучше.

На следующий день к его растущему разочарованию добавилось третье неприятное впечатление, действительно тривиальное для описания, просто необходимый повседневный случай военного положения, но очень огорчающий его урбанизированное воображение. Пишут “урбанизированный”, чтобы выразить характерную мягкость того периода. Для многолюдных горожан того времени было весьма характерно и совершенно отличалось от обычного опыта любой предшествующей эпохи, что они никогда не видели, как кого-то убивают, никогда не сталкивались, за исключением смягчающих средств в виде книг или картин, с фактом смертельного насилия, лежащего в основе всей жизни. Три раза за свою жизнь, и только три раза, Берт видел мертвого человека, и он никогда не участвовал в убийстве чего-то большего, чем новорожденный котенок.

Инцидентом, который потряс его в третий раз, стала казнь одного из мужчин на "Адлере" за то, что он нес коробку спичек. Случай был вопиющим. Мужчина забыл, что он был при нем, когда поднимался на борт. Каждому было уделено достаточно внимания серьезности этого правонарушения, и объявления появились во множестве мест по всем дирижаблям. Защита этого человека заключалась в том, что он настолько привык к уведомлениям и был настолько поглощен своей работой, что не применил их к себе; в свою защиту он сослался на то, что в военном деле действительно является еще одним серьезным преступлением, - непреднамеренность. Его судил его капитан, и приговор был подтвержден принцем по беспроволочной связи, и было решено сделать его смерть примером для всего флота. “Немцы, - заявил принц, - пересекали Атлантику не для того, чтобы собирать шерсть”. И для того, чтобы этот урок дисциплины и послушания был виден каждому, было решено не казнить нарушителя на электрическом стуле или топить, а повесить.

Соответственно, воздушный флот сгрудился вокруг флагмана, как карпы в пруду во время кормежки. "Адлер" висел в зените непосредственно рядом с флагманом. Весь экипаж "Фатерланда" собрался на подвесной галерее; экипажи других воздушных кораблей разместились в воздушных камерах, то есть вскарабкались по внешней сетке на верхние борта. Офицеры появились на пулеметных платформах. Берт подумал, что это совершенно потрясающее зрелище, когда он смотрел сверху вниз на весь флот. Далеко внизу два парохода на покрытой рябью голубой воде, один британский, а другой под американским флагом, казались мельчайшими объектами и подчеркивали масштаб. Они были очень далеко. Берт стоял на галерее, с любопытством наблюдая за казнью, но испытывая неловкость, потому что этот ужасный белокурый принц находился в дюжине футов от него, грозно сверкая глазами, скрестив руки на груди и по-военному сдвинув каблуки.

Они повесили человека из Адлера. Они дали ему шестьдесят футов веревки, чтобы он висел и болтался на виду у всех злодеев, которые могли прятать спички или замышлять какое-либо родственное неповиновение. Берт увидел стоящего человека, живого, сопротивляющегося, без сомнения, напуганного и мятежного в глубине души, но внешне прямого и послушного, на нижней галерее Адлера примерно в ста ярдах от него. Затем они выбросили его за борт.

Он падал вниз, вытягивая руки и ноги, пока одним рывком не оказался на конце веревки. Тогда он должен был умереть и поучительно раскачаться, но вместо этого произошло нечто более ужасное: его голова сразу оторвалась, и тело, кружась, полетело в море, слабое, гротескное, фантастическое, причем голова раскачивалась при падении.

- Фу! - сказал Берт, хватаясь за поручень перед собой, и несколько человек рядом с ним сочувственно хмыкнули.

- Итак! - сказал принц, став еще более жестким, несколько секунд свирепо смотрел на меня, затем повернулся к трапу, ведущему наверх, на дирижабль.

Берт долго стоял, вцепившись в перила галереи. Его почти физически затошнило от ужаса этого пустякового происшествия. Он находил это гораздо более ужасным, чем сражение. Он действительно был очень дегенеративным, современным, цивилизованным человеком.

Поздно вечером того же дня Курт зашел в каюту и обнаружил его свернувшимся калачиком на своем шкафчике, выглядящим очень бледным и несчастным. Курт тоже утратил часть своей первозданной свежести.

“ Морская болезнь? - спросил он.

“Нет!”

“ Мы должны прибыть в Нью-Йорк сегодня вечером. Дует приятный ветерок. Тогда мы кое-что увидим.

Берт не ответил.

Курт выдвинул складной стул и стол и некоторое время шуршал картами. Затем погрузился в мрачные раздумья. Вскоре он очнулся и посмотрел на своего спутника. “В чем дело?” - спросил он.

“Ничего!”

Курт угрожающе уставился на него. - В чем дело?

“ Я видел, как они убили того парня. Я видел, как человек на летающей машине врезался в трубы большого броненосца. Я видел того мертвого парня в коридоре. В последнее время я видел слишком много крушения и убийств. В том-то и дело. Мне это не нравится. Я не знал, что война - это такая штука. Я гражданский. Мне это не нравится”.

“Мне это не нравится”, - сказал Курт. - Клянусь Юпитером, нет!

“Я читал о войне и всем таком, но когда видишь ее, все по-другому. И у меня кружится голова. У меня кружится голова. Сначала я был не против побыть на воздушном шаре, но все это смотреть вниз, парить над вещами и крушить людей, это действует мне на нервы. Видишь?”

“Придется снова снимать...”

Подумал Курт. “Ты не единственный. Все мужчины на взводе. Полет — это просто полет. Естественно, поначалу от этого немного кружится голова. Что касается убийства, мы должны быть чистокровными, вот и все. Мы ручные, цивилизованные люди. И мы должны пролить кровь. Я полагаю, на корабле найдется не больше дюжины человек, которые действительно видели кровопролитие. До сих пор они были милыми, тихими, законопослушными немцами .... Вот они — попались. Сейчас они немного щепетильны, но ты подожди, пока они запустят в дело свои руки ”.

Он задумался. “Все становятся немного взвинченными”, - сказал он.

Он снова повернулся к своим картам. Берт, съежившись, сидел в углу, явно не обращая на него внимания. Некоторое время оба хранили молчание.

- За что принц хотел пойти и разозлить этого парня? - внезапно спросил Берт.

“Все было в порядке, ” сказал Курт, “ все было в порядке. Совершенно правильно. Здесь были приказы, ясные, как нос на твоем лице, и вот этот дурак ходил со спичками...

“ Ого! Я никогда не забуду этот эпизод, - сказал Берт ни к чему не относящимся. Курт ему не ответил. Он прикидывал расстояние до Нью-Йорка и размышлял. “Интересно, на что похожи американские аэропланы?” сказал он. “Что-то вроде нашего drachenflieger .... Мы узнаем завтра к этому времени.... Интересно, что мы узнаем? Интересно. Предположим, в конце концов, что они окажут сопротивление.... Что-то вроде драки!”

Он тихо присвистнул и задумался. Вскоре он в волнении вышел из каюты, и позже Берт нашел его в сумерках на качающейся платформе, смотрящим вперед и размышляющим о том, что может произойти завтра. Облака снова заволокли море, и длинный неровный клин воздушных кораблей, поднимавшихся и опускавшихся в полете, казался стаей странных новорожденных в Хаосе, где не было ни земли, ни воды, а только туман и небо.

OceanofPDF.com

Глава VI

__________

КАК ВОЙНА ПРИШЛА В НЬЮ - ЙОРК

§1

TГород Нью-Йорк в год нападения Германии был самым большим, богатым, во многих отношениях самым великолепным, а в некоторых - самым порочным городом, который когда-либо видел мир. Она была высшим типом Города эпохи Науки и коммерции; она наиболее ярко и полно демонстрировала его величие, его мощь, его безжалостную анархическую предприимчивость и его социальную дезорганизацию. Она давно вытеснила Лондон с его почетного места современного Вавилона, она была центром мировых финансов, мировой торговли и мировых удовольствий; и люди сравнивали ее с апокалиптическими городами древних пророков. Она сидела, упиваясь богатствами континента, как когда-то Рим упивался богатствами Средиземноморья, а Вавилон - богатствами востока. На ее улицах сочетались великолепие и нищета, цивилизация и беспорядок. В одном квартале мраморные дворцы, украшенные кружевами и увенчанные светом, пламенем и цветами, возвышались в ее чудесных сумерках, прекрасные, не поддающиеся описанию; в другом - черное и зловещее многоязычное население изнывало от неописуемого скопления людей в пещерах и на раскопках, неподвластных власти и знанию правительства. Ее порок, ее преступление, ее закон в равной степени были вдохновлены свирепой и ужасной энергией, и, подобно великим городам средневековой Италии, ее пути были темными и полными приключений, сопровождавшимися частной войной.

Именно своеобразная форма острова Манхэттен, сдавленного морскими рукавами с обеих сторон и неспособного к комфортному расширению, за исключением узкого северного пояса, впервые дала нью-йоркским архитекторам пристрастие к экстремальным вертикальным размерам. Им щедро предоставлялось все необходимое — деньги, материалы, рабочая сила; было ограничено только пространство. Поэтому для начала они волей-неволей строили высоко. Но сделать это означало открыть для себя совершенно новый мир архитектурной красоты, изысканных восходящих линий, и еще долго после того, как центральная перегрузка была устранена туннелями под морем, четырьмя колоссальными мостами через ист-ривер и дюжиной монорельсовых канатных дорог на восток и запад, рост продолжался. Во многих отношениях Нью-Йорк и его великолепная плутократия повторяли Венецию, например, в великолепии ее архитектуры, живописи, изделий из металла и скульптуры, в мрачной интенсивности ее политических методов, в ее морском и коммерческом господстве. Но она вообще не повторила прежнего состояния в небрежном беспорядке своего внутреннего управления, небрежности, которая сделала обширные районы ее территории беспрецедентно беззаконными, так что целые районы могли стать непроходимыми, в то время как между улицами бушевала гражданская война, и среди нее существовал Эльзасский регион, в который никогда не ступала нога официальной полиции. Она была этническим водоворотом. В ее гавани развевались флаги всех наций, и в кульминационный момент ежегодные прилеты и отбытия за границу насчитывали в совокупности более двух миллионов человек. Для Европы она была Америкой, для Америки она была воротами в мир. Но рассказать историю Нью-Йорка означало бы написать социальную историю мира; святые и мученики, мечтатели и негодяи, традиции тысячи рас и тысячи религий участвовали в его создании, пульсировали и толкались на его улицах. И над всей этой бурной путаницей людей и целей развевался тот странный флаг, звездно-полосатый, который означал одновременно самое благородное в жизни и наименее благородное, то есть Свободу, с одной стороны, и низменную зависть, которую отдельный эгоист испытывает по отношению к общей цели государства, с другой.

На протяжении многих поколений Нью-Йорк не обращал внимания на войну, за исключением того, что происходило далеко отсюда, что влияло на цены и снабжало газеты захватывающими заголовками и фотографиями. Жители Нью-Йорка чувствовали, возможно, даже более определенно, чем англичане, что война на их собственной земле невозможна. В этом они разделяли заблуждение всей Северной Америки. Они чувствовали себя в такой же безопасности, как зрители на корриде; возможно, они рисковали своими деньгами из-за результата, но и только. И те представления о войне, которыми обладали простые американцы, были заимствованы из ограниченной, живописной, полной приключений войны прошлого. Они видели войну так, как видели историю, сквозь радужный туман, действительно дезодорированный, надушенный, со всеми ее существенными жестокостями, тактично спрятанными. Они были склонны сожалеть об этом как о чем-то облагораживающем, вздыхать о том, что это больше не может войти в их личный опыт. Они с интересом, если не с жадностью, читали о своих новых орудиях, об их огромных и еще более огромных броненосцах, об их невероятных и еще более невероятных взрывчатых веществах, но им и в голову не приходило, что эти огромные машины разрушения могут значить для их личной жизни. Они, насколько можно судить по их современной литературе, вообще не думали, что что-то значат для их личной жизни. Они думали, что Америка была в безопасности среди всего этого нагромождения взрывчатки. Они приветствовали флаг по привычке и традиции, они презирали другие нации, и всякий раз, когда возникали международные трудности, они были горячими патриотами, то есть яро выступали против любого местного политика, который не говорил, не угрожал и не поступал жестко и бескомпромиссно по отношению к народу-антагонисту. Они были увлечены Азией, увлечены Германией, настолько увлечены Великобританией, что международное отношение метрополии к своей великой дочери постоянно сравнивалось в современных карикатурах с отношением между мужем, которого склевала курица, и порочной молодой женой. А в остальном все они занимались своими делами и развлекались так, как будто война закончилась вместе с мегатериумом....

И затем внезапно в мир, мирно занятый по большей части вооружением и совершенствованием взрывчатых веществ, пришла война; пришел шок от осознания того, что стреляют пушки, что массы легковоспламеняющихся материалов по всему миру наконец-то охвачены пламенем.

§2

Непосредственный эффект внезапного начала войны для Нью-Йорка заключался лишь в усилении ее обычной горячности.

Газеты и журналы, питавшие сознание американцев — ибо книги на этом нетерпеливом континенте стали просто материалом для энергии коллекционеров, — мгновенно засверкали изображениями войны и заголовками, которые взлетали, как ракеты, и разрывались, как снаряды. К обычной взвинченной энергии нью-йоркских улиц добавился привкус военной лихорадки. Огромные толпы собирались, особенно в обеденный перерыв, на Мэдисон-сквер у памятника Фаррагуту, чтобы послушать патриотические речи и поддержать их, и настоящая эпидемия маленьких флажков и пуговиц охватила эти огромные потоки быстро передвигающейся молодежи, которые хлынули в Нью-Йорк утром на машинах и монорельсах, метро и электричках, чтобы поработать и снова вернуться домой между пятью и семью часами. Было опасно не носить военный значок. Великолепные мюзик-холлы того времени погружали каждую тему в патриотизм и разыгрывали сцены дикого энтузиазма, сильные мужчины плакали при виде национального знамени, поддерживаемого всей силой балета, а специальные прожекторы и иллюминация поражали наблюдающих ангелов. Церкви вторили национальному энтузиазму в более серьезной тональности и в более медленной мере, а воздушным и морским приготовлениям на Ист-Ривер сильно мешало множество экскурсионных пароходов, которые толпились вокруг них, услужливо подбадривая криками. Торговля стрелковым оружием получила огромный стимул, и многие взволнованные граждане немедленно нашли выход своим эмоциям, выпустив фейерверки более или менее героического, опасного и национального характера на улицах города. Маленькие детские воздушные шарики последней модели, прикрепленные к бечевке, стали серьезной проверкой для пешехода в Центральном парке. И среди сцен неописуемых эмоций законодательное собрание Олбани на постоянной сессии, щедро приостановив действие правил и прецедентов, провело через обе палаты давно оспариваемый законопроект о всеобщей воинской повинности в штате Нью-Йорк.

Критики американского характера склонны считать, что вплоть до фактического воздействия немецкого нападения жители Нью-Йорка слишком много обращались с войной, как если бы это была политическая демонстрация. Они настаивают на том, что ношение пуговиц, размахивание маленькими флажками, фейерверки или песни практически не нанесли ущерба немецким или японским войскам. Они забыли, что в условиях ведения войны, созданных веком развития науки, невоенная часть населения ни в какой форме не могла нанести серьезного ущерба своим врагам, и поэтому не было причин, по которым они не должны были поступать так, как они поступали. Баланс военной эффективности смещался от многих к немногим, от обычных к специализированным.

Дни, когда эмоциональный пехотинец решал, что сражения прошли навсегда. Война стала делом техники, специальной подготовки и навыков самого сложного рода. Это стало недемократичным. И какой бы ни была ценность народного волнения, нельзя отрицать, что небольшое штатное подразделение правительства Соединенных Штатов, столкнувшееся с совершенно неожиданной чрезвычайной ситуацией вооруженного вторжения из Европы, действовало энергично, научно и с воображением. Что касается дипломатической ситуации, то они были застигнуты врасплох, а их оборудование для строительства судоходных судов или самолетов было ничтожным по сравнению с огромными немецкими парками. Тем не менее, они сразу же взялись за работу, чтобы доказать миру, что дух, создавший "Монитор" и южные подводные лодки 1864 года, не умер. Главой авиационного учреждения близ Вест-Пойнта был Кэбот Синклер, и он позволил себе лишь на один-единственный момент проявить позерство, столь распространенное в то демократическое время. “Мы выбрали наши эпитафии, - сказал он репортеру, - и у нас будет: ‘Они сделали все, что могли’. Теперь убегайте!”

Любопытно, что все они сделали все, что могли; исключений не известно. Их единственным недостатком действительно был недостаток стиля.

Одним из самых поразительных исторических фактов об этой войне, который полностью разделяет методы ведения войны и необходимость поддержки демократов, является фактическая секретность вашингтонских властей относительно их дирижаблей. Они не потрудились сообщить общественности ни единого факта о своих приготовлениях. Они даже не снизошли до разговора с Конгрессом. Они возмущались и замалчивали каждое расследование. Война велась президентом и госсекретарями совершенно автократично. Та публичность, к которой они стремились, заключалась всего лишь в том, чтобы предвосхитить и предотвратить неудобную агитацию в защиту определенных пунктов. Они понимали, что главной опасностью в воздушной войне со стороны возбудимой и интеллигентной общественности будет требование местных дирижаблей и аэропланов для защиты местных интересов. Это, при тех ресурсах, которыми они обладали, могло привести к фатальному разделению и диспропорции национальных сил. Особенно они опасались, что их могут вынудить к преждевременным действиям по защите Нью-Йорка. Они поняли с пророческой проницательностью, что это будет тем особым преимуществом, к которому будут стремиться немцы. Поэтому они приложили огромные усилия, чтобы направить общественное мнение в сторону оборонительной артиллерии и отвлечь его от любых мыслей о воздушном сражении. Свои настоящие приготовления они маскировали под мнимые. В Вашингтоне находился большой запас морских орудий, и они были быстро, на виду и при большом внимании прессы распределены по восточным городам. По большей части они были установлены на холмах и выступающих гребнях вокруг населенных пунктов, которым угрожала опасность. Они были установлены на грубых приспособлениях вертлюга Doan, который в то время обеспечивал максимальную вертикальную дальность стрельбы тяжелого орудия. Большая часть этой артиллерии все еще была демонтирована, и почти вся она была незащищена, когда немецкий воздушный флот достиг Нью-Йорка. И когда это произошло, внизу, на многолюдных улицах, читатели нью—йоркских газет потчевали себя замечательными и великолепно иллюстрированными отчетами о таких вещах, как:

ТАЙНА МОЛНИИ

ПОЖИЛОЙ УЧЕНЫЙ СОВЕРШЕНСТВУЕТ ЭЛЕКТРИЧЕСКУЮ ПУШКУ

ДЛЯ ПОРАЖЕНИЯ ЭЛЕКТРИЧЕСКИМ ТОКОМ ЭКИПАЖЕЙ ДИРИЖАБЛЕЙ С ПОМОЩЬЮ

ВОСХОДЯЩЕЙ МОЛНИИ.

ВАШИНГТОН ЗАКАЗЫВАЕТ ПЯТЬСОТ

ВОЕННЫЙ МИНИСТР ЛОДЖ В ВОСТОРГЕ

ГОВОРИТ , ЧТО ОНИ УСТРОЯТ НЕМЦЕВ ДО САМОЙ

ЗЕМЛИ

ПРЕЗИДЕНТ ПУБЛИЧНО АПЛОДИРУЕТ ЭТОЙ

ВЕСЕЛОЙ ШУТКЕ

§3

Немецкий флот достиг Нью-Йорка еще до получения известия о катастрофе американского флота. Он достиг Нью-Йорка ближе к вечеру и впервые был замечен наблюдателями в Оушен-Гроув и Лонг-Бранч, быстро выходящими из южного моря и удаляющимися на северо-запад. Флагманский корабль прошел почти вертикально над наблюдательной станцией Сэнди-Хук, быстро набирая высоту, и через несколько минут весь Нью-Йорк вибрировал от орудий Стейтен-Айленда.

С некоторыми из этих пушек, особенно с той, что в Гиффордсе, и с той, что на Бикон-Хилл над Матаваном, обращались на удивление хорошо. Первый снаряд разорвался на расстоянии пяти миль и на высоте шести тысяч футов так близко от "Фатерланда", что осколком было разбито стекло переднего иллюминатора "Принца". Этот внезапный взрыв заставил Берта втянуть голову в плечи с проворством испуганной черепахи. Весь воздушный флот немедленно круто поднялся на высоту около двенадцати тысяч футов и на этом уровне прошел невредимым над бездействующими орудиями. Воздушные корабли выстроились в линию по мере продвижения вперед в форме приплюснутой буквы V, обращенной вершиной к городу, а флагманский корабль находился выше всех на вершине. Два конца V прошли над Пламфилдом и Ямайка-Бей соответственно, и Принц направил свой курс немного восточнее пролива Нэрроуз, пролетел над Аппер-Бэй и остановился над Джерси-Сити в позиции, господствующей над нижним Нью-Йорком. Там висели чудовища, большие и чудесные в вечернем свете, безмятежно не обращая внимания на случайные взрывы ракет и вспышки разрывов снарядов внизу.

Это была пауза взаимного осмотра. На какое-то время наивное человечество полностью забыло условности ведения войны; интерес миллионов внизу и тысяч наверху был впечатляющим. Вечер выдался неожиданно погожим — лишь несколько тонких ровных полос облаков на высоте семи или восьми тысяч футов нарушали его сияющую ясность. Ветер стих; вечер был бесконечно мирный и тихий. Тяжелые выстрелы далеких орудий и эти случайные безобидные пиротехнические приемы на уровне облаков, казалось, имели такое же мало общего с убийством и силой, ужасом и покорностью, как салют на военно-морском смотре. Внизу каждая точка обзора кишела зрителями, крыши высотных зданий, общественные площади, ходящие паромы и на каждом удобном перекрестке улиц были свои толпы: все причалы у реки были забиты людьми, Бэттери-парк был полностью заполнен жителями ист-сайда, и каждая выгодная позиция в Центральном парке и вдоль Риверсайд-драйв имела свое особое и характерное сходство с прилегающими улицами. Пешеходные дорожки больших мостов через Ист-Ривер также были плотно забиты и заблокированы. Повсюду лавочники бросали свои лавки, мужчины - свою работу, а женщины и дети - свои дома, чтобы выйти и посмотреть на чудо.

“Это превзошло, - заявили они, - газеты”.

И сверху многие пассажиры воздушных кораблей смотрели с не меньшим любопытством. Ни один город в мире не был расположен так удачно, как Нью-Йорк, так великолепно расчлененный морем, утесами и реками, так восхитительно расположенный для демонстрации высоких эффектов зданий, сложной грандиозности мостов, монорельсовых дорог и достижений инженерной мысли. Лондон, Париж, Берлин были рядом с ним бесформенными, низкими скоплениями. Его порт простирался до самого сердца, как Венеция, и, как Венеция, был очевиден, драматичен и горд. При взгляде сверху он был оживлен ползущими поездами и автомобилями, и в тысяче точек на нем уже вспыхивал дрожащий свет. В тот вечер Нью-Йорк был в самом лучшем виде, в самом великолепном.

“ Ого! Что за место! - воскликнул Берт.

Он был настолько велик и по своему коллективному эффекту столь миролюбиво великолепен, что развязывать с ним войну казалось сверх всякой меры нелепым, все равно что осаждать Национальную галерею или нападать на респектабельных людей в столовой отеля с боевым топором и в кольчугах. В целом она была такой большой, такой сложной, такой утонченно необъятной, что подвести ее к вопросу о войне было все равно что вогнать лом в механизм часов. И рыбоподобный косяк огромных дирижаблей, парящих в вышине, легких и залитых солнцем, заполняющих небо, казался столь же далеким от уродливой жестокости войны. К Курту, к Смоллуэйсу, к я не знаю, скольким еще людям в воздушном флоте пришло отчетливое осознание этой несовместимости. Но в голове принца Карла Альберта витали пары романтики: он был завоевателем, а это был город врага. Чем больше город, тем грандиознее триумф. Без сомнения, в ту ночь он пережил момент огромного ликования и неописуемо ощутил силу.

Наконец-то этой паузе пришел конец. Некоторые беспроводные коммуникации вышли из строя, и флот и сити вспомнили, что они враждебные державы. “Смотрите! - закричала толпа. - Смотрите!”

- Что они делают? - спросил я.

“Что? - спросиля.… В сумерках пять атакующих дирижаблей опустились: один на военно-морскую верфь на Ист-Ривер, один на мэрию, два над большими деловыми зданиями Уолл-стрит и Нижнего Бродвея, один на Бруклинский мост, плавно и быстро оторвавшись от своих собратьев, прошли опасную зону от дальних орудий в безопасной близости от городских масс. На этом спуске все машины на улицах остановились с поразительной внезапностью, и все огни, которые до этого горели на улицах и в домах, снова погасли. Потому что мэрия проснулась и совещалась по телефону с федеральным командованием, принимая меры по обороне. Мэрия запрашивала воздушные корабли, отказываясь сдаваться, как советовал Вашингтон, и превращаясь в центр сильных эмоций, лихорадочной деятельности. Повсюду полиция в спешке начала разгонять собравшуюся толпу. “Расходитесь по домам”, - сказали они; и слово передавалось из уст в уста: “Будут неприятности”. Холод предчувствия пробежал по городу, и люди, спешащие в непривычной темноте через Сити-Холл-парк и Юнион-сквер, натыкались на смутные очертания солдат и орудий, им бросали вызов и отсылали обратно. За полчаса Нью-Йорк перешел от безмятежного заката и нескрываемого восхищения к тревожным и угрожающим сумеркам.

Первая человеческая гибель произошла во время панической бегства с Бруклинского моста, когда дирижабль приблизился к нему. С прекращением движения в Нью-Йорке воцарилась необычная тишина, и тревожные выстрелы бесполезных орудий обороняющихся на окрестных холмах становились все более и более слышными. Наконец прекратились и они. Последовала пауза для дальнейших переговоров. Люди сидели в темноте, искали совета по немым телефонам. Затем ожидающую тишину нарушил сильный грохот: рухнул Бруклинский мост, раздался ружейный огонь с военно-морской верфи и разрывы бомб на Уолл-стрит и в мэрии. Нью-Йорк в целом ничего не мог сделать, ничего не мог понять. Нью-Йорк в темноте вглядывался и прислушивался к этим отдаленным звукам, пока они не затихли так же внезапно, как и начались. “Что могло случиться?” Они просили об этом напрасно.

Наступил долгий, смутный период, и люди, выглядывающие из окон верхних комнат, увидели темные корпуса немецких дирижаблей, медленно и бесшумно скользивших совсем рядом. Затем снова тихо зажегся электрический свет, и на улицах поднялся шум ночных репортеров.

Части этого огромного и разнообразного населения купились и узнали, что произошло; произошла драка, и Нью-Йорк поднял белый флаг.

§4

Прискорбные инциденты, последовавшие за сдачей Нью-Йорка, теперь, оглядываясь назад, кажутся всего лишь необходимым и неизбежным следствием столкновения современных технических средств и социальных условий, порожденных веком науки, с одной стороны, и традицией грубого романтического патриотизма - с другой. Сначала люди восприняли этот факт с безответственной отстраненностью, во многом так же, как они восприняли бы замедление движения поезда, в котором они ехали, или возведение общественного памятника в городе, к которому они принадлежали.

“Мы сдались. Боже мой! у нас?” - скорее так была встречена первая новость. Они восприняли это с тем же захватывающим настроем, который проявили при первом появлении воздушного флота. Лишь постепенно это осознание капитуляции сменилось приливом страсти, только после размышлений они сделали какое-либо личное заявление. “Мы капитулировали!” - прозвучало позже. “В нас Америка побеждена”. Затем они начали гореть и покалывать.

Газеты, вышедшие около часа ночи, не содержали никаких подробностей об условиях, на которых уступил Нью-Йорк, равно как и никаких намеков на характер короткого конфликта, предшествовавшего капитуляции. Более поздние выпуски устранили эти недостатки. Последовало недвусмысленное заявление о соглашении снабдить немецкие дирижабли продовольствием, поставить комплект взрывчатки для замены тех, кто участвовал в боевых действиях и уничтожении североатлантического флота, выплатить огромный выкуп в сорок миллионов долларов и сдать флотилию на Ист-Ривер. Кроме того, появлялись все более и более пространные описания разгрома мэрии и военно-морской верфи, и люди начали смутно понимать, что означали эти короткие минуты шума. Они читают историю о людях, разорванных на куски, о бесполезных солдатах в той локальной битве, сражающихся против надежды среди неописуемых обломков, о флагах, спущенных плачущими людьми. И эти странные ночные выпуски содержали также первые краткие телеграммы из Европы о катастрофе флота, Североатлантического флота, которым Нью-Йорк всегда испытывал особую гордость и заботу. Медленно, час за часом, коллективное сознание просыпалось, нахлынула волна патриотического изумления и унижения. Америка столкнулась с катастрофой; внезапно Нью-Йорк с изумлением обнаружил, что уступает место невыразимому гневу, покоренный город под рукой своего завоевателя.

По мере того, как этот факт формировался в общественном сознании, возникало, как вспыхивает пламя, гневное неприятие. “Нет!” - закричал Нью-Йорк, просыпаясь на рассвете. “Нет! Я не побежден. Это сон”.

Еще до рассвета стремительный американский гнев пронесся по всему городу, через каждую душу в этих заразных миллионах. До того, как это началось, до того, как оно обрело форму, люди на воздушных кораблях могли почувствовать гигантский всплеск эмоций, как, говорят, крупный рогатый скот и естественные существа чувствуют приближение землетрясения. Газеты Knype group первыми облекли это в слова и формулу. “Мы не согласны”, - просто сказали они. “Нас предали!” Люди подхватывали это повсюду, это передавалось из уст в уста, на каждом углу улицы в бледнеющих огнях рассвета беспрепятственно выступали ораторы, призывая дух Америки восстать, делая позор личной реальностью для каждого, кто слышал. Берту, прислушивавшемуся на высоте пятисот футов, показалось, что город, который поначалу производил лишь неясные звуки, теперь гудит, как пчелиный улей — очень рассерженных пчел.

После разгрома городской ратуши и почты на башне старого здания на Парк-Роу был поднят белый флаг, и туда отправился мэр О'Хаген, которого действительно призвали охваченные ужасом владельцы недвижимости нижнего Нью-Йорка, вести переговоры о капитуляции с фон Винтерфельдом. "Фатерланд", сбросив секретаря по веревочной лестнице, остался висеть, очень медленно кружа над огромными зданиями, старыми и новыми, которые теснились вокруг парка Ратуши, в то время как "Гельмгольц", который сражался там, поднялся над головой примерно на высоту двух тысяч футов. Так что Берт имел близкое представление обо всем, что происходило в этом центральном месте. Мэрия и здание суда, Почтовое отделение и множество зданий на западной стороне Бродвея были сильно повреждены, и три первых представляли собой груду почерневших руин. В первых двух случаях человеческие жертвы не были значительными, но огромное количество рабочих, в том числе много девушек и женщин, были застигнуты при разрушении Почтового отделения, и небольшая армия добровольцев с белыми значками вошла вслед за пожарными, вынося часто еще живые тела, по большей части страшно обугленные, и перенося их в большое здание Монсона, находившееся неподалеку. Повсюду деловитые пожарные направляли свои яркие струи воды на тлеющие массы: их шланги лежали по всей площади, а длинные кордоны полиции сдерживали собирающиеся черные массы людей, главным образом с восточной стороны, от этих центральных мероприятий.

Яростно и необычайно контрастируя с этой сценой разрушения, совсем рядом находились огромные газетные киоски на Парк-Роу. Все они горели и работали; их не бросили даже тогда, когда происходило фактическое сбрасывание бомб, и теперь персонал и пресса были неистово активны, публикуя историю, огромную и ужасную историю той ночи, разрабатывая комментарии и, в большинстве случаев, распространяя идею сопротивления под самым носом у дирижаблей. Долгое время Берт не мог себе представить, что это могут быть за бездушно работающие офисы, потом услышал шум прессов и издал свое “Ого!”

Снова за зданиями газет, частично скрытые арками старой Нью-Йоркской надземной железной дороги (давно преобразованной в монорельсовую), располагались еще один кордон полиции и что-то вроде лагеря машин скорой помощи и врачей, занятых мертвыми и ранеными, убитыми ранней ночью в результате паники на Бруклинском мосту. Все это он видел с высоты птичьего полета, как то, что происходило в большой яме неправильной формы под ним, между утесами с высокими зданиями. Он посмотрел на север, вдоль крутого каньона Бродвея, вдоль которого через определенные промежутки времени толпы собирались вокруг возбужденных ораторов; и когда он поднял глаза, то увидел дымовые трубы, кабельные трубы и крыши Нью-Йорка, и теперь повсюду над ними толпились наблюдающие, спорящие люди, за исключением тех мест, где бушевали пожары и били струи воды. Повсюду тоже были флагштоки без флагов; одно белое полотнище свисало, хлопало и снова свисало над зданиями Парк-Роу. И над зловещими огнями, гноящимся движением и интенсивными тенями этой странной сцены теперь разгорался холодный, беспристрастный рассвет.

Для Берта Смоллуэйса все это было заключено в рамку открытого иллюминатора. За этим темным и осязаемым краем был бледный, тусклый мир. Всю ночь он цеплялся за этот край, подпрыгивал и дрожал при взрывах и наблюдал за призрачными событиями. То он был высоко, то низко; то почти вне пределов слышимости, то летел рядом с грохотом, криками и воплями. Он видел дирижабли, низко и быстро летящие над темными и стонущими улицами; наблюдал, как огромные здания, внезапно загоревшиеся красным светом среди теней, рушатся под сокрушительными ударами бомб; впервые в своей жизни стал свидетелем гротескного, стремительного начала ненасытных пожаров. От всего этого он чувствовал себя оторванным, бестелесным. Фатерлянд даже не бросил бомбу; она наблюдала и правила. Затем они, наконец, снизились и завис над Сити-Холл-парком, и в его сознание прокралась мысль, леденящая, ужасающая, что эти освещенные черные массы были большими офисами, охваченными огнем, и что хождение взад и вперед крошечных, тусклых призраков серого и белого цвета, освещенных фонарями, было сбором раненых и мертвых. По мере того как свет становился все яснее, он начал все больше и больше понимать, что означают эти смятые черные предметы ....

Он наблюдал час за часом с тех пор, как Нью-Йорк впервые возник из синей расплывчатости обрыва. С наступлением дневного света он почувствовал невыносимую усталость.

Он поднял усталые глаза к розовеющему небу, широко зевнул и пополз обратно, шепча что-то себе под нос, через каюту к шкафчику. Он не столько лег на нее, сколько рухнул на нее и мгновенно заснул.

Там, несколько часов спустя, Курт нашел его, неприлично растянувшегося и крепко спящего, - воплощение демократического ума, столкнувшегося с проблемами времени, слишком сложными для его понимания. Лицо его было бледным и безразличным, рот широко открыт, и он храпел. Храпел он неприятно.

Мгновение Курт смотрел на него с легким отвращением. Затем пнул его по лодыжке.

- Проснись, - сказал он в ответ на пристальный взгляд Смоллуэйса, - и приляг пристойно.

Берт сел и протер глаза.

“ Еще не дрались? - Спросил он.

- Нет, - сказал Курт и сел, усталый человек.

“ Готт! ” воскликнул он наконец, потирая лицо руками. “ Но я бы хотел принять холодную ванну! До сегодняшнего дня я всю ночь искал отверстия от случайных пуль в вентиляционных камерах. Он зевнул. “ Я должен поспать. Тебе лучше убраться отсюда, Смоллуэйз. Я не могу выносить тебя здесь сегодня утром. Ты такой адски уродливый и бесполезный. Ты получил свой паек? Нет! Что ж, иди и возьми его, и не возвращайся. Держись на галерее....”

§5

Итак, Берт, слегка освеженный кофе и сном, возобновил свое беспомощное участие в Войне в воздухе. Он спустился в маленькую галерею, как велел лейтенант, и вцепился в перила в дальнем конце, за спиной часового, стараясь казаться как можно более незаметным и безобидным фрагментом жизни.

С юго-востока поднимался довольно сильный ветер. Это вынудило "Фатерлянд" развернуться в этом направлении и заставило ее сильно крениться, когда она летала взад и вперед над островом Манхэттен. Вдали, на северо-западе, собирались тучи. Биение ее медленного винта, работающего против ветра, было гораздо более ощутимым, чем когда она шла полным ходом вперед; а трение ветра о нижнюю стенку газовой камеры вызывало серию мелких волн вдоль нее и производило слабый хлопающий звук, похожий, но слабее, чем биение волн под форштевнем лодки. Она работала над временной мэрией в здании Парк-Роу и время от времени спускалась вниз, чтобы возобновить связь с мэром и с Вашингтоном. Но неугомонность принца не позволяла ему долго оставаться на одном месте. Теперь он кружил над Гудзоном и Ист-Ривер; теперь он поднимался высоко, как бы вглядываясь в голубые дали; однажды он поднялся так быстро и так далеко, что горная болезнь настигла его и команду и заставила снова спуститься; и Берт разделял головокружение и тошноту.

Раскачивающийся вид менялся в зависимости от этих изменений высоты. Теперь они были низко и близко, и он различал в этой крутой, необычной перспективе окна, двери, знаки улиц и неба, людей и мельчайшие детали и наблюдал за загадочным поведением толп и скоплений людей на крышах и на улицах; затем, когда они взлетали, детали уменьшались, стороны улиц сближались, обзор расширялся, люди перестали быть значимыми. На самом высоком уровне создавался эффект вогнутой рельефной карты; Берт видел повсюду темную и перенаселенную землю, пересеченную сверкающими водами, реку Гудзон - как серебряное копье, а Лоуэр-Айленд-Саунд - как щит. Даже для нефилософского ума Берта контраст между городом внизу и флотом наверху указывал на противоположность, на противоположность традиций и характера предприимчивого американца немецкому порядку и дисциплине. Внизу огромные здания, какими бы огромными и прекрасными они ни были, казались гигантскими деревьями в джунглях, борющимися за жизнь; их живописное великолепие было таким же бесплановым, как скалы и ущелья, их потери усугублялись дымом и неразберихой все еще непокоренных и распространяющихся пожаров. В небе парили немецкие дирижабли, словно существа из другого, совершенно более упорядоченного мира, все ориентированные под одним углом к горизонту, однородные по строению и внешнему виду, двигающиеся точно с одной целью, как движется стая волков, распределенные в самом точном и действенном сотрудничестве.

До Берта дошло, что видна едва ли треть флота. Остальные отправились по поручениям, которые он не мог себе представить, за пределы этого огромного круга земли и неба. Он задавался вопросом, но спросить было не у кого. К концу дня около дюжины кораблей вновь появились на востоке с пополнением запасов из флотилии и буксировкой нескольких "дракенфлигеров". Ближе к полудню погода ухудшилась, на юго-западе появились несущиеся облака, которые собирались вместе и, казалось, порождали еще больше облаков, а ветер вернулся в ту сторону и задул сильнее. Ближе к вечеру ветер превратился в шторм, в который теперь должны были попасть раскачивающиеся дирижабли.

Весь тот день принц вел переговоры с Вашингтоном, в то время как его отдельные разведчики обшаривали Восточные штаты в поисках чего-либо, напоминающего воздухоплавательный парк. Эскадрилья из двадцати дирижаблей, отделившихся за ночь, спустилась с воздуха на Ниагару и удерживала город и электростанции.

Тем временем повстанческое движение в гигантском городе стало неконтролируемым. Несмотря на пять крупных пожаров, которые уже охватили многие акры и неуклонно распространялись, Нью-Йорк все еще не был удовлетворен тем, что потерпел поражение.

Сначала мятежный дух внизу находил выход только в отдельных криках, речах уличной толпы и предложениях газет; затем он нашел гораздо более определенное выражение в появлении в лучах утреннего солнца американских флагов, развевающихся точка за точкой над архитектурными утесами города. Вполне возможно, что во многих случаях эта энергичная демонстрация флагов уже сдавшимся городом была результатом невинной неформальности американского мышления, но также нельзя отрицать, что во многих случаях это было преднамеренным указанием на то, что люди “чувствовали себя порочными”.

Немецкое чувство корректности было глубоко потрясено этой вспышкой. Граф фон Винтерфельд немедленно связался с мэром и указал на несоответствие, и пожарные посты были проинструктированы по этому поводу. Полиция Нью-Йорка быстро приступила к напряженной работе, и глупое соревнование в самом разгаре между страстными гражданами, решившими сохранить флаг поднятым, и раздраженными и обеспокоенными офицерами, которым было приказано спустить его.

Наконец-то проблема обострилась на улицах над Колумбийским университетом. Капитан воздушного корабля, наблюдающего за этим кварталом, кажется, наклонился к лассо и сорвал с его древка флаг, водруженный над Морган-Холлом. В этот момент из окон верхнего этажа огромного жилого дома, стоящего между Университетом и Риверсайд Драйв, раздался залп ружейных и револьверных выстрелов.

Большинство из них были безрезультатными, но две или три пробили газовые камеры, и одна раздробила кисть руки человеку на передней платформе; Часовой на нижней галерее немедленно ответил, и пулемет на щите орла выстрелил и быстро пресек дальнейшие выстрелы. Дирижабль поднялся и подал сигнал флагману и мэрии, полиция и ополченцы были немедленно направлены на место, и этот конкретный инцидент был исчерпан.

Но за этим последовала отчаянная попытка группы молодых членов клуба из Нью-Йорка, которые, вдохновленные патриотическим и авантюрным воображением, ускользнули на полудюжине автомобилей в Бикон-Хилл и с поразительной энергией принялись за импровизацию форта вокруг установленной там поворотной пушки Доан. Они обнаружили, что он все еще находится в руках возмущенных артиллеристов, которым было приказано прекратить огонь после капитуляции, и было легко заразить этих людей их собственным духом. Они заявили, что у их пистолета не было и половины шансов, и горели желанием показать, на что он способен. По указанию новоприбывших они вырыли траншею и насыпь вокруг места установки орудия и соорудили непрочные укрытия-ямы из гофрированного железа.

Они на самом деле заряжали пушку, когда их заметил дирижабль "Пройссен", и снаряд, который им удалось выпустить, прежде чем бомбы последнего разнесли их самих и их грубую защиту на куски, разорвались над средними газовыми камерами "Бингена" и привели ее искалеченной на землю на Стейтен-Айленде. Она сильно сдулась и упала среди деревьев, над которыми навесами и гирляндами раскинулись ее пустые центральные противогазные баллоны. Однако ничего не загорелось, и ее люди быстро приступили к ремонту. Они вели себя с уверенностью, граничащей с неосмотрительностью. В то время как большинство из них начали латать прорехи в мембране, полдюжины из них отправились к ближайшей дороге в поисках газопровода и вскоре оказались пленниками в руках враждебно настроенной толпы. Неподалеку находилось несколько вилл, обитатели которых быстро переросли от недружелюбного любопытства к агрессии. В то время полицейский контроль над многочисленным многоязычным населением Стейтен-Айленда стал очень слабым, и едва ли в доме не было винтовки или пистолетов и боеприпасов к ним. Вскоре они были произведены, и после двух или трех промахов один из рабочих был ранен в ногу. Вслед за этим немцы бросили шитье и починку, укрылись за деревьями и ответили.

На треск выстрелов быстро прибыли пройссенцы и кильцы, и с помощью нескольких ручных гранат они быстро уничтожили все виллы в радиусе мили. Несколько американских мужчин, женщин и детей, не участвовавших в боевых действиях, были убиты, а настоящие нападавшие были отброшены. Какое-то время ремонт шел мирно под непосредственной защитой этих двух дирижаблей. Затем, когда они вернулись в свои квартиры, перестрелка вокруг выброшенного на берег Бингена возобновилась, и продолжалась всю вторую половину дня, и, наконец, переросла в общее сражение вечером ....

Около восьми часов вооруженная толпа ворвалась в Бинген, и все его защитники были убиты после ожесточенной, беспорядочной борьбы.

Трудность немцев в обоих этих случаях заключалась в невозможности высадки каких-либо эффективных сил или, по сути, вообще каких-либо сил воздушного флота. Воздушные корабли были совершенно не приспособлены для перевозки любых адекватных десантных групп; их личного состава было как раз достаточно, чтобы маневрировать и сражаться с ними в воздухе. Сверху они могли нанести огромный ущерб; они могли в кратчайшие сроки принудить любое организованное правительство к капитуляции, но они не могли разоружиться, а тем более занять сданные районы внизу. Они должны были довериться давлению на нижестоящие власти в виде угрозы возобновления бомбардировок. Это был их единственный ресурс. Без сомнения, при высокоорганизованном и неповрежденном правительстве и однородном и дисциплинированном народе этого было бы достаточно для поддержания мира. Но это был не американский случай. Правительство Нью-Йорка было не только слабым и недостаточно обеспеченным полицией, но и разрушение мэрии, почты и других центральных узлов безнадежно дезорганизовало сотрудничество части с частью. Остановились трамваи и железные дороги; телефонная связь вышла из строя и работала с перебоями. Немцы нанесли удар в голову, и голова была побеждена и оглушена — только для того, чтобы освободить тело от его власти. Нью-Йорк превратился в безголового монстра, больше не способного к коллективному подчинению. Повсюду он бунтовал; повсюду власти и чиновники, предоставленные собственной инициативе, присоединялись к вооружению, поднятию флага и волнениям того дня.

§6

Распадающееся перемирие привело к явному общему нарушению с убийством Веттерхорна— ибо это единственное возможное слово для обозначения этого деяния — над Юнион-сквер, и менее чем в миле от образцовых руин Сити-Холла. Это произошло ближе к вечеру, между пятью и шестью часами. К тому времени погода сильно изменилась к худшему, и управление воздушными кораблями было затруднено необходимостью идти навстречу порывам ветра. Серия шквалов с градом и раскатами грома следовала один за другим с юга на юго-восток, и, чтобы избежать их, насколько это было возможно, воздушный флот прошел низко над домами, уменьшая радиус своего наблюдения и подвергая себя ружейному обстрелу.

Ночью на Юнион-сквер была установлена пушка. Его никогда не монтировали, не говоря уже о стрельбе, и в темноте после капитуляции его забрали вместе с припасами и убрали с дороги под арки грейт-Декстер-билдинг. Здесь поздно утром его заметили несколько патриотически настроенных людей. Они приступили к работе по поднятию и установке его на верхних этажах здания. Они устроили, по сути, замаскированную батарею за благопристойными офисными жалюзи и там затаились, взволнованные, как дети, пока, наконец, не показался стебель злополучного Веттерхорна, бьющийся и катящийся на четверти скорости над недавно реконструированными шпилями "Тиффани". Эта одноорудийная батарея быстро сняла маску. Наблюдающий за воздушным кораблем, должно быть, видел, как весь десятый этаж Декстер-билдинг обвалился и разбился вдребезги на улице внизу, чтобы обнаружить черную морду, выглядывающую из тени позади. Тогда, возможно, в него попал снаряд.

Орудие выпустило два снаряда, прежде чем каркас здания Декстера рухнул, и каждый снаряд разнес Веттерхорн от носа до кормы. Они нанесли ей сокрушительный удар. Она смялась, как консервная банка, по которой пнули тяжелым ботинком, ее передняя часть упала на площадь, а остальная часть ее тела, с громким щелчком и перекручиванием оглобель и корсетов, опустилась, рухнув поперек Таммани-холла и улиц в направлении Второй авеню. Ее газ вырвался, смешавшись с воздухом, и воздух из ее взятого напрокат баллонета хлынул в ее сдувающиеся газовые камеры. Затем с огромным ударом она взорвалась ....

The "Фатерланд" в то время бил к югу от Мэрии из-за руин Бруклинского моста, и выстрелы, за которыми последовали первые трески рушащегося здания Dexter building, привели Курта и Смоллуэйса к иллюминатору каюты. Они успели увидеть вспышку разорвавшегося пистолета, а затем их сначала прижало к окну, а затем воздушная волна взрыва покатила кубарем по полу кабины. Фатерлянд подпрыгнул, как футбольный мяч, по которому кто-то пнул ногой, и когда они снова выглянули наружу, Юнион-сквер была маленькой, далекой и разбитой вдребезги, как будто по ней прокатился какой-то космически огромный гигант. Здания к востоку от него пылали в дюжине точек, под пылающими лохмотьями и деформирующимся остовом воздушного корабля, и все крыши и стены были нелепо перекошены и рушились на первый взгляд. “ Ого! ” воскликнул Берт. “ Что случилось? Посмотри на людей!

Но прежде чем Курт успел что-либо объяснить, пронзительные колокола воздушного корабля зазвонили, и ему пришлось уходить. Берт поколебался и задумчиво вышел в коридор, оглянувшись при этом на окно. Принц тут же сбил его с ног, опрометью выбежав из своей каюты в центральный магазин.

Берту на мгновение представилась огромная фигура принца, белого от ярости, ощетинившегося гигантским гневом, размахивающего огромным кулаком. “Блют и Эйзен!” - воскликнул принц, как человек, который клянется. “О! Blut und Eisen!”

Кто—то упал на Берта - что-то в манере падения наводило на мысль о фон Винтерфельде, — а кто-то еще остановился и злобно и сильно пнул его. Потом он уже сидел в коридоре, потирая свежую ушибленную щеку и поправляя повязку, которую все еще носил на голове. “Черт бы побрал этого принца”, - сказал Берт, вне себя от возмущения. “Это не мужчины из ”ог"!"

Он встал, с минуту собирался с мыслями, а затем медленно направился к проходу, ведущему на маленькую галерею. Делая это, он услышал звуки, указывающие на возвращение Принца. Многие из них возвращались снова. Он бросился в свою каюту, как кролик в свою нору, как раз вовремя, чтобы спастись от этого вопля ужаса.

Он закрыл дверь, подождал, пока в коридоре станет тихо, затем подошел к окну и выглянул наружу. Из-за наплывающих облаков вид улиц и площадей был размыт, а вращение воздушного корабля раскачивало картинку вверх-вниз. Несколько человек бегали туда-сюда, но по большей части в округе царило дезертирство. Улицы, казалось, расширились, они стали четче, а маленькие точки, которые были людьми, увеличились по мере того, как "Фатерланд" снова опустился. Вскоре она уже покачивалась над нижним концом Бродвея. Берт увидел, что точки внизу теперь не бегут, а стоят и смотрят вверх. Затем внезапно они все снова побежали.

Что-то выпало из самолета, что-то маленькое и непрочное. Оно упало на тротуар возле большой арки прямо под Бертом. Невысокий мужчина бежал по тротуару в полудюжине ярдов от него, а двое или трое других и одна женщина бежали через проезжую часть. Это были странные маленькие фигурки, такие маленькие у них были головы, такие подвижные локти и ноги. Было действительно забавно наблюдать, как двигаются их ноги. В укороченном виде у человечества нет достоинства. Маленький человечек на тротуаре комично подпрыгнул — без сомнения, от ужаса, когда бомба упала рядом с ним.

Затем ослепляющее пламя брызнуло во все стороны от места удара, и маленький человечек, который прыгнул, на мгновение превратился во вспышку огня и исчез — исчез абсолютно. Люди, выбегавшие на дорогу, совершали нелепые неуклюжие прыжки, затем падали и лежали неподвижно, а их разорванная одежда тлела в пламени. Затем куски арки начали падать, и нижняя каменная кладка здания обвалилась с грохочущим звуком, похожим на то, как угли сбрасываются в подвал. До Берта донесся слабый крик, а затем на улицу выбежала толпа людей, один мужчина хромал и неловко жестикулировал. Он остановился и пошел обратно к зданию. Падающая кирпичная кладка ударила его, заставив растянуться и лежать неподвижно там, где он упал. Пыль и черный дым хлынули на улицу и вскоре были расстреляны красным пламенем....

Так началась резня в Нью-Йорке. Он был первым из великих городов Научного века, пострадавшим от огромных возможностей и гротескных ограничений воздушной войны. Она потерпела крушение, как в предыдущем столетии подвергались бомбардировкам бесчисленные варварские города, потому что она была одновременно слишком сильна, чтобы ее можно было оккупировать, и слишком недисциплинированна и горда, чтобы сдаться, чтобы избежать разрушения. Учитывая обстоятельства, это должно было быть сделано. Принц не мог остановиться и признать себя побежденным, и было невозможно подчинить город, кроме как в значительной степени разрушив его. Катастрофа была логическим результатом ситуации, созданной применением науки к ведению войны. Разрушение больших городов было неизбежно. Несмотря на сильное раздражение из-за своей дилеммы, принц стремился быть умеренным даже в массовых убийствах. Он попытался преподать запоминающийся урок с минимальными потерями жизней и минимальным расходом взрывчатки. На тот вечер он предложил только разрушить Бродвей. Он приказал воздушному флоту двигаться колонной по маршруту этой магистрали, сбрасывая бомбы, "Фатерланд" впереди. И вот наш Берт Смоллуэйс стал участником одной из самых хладнокровных резнь в мировой истории, в ходе которой люди, которые не были взволнованы и, за исключением малейшего шанса получить пулю, не подвергались какой-либо опасности, сеяли смерть и разрушения в домах и толпах внизу.

Он прильнул к раме иллюминатора, когда дирижабль подбрасывало и раскачивало, и уставился вниз сквозь мелкий дождь, который теперь гнал впереди ветра, на сумеречные улицы, наблюдая, как люди выбегают из домов, как рушатся здания и начинаются пожары. Когда воздушные корабли проплывали мимо, они разрушали город, как ребенок разрушает свои города из кирпича и карточек. Внизу они оставляли руины и пылающие пожарища, груды и разбросанные трупы; мужчины, женщины и дети смешались вместе, как будто они были не более чем маврами, зулусами или китайцами. Нижний Нью-Йорк вскоре превратился в горнило багрового пламени, из которого не было выхода. Автомобили, железные дороги, паромы - все прекратилось, и ни один огонек не освещал путь обезумевших беглецов в этой сумеречной неразберихе, кроме света горящих костров. У него были проблески того, что, должно быть, значит находиться там, внизу, — проблески. И внезапно до него дошло как невероятное открытие, что подобные катастрофы теперь возможны не только в этом странном, гигантском, чужом Нью-Йорке, но и в Лондоне — в Банхилле! что маленький остров в серебряных морях подошел к концу своей неприкосновенности, что нигде в мире больше не осталось места, где Смоллуэйс мог бы гордо поднять голову и проголосовать за войну и энергичную внешнюю политику, и остаться в безопасности от таких ужасных вещей.

OceanofPDF.com

Глава VII

__________

“ФАТЕРЛАНД” ОТКЛЮЧЕН

§1

Азатем над пламенем острова манхэттен разразилась битва, первая битва в воздухе. Американцы поняли, какой ценой им придется играть в выжидание, и нанесли удар изо всех сил, которые у них были, если, возможно, им еще удастся спасти Нью-Йорк от этого безумного Принца Крови и Железа, а также от огня и смерти.

Они обрушились на немцев на крыльях сильного шторма в сумерках, среди грома и дождя. Они прибыли с верфей Вашингтона и Филадельфии на полном ходу двумя эскадрильями, и, если бы не один дирижабль "Сентинел", находившийся неподалеку от Трентона, неожиданность была бы полной.

Немцы, больные и измученные разрушениями, с наполовину опустошенными боеприпасами, стояли лицом к лицу с непогодой, когда до них дошла весть об этом наступлении. Нью-Йорк они оставили позади, на юго-востоке, затемненный город с одним отвратительным красным шрамом пламени. Все воздушные корабли кренились и шатались, шквалы с градом сбивали их с ног и заставляли снова пробиваться наверх; воздух стал пронизывающе холодным. Принц уже собирался отдать приказ спуститься на землю и проложить медные цепи молний, когда до него дошло известие об атаке с аэроплана. Он развернул свой флот в линию на юг, приказал укомплектовать "дракенфлайгер" и держать его в готовности к спуску и приказал всем подняться в морозную чистоту над сыростью и темнотой.

Новости о том, что надвигалось, медленно доходили до сознания Берта. В это время он стоял в столовой, где раздавали вечерний паек. Он надел пальто и перчатки Баттериджа и вдобавок завернулся в одеяло. Он макал хлеб в суп и откусывал большие куски. Его ноги были широко расставлены, и он прислонился к перегородке, чтобы не упасть во время качки воздушного корабля. Мужчины вокруг него выглядели усталыми и подавленными; некоторые разговаривали, но большинство были угрюмы и задумчивы, а одного или двоих тошнило от воздуха. Казалось, все они разделяли странное чувство отверженности, которое последовало за вечерними убийствами, ощущение земли под ними и оскорбленного человечества, ставшего более враждебным, чем Море.

Затем их поразила новость. Краснолицый крепыш со светлыми ресницами и шрамом появился в дверях и крикнул что-то по-немецки, что явно поразило всех. Берт почувствовал шок от изменившегося тона, хотя и не понял ни слова из сказанного. За объявлением последовала пауза, а затем шквал вопросов и предложений. Даже те, кого тошнило от воздуха, покраснели и заговорили. На несколько минут в столовой воцарился хаос, а затем, словно в подтверждение этой новости, раздался пронзительный звон колоколов, созывавший матросов на свои посты.

Берт с пантомимной внезапностью оказался один.

- Что случилось? - спросил он, хотя отчасти догадывался.

Он задержался только для того, чтобы проглотить остатки супа, а затем побежал по раскачивающемуся коридору и, крепко держась за руль, спустился по лестнице на маленькую галерею. Погода обрушилась на него, как холодная вода из шланга. Дирижабль продемонстрировал какой-то новый прием атмосферного джиу-джитсу. Он плотнее закутался в одеяло, вцепившись в него одной напряженной рукой. Он обнаружил, что ворочается во влажных сумерках, и ничего не видно, кроме струящегося мимо него тумана. Над ним воздушный корабль был полон теплых огней и оживленных движений людей, идущих в свои каюты. Затем внезапно погас свет, и "Фатерланд", подпрыгивая, изгибаясь и странно извиваясь, взмыл в воздух.

Когда "Фатерланд" перевернулся, он мельком увидел несколько больших зданий, горящих прямо под ними, дрожащий акант пламени, а затем он смутно разглядел сквозь штормовую погоду другой воздушный корабль, который барахтался, как морская свинья, и тоже набирал высоту. Вскоре облака снова на некоторое время скрыли ее, а затем она снова появилась в поле зрения в виде темного, похожего на кита чудовища посреди проливной погоды. Воздух был полон хлопанья и свиста, пустоты, порывистых криков и шумов; это сбивало его с толку; снова и снова его внимание становилось напряженным — слепое и глухое балансирование и хватание.

“Вау!”

Что-то упало мимо него из бескрайней тьмы наверху и исчезло в суматохе внизу, направляясь наискось вниз. Это был немецкий "дракенфлайгер". Машина летела так быстро, что он лишь на мгновение уловил темную фигуру аэронавта, скорчившегося, вцепившись в штурвал. Может, это и был маневр, но выглядел он как катастрофа.

- Ого! - воскликнул Берт.

“Пуп-пуп-пуп” грохнуло где-то в темноте впереди, и внезапно и довольно ужасно "Фатерланд" накренился, и Берт с часовым изо всех сил вцепились в поручни. “Бах!” - раздался мощный удар из зенита, за которым последовал еще один мощный раскат, и все вокруг него смятые облака вспыхнули красным и зловещим в ответ на невидимые вспышки, открывая огромные пропасти. Поручень проходил прямо над головой, и он свободно висел в воздухе, держась за него.

На какое-то время весь разум и существо Берта были отданы цеплянию. “Я иду в каюту”, - сказал он, когда воздушный корабль снова выровнялся и поднял пол галереи к его ногам. Он начал осторожно пробираться к лестнице. “Уи-ух ты!” - воскликнул он, когда вся галерея взвилась на дыбы, а затем ринулась вниз, как отчаявшаяся лошадь.

Треск! Бах! Бах! Бах! И затем прямо на этот негромкий грохот выстрелов и бомб обрушилась, окружая его со всех сторон, огромная и подавляющая, дрожащая белая вспышка молнии и раскат грома, который был подобен взрыву целого мира.

Всего за мгновение до этого взрыва вселенная, казалось, замерла в сиянии без теней.

Именно тогда он увидел американский самолет. В свете вспышки он увидел его как нечто совершенно неподвижное. Даже его винт казался неподвижным, а люди на нем были неподвижными куклами. (Корабль был так близко, что он мог совершенно отчетливо видеть людей на нем.) Его корма накренилась, и вся машина накренилась. Он был выполнен по схеме Кольта-Коберна-Лэнгли, с двойными наклоненными вверх крыльями и винтом впереди, а мужчины находились в кузове, похожем на лодку, обмотанную сеткой. Из этого очень легкого длинного корпуса по обе стороны выступали магазинные пистолеты. Одна вещь, которая была поразительно странной и чудесной в этот момент откровения, заключалась в том, что левое верхнее крыло горело вниз красноватым дымным пламенем. Но это было не самое замечательное в этом видении. Самым удивительным было то, что он и немецкий дирижабль, находившийся в пятистах ярдах ниже, были как бы пронизаны вспышкой молнии, которая сворачивала со своего пути, словно для того, чтобы схватить их, и что из углов и выступающих точек его огромных крыльев повсюду струились маленькие ветвистые колючие ветки молний.

Все это виделось Берту как картинка, слегка размытая тонкой пеленой гонимого ветром тумана.

Удар грома последовал за вспышкой и казался ее частью, так что трудно сказать, был ли Берт в тот момент оглушен или ослеплен.

А потом тьма, кромешная тьма, тяжелый грохот и тонкий звук голосов, которые с воем уходили вниз, в бездну внизу.

§2

За этим последовало долгое, глубокое раскачивание воздушного корабля, а затем Берт начал бороться за то, чтобы вернуться в свою каюту. Он промок, замерз и был перепуган сверх всякой меры, а теперь его больше, чем просто слегка подташнивало от воздуха. Ему показалось, что сила покинула его колени и руки, а ноги стали ледяными по металлу, на который они ступали. Но это было потому, что галерея покрылась тонкой пленкой льда.

Он так и не узнал, сколько времени занял у него подъем по трапу обратно в воздушный корабль, но впоследствии, когда он вспоминал это во сне, ему казалось, что это длилось часами. Внизу, вверху, вокруг него были пропасти, чудовищные пропасти воющего ветра и вихрей темных кружащихся снежинок, и он был защищен от всего этого маленькой металлической решеткой и перилами, решеткой и перилами, которые, казалось, безумно злились на него, страстно желая оторвать его от себя и швырнуть в суматоху космоса.

Однажды ему почудилось, что пуля просвистела у него над ухом, и что облака и снежинки осветила вспышка, но он даже не повернул головы, чтобы посмотреть, что за новый противник пронесся мимо них в пустоте. Он хотел попасть в коридор! Он хотел попасть в коридор! Он хотел попасть в коридор! Выдержит ли рука, за которую он цеплялся, или она подломится и сломается? Горсть града попала ему в лицо, так что на какое-то время у него перехватило дыхание и он почти потерял сознание. Держись крепче, Берт! Он возобновил свои усилия.

С огромным чувством облегчения и тепла он очутился в коридоре. Коридор вел себя как ящик для игры в кости, очевидно, он намеревался потрясти его, а затем снова вышвырнуть. Он цеплялся судорожной хваткой инстинкта, пока коридор впереди не накренился. Затем он совершал короткий пробег к каюте и снова хватался за нее, когда носовая часть поднималась.

Смотрите! Он был в хижине!

Он рванулся к двери и на какое-то время перестал быть человеком, у него началась воздушная болезнь. Он хотел попасть куда-нибудь, что исправило бы его, за что ему не нужно было цепляться. Он открыл шкафчик, залез внутрь, среди незакрепленных вещей, и беспомощно растянулся там, ударяясь головой то об одну, то о другую стенку. Крышка со щелчком захлопнулась за ним. Тогда ему было уже все равно, что происходит. Ему было все равно, кто с кем сражался, какие были выпущены пули или прогремели взрывы. Ему было все равно, застрелят ли его сейчас или разнесут на куски. Он был полон слабой, невнятной ярости и отчаяния. “Глупости!” - сказал он, это был его единственный исчерпывающий комментарий о человеческой предприимчивости, приключениях, войне и главе о несчастных случаях, которые его запутали. “Глупости! Тьфу!” Он включил порядок Вселенной в это всеобъемлющее осуждение. Он хотел бы умереть.

Он не видел ни звезд, поскольку вскоре "Фатерланд" освободился от суеты и неразберихи, вызванных плохой погодой, ни дуэли, которую он вел с двумя кружащими самолетами, ни того, как они прострелили ему самые задние камеры, и как она отбивалась от них разрывными пулями и при этом повернулась, чтобы убежать.

Он совершенно не замечал стремительного полета этих чудесных ночных птиц, их героического рывка и самопожертвования. "Фатерланд" был протаранен, и несколько мгновений он висел на грани разрушения и быстро тонул, американский самолет запутался в его разбитом пропеллере, а американцы пытались вскарабкаться на борт. Для Берта это ничего не значило. Для него это было просто неистовым раскачиванием. Глупость! Когда американский дирижабль наконец приземлился, а большая часть его экипажа была застрелена или упала, Берт в своем шкафчике не заметил ничего, кроме того, что "Фатерланд" совершил чудовищный прыжок вверх.

Но затем пришло бесконечное облегчение, невероятно блаженное облегчение. Качка, качка, борьба прекратились, прекратились мгновенно и абсолютно. "Фатерланд" больше не боролся со штормом; его разбитые и взорванные двигатели больше не пульсировали; он был выведен из строя и двигался по ветру плавно, как воздушный шар, огромное, развеваемое ветром, изодранное облако воздушных обломков.

Для Берта это было не более чем концом череды неприятных ощущений. Ему не было любопытно узнать, что случилось ни с воздушным кораблем, ни с битвой. Долгое время он лежал, с опаской ожидая, когда вернутся качка и угрызения совести, и вот, лежа, запертый в шкафчике, он вскоре заснул.

§3

Он проснулся спокойным, но ему было очень душно и в то же время очень холодно, и он совершенно не мог вспомнить, где он может быть. У него болела голова, и он задыхался. Ему смутно снились Эдна и пустынные дервиши, а также чрезвычайно опасная езда на велосипедах по воздуху среди пиротехнической демонстрации хлопушек и бенгальских огней — к великому раздражению некоего сложного персонажа, состоящего из принца и мистера Баттериджа. Потом по какой-то причине они с Эдной начали жалобно плакать друг о друге, и он проснулся с мокрыми ресницами в этой плохо проветриваемой темноте шкафчика. Он никогда больше не увидит Эдну, никогда больше не увидит Эдну.

Он подумал, что, должно быть, вернулся в спальню за велосипедным магазином у подножия Банхилла, и был уверен, что видение, которое он видел о разрушении великолепного города, города, невероятно большого и великолепного, с помощью бомб, было не более чем особенно ярким сном.

- Грабб! - позвал он, горя желанием рассказать ему.

Ответная тишина и глухой резонанс шкафчика в ответ на его голос, дополняющий спертый воздух, привели в движение новый ряд идей. Он поднял руки и ноги и встретил непреклонное сопротивление. Он был в гробу, подумал он! Его похоронили заживо! Его сразу охватила дикая паника. “элп!” - закричал он. “элп!” - и забарабанил ногами, пинаясь и вырываясь. “Выпустите меня! Выпустите меня!”

Несколько секунд он боролся с этим невыносимым ужасом, а затем стенка его воображаемого гроба подалась, и он вылетел на дневной свет. Затем он катался по чему-то, что казалось мягким полом, вместе с Куртом, и его били кулаками и яростно ругались.

Он сел. Повязка на его голове ослабла и закрывала один глаз, и он сорвал ее целиком. Курт тоже сидел в ярде от него, розовый, как всегда, завернутый в одеяла, с алюминиевым водолазным шлемом на коленях, смотрел на него с суровым выражением лица и потирал покрытый пушком небритый подбородок. Они оба лежали на наклонном полу, устланном малиновой обивкой, а над ними виднелось отверстие, похожее на длинную низкую заслонку в погребе, которое Берт с усилием принял за дверь каюты в наполовину перевернутом состоянии. Вся каюта действительно перевернулась на бок.

“ Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать, Смоллуэйз? - спросил Курт. - выпрыгнуть из того шкафчика, когда я был уверен, что ты бросился за борт вместе с остальными? Где ты был?”

- Что случилось? - спросил Берт.

“Этот конец воздушного корабля находится наверху. Большинство других предметов находятся внизу”.

- Там было сражение?

- Был.

-Кто победил? - спросил я

“ Я не видел газет, Смоллуэйз. Мы уехали до финиша. Мы стали инвалидами и неуправляемыми, а наши коллеги — я имею в виду супругов — в большинстве своем были слишком заняты, чтобы беспокоиться о нас, и нас унесло ветром — Бог знает, куда нас несет. Это вывело нас из строя на скорости восемьдесят миль в час или около того. Gott! что это был за ветер! Какой был бой! И вот мы здесь!”

-Где? -спросиля.

“В воздух, Смоллуэйз, в воздух! Когда мы снова спустимся на землю, мы не будем знать, что делать со своими ногами”.

- Но что под нами? - спросил я.

“Канада, насколько я знаю, — и выглядит она довольно унылой, пустой, негостеприимной страной”.

“Но почему мы не на правильном пути наверх?”

Некоторое время Курт ничего не отвечал.

“Последнее, что я помню, это как я видел что-то вроде летательного аппарата во вспышке молнии”, - сказал Берт. “Ого! это было ужасно. Выстрелы! Что-то взрывается! Облака и все такое. Качка и швыряние. Я был так напуган, в отчаянии — и болен. Ты не знаешь, как закончилась драка?

“ Ни капельки. Я был со своим отрядом в костюмах водолазов внутри газовых камер, с шелковыми простынями для конопатки. Снаружи ничего не было видно, кроме вспышек молний. Я никогда не видел ни одного из этих американских самолетов. Только видел, как в камерах мелькали выстрелы, и отослал людей за слезами. Мы немного загорелись — не сильно, знаете ли. Мы были слишком мокрыми, поэтому огонь потух до того, как мы ударились. А потом одна из их адских штуковин свалилась на нас с воздуха и врезалась. Разве вы этого не почувствовали?”

“ Я все почувствовал, ” сказал Берт. — Я не заметил никакого особого удара...

“ Они, должно быть, были в полном отчаянии, если имели это в виду всерьез. Они обрушились на нас, как нож; просто вспороли кормовые газовые камеры, как потрошат селедку, смяли двигатели и винт. Большая часть двигателей отказала, когда они падали с нас — иначе мы бы приземлились, — но остальное вроде как болтается. Мы просто задрали нос к небесам и остались там. Одиннадцать человек откатились от нас с разных сторон, а бедняга Винтерфельд провалился через дверь каюты принца в штурманскую рубку и сломал лодыжку. Также у нас отстрелили или унесли наше электрическое оборудование — никто не знает, как. Такова позиция, Смоллуэйз. Мы летим по воздуху, как обычный аэростат, во власти стихии, почти строго на север — вероятно, к Северному полюсу. Мы не знаем, какие самолеты есть у американцев, и вообще ничего об этом не знаем. Очень вероятно, что мы их закончили. Один сфолил на нас, в другого ударила молния, кто-то из мужчин видел, как третий расстроился, очевидно, просто ради забавы. В любом случае, они обошлись дешево. Кроме того, мы потеряли большую часть наших drachenflieger. Они просто укатили в ночь. У них нет стабильности. Вот и все. Мы не знаем, выиграли мы или проиграли. Мы не знаем, находимся ли мы пока в состоянии войны с Британской империей или в состоянии мира. Следовательно, мы не осмеливаемся спуститься вниз. Мы не знаем, что мы задумали и что собираемся делать. Наш Наполеон одинок, дерзок, и я полагаю, что он пересматривает свои планы. Был ли Нью-Йорк нашей Москвой или нет, еще предстоит выяснить. У нас было прекрасное старое время, и мы убили бесконечное количество людей! Война! Благородная война! Я устал от этого сегодня утром. Мне нравится сидеть в комнатах прямо наверху, а не на скользких перегородках. Я цивилизованный человек. Я продолжаю думать о старом Альбрехте и Барбароссе.... Я чувствую, что хочу помыться, услышать добрые слова и оказаться в тихом доме. Когда я смотрю на тебя, я знаю, что хочу помыться. Готт! — он подавил неистовый зевок. — Какой же ты головастый негодяй-кокни!

- Можно нам раздобыть какой-нибудь еды? - спросил Берт.

- Бог его знает! - сказал Курт.

Некоторое время он размышлял о Берте. “Насколько я могу судить, Смоллуэйз, - сказал он, - принц, вероятно, захочет выбросить тебя за борт - в следующий раз, когда вспомнит о тебе. Он определенно это сделает, если увидит тебя.... В конце концов, ты же знаешь, что пришел как Балласт....

И довольно скоро нам придется значительно облегчить корабль. Если я не ошибаюсь, принц скоро проснется и начнет действовать с огромной энергией .... Ты мне понравился. Во мне есть английская жилка. Ты странный малый. Мне не понравится, как ты будешь носиться по воздуху .... Тебе лучше быть полезным, Смоллуэйз. Думаю, я возьму тебя в свой отряд. Знаешь, тебе придется работать, быть чертовски умным и все такое. И тебе придется немного повисеть вверх ногами. Тем не менее, это лучший шанс, который у тебя есть. Я думаю, в этом рейсе мы не будем перевозить пассажиров дальше. Балласт выбрасывается за борт - если мы не хотим в ближайшее время пристать к Прешес и попасть в плен. Принц все равно этого не сделает. Он будет вести игру до последнего.

§4

С помощью складного стула, который все еще стоял на своем месте за дверью, они подошли к окну, по очереди выглянули наружу и увидели внизу местность, поросшую редким лесом, без железных и шоссейных дорог и лишь изредка встречающихся признаков жилья. Затем прозвучал сигнал горна, и Курт истолковал его как призыв к еде. Они прошли через дверь и с некоторым трудом вскарабкались по почти вертикальному коридору, отчаянно цепляясь пальцами ног за вентиляционные отверстия в полу. Стюарды столовой обнаружили, что их системы отопления без огня остались нетронутыми, и там было горячее какао для офицеров и горячий суп для матросов.

Ощущение Бертом необычности этого переживания было настолько острым, что вытеснило любой страх, который он мог испытывать. На самом деле, сейчас он был гораздо более заинтересован, чем напуган. Казалось, за ночь он опустился на самое дно страха и заброшенности. Он начинал привыкать к мысли, что его, вероятно, скоро убьют, что это странное путешествие по воздуху, по всей вероятности, было его смертельным путешествием. Ни одно человеческое существо не может постоянно бояться: в конце концов страх уходит на задворки сознания, принимается, откладывается в долгий ящик и с ним покончено. Он сидел на корточках над супом, намазывая его хлебом, и разглядывал своих товарищей. Все они были довольно желтыми и грязными, с четырехдневными бородами, и они сгруппировались в усталой, непреднамеренной манере людей на потерпевшем крушение судне. Они мало разговаривали. Ситуация привела их в такое замешательство, что они даже не предполагали, о чем может идти речь. Трое были ранены при качке корабля во время боя, а у одного было перевязанное пулевое ранение. Было невероятно, что эта маленькая группа людей совершила убийства и резню в беспрецедентных масштабах. Никто из тех, кто сидел на корточках за покатой газовой перегородкой с суповой кружкой в руке, не казался по-настоящему виновным в чем-либо подобном, не казался действительно способным причинить вред собаке без причины. Все они были явно созданы для уютных шале на твердой земле, тщательно возделанных полей, белокурых жен и веселых забав. Краснолицый, крепкий мужчина со светлыми ресницами, принесший первые известия о воздушном сражении в мужскую столовую, доел суп и с выражением материнской заботы поправлял бинты подростку, у которого была вывихнута рука.

Берт крошил последний кусочек хлеба в остатки супа, растягивая его как можно дольше, как вдруг до него дошло, что все смотрят на пару ног, которые свисали через опрокинутый дверной проем. Появился Курт и присел на корточки у петли. Каким-то таинственным образом он побрил лицо и пригладил светло-золотистые волосы. Он выглядел необычайно ангельски. “Der Prinz,” he said.

За ними последовала вторая пара сапог, делая широкие и величественные жесты в попытках нащупать дверной косяк. Курт подвел их к опоре для ног, и принц, выбритый, причесанный, натертый пчелиным воском, чистый, большой и ужасный, соскользнул вниз и занял позицию верхом на двери. Все мужчины и Берт тоже встали и отдали честь.

Принц обвел их взглядом человека, сидящего на коне. Рядом с ним появилась голова капитана.

Затем Берт пережил ужасный момент. Синий блеск глаз принца упал на него, огромный палец указал, был задан вопрос. Курт вмешался с объяснениями.

-Так, - сказал принц, и Берт был удален.

Затем принц обратился к мужчинам короткими героическими фразами, держась за петлю одной рукой и размахивая другой в самых разнообразных жестах. Что он сказал, Берт разобрать не мог, но заметил, что их поведение изменилось, спины напряглись. Они начали сопровождать речь принца одобрительными возгласами. В конце их лидер разразился песней, и все мужчины вместе с ним. “Эйн фесте Бург ист унсер Готт”, - пели они глубокими, сильными голосами, с огромным моральным подъемом. Это было вопиюще неуместно на поврежденном, наполовину перевернутом и тонущем дирижабле, который был выведен из строя после самой жестокой бомбардировки в мировой истории; но, тем не менее, это было очень волнующе. Берт был глубоко тронут. Он не мог пропеть ни одного слова из великого гимна Лютера, но он открыл рот и издал громкие, глубокие и частично гармоничные ноты....

Далеко внизу это глубокое пение ударило по ушам небольшого лагеря обращенных в христианство полукровок, которые неуклюже брели. Они завтракали, но выбежали бодрыми, вполне подготовленными ко Второму Пришествию. Они смотрели на разбитый и искореженный "Фатерланд", мчащийся навстречу шторму, в неописуемом изумлении. Во многих отношениях это было похоже на их представление о Втором Пришествии, но, с другой стороны, во многих отношениях это было не так. Они смотрели на отрывок, охваченные благоговением и недоумением, которые были выше их сил выразить словами. Гимн умолк. Затем, после долгого перерыва, с небес донесся голос. “Vat id diss blace здесь возмутился; vat?”

Они ничего не ответили. Действительно, они не поняли, хотя вопрос повторился.

И наконец чудовище уехало на север через гребень соснового леса, и его больше не видели. Они вступили в жаркий и долгий спор....

Гимн закончился. Ноги принца снова болтались в проходе, и все были готовы к героическим усилиям и триумфальным выступлениям. - Смоллуэйз! - крикнул Курт. - Иди сюда!

§5

Тогда Берт под руководством Курта впервые познакомился с работой воздушного моряка.

Ближайшая задача, стоявшая перед капитаном "Фатерланда", была очень простой. Он должен был держаться на плаву. Ветер, хотя и утих после своей прежней ярости, все еще дул достаточно сильно, чтобы сделать посадку такой неуклюжей массы чрезвычайно опасной, даже если бы принцу было желательно приземлиться в населенной местности и таким образом рисковать быть схваченным. Необходимо было поддерживать воздушный корабль на плаву до тех пор, пока не стихнет ветер, а затем, если возможно, приземлиться в каком-нибудь уединенном районе Территории, где был бы шанс на ремонт или спасение каким-нибудь поисковым консортом. Для этого необходимо было сбросить вес, и Курту было поручено с дюжиной человек спуститься вниз среди обломков сдувшихся воздушных камер и вырезать материал, порцию за порцией, по мере того как дирижабль тонул. Итак, Берт, вооруженный острой абордажной саблей, обнаружил, что карабкается по сетям на высоте четырех тысяч футов, пытаясь понять Курта, когда он говорит по-английски, и угадать его, когда он говорит по-немецки.

Это была головокружительная работа, но далеко не такая головокружительная, как может представить себе изрядно накормленный читатель, сидящий в теплой комнате. Берт обнаружил, что вполне возможно смотреть вниз и созерцать дикий субарктический пейзаж внизу, теперь лишенный каких-либо признаков жилья, край скалистых утесов, каскадов и широких бурлящих пустынных рек, а также деревьев и зарослей, которые с течением дня становились все более чахлыми и заросшими кустарником. Тут и там на холмах виднелись снежные заплаты. И над всем этим он трудился, разрезая жесткий и скользкий промасленный шелк и крепко цепляясь за сетку. Вскоре они очистили и сбросили с рамы клубок изогнутых стальных прутьев и проводов, а также большой кусок шелкового пузыря. Это было непросто. Дирижабль сразу же взлетел, как только эта незакрепленная корзина разошлась. Казалось, что они сбрасывают всю Канаду. Вещество растеклось в воздухе, полетело вниз, ударилось и отвратительным образом скрутилось на краю ущелья. Берт вцепился в веревки, как замерзшая обезьяна, и в течение пяти минут не шевелил ни единым мускулом.

Но он обнаружил, что в этой опасной работе было что-то очень волнующее, и превыше всего остального было чувство товарищества. Он больше не был изолированным и недоверчивым чужаком среди этих других, теперь у него была с ними общая цель, он работал с дружеским соперничеством, чтобы справиться со своей долей раньше них. И он проникся к Курту большим уважением и привязанностью, которые до сих пор были в нем лишь скрытыми. Курт, которому предстояла работа режиссера, был достоин восхищения; он был находчивым, услужливым, внимательным, быстрым. Казалось, он был везде. Забываешь о его румяности, легкой жизнерадостности манер. Как только у кого-то возникали проблемы, он оказывался под рукой с разумным и уверенным советом. Он был как старший брат для своих людей.

Все вместе они расчистили три внушительных куска обломков, а затем Берт был рад снова забраться в каюты и уступить место второму отделению. Ему и его спутникам подали горячий кофе, и действительно, несмотря на то, что они были в перчатках, работа оказалась холодной. Они сидели, потягивая его и с удовлетворением разглядывая друг друга. Один мужчина дружелюбно заговорил с Бертом по-немецки, и Берт кивнул и улыбнулся. Через Курта Берту, чьи лодыжки были почти заморожены, удалось раздобыть пару высоких ботинок у одного из инвалидов.

Во второй половине дня ветер сильно стих, и мимо пролетали мелкие, нечастые снежинки. Снег также более обильно ложился внизу, и единственными деревьями были заросли сосен и елей в нижних долинах. Курт вошел с тремя мужчинами во все еще неповрежденные газовые камеры, выпустил из них определенное количество газа и подготовил ряд разрывных панелей для спуска. Кроме того, остатки бомб и взрывчатки в магазине были выброшены за борт и упали, громко взорвавшись, в пустыню внизу. И около четырех часов пополудни на широкой каменистой равнине, в пределах видимости покрытых снегом утесов, "Фатерланд" разорвался и сел на мель.

Это неизбежно было трудное и жестокое мероприятие, поскольку полет надФатерландом не был рассчитан на использование воздушного шара. Капитан слишком быстро оторвал одну панель, а остальные - недостаточно быстро. Она тяжело упала, неуклюже отскочила и разбила подвесную галерею в передней части, смертельно ранив фон Винтерфельда, а затем рухнула бесформенной кучей, протащившись несколько мгновений. Передний щит и его пулемет обрушились на тварей внизу. Двое мужчин были серьезно ранены — один получил перелом ноги, а другой — внутреннюю травму - летящими прутьями и проволокой, а Берта на какое-то время прижали к боку. Когда, наконец, он выбрался наружу и смог оценить ситуацию, большой черный орел, который так великолепно стартовал из Франконии шесть вечеров назад, распластался, сдувшись, над каютами воздушного корабля и обмороженными скалами этого пустынного места и выглядел самой несчастной птицей — как будто кто-то поймал его, свернул шею и отбросил в сторону. Несколько членов экипажа воздушного корабля стояли вокруг в молчании, созерцая обломки и пустынную местность, в которую они упали. Другие были заняты под непромокаемым тентом, сооруженным из пустых газовых камер. Принц отошел немного в сторону и внимательно разглядывал далекие высоты в свой полевой бинокль. Они имели вид старых морских утесов; тут и там виднелись небольшие заросли хвойных деревьев, а в двух местах - высокие каскады. Ближайшая земля была усыпана оледеневшими валунами и не поддерживала ничего, кроме чахлой альпийской растительности из компактно сгущающихся стеблей и цветов без черешков. Реки видно не было, но воздух был полон журчания близкого потока. Дул холодный и пронизывающий ветер. То и дело мимо пролетали снежинки. Лишенная пружин мерзлая земля под ногами Берта казалась странно мертвой и тяжелой после плавучего воздушного корабля.

§6

Так получилось, что великий и могущественный принц Карл Альберт был на время вытеснен из грандиозного конфликта, в провоцировании которого он главным образом сыграл важную роль. Шансы на битву и погода сговорились погубить его на Лабрадоре, и там он бушевал долгих шесть дней, в то время как война и чудеса охватили мир. Нация восстала против нации, воздушный флот сцепился с воздушным флотом, города пылали, и люди гибли толпами; но на Лабрадоре можно было подумать, что, если не считать негромкого стука молотка, во всем мире воцарился мир.

Там располагался лагерь; издали хижины, обтянутые шелком части воздушного шара, походили на цыганскую палатку довольно необычных размеров, и все свободные руки были заняты сооружением из стали каркаса мачты, к которой электрики "Фатерланда"могли подвесить длинные провода аппарата беспроволочного телеграфирования, который должен был снова связать принца с миром. Были времена, когда казалось, что они никогда не установят эту мачту. С самого начала группа испытывала трудности. У них было не слишком много провизии, и они были переведены на скудный рацион, и, несмотря на всю толстую одежду, которая у них была, они были лишь плохо подготовлены к пронизывающему ветру и негостеприимному насилию этой дикой местности. Первую ночь провели в темноте и без костров. Двигатели, которые подавали энергию, были разбиты и брошены далеко на юге, а у экипажа никогда не было спичек. Носить спички с собой было равносильно смерти. Вся взрывчатка из магазина была выброшена, и только к утру человек с птичьим лицом, чью каюту Берт занял вначале, признался, что у него есть пара дуэльных пистолетов и патроны, с помощью которых можно разжечь костер. Впоследствии в шкафчиках пулемета был обнаружен запас неиспользованных боеприпасов.

Ночь была тревожной и казалась почти бесконечной. Почти никто не спал. На борту находилось семь раненых, у фон Винтерфельда была повреждена голова, он дрожал и бредил, боролся со своим сопровождающим и выкрикивал странные вещи о сожжении Нью-Йорка. Мужчины собрались в кают-компании в сумерках, завернувшись во что смогли найти, пили какао из выключенных обогревателей и слушали его крики. Утром принц произнес перед ними речь о Предназначении, о Боге своих Отцов, о радости и славе отдать свою жизнь за свою династию и о ряде подобных соображений, которыми в противном случае можно было бы пренебречь в этой унылой пустыне. Мужчины без энтузиазма зааплодировали, и вдалеке завыл волк.

Затем они принялись за работу и целую неделю трудились над тем, чтобы установить стальную мачту и подвесить к ней сетку из медной проволоки размером двести на двенадцать футов. Темой всего этого времени была работа, постоянная работа, напряженная и кропотливая работа, а все остальное было суровыми лишениями и злыми случайностями, за исключением некоего дикого великолепия в закате и восходе солнца, в проливных потоках и переменчивой погоде, в окружающей их дикой местности. Они развели кольцо вечных костров и ухаживали за ними, банды бродили за хворостом и встречались с волками, а раненых и их кровати выносили из кабин дирижаблей и размещали в укрытиях вокруг костров. Там старый фон Винтерфельд бредил, потом затих и вскоре умер, а трое других раненых заболели из-за недостатка хорошей пищи, в то время как их товарищи поправлялись. Все это происходило, так сказать, за кулисами; центральными фактами, стоявшими перед сознанием Берта, всегда были, во-первых, постоянный труд, удержание, подъем и волочение тяжелых и неуклюжих масс, утомительная опиливка и сматывание проводов, и, во-вторых, принц, настойчивый и угрожающий всякий раз, когда человек расслаблялся. Он стоял над ними и указывал поверх их голов на юг, в пустое небо. “Мир там, “ сказал он по-немецки, - ждет нас! Пятьдесят веков подходят к своему Завершению”. Берт не понял слов, но понял жест. Несколько раз принц сердился: один раз на человека, который работал медленно, другой - на человека, который украл паек товарища. Первого он отругал и поручил более утомительную работу; второго он ударил по лицу и жестоко обошелся с ним. Сам он ничего не делал. Возле костров было свободное место, по которому он расхаживал взад и вперед, иногда по два часа подряд, скрестив руки на груди, бормоча себе под нос о Терпении и своем предназначении. Временами это бормотание перерастало в риторику, в крики и жестикуляцию, которые останавливали рабочих; они таращились на него до тех пор, пока не замечали, что его голубые глаза сверкают, а размахивающая рука всегда обращена к южным холмам. В воскресенье работа прекратилась на полчаса, и принц произнес проповедь о вере и Божьей дружбе к Давиду, а затем все они спели: “Эйн фесте Бург ист унсер Готт”.

В импровизированной лачуге лежал фон Винтерфельд, и все утро он бредил величием Германии. “Блют и Эйзен!” - крикнул он, а затем, словно в насмешку, “Вельт-Политика — ха, ха!” Затем он тихим, лукавым голосом объяснял воображаемым слушателям сложные вопросы политики. Другие больные замирали, слушая его. Курт возвращал Берту рассеянное внимание. “Смоллуэйз, берись за этот конец. Итак!”

Медленно, нудно огромная мачта была установлена и фут за футом водружена на место. Электрики соорудили водосборный бассейн и колесо в потоке под рукой - маленькая динамо-машина Мюльхаузена с турбинной спиралью, которой пользовались телеграфисты, была вполне приспособлена для движения по воде, и на шестой день вечером аппарат был в рабочем состоянии, и принц звонил — правда, слабо, но звонил — своему воздушному флоту через пустые пространства мира. Какое-то время на его зов никто не обращал внимания.

Впечатление от того вечера надолго запечатлелось в памяти Берта. Красный огонь трещал и полыхал совсем рядом с работавшими электриками, и красные отблески бежали вверх по вертикальной стальной мачте и нитям медного провода к зениту. Принц сидел неподалеку на камне, подперев подбородок рукой, и ждал. Дальше и севернее виднелась пирамида из камней, покрывавшая фон Винтерфельда, увенчанная стальным крестом, а вдалеке среди обрушившихся камней красновато поблескивали глаза волка. С другой стороны виднелись обломки огромного воздушного корабля, и люди расположились бивуаком около второй красноватой вспышки. Все они сидели очень тихо, словно ожидая услышать, какие новости им вскоре сообщат. Далеко, через многие сотни миль запустения, другие мачты радиосвязи щелкали, щелкали и пробуждались в ответной вибрации. Возможно, это было не так. Возможно, эти колебания эфиров растрачивались впустую в независимом мире. Когда мужчины заговорили, они говорили тихими голосами. Время от времени где-то вдалеке кричала птица, а однажды завыл волк. Все это происходило в необъятном холодном просторе дикой природы.

§7

Берт узнал новости последним, и в основном на ломаном английском, от одного из своих приятелей-лингвиста. Только глубокой ночью усталый телеграфист получил ответ на свои звонки, но затем сообщения стали четкими и убедительными. И это были такие новости!

- Послушайте, - сказал Берт за завтраком под всеобщий гам, - расскажите нам немного.

“Все де ворлты в ”форте“! - воскликнул лингвист, демонстративно размахивая кружкой какао. - Все де ворлты в ”форте"!

Берт смотрел на юг, на рассвет. Ему так не казалось.

“Все де форлт в форле! Они сожгли Берлин; они сожгли Лондон; они сожгли Гамбург и Париж. Чапан сожжет Сан-Франциско. Мы разбили лагерь на Ниагаре. Это то, что они нам говорят. В Китае не счесть драхенфлайгеров и люфтшиффе. Весь де ворлт в сборе!”

- Ого! - воскликнул Берт.

- Да, - сказал лингвист, допивая какао.

“Сожгли Лондон, не так ли? Как мы сожгли Нью-Йорк?”

- Это была бомбардировка.

- Они ничего не говорят о местечке под названием Клэпхэм или Банхилл, не так ли?

“Я слышал, как кто-то кивал”, - сказал лингвист.

Это было все, что Берт смог раздобыть на какое-то время. Но возбуждение всех мужчин вокруг него было заразительным, и вскоре он увидел Курта, стоявшего в одиночестве, заложив руки за спину, и очень пристально смотревшего на один из далеких водопадов. Он подошел и отдал честь по-солдатски. - Прошу прощения, лейтенант, - сказал он.

Курт повернул лицо. В то утро оно было необычно серьезным. “Я просто подумал, что хотел бы посмотреть на водопад поближе”, - сказал он. — Это напомнило мне... Чего ты хочешь?

“ Я ничего не понимаю из того, что они говорят, сэр. Не могли бы вы рассказать мне новости?

“К черту новости”, - сказал Курт. “Вы получите достаточно новостей до конца дня. Это конец света. Они высылают за нами Graf Zeppelin. Она будет здесь к утру, и мы должны быть на Ниагаре — или вечном крушении - в течение сорока восьми часов.... Я хочу посмотреть на этот водопад. Тебе лучше пойти со мной. Ты получил свой паек?

- Да, сэр.

“ Очень хорошо. Пойдем.

Погрузившись в глубокие размышления, Курт направился по скалам к далекому водопаду.

Некоторое время Берт шел позади него в качестве эскорта; затем, когда они вышли из атмосферы лагеря, Курт отстал, пропуская его вперед.

“Мы вернемся ко всему этому через два дня”, - сказал он. “И возвращаться на эту дьявольскую войну чертовски тяжело. Это новости. Мир сошел с ума. Наш флот разбил американцев в ту ночь, когда мы были выведены из строя, это ясно. Мы потеряли одиннадцать—одиннадцать дирижаблей наверняка, и все их самолеты были разбиты. Бог знает, сколько мы разбили или скольких убили. Но это было только начало. Наше начало было похоже на стрельбу из магазина. Каждая страна прятала летательные аппараты. Они сражаются в воздухе по всей Европе - по всему миру. Японцы и китайцы присоединились к ним. Это великий факт. Это высший факт. Они вмешались в наши мелкие ссоры .... Желтая опасность, в конце концов, была опасностью! У них тысячи дирижаблей. Они разбросаны по всему миру. Мы бомбардировали Лондон и Париж, а теперь французы и англичане разгромили Берлин. И теперь Азия напала на всех нас, причем сверху на всех нас .... Это мания. Китай на вершине. И они не знают, где остановиться. Это безгранично. Это последняя путаница. Они бомбардируют столицы, разрушают верфи и фабрики, шахты и флоты”.

- Они много сделали с Лондоном, сэр? - спросил Берт.

“Бог знает...”

Некоторое время он больше ничего не говорил.

“Этот Лабрадор кажется тихим местом”, - наконец продолжил он. “Я почти готов остаться здесь. Не могу этого сделать. Нет! Я должен довести это до конца. Я должен довести это до конца. Ты тоже должен. Каждый .... Но почему?… Говорю тебе — наш мир развалился на куски. Из этого нет выхода, нет пути назад. Мы здесь! Мы как мыши, попавшие в горящий дом, мы как скот, попавший в наводнение. Вскоре нас подберут, и мы вернемся в бой. Возможно, мы снова будем убивать и крушить. На этот раз это китайско-японский воздушный флот, и шансы против нас. Придет и наш черед. Что будет с тобой, я не знаю, но что касается меня, я знаю совершенно точно: я буду убит”.

- С тобой все будет в порядке, - сказал Берт после странной паузы.

“ Нет! ” сказал Курт. “ Меня убьют. Я не знал этого раньше, но сегодня утром, на рассвете, я понял это — как будто мне сказали”.

- “Ау”?

- Говорю тебе, я знаю.

- Но как ты мог узнать?

- Я знаю.

- Нравится, когда тебе говорят?

- Нравится быть уверенным.

- Я знаю, - повторил он, и некоторое время они молча шли к водопаду.

Курт, погруженный в свои мысли, шел, не обращая внимания, и наконец снова вырвался. “Раньше я всегда чувствовал себя молодым, Смоллуэйз, но этим утром я чувствую себя старым—старым. Таким старым! Ближе к смерти, чем чувствуют себя старики. И я всегда думал, что жизнь - это развлечение. Это не так....

Я полагаю, подобные вещи происходили всегда — войны и землетрясения, которые сметают все приличия жизни. Как будто я проснулась и осознала все это впервые. Каждую ночь с тех пор, как мы были в Нью-Йорке, мне это снилось .... И так было всегда — это образ жизни. Людей отрывают от тех, кто им дорог; дома разрушаются, существа, полные жизни и воспоминаний, и маленькие необычные подарки ошпариваются, разбиваются и разрываются на куски, их морили голодом и портят. Лондон! Berlin! Сан-Франциско! Подумайте обо всех человеческих историях, которые мы закончили в Нью-Йорке!… А остальные продолжают снова, как будто такие вещи невозможны. Как я продолжал! Как животные! Совсем как животные”.

Он долго молчал, а потом выпалил: “Принц - сумасшедший!”

Они добрались до места, где им пришлось карабкаться, а затем до длинной торфяной ямы у ручья. Внимание Берта привлекло множество нежных маленьких розовых цветов. “ Ого! ” воскликнул он и наклонился, чтобы сорвать один. - В таком месте, как это.

Курт остановился и полуобернулся. Его лицо поморщилось.

“ Никогда не видел такого цветка, ” сказал Берт. - Он такой нежный.

“Выбери еще, если хочешь”, - сказал Курт.

Берт так и сделал, а Курт стоял и наблюдал за ним.

- Забавно, что всегда хочется рвать цветы, - сказал Берт.

Курту нечего было к этому добавить.

Они снова долго шли молча.

Наконец они подошли к скалистому выступу, с которого открывался вид на водопад. Там Курт остановился и сел на камень.

“Это все, что я хотел увидеть”, - объяснил он. “Не очень похоже, но похоже, что достаточно”.

-Какие,например?

“Еще один водопад, который я знал”.

Он резко задал вопрос. - У тебя есть девушка, Смоллуэйз?

“ Забавная штука, ” сказал Берт, - эти цветы, я полагаю.— Я просто подумал об ”э".

- Я тоже.

-Что! Эдна?

“ Нет. Я думал о моей Эдне. Я полагаю, у всех нас есть Эдны, с которыми может поиграть наше воображение. Это была девушка. Но все это в прошлом навсегда. Тяжело думать, что я не смогу увидеть ее хотя бы на минуту — просто дай ей знать, что я думаю о ней ”.

- Очень может быть, - сказал Берт, - что ты ее хорошо увидишь.

- Нет, - решительно сказал Курт, - я знаю.

“Я встретил ее, - продолжал он, - в таком месте, как это, в Альпах — Энгстлен Альп. Там есть водопад, очень похожий на этот — широкий водопад, спускающийся к Иннерткирхену. Вот почему я пришел сюда этим утром. Мы ускользнули и провели полдня рядом с ним. И мы собирали цветы. Точно такие цветы, как ты сорвал. Насколько я знаю, они одинаковые. И горечавка.

“ Я знаю, - сказал Берт, “ мы с Эдной делали подобные вещи. Цветы. И все такое. Кажется, прошли годы ”.

“Она была красивой, смелой и застенчивой, Майн Готт! Я едва могу сдержаться от желания увидеть ее и услышать ее голос снова, прежде чем умру. Где она?… Послушай, Смоллуэйс, я напишу что—то вроде письма - И вот ее портрет. - Он коснулся своего нагрудного кармана.

- Ты обязательно увидишь ее снова, - сказал Берт.

“Нет! Я никогда больше ее не увижу.... Я не понимаю, почему люди должны встречаться только для того, чтобы их разлучили. Но я знаю, что мы с ней больше никогда не встретимся. Это я знаю так же точно, как то, что солнце взойдет и этот каскад засияет над скалами после того, как я умру... О! Это все глупость, и спешка, и насилие, и жестокая глупость, глупость, и неукротимая ненависть, и эгоистичные амбиции — все то, что люди делали, и все то, что они когда—либо будут делать. Gott! Смоллуэйз, какой неразберихой всегда была жизнь — сражения, массовые убийства и катастрофы, ненависть и жестокие поступки, убийства и побои, линчевания и обманы. Этим утром я устал от всего этого, как будто только что узнал об этом в первый раз. Я узнал это. Когда человек устает от жизни, я полагаю, ему пора умереть. Я пал духом, и смерть надо мной. Смерть близка ко мне, и я знаю, что мне пришел конец. Но подумайте обо всех надеждах, которые были у меня совсем недавно, о чувстве прекрасного начала! … Все это было притворством. Не было никакого начала .... Мы всего лишь муравьи в городах-муравейниках, в мире, который не имеет значения; который продолжается и бесцельно уходит в небытие. Нью-Йорк — Нью-Йорк даже не кажется мне ужасным. Нью-Йорк был всего лишь муравейником, который какой-то дурак разнес на куски!

“Подумай об этом, Смоллуэйз: война повсюду! Они разрушают свою цивилизацию еще до того, как сами ее создали. То, что англичане делали в Александрии, японцы в Порт-Артуре, французы в Касабланке, происходит повсюду. Везде! Даже в Южной Америке они воюют между собой! Ни одно место не безопасно — ни одно место не покоится. Нет места, где женщина и ее дочь могли бы спрятаться и быть в мире. Война идет по воздуху, бомбы падают ночью. Тихие люди выходят утром на улицу и видят, как над головой пролетают воздушные флотилии - сплошная смерть, сплошная смерть!”

OceanofPDF.com

Глава VIII

__________

МИР В СОСТОЯНИИ ВОЙНЫ

§1

Яочень медленно до Берта дошла мысль о том, что весь мир находится в состоянии войны, что у него сложился хоть какой-то образ перенаселенных стран к югу от этих арктических пустынь, охваченных ужасом и растерянностью, когда эти новорожденные воздушные флоты проносились в их небе. Он не привык думать о мире как о целом, а как о безграничной глубинке событий, находящихся за пределами его непосредственного видения. Война в его воображении была чем-то таким, источником новостей и эмоций, что происходило в закрытой зоне, называемой Очагом войны. Но теперь вся атмосфера была Очагом войны, а каждая земля - кабиной пилотов. Нации так тесно продвигались по пути исследований и изобретений, настолько секретными и в то же время параллельными были их планы и приобретения, что уже через несколько часов после спуска на воду первого флота во Франконии азиатская армада устремилась на запад, высоко над изумленными миллионами людей на равнине Ганга. Но приготовления Конфедерации Восточной Азии были в целом более колоссальными, чем германские. “Этим шагом, - сказал Тан Тин-сян, - мы догоним Запад и обойдем его. Мы восстановим мир во всем мире, который разрушили эти варвары”.

Их скрытность, быстрота и изобретательность намного превосходили немецкие, и там, где у немцев работало сто человек, у азиатов было десять тысяч. В их огромные воздухоплавательные парки в Чинси-фу и Циньене по монорельсам, которые теперь пронизывают всю поверхность Китая, прибывали безграничные запасы квалифицированных рабочих, эффективность производства которых намного выше средней европейской. Новость о Всемирном сюрпризе Германии просто ускорила их усилия. Во время бомбардировки Нью-Йорка сомнительно, чтобы у немцев было всего триста дирижаблей в мире; десятки азиатских флотов, летавших на восток, запад и юг, должно быть, насчитывали несколько тысяч. Более того, у азиатов была настоящая боевая летательная машина, Niais, как их называли, легкое, но довольно эффективное оружие, бесконечно превосходящее немецкий drachenflieger. Таким образом, это была машина для одного человека, но она была построена очень легко из стали, тростника и химического шелка, с поперечным двигателем и машущим боковым крылом. Аэронавт имел при себе пистолет, стреляющий разрывными пулями, заряженными кислородом, и вдобавок, в верности лучшим традициям Японии, меч. В основном это были японцы, и характерно, что с самого начала предполагалось, что аэронавт должен быть фехтовальщиком. Крылья этих летунов имели впереди крюки, похожие на летучие мыши, с помощью которых они должны были цепляться за газовые камеры своего противника во время посадки на него. Эти легкие летательные аппараты находились на вооружении флотов, а также отправлялись по суше или морем на фронт вместе с солдатами. Они были способны совершать полеты на расстояние от двухсот до пятисот миль в зависимости от ветра.

Итак, сразу после появления первого германского воздушного флота эти азиатские стаи поднялись в атмосферу. Мгновенно каждое организованное правительство в мире лихорадочно и яростно занялось строительством дирижаблей и любого другого подхода к летательному аппарату, который открыли его изобретатели. Времени на дипломатию не было. Предупреждения и ультиматумы рассылались по телеграфам туда и сюда, и через несколько часов весь охваченный паникой мир был в состоянии открытой войны, причем войны самым сложным образом. Ибо Британия, Франция и Италия объявили войну Германии и нарушили нейтралитет Швейцарии; Индия при виде азиатских воздушных кораблей подняла восстание индусов в Бенгалии и враждебное им мусульманское восстание в Северо-западных провинциях — последнее распространилось подобно лесному пожару от Гоби до Золотого берега — а Конфедерация Восточной Азии захватила нефтяные скважины Бирмы и беспристрастно атаковала Америку и Германию. Через неделю они строили дирижабли в Дамаске, Каире и Йоханнесбурге; Австралия и Новая Зеландия лихорадочно снаряжались. Одним из уникальных и ужасающих аспектов этого развития была быстрота, с которой можно было создавать этих монстров. На постройку броненосца уходило от двух до четырех лет; дирижабль можно было собрать за столько же недель. Более того, по сравнению даже с торпедным катером, дирижабль был удивительно прост в конструкции: учитывая материал воздушной камеры, двигатели, газовую установку и конструкцию, на самом деле он был не сложнее и намного легче, чем обычная деревянная лодка сто лет назад. И теперь от мыса Горн до Новой Земли и снова от кантона к Кантону были фабрики, мастерские и промышленные ресурсы.

А немецкие дирижабли едва показались в водах Атлантики, едва из Верхней Бирмы поступили сообщения о первом азиатском флоте, как фантастическая система кредита и финансов, которая сто лет экономически скрепляла мир, натянулась и лопнула. Торнадо осознания пронеслось по всем фондовым биржам мира; банки прекратили платежи, бизнес сократился и остановился, заводы работали день или около того по какой-то инерции, выполняя заказы обанкротившихся и выбывших из строя клиентов, затем остановились. Нью-Йорк, который видел Берт Смоллуэйс, несмотря на все его яркое освещение и уличное движение, находился в пучине экономического и финансового коллапса, не имеющего аналогов в истории. Поток поставок продовольствия уже был немного затруднен. И до того, как мировая война продлилась две недели - то есть к тому времени, когда на Лабрадоре была установлена мачта, — в мире не было ни одного города за пределами Китая, как бы далеко он ни находился от реальных очагов разрушений, где полиция и правительство не применяли бы специальных экстренных методов, чтобы справиться с нехваткой продовольствия и избытком безработных.

Особенности воздушной войны были таковы, что, как только она начиналась, почти неизбежно приводили к социальной дезорганизации. Первая из этих особенностей была продемонстрирована немцам при их нападении на Нью-Йорк: огромная разрушительная сила, которую воздушный корабль оказывает на то, что находится внизу, и его относительная неспособность занять сданную позицию, контролировать ее, охранять или разместить гарнизон. Неизбежно, перед лицом городского населения, находящегося в состоянии экономической дезорганизации, разъяренного и голодающего, это приводило к жестоким и разрушительным столкновениям, и даже там, где воздушный флот бездействовал наверху, внизу возникали гражданские конфликты и страстные беспорядки. Ничего сравнимого с таким положением дел не было известно в предыдущей истории войн, если только мы не возьмем такой случай, как нападение военного корабля девятнадцатого века на какое-нибудь крупное поселение дикарей или варваров, или одну из тех морских бомбардировок, которые уродуют историю Великобритании в конце восемнадцатого века. Тогда, действительно, имели место жестокости и разрушения, которые смутно предвещали ужасы воздушной войны. Более того, до двадцатого века у мира был только один опыт, и то сравнительно легкий, - коммунистическое восстание в Париже 1871 года, продемонстрировавшее возможности современного городского населения в условиях военного напряжения.

Второй особенностью войны на дирижаблях, когда она впервые появилась в мире, которая также привела к социальному краху, была неэффективность первых воздушных кораблей друг против друга. На все, что находилось внизу, они могли обрушить град взрывчатки самым смертоносным образом, форты, корабли и города были в их власти, но, если они не были готовы к самоубийственной схватке, они могли причинить друг другу удивительно мало вреда. Вооружение огромных немецких дирижаблей, размером не уступавших самым большим лайнерам-мамонтам на плаву, составлял один пулемет, который легко можно было погрузить на пару мулов. Кроме того, когда стало очевидно, что за воздух нужно бороться, моряков-воздуховодов снабдили винтовками с разрывными пулями из кислорода или легковоспламеняющегося вещества, но ни один дирижабль никогда не имел такого количества орудий и брони, как самая маленькая канонерская лодка в списке военно-морских сил. Следовательно, когда эти монстры встречались в битве, они маневрировали, чтобы одержать верх, или сцеплялись и сражались, как джонки, бросая гранаты, сражаясь врукопашную в совершенно средневековой манере. Риски коллапса и падения с обеих сторон были близки к тому, чтобы в каждом случае уравновесить шансы на победу. Как следствие, и после их первого боевого опыта, со стороны адмиралов воздушного флота наблюдается растущая тенденция уклоняться от вступления в бой и искать скорее моральное преимущество в разрушительной контратаке.

И если дирижабли были слишком неэффективны, то первые drachenflieger были либо слишком неустойчивыми, как немецкие, либо слишком легкими, как японские, чтобы сразу же добиться решающих результатов. Позже, это правда, бразильцы запустили летательный аппарат такого типа и масштаба, который был способен справиться с дирижаблем, но они построили только три или четыре, они эксплуатировались только в Южной Америке и бесследно исчезли из истории в то время, когда мировое банкротство остановило все дальнейшее инженерное производство в сколько-нибудь значительных масштабах.

Третьей особенностью воздушной войны было то, что она была одновременно чрезвычайно разрушительной и совершенно нерешительной. У нее была такая уникальная особенность, что обе стороны были открыты для карательной атаки. Во всех предыдущих формах войны, как на суше, так и на море, проигравшая сторона была не в состоянии быстро совершить набег на территорию своего противника и коммуникации. Человек сражался на "фронте”, и за этим фронтом припасы и ресурсы победителя, его города, фабрики и столица, мир в его стране были в безопасности. Если война была морской, вы уничтожали боевой флот вашего противника, а затем блокировали его порты, обеспечивали безопасность его угольных станций и выслеживали любые заблудившиеся крейсера, которые угрожали вашим торговым портам. Но блокировать и наблюдать за береговой линией - это одно, блокировать и наблюдать за всей поверхностью страны - совсем другое, а крейсеры и каперы - это вещи, на изготовление которых уходит много времени, которые нельзя упаковать, спрятать и незаметно перевозить из пункта в пункт. В воздушной войне более сильная сторона, даже если предположить, что она уничтожила основной боевой флот более слабой, должна была тогда либо патрулировать и наблюдать, либо уничтожить все возможные точки, в которых она могла бы создать другую, возможно, новую и более смертоносную форму летательного аппарата. Это означало затемнить воздух воздушными кораблями. Это означало строить их тысячами и производить воздухоплавателей сотнями тысяч. Маленький дирижабль для непосвященных можно спрятать в железнодорожном сарае, на деревенской улице, в лесу; летательный аппарат еще менее заметен.

И в воздухе нет ни улиц, ни каналов, ни точки, где можно было бы сказать противнику: “Если он хочет добраться до моей столицы, он должен пройти здесь”. В воздухе все направления ведут куда угодно. Следовательно, войну невозможно было закончить ни одним из установленных методов. А, превосходящий Б численностью и сокрушивший его, парит на тысяче дирижаблей над своей столицей, угрожая бомбардировать ее, если Б не подчинится. Б отвечает по беспроволочной связи, что в настоящее время он осуществляет бомбардировку главного промышленного города А с помощью трех рейдерских дирижаблей. А объявляет рейдеров Б пиратами и так далее, бомбардирует столицу Б и отправляется на охоту за дирижаблями Б, в то время как Б, в состоянии страстных эмоций и героической непобедимости, приступает к работе среди своих руин, создавая новые дирижабли и взрывчатку для А. Война волей-неволей превратилась во всеобщую партизанскую войну, войну, в которой неразрывно участвовали гражданские лица, дома и весь аппарат общественной жизни.

Эти аспекты воздушных боев застали мир врасплох. Не было предвидения, позволяющего предвидеть такие последствия. Если бы это было так, мир организовал бы Всеобщую мирную конференцию в 1900 году. Но механические изобретения развивались быстрее, чем интеллектуальная и социальная организация, и мир с его глупыми старыми флагами, его глупыми, ничего не значащими национальными традициями, его дешевыми газетами и дешевыми страстями и империализмом, его низменными коммерческими мотивами и привычной неискренностью и вульгарностью, его расовой ложью и конфликтами был застигнут врасплох. Как только война началась, ее было уже не остановить. Непрочная система кредитования, которая выросла без чьего-либо предвидения и которая удерживала эти сотни миллионов в экономической взаимозависимости, которую никто четко не понимал, растворилась в панике. Повсюду летали дирижабли, сбрасывая бомбы, уничтожая всякую надежду на митинг, и повсюду внизу были экономические катастрофы, умирающие от голода безработные, бунты и социальные беспорядки. Какой бы конструктивный руководящий разум ни существовал среди народов, он исчез в страстных стрессах того времени. Газеты, документы и исторические хроники, сохранившиеся с того периода, - все они рассказывают одну универсальную историю о городах с перебоями в снабжении продовольствием и о том, что их улицы запружены голодающими безработными; о кризисах в администрации и осадном положении, о временных правительствах и Советах обороны и, в случае Индии и Египта, о комитетах повстанцев, взявших на себя ответственность за перевооружение населения, за строительство батарей и оружейных ям, за неистовое производство дирижаблей и летательных аппаратов.

Человек видит эти вещи мельком, в озаренные моменты, словно сквозь густую пелену облаков, происходящих по всему миру. Это был закат эпохи; это был крах цивилизации, которая доверяла машинам, а инструментами ее разрушения были машины. Но в то время как крах предыдущей великой цивилизации, римской, был делом столетий, проходил этап за этапом, как старение и смерть человека, этот, как и его убийство на железной дороге или автомобиле, был одним быстрым, окончательным поражением и концом.

§2

Первые сражения воздушной войны, без сомнения, были обусловлены попытками реализовать старую военно-морскую максиму - определить положение флота противника и уничтожить его. Сначала было сражение за Бернский Оберланд, в котором итальянские и французские судоходные корабли в своем фланговом рейде на Франконский парк подверглись атаке швейцарской экспериментальной эскадрильи, поддерживаемой в течение дня немецкими дирижаблями, а затем столкновение британских самолетов Winterhouse-Dunn с тремя неудачливыми немцами.

Затем произошла битва за Северную Индию, в ходе которой все англо-индийское авиационное поселение в течение трех дней сражалось с превосходящими силами противника и было рассеяно и уничтожено по частям.

И одновременно с началом этого началась важная битва немцев и азиатов, которая обычно известна как битва при Ниагаре из-за цели азиатской атаки. Но постепенно это переросло в спорадический конфликт на половине континента. Те немецкие дирижабли, которые избежали уничтожения в бою, спустились и сдались американцам, после чего были вновь укомплектованы экипажами, и в конце концов это превратилось в серию безжалостных и героических столкновений между американцами, яростно решившими уничтожить своих врагов, и постоянно усиливающейся армией вторжения из Азии, расквартированной на Тихоокеанском склоне и поддерживаемой огромным флотом. С самого начала война в Америке велась с неумолимым ожесточением; пощады не просили, пленных не брали. Со свирепой и великолепной энергией американцы строили и спускали на воду корабль за кораблем, чтобы сражаться и погибать против множества азиатских народов. Все остальные дела были подчинены этой войне, все население в настоящее время жило или умирало ради нее. Вскоре, как я расскажу, белые люди нашли в машине Баттериджа оружие, которое могло противостоять летающим машинам азиатских фехтовальщиков.

Азиатское вторжение в Америку полностью стерло германо-американский конфликт. Он исчез из истории. Поначалу казалось, что это обещает вполне достаточную трагедию само по себе — начиная с "незабываемой резни". После разрушения центрального Нью-Йорка вся Америка восстала как один человек, решивший скорее умереть тысячью смертей, чем подчиниться Германии. Немцы твердо решили заставить американцев подчиниться и, следуя планам, разработанным принцем, захватили Ниагару, чтобы воспользоваться ее огромными энергетическими установками; изгнали всех ее жителей и превратили ее окрестности в пустыню вплоть до Буффало. Кроме того, сразу после объявления войны Великобританией и Францией они разрушили страну на канадской стороне почти на десять миль вглубь суши. Они начали подтягивать людей и технику с флота у восточного побережья, рассредоточиваясь туда-сюда, как пчелы, собирающие мед. Именно тогда появились азиатские силы, и именно в их атаке на немецкую базу на Ниагаре впервые встретились воздушные флоты Востока и Запада, и более важная проблема стала ясна.

Одна бросающаяся в глаза особенность первых воздушных боев проистекала из глубокой секретности, с которой готовились дирижабли. Каждая держава имела лишь самое смутное представление о замыслах своих соперников, и даже эксперименты с ее собственными устройствами были ограничены требованиями секретности. Никто из конструкторов дирижаблей и аэропланов не знал ясно, с чем придется бороться их изобретениям; многие и представить себе не могли, что им придется бороться с чем бы то ни было в воздухе; и планировали их только для сбрасывания взрывчатки. Такова была немецкая идея. Единственным оружием для борьбы с другим дирижаблем, которым был снабжен франконский флот, был передний пулемет. Только после битвы за Нью-Йорк мужчинам выдали короткие винтовки с детонирующими пулями. Теоретически боевым оружием должен был стать drachenflieger. Они были объявлены воздушными торпедными катерами, и предполагалось, что аэронавт должен подлететь вплотную к своему противнику и сбросить бомбы, когда тот будет пролетать мимо. Но на самом деле эти приспособления были безнадежно нестабильны; ни одной трети из них ни в одном бою не удалось вернуться на головной дирижабль. Остальные были либо разбиты, либо приземлились.

Союзный китайско-японский флот проводил то же различие, что и немецкий, между дирижаблями и боевыми машинами тяжелее воздуха, но тип в обоих случаях полностью отличался от западных моделей, и — это красноречиво свидетельствует об энергии, с которой эти великие народы переняли и усовершенствовали европейские методы научных исследований, — почти во всех деталях это были изобретения азиатских инженеров. Стоит отметить, что главной из них была Мохини К. Чаттерджи, политический изгнанник, ранее служивший в британо-индийском воздухоплавательном парке в Лахоре.

Немецкий дирижабль имел форму рыбы с затупленной головой; азиатский дирижабль также имел форму рыбы, но не столько по очертаниям трески или бычка, сколько по очертаниям ската или камбалы. У него была широкая плоская нижняя сторона, не нарушенная окнами или какими-либо отверстиями, за исключением средней линии. Его каюты располагались по оси, над ними было что-то вроде мостика, а газовые камеры придавали всему этому сооружению форму цыганской палатки, за исключением того, что она была намного более плоской. Немецкий дирижабль был, по сути, судоходным воздушным шаром, намного легче воздуха; азиатский дирижабль был очень немного легче воздуха и скользил по нему с гораздо большей скоростью, хотя и со значительно меньшей устойчивостью. Они несли носовые и кормовые орудия, последнее было намного крупнее, метавшие зажигательные снаряды, и, кроме того, у них были гнезда для стрелков как на верхнем, так и на нижнем борту. Каким бы легким ни было это вооружение по сравнению с самой маленькой канонерской лодкой, которая когда-либо плавала, этого было достаточно, чтобы они могли не только сражаться, но и летать дальше немецких дирижаблей-монстров. В бою они летели, чтобы оказаться позади или над немцами: они даже проскакивали под ними, избегая проходить только непосредственно под магазином, а затем, как только пересекали его, стреляли из своего заднего орудия и посылали сигнальные ракеты или кислородные снаряды в газовые камеры противника.

Сила азиатов заключалась не в их дирижаблях, а, как я уже сказал, в самих летательных аппаратах. После машины Баттериджа это, безусловно, были самые эффективные летательные аппараты тяжелее воздуха, которые когда-либо появлялись. Это было изобретение японского художника, и по типу они чрезвычайно отличались от немецких воздушных змеев drachenflieger. У них были причудливо изогнутые, гибкие боковые крылья, больше похожие на изогнутые крылья бабочки, чем на что-либо другое, и сделанные из вещества, похожего на целлулоид, и из ярко раскрашенного шелка, и у них был длинный хвост колибри. В переднем углу крыльев были крюки, скорее похожие на когти летучей мыши, с помощью которых машина могла цепляться, висеть и рвать стенки газовой камеры воздушного корабля. Одинокий гонщик сидел между крыльями над поперечным взрывным двигателем, взрывным двигателем, который ничем существенным не отличался от тех, что использовались на легких мотоциклах того периода. Внизу было одно большое колесо. Всадник сидел верхом на седле, как в машине Баттериджа, и в руках у него был большой обоюдоострый двуручный меч в дополнение к винтовке, стреляющей разрывными пулями.

§3

Приводим эти подробности и сравниваем американскую и немецкую модели самолетов и навигации, но ни один из этих фактов не был четко известен никому из тех, кто сражался в этом чудовищно запутанном сражении над американскими великими озерами.

Каждая сторона вступала в действие неизвестно против чего, в новых условиях и с аппаратурой, которая даже без враждебных атак была способна преподносить самые неприятные сюрпризы. Схемы действий, попытки коллективного маневрирования неизбежно рушились сразу же после начала боя, точно так же, как это происходило почти во всех ранних бескомпромиссных сражениях предыдущего столетия. Затем каждому капитану пришлось прибегнуть к индивидуальным действиям и своим собственным уловкам; один увидел бы триумф в том, что другой воспринял бы как сигнал к бегству и отчаянию. Это так же верно для битвы при Ниагаре, как и для битвы при Лиссе, что это было не сражение, а связка “батлеток”!

Такому зрителю, как Берт, это представлялось серией инцидентов, иногда грандиозных, иногда тривиальных, но в совокупности бессвязных. У него никогда не было ощущения, что к какой-то простой проблеме подключились, за какой-то пункт боролись и выиграли или проиграли. Он видел, как происходили потрясающие вещи, и в конце концов его мир погрузился во тьму, превратившись в катастрофу и руины.

Он видел битву с земли, из Проспект-парка и с Козьего острова, куда бежал.

Но способ, которым он оказался на земле, нуждается в объяснении.

Принц возобновил командование своим флотом с помощью беспроволочного телеграфа задолго до того, как Цеппелин обнаружил его лагерь на Лабрадоре. По его указанию немецкий воздушный флот, передовые разведчики которого установили контакт с японцами над Скалистыми горами, сосредоточился на Ниагаре и ожидал его прибытия. Он вернулся к своему командованию ранним утром двенадцатого, и Берт впервые увидел ущелье Ниагары, когда на рассвете проводил тренировку сетей возле средней газовой камеры. Цеппелин в это время летел очень высоко, и далеко внизу он увидел воду в ущелье, покрытую мраморной пеной, а затем далеко на западе огромный полумесяц Канадского водопада, сияющий, мерцающий и пенящийся в ровных солнечных лучах и поднимающий в небо глубокий, непрекращающийся глухой рокот. Воздушный флот занимал позицию в виде огромного полумесяца, его рога были направлены на юго-запад, длинный ряд блестящих чудовищ с медленно вращающимися хвостами и немецкими эмблемами, которые теперь свисали с их брюх к корме подвесок Маркони.

Ниагара-сити тогда еще в основном стоял, хотя на его улицах не было никакой жизни. Его мосты были целы; на его отелях и ресторанах все еще развевались флаги и манящие небесные знаки; его электростанции работали. Но вокруг него страну по обе стороны ущелья, казалось, прочесала колоссальная метла. Все, что могло послужить прикрытием для атаки на немецкие позиции у Ниагары, было уничтожено настолько безжалостно, насколько позволяли техника и взрывчатка; дома взорваны и сожжены, леса сожжены, изгороди и посевы уничтожены. Монорельсы были сорваны, и дороги, в частности, расчищены от всякой возможности укрытия. При взгляде сверху эффект от этих обломков был гротескным. Молодой лес был полностью уничтожен натянутой проволокой, и испорченные саженцы, раздавленные или вырванные с корнем, лежали полосами, как кукуруза после серпа. Дома выглядели так, словно были расплющены давлением гигантского пальца. Все еще продолжалось сильное горение, и большие площади превратились в участки тлеющей, а иногда и все еще светящейся черноты.

Тут и там валялись останки запоздалых беглецов, телеги и трупы лошадей и людей; а там, где в домах когда-то были запасы воды, были лужи и ручьи, бьющие из разорванных труб. На невспаханных полях все еще мирно паслись лошади и крупный рогатый скот. За пределами этой опустошенной местности все еще стояла сельская местность, но почти все люди бежали. Буффало был охвачен огромным пламенем, и не было никаких признаков каких-либо усилий по борьбе с пламенем. Сам Ниагара-сити быстро перестраивался под нужды военного склада. Большое количество квалифицированных инженеров уже было привлечено с флота и усердно работало над приспособлением внешнего промышленного оборудования этого места к целям воздухоплавательного парка. Они построили заправочную станцию на углу Американского водопада над фуникулером и с той же целью открывали гораздо большую территорию к югу. Над электростанциями, отелями и тому подобными видными или важными пунктами развевался немецкий флаг.

The Цеппелин дважды медленно облетел это место, пока принц обозревал его с качающейся галереи; затем он поднялся к центру полумесяца и перенес принца и его свиту, включая Курта, на "Гогенцоллерн", который был выбран в качестве флагманского корабля во время предстоящего сражения. Их подвели на небольшом тросе к носовой галерее, и люди с Дирижабля заняли место у внешней сетки, когда принц и его сотрудники покинули их. Затем Цеппелин развернулся, сделал круг и приземлился в Проспект-парке, чтобы высадить раненых и взять на борт взрывчатку; поскольку он прибыл на Лабрадор с пустыми магазинами, было неясно, какой вес ему может понадобиться взять с собой. Она также пополнила запас водорода в одной из своих носовых камер, которая дала течь.

Берту выделили носильщика, и он помогал переносить раненых одного за другим в ближайший из больших отелей, выходящих окнами на канадское побережье. Отель был совершенно пуст, если не считать двух опытных американских медсестер и негра-носильщика, а также трех или четырех ожидавших их немцев. Берт отправился с докторомZeppelin на главную улицу этого места, и они вломились в аптеку и взяли различные вещи, в которых они нуждались. Вернувшись, они обнаружили офицера и двух мужчин, проводивших приблизительную инвентаризацию имеющихся на различных складах материалов. Кроме них, широкая главная улица города была совершенно пустынна, людям дали три часа на то, чтобы убраться, и, казалось, все это сделали. В одном углу у стены лежал мертвый человек — застреленный. На пустынной равнине были видны две или три собаки, но ближе к ее речному концу тишину нарушала вереница монорельсовых вагонов. Они были нагружены шлангами и направлялись к поезду рабочих, которые превращали Проспект-парк в причал для дирижаблей.

Берт довез на велосипеде, взятом из соседнего магазина, коробку с лекарствами до отеля, а затем его отправили загружать бомбы в магазин Zeppelin, что требовало особой осторожности. Вскоре он был отозван с этой работы капитаном Цеппелина, который отправил его с запиской к ответственному сотруднику Англо-американской энергетической компании, поскольку полевой телефон все еще не был отрегулирован. Берт получил инструкции на немецком, смысл которых он догадался, отдал честь и взял записку, не желая выдавать своего незнания языка. Он двинулся в путь с таким видом, будто знает дорогу, завернул за угол или около того, и только начал подозревать, что не знает, куда идет, как его внимание привлек пушечный выстрел с Гогенцоллернов и одобрительные возгласы небес.

Он поднял голову и обнаружил, что вид загораживают дома по обе стороны улицы. Он заколебался, но затем любопытство погнало его обратно к берегу реки. Здесь его обзору мешали деревья, и он с удивлением обнаружил, что Цеппелин, у которого, как он знал, оставалось заполнить еще четверть всех магазинов, поднимается над Козьим островом. Она не дождалась своего пополнения. Ему пришло в голову, что он остался позади. Он снова нырнул за деревья и кусты, пока не почувствовал себя в безопасности от любых недомолвок со стороны капитанаЦеппелина. Затем любопытство посмотреть, с чем столкнулся немецкий воздушный флот, пересилило его и привело, наконец, на полпути через мост к Козьему острову.

С этого места ему открылось почти полушарие неба, и он впервые увидел азиатские дирижабли низко в небе над сверкающими водоворотами Верхних Порогов.

Они были гораздо менее впечатляющими, чем немецкие корабли. Он не мог оценить расстояние, и они подлетели к нему вплотную, чтобы скрыть более широкую часть своей массы.

Берт стоял посреди моста, в месте, которое большинство знавших его людей помнили как место, населенное зеваками и экскурсантками, и он был единственным человеческим существом в поле зрения. Над ним, очень высоко в небесах, маневрировали противоборствующие воздушные флоты; под ним река бурлила, как шлюз, направляясь к Американскому водопаду. Он был странно одет. Его дешевые синие саржевые брюки были заправлены в немецкие дирижабельные резиновые сапоги, а на голове красовалась белая фуражка аэронавта, которая была ему немного великовата. Он откинул ее назад, открыв свое маленькое личико кокни, все еще покрытое шрамом на лбу. - Ого! - прошептал он.

Он вытаращил глаза. Он жестикулировал. Раз или два он крикнул и зааплодировал.

Затем в какой-то момент им овладел ужас, и он бросился наутек в направлении Козьего острова.

§4

Некоторое время после того, как они оказались в поле зрения друг друга, ни один флот не пытался вступить в бой. У немцев было шестьдесят семь больших дирижаблей, и они поддерживали строй полумесяцем на высоте почти четырех тысяч футов. Они держались на расстоянии примерно в полторы длины, так что рога полумесяца находились почти в тридцати милях друг от друга. Вплотную за дирижаблями крайних эскадрилий с обоих флангов шли около тридцати "дракенфлайгеров" с готовым экипажем, но они были слишком малы и удалены, чтобы Берт мог их различить.

Сначала ему было видно только то, что называлось Южным флотом азиатов. Она состояла из сорока дирижаблей, несущих все вместе почти четыреста одноместных летательных аппаратов на своих флангах, и некоторое время медленно летела на минимальном расстоянии, возможно, в дюжину миль от немцев, на восток, поперек их фронта. Сначала Берт мог различить только большие массивы, затем он воспринял машины, управляемые одним человеком, как множество очень маленьких объектов, плавающих, подобно пылинкам на солнце, вокруг и под более крупными формами.

Тогда Берт еще не видел второго флота азиатов, хотя, вероятно, в то время немцы видели его на северо-западе.

Воздух был очень спокоен, на небе почти не было ни облачка, а германский флот поднялся на огромную высоту, так что воздушные корабли больше не казались сколько-нибудь значительными. Ясно были видны оба конца их полумесяца. Направляясь на юг, они медленно проходили между Бертом и солнечным светом и превратились в черные очертания самих себя. Дракенфлайгер казался маленькими черными пятнышками на обоих крыльях этой воздушной армады.

Два флота, казалось, не спешили вступать в бой. Азиаты ушли далеко на восток, ускоряя шаг и поднимаясь при этом, а затем выстроились в длинную колонну и отлетели назад, направляясь к немецкому левому флангу. Эскадрильи последних развернулись, столкнувшись с этим косым наступлением, и внезапно легкое мерцание и слабый скрипящий звук подсказали, что они открыли огонь. Какое-то время наблюдатель на мостике не видел никакого эффекта. Затем, подобно пригоршне снежинок, дракенфлайгер ринулся в атаку, и множество красных пятнышек взметнулось им навстречу. По ощущениям Берта, это было не только невероятно далеким, но и на редкость бесчеловечным. Не прошло и четырех часов с тех пор, как он был на одном из тех самых воздушных кораблей, и все же теперь они казались ему не людьми в противогазных баллонах, а странными разумными существами, которые передвигались и делали что-то со своей собственной целью. Полет азиатской и немецкой летательных машин соединился и устремился к земле, став похожим на пригоршню белых и красных лепестков роз, выброшенных из далекого окна, становился все больше, пока Берт не смог разглядеть перевернутые летательные аппараты, вращающиеся в воздухе и скрытые огромными клубами темного дыма, которые поднимались в направлении Буффало. Какое-то время все они были скрыты, затем две или три белые и несколько красных снова поднялись в небо, как рой больших бабочек, покружили, сражаясь, и снова скрылись из виду на востоке.

Сильный грохот заставил Берта поднять глаза к зениту, и вот, большой полумесяц потерял свою окраску и превратился в беспорядочное длинное облако воздушных кораблей! Один из них пролетел половину неба. Он пылал спереди и сзади, и пока Берт смотрел, он перевернулся и упал, вращаясь снова и снова, и исчез в дыму Буффало.

Рот Берта открылся и закрылся, и он крепче вцепился в перила моста. Несколько мгновений — они показались Берту долгими — две флотилии оставались без каких-либо дальнейших изменений, летя наискось друг к другу и производя то, что до ушей Берта донесся мелкий рев. Затем внезапно с обеих сторон воздушные корабли начали выходить из строя, пораженные ракетами, которых он не мог ни увидеть, ни отследить. Вереница азиатских кораблей развернулась и либо врезалась, либо перемахнула через (снизу было трудно сказать) разрозненную линию немцев, которые, казалось, расступились, чтобы дать им дорогу. Началось какое-то маневрирование, но Берт не мог уловить его смысла. Поле боя слева превратилось в беспорядочный танец воздушных кораблей. Несколько минут там, наверху, две пересекающиеся линии кораблей казались такими близкими, что это было похоже на рукопашную схватку в небе. Затем они разделились на группы и устроили дуэли. Снижение немецких воздушных кораблей к нижнему небосводу усилилось. Один из них вспыхнул и исчез далеко на севере; двое упали с чем-то искореженным в движениях; затем группа противников спустилась с зенита в бурном конфликте, два азиата против одного немца, к ним вскоре присоединился другой, и они уехали на восток все вместе с другими, выбывшими из немецкой линии, чтобы присоединиться к ним.

Один азиат то ли протаранил, то ли столкнулся с еще более гигантским немцем, и они, вращаясь, вместе разрушились. Северная эскадра азиатов вступила в бой незамеченной Бертом, за исключением того, что количество кораблей наверху, казалось, вскоре увеличилось. Вскоре бой превратился в полную неразбериху, дрейфующую в целом на юго-запад против ветра. Это все больше и больше превращалось в серию групповых столкновений. Здесь огромный немецкий дирижабль, пылая, устремился к земле в окружении дюжины плоских азиатских летательных аппаратов, подавляя все попытки корабля восстановиться. Вот еще один повис на своем винте, отбиваясь "фехтовальщиком" от роя летательных аппаратов. Здесь снова азиат, охваченный пламенем с обоих концов, выбыл из боя. Его внимание переключалось с происшествия на происшествие в бескрайней ясности над головой; эти бросающиеся в глаза случаи разрушения захватили и удерживали его разум; лишь очень медленно между этими более близкими, более поразительными эпизодами проявлялся какой-то план.

Масса дирижаблей, круживших на расстоянии вверху, однако, не была ни разрушающей, ни уничтоженной. Большинство из них, казалось, двигались на полной скорости и кружили вверх в поисках позиции, обмениваясь при этом безрезультатными выстрелами. После первой трагической гибели "рэммера" и тарана было предпринято очень мало таранных операций, и какие бы попытки абордажа ни предпринимались, Берт не замечал. Однако, казалось, предпринимались постоянные попытки изолировать противников, отрезать их от их собратьев и подавить их, вызывая постоянное отплытие назад и переплетение этих мелководных громад. Большая численность азиатов и их более быстрые маневры создавали впечатление, что они упорно атакуют немцев. Над головой, явно пытаясь поддерживать связь с ниагарскими сооружениями, группа немецких дирижаблей собралась в плотную фалангу, и азиаты становились все более и более настойчивыми в том, чтобы разбить ее. Это гротескно напоминало рыбу в пруду, борющуюся за крошки. Он мог видеть слабые клубы дыма и вспышки бомб, но до него не доносилось ни звука....

Колышущаяся тень на мгновение промелькнула между Бертом и солнцем, за ней последовала другая. В уши ударил гул двигателей, щелчок, стук часов. Он мгновенно забыл о зените.

Примерно в сотне ярдов над водой, с юга, стремительно мчась, как валькирии, по воздуху на странных конях, созданных европейской инженерной школой по художественному вдохновению Японии, появилась длинная вереница азиатских фехтовальщиков. Крылья отрывисто взмахнули, щелчок, блок, щелчок часов, и машины поехали вверх; они расширились и остановились, и аппарат взмыл в воздух. Так они поднимались, падали и снова поднимались. Они пролетели так близко над головой, что Берт услышал их голоса, окликающие друг друга. Они устремились в сторону Ниагара-сити и приземлились один за другим длинной вереницей на свободном пространстве перед отелем. Но он не остался смотреть, как они приземляются. Одно желтое лицо вытянулось и посмотрело на него, и на одно загадочное мгновение встретилось с его глазами ....

Именно тогда Берту пришло в голову, что он слишком бросается в глаза посреди моста, и он бросился наутек в сторону Козьего острова. Оттуда, петляя между деревьями, возможно, с чрезмерной застенчивостью, он наблюдал за дальнейшей борьбой.

§5

Когда чувство безопасности Берта восстановилось в достаточной степени, чтобы он мог снова наблюдать за битвой, он увидел, что между азиатскими воздухоплавателями и немецкими инженерами идет небольшая ожесточенная схватка за обладание Ниагара-сити. Впервые за все время войны он увидел что-то, напоминающее боевые действия, которые он изучал в иллюстрированных газетах своей юности. Ему казалось, что все идет почти как надо. Он видел людей с винтовками, которые прятались и быстро перебегали от точки к точке в разрозненном атакующем строю. У первой группы аэронавтов, вероятно, создалось впечатление, что город опустел. Они приземлились на открытом месте рядом с Проспект-парком и приблизились к домам в направлении электростанции, прежде чем были разочарованы внезапным пожаром. Они рассыпались под прикрытием берега у воды — им было слишком далеко, чтобы снова добраться до своих машин; они залегли и стреляли по людям в отелях и каркасных домах около электростанции.

Затем им на помощь прибыла вторая вереница красных летательных аппаратов, приближавшихся с востока. Они вынырнули из дымки над домами и описали длинный вираж, словно осматривая местность внизу. Огонь немцев усилился до рева, и одна из этих парящих фигур резко дернулась назад и упала среди домов. Остальные спикировали вниз, точь-в-точь как огромные птицы, на крышу электростанции. Они ухватились за него, и из каждого выскочило по проворной маленькой фигурке и побежало к парапету.

В это дело вмешались другие хлопающие крыльями птицы, но Берт не заметил их появления. До него донеслось стаккато выстрелов, напомнившее ему об армейских маневрах, о газетных описаниях боев, обо всем, что было совершенно правильным в его представлении о войне. Он увидел довольно много немцев, бегущих от соседних домов к электростанции. Двое упали. Один лежал неподвижно, но другой какое-то время извивался и прилагал усилия. Над отелем, который использовался как госпиталь и в который он помогал переносить раненых с Цеппелина ранее в тот же день, внезапно поднялся женевский флаг. Город, который казался таким тихим, очевидно, скрывал значительное количество немцев, и теперь они концентрировались, чтобы удержать центральную электростанцию. Он задался вопросом, какие боеприпасы у них могли быть. Все больше и больше азиатских летательных аппаратов вступало в конфликт. Они избавились от злополучного немецкого "дракенфлайгера" и теперь нацелились на зарождающийся воздухоплавательный парк, электрогазогенераторы и ремонтные станции, которые составляли немецкую базу. Некоторые приземлились, и их аэронавты укрылись и превратились в энергичных пехотинцев. Другие парили над сражением, их люди снова и снова стреляли вниз, при малейшем случайном появлении внизу. Стрельба перерастала в пароксизмы; то наступало настороженное затишье, то начиналась быстрая череда выстрелов, переходящая в грохот. Раз или два летательные аппараты, осторожно кружа, пролетали прямо над головой, и на какое-то время Берт душой и телом съежился.

Снова и снова более сильный гром смешивался с грохотом и напоминал ему схватку воздушных кораблей далеко вверху, но более близкая схватка приковывала его внимание.

Внезапно что-то упало с зенита; что-то вроде бочки или огромного футбольного мяча.

Авария! Он разбился с оглушительным грохотом. Он упал среди приземлившихся азиатских самолетов, которые лежали среди дерна и цветочных клумб у реки. Они разлетелись в клочья, дерн, деревья и гравий подпрыгивали и падали; воздухоплавателей, все еще лежавших на берегу канала, швыряло, как мешки, кошачьи лапы летали по пенящейся воде. Все окна больницы-отеля, которые мгновение назад ярко отражали голубое небо и воздушные корабли, превратились в огромные черные звезды. Бах! — последовала вторая. Берт поднял глаза, и его наполнило ощущение множества чудовищных тел, пикирующих вниз, обрушивающихся на все это дело, как вереница пухлых одеял, как вереница огромных крышек для посуды. Центральный клубок битвы наверху кружил вниз, как будто для того, чтобы вступить в соприкосновение с битвой за электростанцию. Он испытал совершенно новый эффект от воздушных кораблей, когда на него обрушивались огромные предметы, быстро становясь все больше и больше и все более ошеломляющими, пока дома по пути не стали казаться маленькими, американские пороги узкими, мост хлипким, сражающиеся бесконечно малыми. Когда они спустились, их стало слышно как комплекс выстрелов, громких скрипов, стонов, ударов, пульсации, криков и выстрелов. Укороченные черные орлы на передних конечностях немцев производили впечатление настоящего боя летящих перьев.

Некоторые из этих боевых дирижаблей пролетали на высоте не более пятисот футов над землей. Берт видел людей на нижних галереях "Немцев", стреляющих из винтовок; видел азиатов, цепляющихся за канаты; видел, как один человек в алюминиевом водолазном снаряжении, сверкнув, упал головой в воду над Козьим островом. Впервые он вблизи увидел азиатские дирижабли. С этой точки зрения они больше всего напоминали ему колоссальные снегоступы; у них был любопытный черно-белый рисунок, по форме напоминающий перевернутую двигателем крышку часов. У них не было подвесных галерей, но из маленьких отверстий на средней линии выглядывали люди и дула ружей. Итак, описывая длинные, нисходящие и восходящие изгибы, эти монстры боролись. Это было похоже на сражающиеся облака, на пудинги, пытающиеся убить друг друга. Они кружились друг вокруг друга и на какое-то время погрузили Козий остров и Ниагару в дымный сумрак, сквозь который лучами пробивался солнечный свет. Они расходились, и смыкались, и растекались, и сцеплялись, и объезжали пороги, и отъезжали на две мили или больше в Канаду, и снова возвращались через Водопады. Немец загорелся, и вся толпа оторвалась от его сигнальной ракеты и поднялась вокруг него, рассеиваясь, оставляя его падать в сторону Канады и взрываться при падении. Затем с новым шумом остальные снова сомкнулись. Однажды от людей в Ниагара-сити донесся звук, похожий на радостные возгласы муравейника. Еще один сожженный немец и еще один, сильно поврежденный носом противника, вышли из строя в южном направлении.

Становилось все более очевидным, что в неравном бою немцам достается хуже всего. Их преследовали все более и более очевидно. Казалось, что они все меньше и меньше сражались с какой-либо иной целью, кроме бегства. Азиаты проносились мимо них и над ними, разрывали их мочевые пузыри, поджигали их, снимали с них смутно видимых людей в водолазной одежде, которые боролись с огнем и разрывами с помощью огнетушителей и шелковых лент во внутренней сетке. Они отвечали только безрезультатными выстрелами. Оттуда битва развернулась снова над Ниагарой, и затем внезапно немцы, словно по заранее подготовленному сигналу, сломались и рассеялись, уходя на восток, запад, север и юг в открытом и беспорядочном бегстве. Азиаты, поняв это, поднялись и полетели над ними и вслед за ними. Только небольшая группка из четырех немцев и, возможно, дюжины азиатов осталась сражаться вокруг Гогенцоллерна и принца, когда он кружил в последней попытке спасти Ниагару.

Они снова сделали круг над Канадским водопадом, над водной пустошью на восток, пока не стали далекими и маленькими, а затем снова развернулись и вернулись, торопясь, подпрыгивая, устремляясь к единственному разинувшему рот зрителю.

Вся борющаяся масса приближалась очень быстро, быстро увеличиваясь в размерах и вырисовываясь черной и невыразительной на фоне послеполуденного солнца и над слепящим хаосом Верхних Порогов. Оно росло, как грозовая туча, пока снова не затмило небо. Плоские азиатские дирижабли держались высоко над немцами и позади них и выпускали безответные пули в их газовые камеры и по флангам - одноместные летательные аппараты парили и садились, как рой атакующих пчел. Они приближались все ближе и ближе, заполняя нижние небеса. Двое немцев спикировали и снова поднялись в воздух, но гогенцоллерны слишком сильно пострадали для этого. Она слабо приподнялась, резко развернулась, словно желая выйти из боя, вспыхнула пламенем спереди и за кормой, покатилась к воде, шлепнулась в нее наискось, переворачивалась снова и снова и понеслась вниз по течению, переворачиваясь, разбиваясь и корчась, как живое существо, останавливаясь, а затем снова набирая ход, все еще рассекая воздух своим оторванным и погнутым пропеллером. Вспыхнувшее пламя снова вырвалось наружу облаками пара. Это была катастрофа, гигантская по своим размерам. Она лежала поперек стремнины, как остров, как высокие утесы, высокие утесы, которые катились, дымились, крошились и рушились, надвигаясь на Берта с какой-то колеблющейся быстротой. Один азиатский дирижабль — Берту снизу он показался похожим на триста ярдов мостовой — развернулся и сделал два или три круга над этим грандиозным падением, и с полдюжины алых летательных аппаратов мгновение танцевали, как огромные мошки на солнце, прежде чем устремиться вслед за своими собратьями. Остальная часть боя уже разнеслась по острову - дикое крещендо выстрелов, криков и оглушительного шума. Теперь он был скрыт от Берта деревьями острова и забыт им при ближайшем рассмотрении огромного продвижения разбитого немецкого дирижабля. Что-то упало с могучим треском и раскалыванием сучьев, чего он не заметил позади себя.

Какое-то время казалось, что "Гогенцоллерн" вот-вот сломает себе хребет при Расхождении Вод, но затем какое-то время его гребной винт хлопал и пенился в реке, выбрасывая массу прогибающихся, смятых обломков к американскому берегу. Затем стремительный поток, обрушившийся к Американскому водопаду, подхватил ее, и в следующую минуту огромная масса сдувающихся обломков, из которых в трех новых местах вырвались языки пламени, обрушилась на мост, соединявший Козий остров и Ниагара-сити, и, так сказать, вытянула длинную руку в колышущийся клубок под центральным пролетом. Затем с громким треском взорвались средние отсеки, и в следующий момент мостик обвалился, и основная масса воздушного корабля, словно какой-то гротескный калека в лохмотьях, пошатываясь, взмахивая факелами, добралась до вершины Падения, помедлила там и исчезла в отчаянном самоубийственном прыжке.

Его оторвавшаяся передняя часть оставалась прижатой к маленькому островку, который раньше назывался Зеленым островом и который образует ступеньку между материком и зарослями Козьего острова.

Берт следил за этой катастрофой от Расступления Вод до начала моста. Затем, не обращая внимания на укрытие, не обращая внимания на азиатский дирижабль, парящий, как крыша огромного дома без стен, над Подвесным мостом, он побежал на север и впервые оказался на том скалистом выступе у острова Луна, который отвесно смотрит вниз, на Американский водопад. Там он стоял, затаив дыхание, среди этого вечного шума, затаив дыхание и вытаращив глаза.

Далеко внизу, быстро спускаясь по ущелью, вращалось нечто, похожее на огромный пустой мешок. Для него это означало — чего это не значило? — немецкий воздушный флот, Курта, принца, Европу, все стабильное и знакомое, силы, которые привели его сюда, силы, которые казались бесспорно победоносными. И он полетел вниз по стремнине, как пустой мешок, и оставил видимый мир Азии, желтым людям за пределами христианского Мира, всему, что было ужасным и странным!

Расстояние над Канадой отодвинуло на второй план остальную часть этого конфликта и исчезло за пределами его поля зрения ....

OceanofPDF.com

Глава IX

__________

НА КОЗЬЕМ ОСТРОВЕ

§1

TУдар пули о камни рядом с ним напомнил ему, что он был видимым объектом и носил по крайней мере часть немецкой формы. Это снова загнало его под деревья, и какое-то время он уворачивался, падал и искал укрытия, как цыпленок, прячущийся в камышах от воображаемых ястребов.

“ Побиты, ” прошептал он. “ Побиты и покончено с китайцами! … Желтые парни гоняются за ними! - прошептал он. - Китайцы!

Наконец он остановился отдохнуть в зарослях кустарника рядом с запертым и заброшенным буфетом, откуда открывался вид на американскую сторону. Они проделали для него что-то вроде отверстия и гавани; они встретились прямо над головой. Он посмотрел через пороги, но стрельба теперь совсем прекратилась, и все казалось тихим. Азиатский аэроплан переместился со своей прежней позиции над Подвесным мостом и теперь неподвижно висел над Ниагара-сити, окутывая тенью весь район вокруг электростанции, которая была ареной наземного сражения. У чудовища был вид спокойного и уверенного господства, а с его кормы, безмятежный и декоративный, свисал длинный развевающийся флаг - красный, черный и желтый цвета великого союза, Восход Солнца и Дракона. Дальше, к востоку, на гораздо более высоком уровне, висел второй "консорт", и Берт, набравшись храбрости, вылез наружу и вытянул шею, чтобы увидеть еще один неподвижный воздушный корабль на фоне заката на юге.

“Боже!” - сказал он. “Избитый и преследуемый! Боже мой!”

Поначалу казалось, что бои в Ниагара-сити полностью закончились, хотя на одном разрушенном доме все еще развевался немецкий флаг. Над электростанцией была поднята белая простыня, и она продолжала развеваться на протяжении всех последующих событий. Но вскоре послышались выстрелы, а затем бегство немецких солдат. Они исчезли среди домов, а затем появились два инженера в синих рубашках и брюках, которых горячо преследовали три японских фехтовальщика. Первый из двух беглецов был стройным мужчиной и бежал легко и хорошо; второй был крепким маленьким человечком и довольно толстым. Он бежал комично, прыжками, вытянув пухлые руки вдоль туловища и запрокинув голову. Преследователи бежали в униформе и темных головных уборах из тонкого металла и кожи. Маленький человечек споткнулся, и Берт ахнул, осознав новый ужас войны.

Первый фехтовальщик опередил его на три шага и был достаточно близко, чтобы нанести удар, но промахнулся, когда тот брызнул.

Они пробежали дюжину ярдов, а затем воин снова нанес удар, и Берт услышал над водой тихий звук, похожий на мычание эльфийской коровы, когда толстый человечек упал вперед. Рубанул мечника и рубанул по чему-то на земле, что безуспешно пыталось спастись. - О, я не могу! - воскликнул Берт, чуть не рыдая и вытаращив глаза.

Фехтовальщик нанес четвертый удар и пошел дальше, в то время как его товарищи догнали лучшего бегуна. Самый задний фехтовальщик остановился и обернулся. Возможно, он заметил какое-то движение, но, во всяком случае, он стоял и снова и снова наносил удары по упавшему телу.

“У-у-у! - стонал Берт при каждом ударе, плотнее забивался в кусты и затихал. Вскоре из города донеслись звуки выстрелов, а затем все стихло, все, даже больница.

Вскоре он увидел, как маленькие фигурки, пряча мечи в ножны, выходят из домов и направляются к обломкам летательных аппаратов, уничтоженных бомбой. Появились другие, которые катили неповрежденные аэропланы на своих колесах, как люди катают велосипеды, вскочили в седла и взмыли в воздух. Вереница из трех воздушных кораблей появилась далеко на востоке и полетела к зениту. Тот, что висел низко над Ниагара-сити, спустился еще ниже и сбросил веревочную лестницу, чтобы забрать людей из электростанции.

Долгое время он наблюдал за дальнейшими событиями в Ниагара-сити, как кролик за встречей. Он видел, как люди переходили от здания к зданию, чтобы поджечь их, как он вскоре понял, и услышал серию глухих взрывов из шахты управления электростанцией. Нечто подобное происходило и на канадской стороне. Тем временем появлялось все больше и больше дирижаблей и еще больше летательных аппаратов, пока, наконец, ему не показалось, что почти треть азиатского флота была собрана заново. Он наблюдал за ними из своего кустарника, тесными, но неподвижными, наблюдал, как они собираются, выстраиваются в шеренги, подают сигналы и подбирают людей, пока, наконец, они не уплыли в сторону сияющего заката, направляясь на великое азиатское рандеву над нефтяными скважинами Кливленда. Они уменьшались и исчезали, оставляя его одного, насколько он мог судить, единственным живым человеком в мире руин и странного одиночества, почти не поддающегося описанию. Он наблюдал, как они удаляются и исчезают. Он стоял, разинув рот, им вслед.

- Ого! - сказал он наконец, как человек, выходящий из транса.

Это было гораздо больше, чем какое-либо личное отчаяние, которое затопило его душу. Ему действительно казалось, что это, должно быть, закат его расы.

§2

Поначалу он не представлял себе своего собственного бедственного положения в определенных и понятных терминах. В последнее время с ним так много всего происходило, его собственные усилия так мало значили, что он стал пассивным и бесплановым. Его последним планом было обогнуть побережье Англии в качестве дервиша пустыни, устраивающего изысканные развлечения своим собратьям. Судьба разрушила это. Судьба сочла нужным направить его к другим судьбам, торопила его от точки к точке и, наконец, забросила на этот маленький каменный выступ между водопадами. Ему не сразу пришло в голову, что теперь его очередь играть. У него было странное чувство, что все должно закончиться, как кончается сон, что вскоре он наверняка вернется в мир Грабба, Эдны и Банхилла, что этот рев, это сверкающее присутствие нескончаемой воды отодвинутся в сторону, как отодвигают занавес после праздничного представления с фонарями, и старые, знакомые, привычные вещи вновь обретут свое влияние. Было бы интересно рассказать людям, как он видел Ниагару. И тогда в его голове всплыли слова Курта: “Люди, оторванные от тех, кто им дорог; разрушенные дома, существа, полные жизни, воспоминаний и необычных маленьких подарков — разорванные на куски, заморенные голодом и избалованные”. ...

Он задавался вопросом, наполовину не веря, было ли это действительно правдой. Было так трудно осознать это. Возможно ли, что Том и Джессика тоже оказались в какой-то ужасной ситуации? что маленькая лавка зеленщика больше не была открыта, а Джессика почтительно обслуживала, согревала ухо Тома колкими замечаниями или пунктуально отправляла товар?

Он попытался вспомнить, какой сегодня день недели, и обнаружил, что сбился со счета. Возможно, было воскресенье. Если да, то шли ли они в церковь или прятались, возможно, в кустах? Что случилось с хозяином гостиницы, мясником, Баттериджем и всеми теми людьми на Димчерч-бич? Он знал, что с Лондоном что—то случилось - бомбардировка. Но кто обстрелял? За Томом и Джессикой тоже гнались странные темнокожие мужчины с длинными обнаженными мечами и злыми глазами? Он думал о различных возможных аспектах недуга, но вскоре одна фаза вытеснила все остальные. Много ли они ели? Этот вопрос преследовал его, одержим им.

Если бы человек был очень голоден, стал бы он есть крыс?

До него дошло, что особым несчастьем, угнетавшим его, были не столько тревога и патриотическая скорбь, сколько голод. Конечно, он был голоден!

Он задумался и направился к маленькому буфету, стоявшему в конце разрушенного моста. — Должно быть что-то...

Он обошел его раз или два, а затем атаковал ставни своим перочинным ножом, подкрепленным вскоре деревянным колом, который он нашел поблизости. Наконец он достал затвор, который нужно было отдать, сорвал его и воткнул себе в голову.

“ Жратва, - заметил он, - во всяком случае. По крайней мере...

Он взялся за внутреннюю застежку ставня и вскоре это заведение было открыто для его исследования. Он нашел несколько запечатанных бутылок стерилизованного молока, много минеральной воды, две банки печенья и горшочек с очень черствыми пирожными, сигареты в большом количестве, но очень сухие, несколько довольно сухих апельсинов, орехов, несколько банок мясных консервов и фруктов, а также тарелки, ножи, вилки и стаканы, которых хватило бы на несколько десятков человек. Там также был цинковый шкафчик, но он не смог справиться с висячим замком на нем.

- С голоду не умру, - сказал Берт, - во всяком случае, какое-то время. - Он сел на место продавца, угощаясь печеньем и молоком, и на мгновение почувствовал себя вполне довольным.

- Довольно спокойно, - пробормотал он, жуя и беспокойно оглядываясь по сторонам, - после того, через что я прошел.

“ Ого! Что за день! О! Что за день!”

Им овладело изумление. “Ого!” - воскликнул он. “Что это была за драка! Разнесли в пух и прах бедняг! ’Эй, долго! Дирижабли — флайеры и все такое. Интересно, что случилось с Цеппелином?… И этот парень, Курт — интересно, что с ним случилось? ”Он был хорошим парнем, этот Курт".

Какой-то призрак императорской заботы промелькнул в его сознании. “Инджа”, - сказал он....

Возник более практический интерес.

- Интересно, есть ли что-нибудь, чем можно открыть одну из этих банок тушенки?

§3

Поев, Берт закурил сигарету и некоторое время сидел в задумчивости. “Интересно, где Грабб?” он сказал: “Я действительно удивляюсь этому! Интересно, интересуется ли кто-нибудь из них мной?

Он вернулся к своим собственным обстоятельствам. “Дессей, мне придется задержаться на этом острове на некоторое время”.

Он пытался чувствовать себя непринужденно и защищенно, но вскоре необъяснимое беспокойство социального животного в одиночестве стало его угнетать. Ему захотелось оглянуться через плечо, и в качестве поправки он встрепенулся, чтобы осмотреть остальную часть острова.

Лишь очень медленно он начал осознавать особенности своего положения, осознавать, что разрушение арки между Зеленым островом и материком полностью отрезало его от мира. Действительно, только когда он вернулся туда, где носовая часть "Гогенцоллерна" лежала, как выброшенный на мель корабль, и рассматривал разрушенный мост, его осенило. Даже тогда это не вызвало у него никакого шока, как факт среди ряда других экстраординарных и не поддающихся контролю фактов. Какое-то время он смотрел на разрушенные каюты "Гогенцоллерна" и его вдовье одеяние из растрепанного шелка, но не имел ни малейшего представления о том, что там есть хоть одно живое существо; все было так искорежено, разбито и полностью перевернуто вверх дном. Затем некоторое время он смотрел на вечернее небо. Теперь появилась облачная дымка, и воздушного корабля не было видно. Мимо пролетела ласточка и клюнула какую-то невидимую жертву. - Как сон, - повторил он.

Затем на какое-то время стремнины завладели его мыслями. “Ревущий". Он продолжает реветь и плескаться всегда, всегда. Продолжает...”

Наконец-то его интересы стали личными. “Интересно, что мне теперь делать?”

Он задумался. “Не идея”, - сказал он.

Главным образом он сознавал, что две недели назад был в Банхилле, не имея ни малейшего представления о путешествиях, и что теперь он находился между Ниагарскими водопадами, среди опустошения и развалин величайшего воздушного сражения в мире, и что за это время он побывал во Франции, Бельгии, Германии, Англии, Ирландии и ряде других стран. Это была интересная мысль, подходящая для разговора, но не имеющая большой практической пользы. “Интересно, как я могу добраться до этого?” - сказал он. “Интересно, есть ли выход? Если нет... Рамми!”

После дальнейших размышлений я решил: “Я думаю, что попал в небольшую переделку, когда шел по этому мосту ....

“ Во всяком случае— убрал меня с дороги этих японских парней. Им не потребовалось бы много времени, чтобы отрезать мне лоб. Нет. И все же...

Он решил вернуться к точке острова Луна. Долгое время он стоял не шевелясь, разглядывая канадский берег, обломки отелей, домов и поваленные деревья парка Виктория, розовые сейчас в лучах заходящего солнца. В этой сцене безудержного разрушения не было заметно ни одного человеческого существа. Затем он вернулся на американскую сторону острова, прошел рядом с покореженными алюминиевыми обломками "Гогенцоллерна" на Грин-Айлет и внимательно осмотрел безнадежную брешь в дальнем мосту и воду, которая кипела под ним. По направлению к Буффало все еще было много дыма, а рядом с железнодорожной станцией Ниагара сильно горели дома. Теперь все было пустынно, все замерло. Одна маленькая брошенная вещь лежала на поперечной тропинке между городом и дорогой, скомканная куча одежды с раскинутыми конечностями ....

- посмотри вокруг, - сказал Берт и, свернув на тропинку, пролегавшую через середину острова, вскоре обнаружил обломки двух азиатских аэропланов, погибших в схватке, положившей конец Гогенцоллернам.

Вместе с первым он нашел и обломки аэронавта. Машина, очевидно, упала вертикально и была сильно разбита среди множества сломанных веток в зарослях деревьев. Его погнутые и сломанные крылья и разорванный каркас валялись среди новых расщепленных досок, а передний конец воткнулся в землю. Аэронавт причудливо болтался головой вниз среди листьев и ветвей в нескольких ярдах от него, и Берт заметил его только тогда, когда тот отвернулся от самолета. В сумеречном вечернем свете и тишине — ибо солнце уже зашло и ветер совсем стих — это перевернутое желтое лицо было чем угодно, только не успокаивающим объектом, который можно было внезапно обнаружить в паре ярдов от себя. Сломанная ветка насквозь пробила мужчине грудную клетку, и он повис, такой раненый, выглядя безвольным и нелепым. В руке он все еще сжимал мертвой хваткой короткую легкую винтовку.

Некоторое время Берт стоял неподвижно, разглядывая эту штуковину.

Затем он начал отходить от нее, постоянно оглядываясь на нее.

Вскоре на открытой поляне он остановился.

“ Боже мой! - прошептал он. - Что-то мне не нравятся мертвые тела! Я бы почти предпочел, чтобы этот парень был жив.

Он не захотел идти по тропинке, поперек которой висел Китаец. Он чувствовал, что предпочел бы, чтобы вокруг него больше не было деревьев и что было бы удобнее находиться совсем рядом с веселым плеском и шумом стремнины.

Он наткнулся на второй самолет на чистом, поросшем травой пространстве рядом с текущей водой, и тот, казалось, почти не пострадал. Казалось, что он опустился в положение покоя. Он лежал на боку, задрав одно крыло в воздух. Рядом с ним не было ни одного аэронавта, ни живого, ни мертвого. Там он лежал брошенный, и вода плескалась о его длинный хвост.

Берт долго стоял в стороне, вглядываясь в сгущающиеся тени между деревьями, ожидая увидеть еще одного китайца, живого или мертвого. Затем он очень осторожно приблизился к машине и остановился, разглядывая ее широкие фургоны, большой руль и пустое седло. Он не рискнул прикоснуться к ней.

“Лучше бы этого парня там не было”, - сказал он. “Лучше бы его там не было!”

Он увидел в нескольких ярдах от себя что-то подпрыгивающее в водовороте, который вращался внутри выступающего выступа скалы. Вращаясь, она, казалось, невольно притягивала его к себе ....

Что бы это могло быть?

“ Взрыв! ” сказал Берт. - Это еще один из них.

Это удержало его. Он сказал себе, что это был другой аэронавт, который был ранен в бою и выпал из седла, когда пытался приземлиться. Он попытался уйти, и тут ему пришло в голову, что он мог бы взять ветку или что-нибудь еще и столкнуть этот вращающийся предмет в ручей. Тогда у него остался бы только один труп, о котором стоило бы беспокоиться. Возможно, он смог бы поладить с одним из них. Он поколебался, а затем с некоторым волнением заставил себя сделать это. Он направился к кустам, вырезал себе палочку, вернулся к скалам и выбрался на угол между водоворотом и ручьем. К тому времени закат уже закончился, летучие мыши улетели прочь, и он был весь мокрый от пота.

Он ткнул палочкой в плавающее существо в синем, потерпел неудачу, попробовал снова, когда оно повернулось, и когда оно ушло в ручей, оно перевернулось, свет блеснул на золотистых волосах и - это был Курт!

Это был Курт, бледный, мертвый и очень спокойный. Ошибиться было невозможно. Для этого было еще достаточно светло. Поток подхватил его, и он, казалось, успокоился в его стремительных объятиях, как человек, который потягивается, чтобы отдохнуть. Теперь он был бледен, и все краски покинули его.

Чувство бесконечного горя охватило Берта, когда тело скрылось из виду, падая. “ Курт! ” закричал он. - Курт! Я не хотел! Курт! не оставляй меня здесь! Не оставляй меня!”

Одиночество и безысходность захлестнули его. Он уступил. Он стоял на скале в вечернем свете, плача и причитая страстно, как ребенок. Как будто какая-то ниточка, связывавшая его со всеми этими вещами, оборвалась и исчезла. Он был напуган, как ребенок в одинокой комнате, бесстыдно напуган.

Сумерки сгущались вокруг него. Деревья теперь были полны странных теней. Все вещи вокруг него стали странными и незнакомыми с той едва уловимой странностью, которую чаще всего ощущаешь во сне. “О Боже! Я не могу этого вынести, ” сказал он, отполз от камней на траву и присел на корточки, и внезапно дикая скорбь о смерти Курта, Курта храброго, Курта доброго, пришла ему на помощь, и он перешел от хныканья к рыданиям. Он перестал приседать; он растянулся на траве и бессильно сжал кулак.

“Эта война, - кричал он, -эта вопиющая глупость войны.

“O Kurt! Лейтенант Курт!

“Я закончил, ” сказал он, “ я закончил. Я получил все, что хотел, и даже больше, чем хотел. Весь мир прогнил, и в этом нет никакого смысла. Наступает ночь…. Если он придет за мной... "Он не может прийти за мной..."Он не может!..

“Если он придет за мной, я сам брошусь в воду”....

Вскоре он снова заговорил тихим шепотом.

“Рили, бояться нечего. Это игра воображения. Бедняга Курт - он думал, что это случится. Похоже на предвидение. ’Он никогда не давал мне того письма и не говорил, кем была эта леди. Это похоже на то, что он сказал — люди отрываются от всего, чему они принадлежали — везде. Точно так же, как он сказал .... ’Прежде чем я буду выброшен — за тысячи миль от Эдны, Грабба или кого—либо из моих близких - как растение, вырванное с корнем ..." И каждая война была такой, только у меня не хватало ума понять это. Всегда. В разных уголках погибали парни. И людям ’не хватает ума понять’, не хватает смысла почувствовать это и остановить. Они думали, что война - это прекрасно. Боже мой! ...

“Милая старушка Эдна. С ней было все в порядке — так оно и было. В тот раз у нас была лодка в Кингстоне....

“Держу пари, я увижу ее снова. Не моя вина, если я этого не сделаю”....

§4

Внезапно, на самом пороге этого героического решения, Берт застыл от ужаса. Что-то ползло к нему по траве. Что-то ползло, останавливалось и снова ползло к нему по тусклой траве. Ночь наэлектризовалась ужасом. На какое-то время все стихло. Берт перестал дышать. Этого не могло быть. Нет, он был слишком мал!

Она внезапно бросилась к нему, издав негромкий мяукающий крик и подняв хвост. Она потерлась о него головой и замурлыкала. Это был крошечный, тощий котенок.

“ Боже, Киска! - как ты меня напугала! ” воскликнул Берт, и на лбу у него выступили капли пота.

§5

Всю ту ночь он просидел, прислонившись спиной к пню, держа котенка на руках. Его разум устал, и он больше не говорил и не думал связно. Ближе к рассвету он задремал.

Когда он проснулся, он был окоченевшим, но на душе у него было лучше, а котенок спал тепло и успокаивающе в его куртке. И страх, как он обнаружил, исчез из-за деревьев.

Он погладил котенка, и маленькое создание, проснувшись, стало проявлять чрезмерную нежность и мурлыкать. “Ты хочешь молока”, - сказал Берт. “Это то, чего ты хочешь. И мне бы тоже не помешало немного бреккера.

Он зевнул, встал с котенком на плече и огляделся по сторонам, вспоминая обстоятельства вчерашнего дня, серые, необъятные события.

- Сделай что-нибудь, - сказал он.

Он повернулся к деревьям и вскоре снова уставился на мертвого аэронавта. Котенка он дружески прижимал к своей шее. Тело было ужасным, но далеко не таким ужасным, как в сумерках, и теперь конечности обмякли, а пистолет соскользнул на землю и лежал, наполовину скрытый травой.

“ Думаю, нам следует похоронить его, Китти, ” сказал Берт и беспомощно посмотрел на каменистую почву вокруг. “Мы должны остаться с ним на острове”.

Прошло некоторое время, прежде чем он смог повернуться и пойти дальше, к сараю с провизией. “Во всяком случае, сначала Бреккер”, - сказал он, поглаживая котенка на своем плече. Она нежно потерлась своей пушистой мордочкой о его щеку и вскоре прикусила ухо. - Хочешь молока, а? - сказал он и повернулся спиной к мертвецу, как будто тот ничего не значил.

Он был озадачен, обнаружив, что дверь сарая открыта, хотя на ночь он очень тщательно закрывал ее на задвижку, а также обнаружил на скамейке несколько грязных тарелок, которых раньше не замечал. Он обнаружил, что петли жестяного шкафчика были отвинчены и его можно было открыть. Он не заметил этого всю ночь.

“ Глупо с моей стороны! - сказал Берт. “ Раньше я ломал голову и колотил по висячему замку, даже не заметив. Очевидно, его использовали как морозилку, но теперь в нем не было ничего, кроме остатков полудюжины вареных цыплят, какого-то непонятного вещества, которое, возможно, когда-то было сливочным маслом, и на редкость неаппетитного запаха. Он снова осторожно закрыл крышку.

Он налил котенку молока в грязную тарелку и некоторое время сидел, наблюдая за его шустрым язычком. Затем его повели составлять опись провизии. Там было шесть неоткрытых бутылок молока и одна открытая, шестьдесят бутылок минеральной воды и большой запас сиропов, около двух тысяч сигарет и более сотни сигар, девять апельсинов, две неоткрытые банки тушенки и одна открытая и пять больших банок калифорнийских персиков. Он записал это на листке бумаги. “Не так уж много твердой пищи”, - сказал он. “Все равно — скажем, две недели!

- За две недели может случиться все, что угодно.

Он дал котенку вторую порцию и кусочек говядины, а затем спустился вниз, а маленькое создание побежало за ним, задрав хвост и пребывая в приподнятом настроении, посмотреть на останки Гогенцоллернов.

Ночью он сместился и, казалось, в целом более прочно обосновался на Грин-Айленде, чем раньше. С него его взгляд переместился на разрушенный мост, а затем на все еще пустынный Ниагара-сити. Там ничего не двигалось, кроме множества ворон. Они были заняты инженером, которого он видел убитым накануне. Он не видел собак, но слышал вой одной.

“ Мы должны как-нибудь выбраться из этого, Китти, ” сказал он. “Этого молока не хватит навсегда — по крайней мере, с такой скоростью, с какой ты его лакаешь”.

Он посмотрел на похожий на шлюз поток перед собой.

“ Воды много, ” сказал он. “ Пить нам не захочется. Он решил тщательно исследовать остров. Вскоре он подошел к запертым воротам с табличкой “Лестница Биддла” и, перелезя через них, обнаружил крутую старую деревянную лестницу, ведущую вниз по склону утеса среди огромного и все усиливающегося шума воды. Он оставил котенка наверху, спустился по ним и с трепетом надежды обнаружил тропинку, ведущую среди скал у подножия ревущего водопада Сентер-Фолл. Возможно, это был своего рода способ!

Это привело его только к удушью и оглушению в Пещере Ветров, и после того, как он провел четверть часа в частично оглушенном состоянии, распластавшись между твердой скалой и почти таким же твердым водопадом, он решил, что, в конце концов, это был неосуществимый путь в Канаду, и вернулся по своим следам. Поднимаясь по лестнице Биддла, он услышал то, что, как он наконец решил, должно было быть чем-то вроде эха, звук чьих-то шагов по гравийным дорожкам наверху. Когда он добрался до вершины, место было таким же пустынным, как и раньше.

Оттуда он направился вместе с котенком, шнырявшим рядом с ним по траве, к лестнице, которая вела к выступающей скале, окружавшей огромное зеленое величие водопада Подкова. Некоторое время он стоял молча.

“Вы бы не подумали, ” сказал он наконец, “ что там было так много воды.... Этот рев и плеск, в конце концов, действуют на нервы .... Звуки, как будто люди разговаривают .... Звуки, как будто люди ходят вокруг .... Звучит как угодно, как тебе заблагорассудится.

Он снова поднялся по лестнице. “ Полагаю, я продолжу обход этого благословенного острова, ” мрачно сказал он. “По кругу, и по кругу, и по кругу”.

Вскоре он снова оказался рядом с менее поврежденным азиатским самолетом. Он уставился на него, и котенок понюхал его. “Сломался!” - сказал он.

Он поднял голову, судорожно вздрогнув.

Из-за деревьев к нему медленно приближались две высокие изможденные фигуры. Они были почерневшими, изодранными и забинтованными; самый задний хромал, и его голова была обмотана белым, но тот, что шел впереди, все еще держался так, как и подобает принцу, несмотря на то, что его левая рука была на перевязи, а одна сторона лица была багрово-красной от ожогов. Это был принц Карл Альберт, военачальник, “немецкий Александр”, а человек, стоявший за ним, был человеком с птичьим лицом, у которого когда-то отобрали каюту и отдали Берту.

§6

С этого появления начался новый этап жизни Берта на Козьем острове. Он перестал быть одиноким представителем человечества в огромной, жестокой и непостижимой вселенной и снова стал социальным существом, человеком в мире других людей. На мгновение эти двое были ужасны, затем они показались милыми и желанными, как братья. Они тоже были в этой передряге вместе с ним, брошенные и озадаченные. Ему очень хотелось услышать, что именно с ними произошло. Какое это имело значение, если один из них был принцем, а оба - иностранными солдатами, если ни один из них, возможно, не владел адекватным английским? Свобода его родного кокни была слишком щедра, чтобы он мог думать об этом, и, конечно же, азиатские флоты устранили все подобные тривиальные различия. - Ул-ло! - сказал он. - Как ты сюда добрался?

“Это англичанин, который привез нам машину Баттериджа”, - сказал офицер с птичьим лицом по-немецки, а затем с ужасом в голосе, когда Берт приблизился: “Салют!” и снова громче: “Салют! ”

“ Ого! ” воскликнул Берт и замолчал, пробормотав себе под нос еще одно замечание. Он вытаращил глаза, неловко отдал честь и сразу превратился в замаскированное защитное существо, с которым сотрудничество было невозможно.

Какое-то время эти два совершенных современных аристократа размышляли над сложной проблемой англосаксонского гражданина, этого двусмысленного гражданина, который, подчиняясь какому-то таинственному закону в своей крови, не будет ни тренироваться, ни быть демократом. Берта ни в коем случае нельзя было назвать красивым объектом, но каким-то необъяснимым образом он выглядел стойким. Он был одет в свой дешевый костюм из саржи, теперь имевший множество признаков износа, и его свободный покрой заставлял его казаться крепче, чем он был на самом деле; на его отстраненном лице красовалась белая немецкая фуражка, которая была ему явно великовата, а брюки были скомканы на ногах и заправлены концами в резиновые манжеты погибшего немецкого воздухоплавателя. Он выглядел неполноценным, хотя и отнюдь не таким, каким его можно назвать, и они инстинктивно ненавидели его.

Принц указал на летательный аппарат и сказал что-то на ломаном английском, который Берт принял за немецкий и не понял. Он намекнул на это.

- Дурачок Керл! - сказал офицер с птичьим лицом из-под бинтов.

Принц снова указал своей неповрежденной рукой. “You verstehen dis drachenflieger?”

Берт начал понимать ситуацию. Он посмотрел на азиатскую машину. К нему вернулись привычки Банхилла. “Это иностранное производство”, - сказал он двусмысленно.

Два немца посовещались. “Вы эксперт?” - спросил принц.

- Мы рассчитываем на ремонт, - сказал Берт в точности в манере Грабба.

Принц порылся в своем словаре. - Это, - спросил он, - здорово летать?

Берт задумался и медленно почесал щеку. “Я должен был взглянуть на это”, - ответил он.... “Это ”грубое использование рекламы!"

Он скрипнул зубами, которым тоже научился у Грабба, сунул руки в карманы брюк и неторопливо вернулся к машине. Обычно Грабб что-нибудь жевал, но Берт мог жевать только с воображением. “На это ушло три дня работы”, - сказал он, прорезывая зубы. Впервые до него дошло, что в этой машине есть возможности. Было очевидно, что крыло, лежавшее на земле, было сильно повреждено. Три опоры, которые удерживали его неподвижно, сломались на скальном выступе, и также существовала большая вероятность серьезного повреждения двигателя. Крюк на крыле с этой стороны также был перекошен, но, вероятно, это не повлияло бы на полет. Помимо этого, вероятно, особой проблемы не было. Берт снова почесал щеку и окинул взглядом широкую, залитую солнцем пустыню Верхних Порогов. “Мы могли бы с этим справиться .... Предоставь это мне.

Он снова внимательно осмотрел его, а принц и его офицер наблюдали за ним. В Банхилле Берт и Грабб очень широко развили среди наемного персонала метод ремонта путем замены; они заменяли детали других машин. Машина, которая была слишком совершенной и очевидно сделанной даже для того, чтобы предлагать ее напрокат, тем не менее все еще имела капитальную ценность. Он стал своего рода карьером по добыче гаек, винтов, колес, стержней и спиц, звеньев цепей и тому подобного; рудником неподходящих “деталей” для замены дефектов машин, которые все еще существуют. А позади, среди деревьев, виднелся второй азиатский аэроплан ....

Котенок, не обращая внимания, погладил бертовы ботинки.

- Почини дракенфлайгера, - сказал принц.

- Если я его починю, - сказал Берт, пораженный новой мыслью, - никому из нас нельзя будет доверить управлять им.

-Я полечу на нем, - сказал принц.

- Скорее всего, сломаешь себе шею, - сказал Берт после паузы.

Принц не понял его и проигнорировал то, что он сказал. Он указал пальцем в перчатке на машину и повернулся к офицеру с птичьим лицом с каким-то замечанием по-немецки. Офицер ответил, и принц ответил широким жестом в сторону неба. Затем он заговорил — это показалось ему красноречивым. Берт наблюдал за ним и догадался, что он имеет в виду. “ Гораздо больше шансов сломать себе шею, ” сказал он. “ Ладно. - Поехали.

Он начал рыться в седле и двигателе "дракенфлигера" в поисках инструментов. Еще ему понадобилось какое-нибудь черное маслянистое средство для рук и лица. Ибо первое правило в искусстве ремонта, как оно было известно фирме Грабба и Смоллуэйса, состояло в том, чтобы тщательно и окончательно почернить руки и лицо. Кроме того, он снял пиджак и жилет и аккуратно сдвинул фуражку на затылок, чтобы удобнее было чесаться.

Принц и офицер, казалось, были расположены понаблюдать за ним, но ему удалось дать им понять, что это доставит ему неудобства и что ему нужно “немного поразмыслить”, прежде чем он сможет приступить к работе. Они подумали о нем, но его опыт работы в магазине привил ему что-то от авторитетного обращения эксперта с простыми людьми. И, наконец, они ушли. После этого он направился прямо ко второму самолету, взял ружье аэронавта и боеприпасы и спрятал их в зарослях крапивы неподалеку. “Все в порядке”, - сказал Берт, а затем приступил к тщательному осмотру обломков крыльев на деревьях. Затем он вернулся к первому самолету, чтобы сравнить два. Метод Банхилла, вполне возможно, был бы осуществим, если бы в двигателе не было ничего безнадежного или непонятного.

Вскоре немцы вернулись и застали его уже изрядно перепачканным, трогающим и испытывающим ручки, винты и рычаги с выражением глубокой проницательности. Когда офицер с птичьим лицом обратился к нему с замечанием, он отмахнулся от него со словами: “Нонг компронг. Заткнись! Это никуда не годится”.

Затем ему в голову пришла идея. - Вон тот мертвый парень хочет быть похороненным, - сказал он, ткнув большим пальцем через плечо.

§7

С появлением этих двух мужчин вся вселенная Берта снова изменилась. Опустился занавес перед безмерным и ужасным отчаянием, охватившим его. Он находился в мире трех человек, крошечном человеческом мирке, который, тем не менее, наполнял его мозг нетерпеливыми рассуждениями, схемами и хитроумными идеями. О чем они думали? Что они думали о нем? Что они собирались делать? Сотни напряженных нитей переплелись в его голове, пока он старательно возился с азиатским самолетом. Новые идеи появлялись, как пузырьки в газированной воде.

“ Ого! ” внезапно воскликнул он. Он только что оценил как особый аспект этой иррациональной несправедливости судьбы то, что эти двое мужчин были живы, а Курт мертв. Весь экипаж "Гогенцоллерна" был застрелен, или сожжен, или разбит вдребезги, или утонул, а эти двое, прятавшиеся в обитой войлоком передней каюте, спаслись.

“Я полагаю, ”э" думает, что это "цветущая звезда", - пробормотал он и почувствовал неудержимое раздражение.

Он встал, повернувшись лицом к двум мужчинам. Они стояли бок о бок и смотрели на него.

“нехорошо, - сказал он, - пялиться на меня. Ты только выводишь меня из себя”. И затем, видя, что они не понимают, он двинулся к ним с гаечным ключом в руке. При этом ему пришло в голову, что принц на самом деле был очень большим, могущественным и безмятежно выглядящим человеком. Но, тем не менее, он сказал, указывая сквозь деревья: “Мертвец!”

Человек с птичьим лицом вмешался и ответил по-немецки. “ Мертвец! ” сказал ему Берт. - Вот.

Ему с большим трудом удалось уговорить их осмотреть мертвого китайца, и в конце концов он привел их к нему. Затем они дали понять, что предлагают ему, как обычному человеку ниже офицерского звания, иметь единственную и безраздельную привилегию избавиться от тела, оттащив его к кромке воды. Последовала бурная жестикуляция, и наконец офицер с птичьим лицом снизошел до того, чтобы помочь. Вдвоем они протащили обмякшего азиата через деревья и после некоторого отдыха — поскольку он тащился очень тяжело — сбросили его в стремнину, ведущую на запад. Наконец Берт вернулся к своему экспертному исследованию летательного аппарата с ноющими руками и в состоянии мрачного бунта. “Дерзкая наглость!” - сказал он. - Можно подумать, я один из “этих мерзких немецких рабов"!

“Гарцующий нищий!”

А потом он начал размышлять о том, что произойдет, когда летательный аппарат починят - если его вообще можно починить.

Двое немцев снова ушли, и после некоторого размышления Берт снял несколько гаек, надел куртку и жилет, положил в карман эти гайки и свои инструменты и спрятал набор инструментов со второго самолета в развилке дерева. “Хорошо”, - сказал он, спрыгивая вниз после последней из этих предосторожностей. Принц и его спутник снова появились, когда он возвращался к машине у кромки воды. Принц некоторое время наблюдал за его продвижением, а затем подошел к Расступающимся Водам и остановился, скрестив руки на груди, глядя вверх по течению в глубокой задумчивости. Офицер с птичьим лицом подошел к Берту, тяжело дыша фразой на английском.

- Иди, - сказал он, помогая жестом, - и поешь.

Когда Берт добрался до буфета, он обнаружил, что вся еда исчезла, кроме одной отмеренной порции солонины и трех галет.

Он смотрел на это, открыв глаза и рот.

Котенок появился из-под скамейки продавца с заискивающим мурлыканьем. “Конечно!” - сказал Берт. “Почему? где твое молоко?”

Примерно мгновение он копил гнев, затем схватил тарелку в одну руку, а печенье - в другую и отправился на поиски принца, произнося мерзкие слова о “жратве” и его интимном нутре. Он приблизился, не отдавая честь.

“ Эй! ” яростно крикнул он. - Что это, черт возьми, такое?

Последовала совершенно неудовлетворительная перепалка. Берт изложил теорию Банхилла о соотношении жратвы и эффективности на английском, мужчина с птичьим лицом ответил замечаниями о нациях и дисциплине на немецком. Принц, оценив качества Берта и его телосложение, внезапно усмехнулся. Он схватил Берта за плечо и встряхнул так, что у того затрещали карманы, что-то крикнул ему и отшвырнул назад. Он ударил его так, словно тот был немецким рядовым. Берт вернулся, бледный и напуганный, но по всем своим стандартам кокни твердо решивший сделать одно. Честь обязывала его “идти за” принцем. - Ого! - выдохнул он, застегивая куртку.

- Ну что, - крикнул принц, - пойдешь? - и, заметив героический блеск в глазах Берта, обнажил меч.

Вмешался офицер с птичьим лицом, сказав что-то по-немецки и указав в небо.

Далеко на юго-западе появился японский дирижабль, быстро приближающийся к ним. На этом их конфликт закончился. Принц первым оценил ситуацию и возглавил отступление. Все трое, как кролики, метнулись к деревьям и стали искать укрытия, пока не нашли ложбинку, в которой росла густая трава. Там они все присели на корточки в шести ярдах друг от друга. Они долго сидели на этом месте, зарывшись по шею в траву и наблюдая сквозь ветви за воздушным кораблем. Берт уронил немного солонины, но нашел в руке печенье и спокойно съел его. Чудовище пролетело почти над головой, а затем направилось к Ниагаре и упало за электростанцией. Когда он был близок, все они хранили молчание, а затем вскоре вступили в спор, который, возможно, был лишен немедленного взрывного эффекта только из-за того, что они не понимали друг друга.

Разговор начал Берт, и он продолжал говорить, независимо от того, что они понимали или не могли понять. Но его голос, должно быть, выдавал его сварливые намерения.

“Если вы хотите, чтобы эта машина была готова, - сказал он первым, - вам лучше держаться от меня подальше!”

Они проигнорировали это, и он повторил это.

Затем он расширил свою идею, и им овладел дух речи. “ Ты думаешь, что у тебя есть ’старый парень, которого можно пнуть ’, как ты делаешь это со своими рядовыми — ты чертовски ошибаешься. Видишь? Я уже достаточно наслушался о тебе и твоих выходках. Я думал о тебе, о тебе, о твоей войне, о твоей империи и всей этой гнили. Это гниль! Это вы, немцы, в первую и последнюю очередь создали все проблемы в Европе. И все впустую. Шутите, глупые скачки! Шутите, потому что у вас форма и флаги! ’Там, где я был, я не хотел иметь с вами ничего общего. Я, честно говоря, совсем не заботился о тебе. Потом я становлюсь таким старым — практически крадешь меня — и вот я здесь, за тысячи миль от тебя и всего остального, а весь твой дурацкий флот разбит вдребезги. И ты хочешь продолжать гарцевать сейчас! Насколько я знаю, нет!

“Посмотри, сколько зла ты натворил! Посмотри, как ты разгромил Нью-Йорк — людей, которых ты убил, вещи, которые ты растратил впустую. Неужели ты не можешь научиться?”

“ Дурачок Керл! ” внезапно произнес человек с птичьим лицом тоном сосредоточенной злобы, сверкая глазами из-под бинтов. “Esel!”

“Это по-немецки означает "глупая задница"!— Я знаю. Но кто эта глупая задница — он или я? Когда я был ребенком, я часто читал ужасные книжки за пенни об авинских приключениях, о том, что я отличный командир, и прочей чуши. Я отложил это в сторону. Но что ’у него внутри’ - это голова? Болтовня о Наполеоне, болтовня об Александре, болтовня о ’благословенной семье", о нем, о Горде, о Дэвиде и обо всем таком. Любой, кто не был разодетым глупым принцем, мог бы сказать, что все это происходит в аппене. Были мы в Европе, все в шестерках и семерках, с нашими дурацкими флагами и нашими дурацкими газетами, натравливающими нас друг на друга и разделяющими нас, и был Китай, твердый, как сыр, с миллионами и миллионами людей, которые хотели только немного науки и немного предприимчивости, чтобы быть такими же хорошими, как все мы. Ты думал, они не смогут до тебя добраться. А потом у них появились летательные аппараты. И биф! — вот мы и здесь. Почему, когда в Китае перестали производить оружие и армии, мы пошли и тыкали в них пальцем, пока они не начали. Ониобъявили, что хотят дать нам эту пощечину, которую они нам устроили. Мы не были бы счастливы, пока они этого не сделают, и, как я уже сказал, ”вот и мы!"

Офицер с птичьим лицом крикнул ему, чтобы он замолчал, а затем завел разговор с принцем.

“ Гражданин Великобритании, ” сказал Берт. - Ты не обязан слушать, но я не обязан затыкаться.

И в течение некоторого времени он продолжал свою диссертацию об империализме, милитаризме и международной политике. Но их разговоры вывели его из себя, и какое-то время он, конечно, просто повторял оскорбительные выражения, “гарцующие придурки” и тому подобное, старые термины и новые. Затем внезапно он вспомнил о своей основной жалобе. “Однако, послушайте "сюда "! — То, о чем я начал этот разговор, так это о том, где та еда, которая была в том сарае? Вот что я хочу знать. Куда ты это положил?

Он сделал паузу. Они продолжали говорить по-немецки. Он повторил свой вопрос. Они проигнорировали его. - Спросил он в третий раз в невыносимо агрессивной манере.

Наступило напряженное молчание. Несколько секунд все трое смотрели друг на друга. Принц пристально смотрел на Берта, и Берт дрогнул под его взглядом. Принц медленно поднялся на ноги, и офицер с птичьим лицом вскочил рядом с ним. Берт остался сидеть на корточках.

- Будьте спокойны, - сказал принц.

Берт понял, что сейчас не время для красноречия.

Двое немцев смотрели на него, пока он сидел на корточках. На мгновение показалось, что смерть близка.

Затем принц отвернулся, и они вдвоем направились к летательной машине.

“ Ого! ” прошептал Берт, а затем пробормотал себе под нос одно-единственное ругательство. Он посидел, скорчившись, минуты три, затем вскочил на ноги и направился к пистолету китайского аэронавта, спрятанному среди сорняков.

§8

После этого никто не делал вид, что Берт подчиняется приказам принца или что он продолжает ремонтировать летательную машину. Двое немцев завладели им и принялись за работу. Берт со своим новым оружием отправился в окрестности Террапин-Рок и там сел, чтобы осмотреть его. Это была короткая винтовка с большим патроном и почти полным магазином. Он осторожно вынул патроны, а затем попробовал спусковой крючок и фитинги, пока не убедился, что умеет ими пользоваться. Он тщательно перезарядил. Потом он вспомнил, что проголодался, и пошел с ружьем под мышкой порыскать в закусочной. У него хватило здравого смысла понять, что он не должен показываться с ружьем на глаза принцу и его спутнице. Пока они думали, что он безоружен, они оставляли его в покое, но никто не знал, что сделает этот наполеоновец, если увидит оружие Берта. Также он не подходил к ним близко, потому что знал, что внутри него кипит такой резервуар ярости и страха, что ему хочется застрелить этих двух мужчин. Он хотел застрелить их, и он думал, что застрелить их было бы довольно ужасным поступком. Две стороны его противоречивой цивилизации боролись внутри него.

Возле сарая снова появился котенок, явно жаждущий молока. Это значительно усилило его собственное острое чувство голода. Он начал говорить, пока охотился вокруг, и вскоре остановился, выкрикивая оскорбления. Он говорил о войне, гордыне и империализме. “Любой другой принц, кроме тебя, погиб бы вместе со своими людьми и своим кораблем!” - воскликнул он.

Двое немцев у аппарата снова и снова слышали его голос среди шума воды. Их взгляды встретились, и они слегка улыбнулись.

Какое-то время он был настроен посидеть в буфетной, ожидая их, но потом ему пришло в голову, что таким образом он мог бы схватить их обоих с близкого расстояния. Вскоре он направился к оконечности острова Луна, чтобы обдумать ситуацию.

Сначала это казалось сравнительно простым, но по мере того, как он прокручивал это в уме, его возможности увеличивались и умножались. У обоих этих людей были шпаги, у кого—нибудь из них был револьвер?

Кроме того, если он пристрелит их обоих, то может никогда не найти еду!

До сих пор он ходил с этим пистолетом подмышкой и чувством абсолютной безопасности в голове, но что, если они увидят пистолет и решат устроить ему засаду? Козий остров почти полностью покрыт деревьями, скалами, зарослями и неровностями.

Почему бы не пойти и не убить их обоих сейчас?

“Я не умею”, - сказал Берт, отметая это. “Я, должно быть, взвинчен”. Но было ошибкой сразу уйти от них. Это внезапно стало ясно. Он должен был держать их под наблюдением, должен был “разведать” их. Тогда он смог бы увидеть, что они делают, был ли у кого-нибудь из них револьвер, где они спрятали еду. Он был бы лучше способен определить, что они намеревались с ним сделать. Если он не “разведает” их, вскоре они начнут “разведывать” его. Это казалось настолько в высшей степени разумным, что он немедленно отреагировал. Он продумал свой костюм и выбросил воротник и характерную белую шапочку воздухоплавателя далеко в воду. Он поднял воротник пальто, чтобы скрыть блеск грязной рубашки. Инструменты и гайки в его карманах были склонны лязгать, но он переставил их и завернул в них несколько писем и свой носовой платок. Он двинулся вперед осторожно и бесшумно, прислушиваясь и вглядываясь на каждом шагу. Когда он приблизился к своим противникам, громкое кряхтение и скрип помогли определить их местонахождение. Он обнаружил их занятыми чем-то, похожим на борцовский поединок с азиатской летающей машиной. Они были без плащей, мечи отложены в сторону, они работали великолепно. Очевидно, они разворачивали его, и у них возникли большие трудности с длинным хвостом среди деревьев. При виде их он упал ничком, забился в небольшую ложбинку и так лежал, наблюдая за их усилиями. Время от времени, чтобы скоротать время, он прикрывал то одного, то другого из них своим ружьем.

Ему было довольно интересно наблюдать за ними, настолько интересно, что временами он чуть не кричал, давая им советы. Он понял, что, когда они развернут машину, им немедленно понадобятся гайки и инструменты, которые он нес с собой. Тогда они придут за ним. Они, несомненно, решат, что они у него есть или что он их спрятал. Должен ли он спрятать свое ружье и договориться о еде с помощью этих инструментов? Он чувствовал, что не сможет снова расстаться с ружьем теперь, когда однажды почувствовал его успокаивающую компанию. Котенок снова появился и устроил с ним большую возню, лизал и кусал его за ухо.

Солнце клонилось к полудню, и однажды в то утро он увидел, хотя немцы этого не видели, очень далеко на юге азиатский воздушный корабль, быстро летящий на восток.

Наконец летательная машина развернулась и застыла на своем колесе, направив крюки вверх по Стремнине. Оба офицера вытерли лица, надели мундиры и шпаги, разговаривали и вели себя как люди, поздравляющие себя с хорошим трудовым утром. Затем они бодро направились к буфету, принц вел их за собой. Берт бросился в погоню, но обнаружил, что не может преследовать их достаточно быстро и бесшумно, чтобы обнаружить тайник с едой. Когда он снова увидел их, они сидели, прислонившись спинами к сараю, с тарелками на коленях, а между ними стояли банка тушенки и тарелка с печеньем. Они, казалось, были в довольно хорошем настроении, и один раз принц рассмеялся. При виде этой картины поедания планы Берта рухнули. Им овладел жестокий голод. Он внезапно возник перед ними на расстоянии примерно двадцати ярдов с пистолетом в руке. “Вставайте!” - приказал он жестким, свирепым голосом.

Принц заколебался, а затем две пары рук взметнулись вверх. Пистолет застал их обоих врасплох.

“Встань”, - сказал Берт. “Брось вилку!”

Они снова повиновались.

“Какой следующий’? ” спросил Берт сам себя. - “Сцена Орф", я полагаю. Туда, - сказал он. “Вперед!”

Принц повиновался с поразительной готовностью. Добравшись до конца поляны, он что-то быстро сказал человеку с птичьим лицом, и они оба, совершенно лишенные достоинства, побежали!

Берту пришла в голову неприятная запоздалая мысль.

“ Боже! ” воскликнул он с бесконечной досадой. “ Почему? Я должен был забрать у них мечи! ’Ere!”

Но немцы уже скрылись из виду и, без сомнения, прятались за деревьями. Берт рассыпался в проклятиях, затем поднялся в сарай, бегло оценил возможность атаки с фланга, взял ружье под руку и принялся за работу, судорожно прислушиваясь к паузе перед каждым кусочком тушенки на тарелке принца. Он доел это блюдо и протянул остатки котенку, и тот принялся за вторую тарелку, когда тарелка разбилась у него в руке! Он уставился на нее, и до него медленно дошло, что мгновение назад он услышал треск в зарослях. Затем он вскочил на ноги, схватил ружье в одну руку и банку тушенки в другую и побежал вокруг сарая на другую сторону поляны. В этот момент в зарослях раздался второй треск, и что-то фу! у него на ухе.

Он не останавливался, пока не оказался на позиции, которая казалась ему вполне защищенной, недалеко от острова Луна. Затем, тяжело дыша, он укрылся и скорчился в ожидании.

- В конце концов, у них есть револьвер! - выдохнул он, задыхаясь.

Интересно, у них есть двое? Если они— Боже! — Я закончил! “ Где котенок? Доедаешь тушенку, я полагаю. Маленький попрошайка!

§9

Так началась война на Козьем острове. Она длилась день и ночь, самые долгие день и ночь в жизни Берта. Он должен был лежать рядом, слушать и наблюдать. Также он должен был обдумать, что ему следует делать. Теперь было ясно, что он должен был убить этих двух мужчин, если бы мог, и что если бы они могли, то убили бы его. Призом была сначала еда, а затем летательный аппарат и сомнительная привилегия попробовать прокатиться на нем. Если кто-то потерпит неудачу, его наверняка убьют; если кто-то преуспеет, он убежит куда-нибудь вон туда. Какое-то время Берт пытался представить, на что это было похоже там. Его разум перебирал возможности, пустыни, разъяренных американцев, японцев, китайцев — возможно, краснокожих индейцев! (Были ли еще краснокожие индейцы?)

“Надо принимать то, что есть”, - сказал Берт. “Насколько я вижу, выхода нет!”

Это были голоса? Он понял, что его внимание рассеяно. Какое-то время все его чувства были очень напряжены. Грохот Водопада был очень сбивающим с толку, и к нему примешивались всевозможные звуки, такие как шаги, говорящие голоса, крики.

“Глупый большой водопад”, - сказал Берт. “В этом нет никакого смысла - падать и падать”.

Теперь это не имеет значения! Что делали немцы? Вернутся ли они к летательному аппарату? Они ничего не могли с этим поделать, потому что у него были гайки, винты, гаечный ключ и другие инструменты. Но предположим, что они нашли второй набор инструментов, который он спрятал на дереве! Он, конечно, хорошо спрятал вещи, но они могли их найти. Конечно, никто не был уверен — никто не был уверен. Он попытался точно вспомнить, как он спрятал эти инструменты. Он пытался убедить себя, что они были спрятаны совершенно точно, но память начала шалить с ним. Неужели он действительно оставил рукоятку гаечного ключа торчать наружу, сияя на развилке ветки?

ТСС! Что это было? Кто-то зашевелился в тех кустах? Поднялась выжидающая мордочка. Нет! Где котенок? Нет! Это было всего лишь воображение, даже не котенка.

Немцы, конечно, хватятся инструментов, гаек и шурупов, которые он носил в карманах; это было ясно. Тогда они решат, что они у него, и придут за ним. Следовательно, ему нужно было только оставаться неподвижным в укрытии, и он доберется до них. Был ли в этом какой-нибудь изъян? Снимут ли они больше съемных частей летательного аппарата, а затем приготовят для него? Нет, они не стали бы этого делать, потому что их было двое против одного; у них не было бы никаких опасений, что он сядет в летательный аппарат, и нет веских оснований предполагать, что он приблизится к нему, и поэтому они не сделали бы ничего, чтобы повредить или вывести его из строя. То, что он решил, было ясно. Но предположим, что они припасли для него еду. Ну, этого они бы не сделали, потому что знали бы, что у него есть эта солонина; в этой банке ее было достаточно, чтобы продержаться, в умеренных количествах, несколько дней. Конечно, они могли бы попытаться утомить его вместо того, чтобы нападать на него —

Он вздрогнул и встрепенулся. Он только что осознал реальную слабость своего положения. Он мог бы заснуть!

Ему понадобилось всего десять минут, чтобы обдумать эту идею, прежде чем он понял, что собирается заснуть!

Он протер глаза и взялся за пистолет. Он никогда раньше не осознавал сильного усыпляющего действия американского солнца, американского воздуха, усыпляющего, навевающего сон грохота Ниагары. До сих пор эти вещи в целом казались стимулирующими....

Если бы он не ел так много и так быстро, он не был бы таким тяжелым. Вегетарианцы всегда умные? ...

Он снова рывком поднялся.

Если он ничего не предпримет, то заснет, а если заснет, то десять к одному, что они обнаружат его храпящим и немедленно прикончат. Если он будет сидеть неподвижно и бесшумно, то неизбежно заснет. Лучше, сказал он себе, пойти даже на риск нападения, чем на это. Он чувствовал, что это недосыпание победит его, должно победить в конце концов. С ними все было в порядке; один мог спать, а другой бодрствовать. Если подумать, это было то, что они делали всегда; один делал все, что они хотели, другой лежал в укрытии поблизости, готовый стрелять. Они могли даже заманить его в ловушку таким образом. Один из них мог бы послужить приманкой.

Это навело его на мысль о приманках. Каким же дураком он был, выбросив свою кепку. Это было бы бесценно на палочке — особенно ночью.

Он поймал себя на том, что ему хочется выпить. На время он решил это, отправив в рот камешек. А потом снова захотелось спать.

Ему стало ясно, что он должен атаковать. Как и многие великие полководцы до него, он обнаружил, что его багаж, то есть банка тушенки, является серьезным препятствием для передвижения. В конце концов он решил положить говядину в карман, а банку оставить. Возможно, это была не идеальная договоренность, но во время кампании приходится идти на жертвы. Он прополз ярдов десять, а затем на какое-то время возможности ситуации парализовали его.

День был тихим. Рев водопада просто с облегчением нарушал эту безмерную тишину. Он делал все возможное, чтобы подстроить смерть двух лучших людей, чем он сам. Также они делали все возможное, чтобы подстроить его смерть. Что они делали за этим молчанием.

Предположим, он наткнулся на них внезапно, выстрелил и промахнулся?

§10

Он полз, останавливался, прислушиваясь, и снова полз до наступления темноты, и, без сомнения, немец Александер и его лейтенант делали то же самое. На крупномасштабной карте Козьего острова, отмеченной красными и синими линиями, чтобы показать эти стратегические перемещения, без сомнения, было бы много переплетений, но на самом деле ни одна из сторон ничего не видела о другой в течение этого долгого дня утомительной бдительности. Берт так и не узнал, как близко он к ним подобрался и как далеко от них держался. Ночь застала его уже не сонным, а жаждущим, и приближалась Американская осень. Он был вдохновлен идеей, что его противники могут находиться в обломках хижинГогенцоллернов, которые были прижаты к Зеленому острову. Он стал предприимчивым, оставил все попытки спрятаться и перешел маленький мостик у дублера. Он никого не нашел. Это был его первый визит к этим огромным обломкам дирижаблей, и некоторое время он с любопытством изучал их в тусклом свете. Он обнаружил, что передняя каюта почти не пострадала, ее дверь была наклонена вниз, а угол находился под водой. Он прокрался внутрь, напился, а потом его осенила блестящая идея закрыть дверь и лечь на нее спать.

Но теперь он вообще не мог заснуть.

Он кивнул ближе к утру и, проснувшись, обнаружил, что уже совсем рассвело. Он позавтракал солониной с водой и долго сидел, радуясь надежности своего положения. Наконец он стал предприимчивым и смелым. Он решил, что уладит это дело немедленно, так или иначе. Он устал от всей этой возни. Он вышел на утреннее солнце с ружьем в руке, почти не заботясь о том, чтобы ступать тихо. Он обошел закусочную, никого не обнаружив, а затем через деревья направился к летательной машине. Он наткнулся на человека с птичьим лицом, который сидел на земле, прислонившись спиной к дереву, склонившись над скрещенными руками, и спал, его повязка сильно закрывала один глаз.

Берт резко остановился и стоял примерно в пятнадцати ярдах от него, держа пистолет наготове. Где был принц? Затем за деревом, торчащим сбоку, он увидел плечо. Берт сделал пять неторопливых шагов влево. Стал виден великий человек, прислонившийся к стволу с пистолетом в одной руке и шпагой в другой и зевающий — зевающий. Нельзя стрелять в зевающего человека, которого нашел Берт. Он двинулся на своего противника с нацеленным пистолетом, в голове у него возникла какая-то дурацкая фантазия о “руках вверх”. Принц заметил его, зевающий рот захлопнулся, как капкан, и он напряженно выпрямился. Берт остановился и замолчал. Мгновение они смотрели друг на друга.

Будь принц мудрым человеком, он, я полагаю, спрятался бы за деревом. Вместо этого он издал крик и поднял пистолет и шпагу. При этих словах Берт, как автомат, нажал на спусковой крючок.

Это был его первый опыт применения кислородсодержащей пули. Огромное пламя вырвалось из середины тела Принца, ослепительная вспышка, и раздался глухой звук, похожий на выстрел из пистолета. Что-то горячее и мокрое ударило Берта в лицо. Затем сквозь вихрь ослепляющего дыма и пара он увидел, как конечности и рушащееся, лопнувшее тело упали на землю.

Берт был так поражен, что застыл с разинутым ртом, и офицер с птичьим лицом мог бы повалить его на землю без борьбы. Но вместо этого офицер с птичьим лицом убегал через подлесок, уворачиваясь на ходу. Берт собрался с духом для короткой безрезультатной погони, но у него не хватило духу продолжать убивать. Он вернулся к искалеченному, разбросанному предмету, который совсем недавно был великим принцем Карлом Альбертом. Он осмотрел выжженную и забрызганную растительность вокруг него. Он сделал несколько предположительных определений. Он осторожно приблизился и поднял горячий револьвер, обнаружив, что все его патронники натянуты и лопнули. Он почувствовал веселое и дружелюбное присутствие. Он был сильно потрясен тем, что такой юный человек увидел столь ужасную сцену.

- Эй, Китти, - сказал он, - здесь тебе не место.

Он сделал три шага по разоренному участку, аккуратно подхватил котенка и направился к сараю, а она громко мурлыкала у него на плече.

-Ты, кажется, не возражаешь, - сказал он.

Некоторое время он возился в сарае и, наконец, обнаружил остальную провизию, спрятанную под крышей. “ Похоже, - сказал он, наливая в блюдце молока, - что, когда в такой ситуации работают трое мужчин, они не могут работать вместе. Но ”я и принсинг" - это была слишком грубая шутка!"

“Боже мой! ” размышлял он, сидя на стойке и поедая. “ Что за штука жизнь! ’Вот я; я видел’ - это фотография, ’слышал’ - это имя с тех пор, как я был ребенком в платьицах. Принц Карл Альберт! И если бы кто-нибудь сказал мне, что я собираюсь разнести его в пух и прах — вот! Я бы не поверил этому, Китти.

“ Тот парень из Margit должен был рассказать мне об этом. Все, что он сказал, это то, что у меня слабые шахматы.

“ Тот, другой, ничего особенного не сделает. Интересно, что мне с ним делать?

Он обвел деревья проницательным голубым взглядом и потрогал пистолет на колене. “ Мне не нравится это убийство, Китти, ” сказал он. “Это как Курт сказал о том, что ты чистокровный. Мне кажется, ты должен быть чистокровным молодым .... Если бы этот принц подошел ко мне и сказал: "Встряхнись ", и все!" Я бы встряхнулся и .... А вот и другой парень, уворачивается! ’У него’ уже "все в порядке", и с его ногой что-то не так. И ожоги. Боже мой! не прошло и трех недель с тех пор, как я впервые увидел его, и тогда он был умным и организованным, полным аэрографов и прочего, и ругался на меня. Настоящий джентльмен! Теперь он на пути к дикарю. Что мне с ним делать? Какого черта мне с ним делать? Я не могу оставить его в этом летательном аппарате; это немного слишком хорошо, и если я его не убью, он будет шутить над этим островом и умрет с голоду...

“У него, конечно, есть меч”. ...

Закурив сигарету, он продолжил философствовать. “ Война - глупая затея, Китти. Это глупая затея! Мы, простые люди, были дураками. Мы думали, что эти большие люди знают, что они задумали, — а они не знали. Посмотрите на этого парня! За ним вся Германия, и что он из этого сделал? Смешивает, ошибается и разрушает, и вот он здесь! Сплошное месиво из крови, сапог и прочего! Сплошные кровавые брызги! Принц Карл Альберт! И все люди, которыми он руководил, и корабли, и воздушные корабли, и летающие драконы - все это было разбросано, как бумажная погоня, между этой страной и Германией. И продолжаются бои, горят и убивают, которые мы начали, война без конца по всему миру!

“ Полагаю, мне придется убить того, другого парня. Полагаю, я должен. Но это совсем не та работа, о которой я мечтаю, Китти!

Некоторое время он рыскал по острову среди шума водопада, разыскивая раненого офицера, и наконец вытащил его из кустов у начала лестницы Биддла. Но когда он увидел перед собой согнутую и забинтованную фигуру, прихрамывающую в бегстве, он снова обнаружил, что его мягкость кокни слишком велика для него; он не мог ни стрелять, ни преследовать. “Я не знаю, ” сказал он, “ это категорично. У меня не хватило духу на это! ”Мне нужно идти".

Он направился к летательной машине....

Он больше никогда не видел офицера с птичьим лицом и никаких других свидетельств его присутствия. Ближе к вечеру он начал опасаться засад и энергично охотился около часа, но тщетно. Он спал в удобной для обороны позиции на краю скалистого мыса, который выходит к Канадскому водопаду, а ночью проснулся в паническом ужасе и выстрелил из ружья. Но это было ерундой. В ту ночь он больше не спал. Утром его охватило странное беспокойство за исчезнувшего человека, и он искал его, как можно было бы искать заблудшего брата.

“Если бы я немного знал немецкий, - сказал он, - я бы сказал ”оллер“. Шутка ли, что незнание немецкого помогает. Ты не можешь объяснить.

Позже он обнаружил следы попытки пересечь брешь в сломанном мосту. Веревка с прикрепленным к ней болтом была переброшена через ограждение и зацепилась за выступающий фрагмент перил. Конец веревки волочился по бурлящей воде навстречу падению.

Но офицер с птичьим лицом уже общался плечом к плечу с некой инертной материей, которая когда-то была лейтенантом Куртом, китайским аэронавтом, дохлой коровой и многими другими неподходящими людьми в огромном круге Водоворота в двух с четвертью милях отсюда. Никогда еще это огромное место сбора, эта непрекращающаяся, бесцельная, не прогрессирующая суета отходов и поношенных вещей не была так переполнена странными и меланхоличными изгоями. Они кружили и кружили, и каждый день приносил свои новые жертвы: несчастных животных, разбитые обломки лодок и летательных аппаратов, бесконечных граждан из городов на берегах великих озер наверху. Многое прибыло из Кливленда. Все это собралось здесь и кружилось бесконечно, и над всем этим с каждым днем собиралось все большее количество птиц.

OceanofPDF.com

Глава X

__________

МИР ВО ВЛАСТИ ВОЙНЫ

§1

Бэрт провел на Козьем острове еще два дня и съел все свои припасы, кроме сигарет и минеральной воды, прежде чем решился испытать азиатский летательный аппарат.

Даже в конце концов он не столько пошел на это, сколько увлекся. Потребовалось всего час или около того, чтобы заменить стойки крыльев от второго летательного аппарата и заменить гайки, которые он сам открутил. Двигатель был в рабочем состоянии и лишь очень просто и очевидно отличался от двигателя современного мотоцикла. Остальное время было занято глубокими размышлениями, задержками и колебаниями. В основном он видел себя плюхающимся в стремнину и несущимся по ней вниз, цепляясь за нее руками и тонув, но также у него было видение безнадежно зависшего в воздухе, летящего быстро и неспособного приземлиться. Его мысли были слишком сосредоточены на полетах, чтобы он мог думать о том, что может случиться с неуверенным в себе кокни без верительных грамот, который прибудет на азиатском летательном аппарате среди разъяренного войной населения за его пределами.

У него все еще оставалось чувство тревоги к офицеру с птичьим лицом. У него была навязчивая мысль, что он, возможно, лежит искалеченный или каким-то образом сильно разбитый в каком-нибудь укромном уголке Острова; и только после самых тщательных поисков он отказался от этой удручающей мысли. “Если бы я нашел его, ” рассуждал он тем временем, “ что бы я мог с ним сделать? Нельзя вышибить парню мозги, когда он ранен. И я не ”вижу", как еще я могу "помочь" ему.

Затем котенок потревожил его высокоразвитое чувство социальной ответственности. “Если я оставлю ее, она умрет с голоду.... Следовало бы ловить мышей для себя.... Здесь есть мыши?… Птицы?… Она слишком молода.... Она такая же, как я; она немного чересчур цивилизованна.

Наконец он сунул ее в свой боковой карман, и она очень заинтересовалась воспоминаниями о солонине, которые нашла там. Сунув ее в карман, он уселся в седло летательного аппарата. Это была большая, неуклюжая штуковина — и ни капельки не похожая на велосипед. Тем не менее, управление ею было довольно простым. Вы заводите двигатель —так; подтягиваетесь, пока руль не становится вертикальным, так; включаете гироскоп, так, а затем— затем — вы просто поднимаете этот рычаг.

Это было довольно жестко, но внезапно все пришло в норму —

Большие изогнутые крылья с обеих сторон тревожно захлопали, захлопали снова: " Щелк, часы, щелк, часы, стрекочущие часы!"

Стоп! Машина направлялась к воде; ее колесо было в воде. Берт застонал от всего сердца и попытался вернуть рычаг в исходное положение. Щелк, часы, щелчок-часы, он поднимался! Машина вытаскивала свое мокрое колесо из водоворотов, и он поднимался! Теперь останавливаться было нельзя, останавливаться сейчас бесполезно. В следующее мгновение Берт, судорожно сжимающийся и окоченевший, с вытаращенными глазами и лицом, бледным как смерть, взмыл над Стремниной, дергаясь при каждом взмахе крыльев, и поднимался, поднимался.

По достоинству и комфорту летательный аппарат и воздушный шар не шли ни в какое сравнение. За исключением моментов снижения, воздушный шар был средством передвижения с безупречной вежливостью; это был мул, прыгающий на дыбы, мул, который подпрыгивал и больше никогда не опускался. Щелк, часы, щелк, часы; с каждым взмахом крыльев странной формы он подпрыгивал к Берту и через полсекунды снова ловко поймал его в седле. И хотя при полете на воздушном шаре ветра нет, поскольку воздушный шар является частью ветра, полет - это дикое вечное создание ветра и погружение в него. Это был ветер, который прежде всего стремился ослепить его, заставить закрыть глаза. Вскоре ему пришло в голову согнуть колени и голени внутрь и ухватиться за них, иначе он наверняка распался бы на две неуклюжие половинки. И он поднимался вверх, на высоту ста ярдов, двухсот, трехсот, над бурлящей, пенящейся водной гладью внизу — вверх, вверх, вверх. Все это было хорошо, но как теперь можно двигаться горизонтально? Он попытался сообразить, летят ли эти штуки горизонтально. Нет! Они взмыли вверх, а затем устремились вниз. Какое-то время он продолжал взмахивать крыльями. Из его глаз потекли слезы. Он вытер их неосторожно высвободившейся рукой.

Что лучше — рискнуть упасть на сушу или на воду - такую воду?

Он парил над Верхними порогами по направлению к Буффало. В любом случае утешало то, что Водопады и бешеный водоворот под ними остались позади. Он летел прямо. Это он мог видеть. Как можно повернуть?

Теперь ему было почти прохладно, и его глаза больше привыкли к порывам ветра, но он поднимался очень высоко, очень высоко. Он наклонил голову вперед и, моргая, осмотрел местность. Он мог видеть весь Буффало, место с тремя большими почерневшими шрамами руин, холмы и просторы за ними. Ему стало интересно, был ли он ростом в полмили или больше. Среди домов возле железнодорожной станции между Ниагарой и Буффало было несколько человек, а затем еще больше. Они, как муравьи, деловито сновали по домам. Он увидел две легковые машины, скользящие по дороге в сторону Ниагара-сити. Затем далеко на юге он увидел большой азиатский дирижабль, направляющийся на восток. “О, Горд!” - воскликнул он и стал серьезно заниматься безуспешными попытками изменить направление. Но воздушный корабль не обращал на него внимания, и он продолжал конвульсивно набирать высоту. Мир становился все более и более обширным и похожим на карту. Щелчок, часы, стук часов. Над ним и совсем рядом с ним теперь был туманный слой облаков.

Он решил отключить крыльевое сцепление. Он так и сделал. Какое-то время рычаг сопротивлялся его силе, затем он нажал на него, и в тот же миг хвост машины поднялся, а крылья жестко расправились. Мгновенно все стало быстрым, плавным и бесшумным. Он быстро скользил по воздуху навстречу дикому порыву ветра, его глаза были на три четверти закрыты.

Маленький рычажок, который до сих пор был упрямым, теперь оказался подвижным. Он осторожно перевернул его вправо, и —ура! - левое крыло каким-то таинственным образом подломилось по краю, и он стал описывать круг и спускаться по огромной правой спирали. На несколько мгновений он испытал все беспомощные ощущения катастрофы. Он с некоторым трудом вернул рычаг в среднее положение, и крылья снова выровнялись.

Он повернул его влево, и у него возникло ощущение, что его крутануло назад. - Слишком сильно! - выдохнул он.

Он обнаружил, что мчится вниз сломя голову к железнодорожной ветке и каким-то фабричным зданиям. Казалось, они рвутся к нему, чтобы сожрать. Должно быть, он упал с такой высоты. На мгновение у него возникло беспомощное ощущение человека, чей велосипед несется под гору. Земля почти застала его врасплох. “ Эй! ” крикнул он; а затем яростным усилием всего своего существа снова завел работающий двигатель и взмахнул крыльями. Он устремился вниз, потом вверх и возобновил свое дрожащее и пульсирующее восхождение в воздух.

Он снова поднялся высоко, пока перед ним не открылся широкий вид на приятную горную местность на западе штата Нью-Йорк, а затем сделал длинный спуск, и так снова вверх, а затем на берег. Затем, когда он пролетел в четверти мили над деревней, он увидел бегущих людей — очевидно, в связи с его ястребиным пролет. Ему показалось, что в него стреляли.

“ Вверх! - сказал он и снова нажал на рычаг. Тот подался с поразительной послушностью, и внезапно крылья, казалось, подломились посередине. Но двигатель работал тихо! Он остановился. Он повернул рычаг назад скорее инстинктивно, чем намеренно. Что делать?

Многое произошло за несколько секунд, но и его ум работал быстро, он думал очень быстро. Он не мог снова подняться, он скользил по воздуху; ему нужно было во что-нибудь врезаться.

Он ехал со скоростью, наверное, миль тридцать в час все ниже и ниже.

Эта лиственничная плантация выглядела мягчайшей — почти замшелой!

Сможет ли он достать его? Он полностью отдался рулевому управлению. Поворот вправо—влево!

Свирру! Хрусти! Он скользил над верхушками деревьев, продираясь сквозь них, кувыркаясь в облаке зеленых острых листьев и черных веточек. Раздался внезапный треск, и он свалился с седла вперед, глухой удар и треск ломающихся веток. Несколько веток хлестко ударили его по лицу ....

Он находился между стволом дерева и седлом, перекинув ногу через рычаг управления, и, насколько он мог понять, не пострадал. Он попытался изменить положение и высвободить ногу, но обнаружил, что скользит и падает сквозь ветви, и все вокруг обрушивается на него. Он ухватился за нижние ветви дерева и обнаружил, что находится под летательной машиной. В воздухе витал приятный смолистый запах. Мгновение он смотрел неподвижно, а затем очень осторожно спустился по ветке на мягкую, усыпанную иголками землю внизу.

“Хороший бизнес”, - сказал он, глядя на изогнутые крылья воздушного змея над головой.

“Я мягко упал!”

Он потер подбородок рукой и задумался. “Будь я проклят, если не считаю себя довольно везучим парнем!” - сказал он, оглядывая приятную, залитую солнцем землю под деревьями. Затем он услышал яростную суматоху рядом с собой. “Господи!” - сказал он, “Ты, должно быть, задохнулся”, - и достал котенка из кармана, из носового платка. Она была скрючена и измята и чрезвычайно рада снова увидеть свет. Ее маленький язычок высунулся между зубами. Он поставил ее на землю, и она пробежала дюжину шагов, встряхнулась, потянулась, села и начала умываться.

“ Некс? ” спросил он, оглядываясь по сторонам, а затем с досадливым жестом добавил: “ Черт с ним! Я должен был взять с собой этот пистолет!”

Он прислонил его к дереву, когда садился в седло летательного аппарата.

Какое-то время он был озадачен безмерным спокойствием окружающего мира, а затем осознал, что рев водопада больше не звучит в его ушах.

§2

У него не было четкого представления о том, с какого рода людьми он может столкнуться в этой стране. Он знал, что это Америка. Американцы, как он всегда понимал, были гражданами великой и могущественной нации, суховатыми и с чувством юмора, привыкшими пользоваться охотничьим ножом и револьвером и привыкшими говорить в нос, как норфолкширцы, и говорить ”разрешаю“, и ”учитываю“, и ”вычисляю", на манер людей, живущих в районе Нью-Форест в Хэмпшире. Кроме того, они были очень богаты, у них были кресла-качалки, и они поднимали ноги на необычную высоту, и они с неутомимым усердием жевали табак, жвачку и другие вещества. С ними соседствовали ковбои, краснокожие индейцы и комичные, почтительные негры. Этому он научился из художественной литературы в своей публичной библиотеке. Помимо этого он узнал очень мало. Поэтому он не удивился, когда встретил вооруженных людей.

Он решил бросить разбитый летательный аппарат. Некоторое время он бродил среди деревьев, а затем наткнулся на дорогу, которая его городским английским глазам показалась удивительно широкой, но неправильно “проложенной”. Ни живая изгородь, ни канава, ни бордюрная тропинка не отделяли ее от леса, и она шла тем длинным легким изгибом, который отличает трассы открытого континента. Впереди он увидел мужчину с пистолетом подмышкой, мужчину в мягкой черной шляпе, синей блузе и черных брюках, с широким круглым пухлым лицом, на котором совершенно не было козлиной бородки. Этот человек искоса взглянул на него и, вздрогнув, услышал, как он заговорил.

- Вы можете сказать мне, где я вообще нахожусь? - спросил Берт.

Мужчина посмотрел на него, и особенно на его резиновые сапоги, со зловещим подозрением. Затем он ответил на странном чужеземном языке, который на самом деле был чешским. При виде ничего не выражающего лица Берта он внезапно оборвал фразу: “Не говори по-английски”.

“ О! ” сказал Берт. Он на мгновение задумался, а затем пошел своей дорогой.

“ Спасибо, ” сказал он, подумав. Мужчина с минуту смотрел ему в спину, его осенила идея, он сделал неудачный жест, вздохнул, отказался от него и тоже пошел дальше с подавленным выражением лица.

Вскоре Берт подошел к большому деревянному дому, небрежно стоявшему среди деревьев. Ему показалось, что это унылая голая коробка дома, на ней не росло ни лианы, ни живая изгородь, ни стена, ни забор не отделяли ее от окружающего леса. Он остановился перед ступеньками, ведущими к двери, примерно в тридцати ярдах от нее. Место казалось пустынным. Он хотел было подойти к двери и постучать, но внезапно сбоку появилась большая черная собака и уставилась на него. Это была огромная собака с тяжелой челюстью какой-то незнакомой породы, и на ней был ошейник с шипами. Он не лаял и не приближался к нему, он просто тихо ощетинился и издал единственный звук, похожий на короткий, глубокий кашель.

Берт поколебался и продолжил.

Он остановился в тридцати шагах от меня и стоял, вглядываясь между деревьями. “Если бы я ”не был там и не оставил" этого котенка", - сказал он.

На какое-то время его охватила острая печаль. Черный пес вышел из-за деревьев, чтобы получше рассмотреть его, и снова кашлянул своим благовоспитанным кашлем. Берт продолжил путь.

“С ней все будет в порядке”, - сказал он. “Она заразится.

“ С ней все будет в порядке, ” сказал он наконец без особой уверенности. Но если бы не черная собака, он бы вернулся.

Когда дом и черная собака скрылись из виду, он направился в лес по другую сторону дороги и через некоторое время появился, обрезая перочинным ножом вполне сносную дубинку. Вскоре он увидел у дороги привлекательный на вид камень, поднял его и положил в карман. Затем он подошел к трем или четырем домам, таким же деревянным, как и предыдущий, у каждого была плохо выкрашенная белая веранда (так он ее называл), и все они одинаково небрежно стояли на земле. Позади, в лесу, он увидел свинарники и коренастую черную свинью, ведущую за собой бойкую, предприимчивую семью. Диковатого вида женщина с черными, как терн, глазами и растрепанными черными волосами сидела на ступеньках одного из домов и кормила ребенка грудью, но при виде Берта она встала и вошла внутрь, и он услышал, как она запирает дверь на засов. Затем среди свинарников появился мальчик, но он не понял оклика Берта.

- Я полагаю, это Америка! - сказал Берт.

Дома дальше по дороге становились все чаще, и он прошел мимо двух других мужчин чрезвычайно дикого и грязного вида, не обратив к ним внимания. У одного было ружье, у другого - топор, и они презрительно разглядывали его и его дубинку. Затем он наткнулся на перекресток с монорельсом сбоку, а на углу висела доска объявлений с надписью “Ждите машины здесь”. “ В любом случае, все в порядке, ” сказал Берт. “ Интересно, сколько мне придется ждать? Ему пришло в голову, что при нынешнем неспокойном состоянии страны служба может быть прервана, и, поскольку домов справа было больше, чем слева, он повернул направо. Он прошел мимо старого негра. “Улло!” - сказал Берт. “Доброе утро!”

- Добрый день, сэр! - сказал старый негр голосом, обладавшим почти невероятным звучанием.

- Как называется это место? - спросил Берт.

- Тануда, сэр! - сказал негр.

- Спасибо! - сказал Берт.

- Спасибо вам, сэр! - сказал негр с ошеломлением.

Берт наткнулся на дома того же типа, отдельно стоящие, без стен, деревянные, но теперь украшенные эмалированными рекламными объявлениями частично на английском, частично на эсперанто. Затем он подошел к тому, что, как он заключил, было бакалейной лавкой. Это был первый дом, гостеприимно распахнувший дверь, и изнутри донесся странно знакомый звук. “Ого!” - сказал он, роясь в карманах. “Почему?! Мне не нужны были деньги за бесплатные недели! Интересно, нашел ли я большую их часть. А! ” Он достал пригоршню монет и принялся рассматривать их: три пенни, шесть пенсов и шиллинг. “Все в порядке”, - сказал он, забыв об очень очевидном соображении.

Он подошел к двери, и в этот момент в ней появился плотного телосложения серолицый мужчина в рубашке без пиджака и внимательно осмотрел его и его дубинку. “ Доброе утро, ” сказал Берт. - Могу я купить что-нибудь поесть и выпить в этом магазине?

Мужчина в дверях ответил, слава Богу, на чистом, хорошем американском. “Это, сэр, не магазин, это лавка”.

- О! - воскликнул Берт и добавил: - А можно мне чего-нибудь поесть? - спросил я.

“Вы можете”, - сказал американец уверенным ободряющим тоном и повел внутрь.

Магазин показался ему, по его стандартам Bun Hill, чрезвычайно просторным, хорошо освещенным и ничем не загроможденным. Слева от него был длинный прилавок с выдвижными ящиками и разными товарами, выстроенными в ряд за ним, несколько стульев, несколько столов и две плевательницы справа, разнообразные бочонки, сыры и бекон на виду, а за ними большой арочный проход, ведущий к большему пространству. Вокруг одного из столов собралась небольшая группа мужчин, а женщина лет тридцати пяти облокотилась на стойку. Все мужчины были вооружены винтовками, а из-за прилавка выглядывало дуло пистолета. Все они лениво, невнимательно слушали дешевый граммофон с металлическим звучанием, стоявший на соседнем столике. Из его наглой глотки вырвались слова, от которых Берта охватила тоска по дому, которые вызвали в его памяти залитый солнцем пляж, группу детей, выкрашенные в красный цвет велосипеды, жратву и приближающийся воздушный шар:

“Тинь-а-линь-а-тинь-а-линь-а-тинь-а-линь-а-тан..."

Какие сейчас цены на шпильки для волос?”

Мужчина с толстой шеей в соломенной шляпе, который что-то жевал, одним касанием остановил машину, и все повернулись к Берту. И у всех у них были усталые глаза.

- Можем мы дать этому джентльмену что-нибудь поесть, мама, или нет? - спросил хозяин.

“Он может есть все, что ему нравится, - сказала женщина за стойкой, не двигаясь с места, - начиная от крекера и заканчивая полноценным обедом”. Она боролась с зевотой, как человек, который не спал всю ночь.

“ Я хочу перекусить, ” сказал Берт, “ но у меня не так уж много денег. Я не хочу давать никому ни шиллинга”.

- За что?- резко спросил хозяин.

- Ни шиллинга, - сказал Берт, и внезапное неприятное осознание пришло ему в голову.

“Да”, - ответил хозяин, на мгновение удивленный его учтивой осанкой. - Но что, черт возьми, такое шиллинг?

“Он имеет в виду четвертак”, - сказал мудрого вида худощавый молодой человек в гетрах для верховой езды.

Берт, пытаясь скрыть свой испуг, достал монету. - Это шиллинг, - сказал он.

“Он называет магазин лавкой, “ сказал владелец, - и хочет купить еду за шиллинг. Могу я спросить вас, сэр, из какой части Америки вы родом?

Берт сунул шиллинг обратно в карман, говоря: “Ниагара”, - сказал он.

- А когда вы покинули Ниагару?

- Примерно час назад.

“Ну”, - сказал владелец и с озадаченной улыбкой повернулся к остальным. “Ну”!

Они одновременно задавали разные вопросы.

Берт выбрал одного или двух для ответа. “Видите ли, - сказал он, - я служил в немецком воздушном флоте. Они меня поймали, вроде как случайно, и привезли сюда.

- Из Англии?

— Да, из Англии. Путь Германии. Я участвовал в великой битве с этими азиатами, и меня оставили на маленьком островке между водопадами”.

-Козий остров?

“Я не знаю, как это называлось. Но как бы то ни было, я нашел летательный аппарат, сделал на нем что-то вроде полета и добрался сюда”.

Двое мужчин встали, недоверчиво глядя на него. “Где летательный аппарат?” они спросили: “Снаружи?”

— Это здесь, в лесу, примерно в миле отсюда.

“Это вкусно?” - спросил толстогубый мужчина со шрамом.

“Я довольно сильно разбился ...”

Все встали и стояли вокруг него, сбивчиво переговариваясь. Они хотели, чтобы он немедленно отвел их к летательной машине.

— Послушайте, — сказал Берт, - я вам покажу... Только я со вчерашнего дня ничего не ел, кроме минеральной воды.

Худощавый молодой человек солдатского вида с длинными худыми ногами в гетрах для верховой езды и патронташе, который до сих пор не произнес ни слова, теперь уверенно и властно вступился за него. “Совершенно верно”, - сказал он. “Сообщите ему, мистер Логан, от меня. Я хочу услышать больше об этой его истории. Позже мы посмотрим его машину. Если вы спросите меня, я бы сказал, что этот джентльмен попал сюда по удивительно интересной случайности. Полагаю, мы реквизируем этот летательный аппарат — если найдем его — для местной обороны.

§3

Итак, Берт снова поднялся на ноги и сидел, поедая холодное мясо, хороший хлеб с горчицей, запивая его очень хорошим пивом и рассказывая в самых общих чертах, с естественными для его склада ума пропусками и неточностями в изложении, простую историю своих приключений. Он рассказал, как они с ”другом-джентльменом“ отдыхали на море, чтобы поправить здоровье, как ”чепчик" прилетел на воздушном шаре и выпал, когда падал внутрь, как его занесло во Франконию, как немцы, казалось, приняли его за кого-то другого и “взяли в плен” и привезли в Нью-Йорк, как он побывал на Лабрадоре и обратно, как он добрался до Козьего острова и оказался там один. Он опустил вопрос о принце и Баттериджевом аспекте этого дела не из-за какого-то глубокого обмана, а потому, что чувствовал недостаточность своих повествовательных способностей. Он хотел, чтобы все казалось легким, естественным и правильным, чтобы представить себя заслуживающим доверия и понятным англичанином, занимающим солидное заурядное положение, которому можно было бы предоставить еду и кров со свободой и уверенностью. Когда его отрывочный рассказ о битве при Ниагаре дошел до Нью-Йорка, они внезапно достали газеты, которые до этого лежали на столе, и начали проверять его и допрашивать по этим яростным рассказам. Ему стало очевидно, что его падение возродило и снова разожгло пламя дискуссии, темы, которая горела постоянно, которая тлела только из-за полного истощения материала во время временного отключения граммофона, дискуссии, которая собрала этих людей вместе с винтовками в руках, единственной высшей темы всего мира, Войны и методов ведения войны. Он обнаружил, что любой вопрос о его личности и его личных приключениях отошел на второй план, что он воспринимается как нечто само собой разумеющееся и является не более чем источником информации. Обычные дела жизни, покупка и продажа предметов первой необходимости, обработка земли, уход за животными, происходили как бы в силу заведенного порядка, как выполняются обычные жизненные обязанности в доме, хозяин которого лежит под ножом в результате какой-то высшей операции. Непреодолимый интерес вызывали те огромные азиатские воздушные корабли, которые отправлялись на бесчисленные миссии по небу, одетые в малиновое воины, которые могли спуститься, требуя бензина, или еды, или новостей. Эти люди спрашивали, весь континент спрашивал: “Что нам делать? Что мы можем попробовать? Как мы можем добраться до них?” Берт занял свое место как предмет, перестав даже в своих собственных мыслях быть центральной и независимой вещью.

После того, как он наелся и выпил досыта, вздохнул, потянулся и сказал им, какой вкусной показалась ему еда, он закурил сигарету, которую они ему дали, и с некоторыми сомнениями и беспокойством направился к летательному аппарату среди лиственниц. Стало очевидно, что изможденный молодой человек, которого, кажется, звали Лорье, был лидером как по положению, так и по природным способностям. Он знал имена, характеры и способности всех людей, которые были с ним, и сразу же заставил их энергично и эффективно работать, чтобы заполучить это драгоценное орудие войны. Они опустили эту штуковину на землю намеренно и осторожно, срубив при этом пару деревьев, и соорудили широкую плоскую крышу из досок и сучьев, чтобы защитить свою драгоценную находку от случайного обнаружения проходящими мимо азиатами. Задолго до наступления вечера над ним работал инженер из соседнего городка, и они бросили жребий среди семнадцати отобранных мужчин, которые хотели совершить на нем первый полет. И Берт нашел своего котенка, отнес его обратно в магазин Логана и с серьезным напутствием вручил миссис Логан. И ему стало обнадеживающе ясно, что в миссис Логан и он, и котенок нашли родственную душу.

Лорье был не только властным человеком, богатым владельцем недвижимости и работодателем — Берт с благоговением узнал, что он был президентом Tanooda Canning Corporation, — но он был популярен и искусен в искусстве популяризации. Вечером в магазине собралась целая толпа мужчин и заговорила о летательной машине и о войне, которая разрывала мир на куски. И вскоре появился человек на велосипеде с плохо напечатанной газетой в один лист, которая действовала как топливо в пылающей печи разговоров. Это были почти все американские новости; старомодные кабели уже несколько лет как вышли из употребления, и станции "Маркони" по ту сторону океана и вдоль атлантического побережья, казалось, представляли собой особенно заманчивые точки для атаки.

Но это были такие новости.

Берт сидел на заднем плане — поскольку к этому времени они довольно полно оценили его личные качества — и слушал. Перед его ошеломленным разумом проносились странные обширные образы, когда они разговаривали, о серьезных проблемах в условиях кризиса, о нациях в бурном движении, о разрушенных континентах, о голоде и разрушениях сверх всякой меры. Снова и снова, несмотря на все его усилия подавить их, определенные личные впечатления проносились сквозь хаос, ужасную неразбериху с взорвавшимся принцем, перевернутым вверх ногами китайским аэронавтом, хромающим и забинтованным офицером с птичьим лицом, бредущим вперед в жалком и безнадежном бегстве ....

Они говорили об огне и резне, о жестокостях и ответных жестокостях, о том, что было сделано с безобидными азиатами помешанными на расе людьми, о массовых сожжениях и крушении городов, железнодорожных узлов, мостов, о том, что целые народы скрывались и бежали. “Все корабли, которые у них есть, находятся в Тихом океане”, - услышал он восклицание одного человека. “С начала боевых действий они не могли высадить на Тихоокеанском склоне менее миллиона человек. Они приехали, чтобы остаться в этих Штатах, и они останутся — живые или мертвые”.

Медленно, широко, неукротимо в сознании Берта росло осознание огромной трагедии человечества, в которую втекала его жизнь; ужасающей и универсальной природы наступившей эпохи; концепции конца безопасности, порядку и привычкам. Весь мир был в состоянии войны, и он не мог вернуться к миру, он мог никогда не восстановить мир.

Он думал, что то, что он видел, было исключительным, убедительным, что осада Нью-Йорка и битва за Атлантику были эпохальными событиями за долгие годы безопасности. И они были всего лишь первыми предупреждающими последствиями вселенского катаклизма. С каждым днем росли разрушения, ненависть и катастрофы, расширялись трещины между людьми, рушились и уступали место новые области ткани цивилизации. Внизу росли армии и гибли люди; наверху воздушные корабли и аэропланы сражались и улетали, сея разрушительный дождь.

Возможно, читателю с широкими взглядами и дальновидному читателю трудно понять, насколько невероятным казалось крушение научной цивилизации тем, кто действительно жил в то время, кто лично погиб в этом разгроме. Прогресс, казавшийся непобедимым, шагал по земле, и теперь ему уже никогда не будет покоя. В течение трехсот с лишним лет продолжалась длительная, неуклонно ускоряющаяся диастола европеизированной цивилизации: множились города, увеличивалось население, поднимались ценности, развивались новые страны; развивалась мысль, литература, знания. Казалось лишь частью процесса, что с каждым годом орудия войны становились все обширнее и мощнее, и что армии и взрывчатые вещества переросли все другие растущие вещи....

Триста лет длилась диастола, а затем наступила быстрая и неожиданная систола, похожая на сжатие кулака. Они не могли понять, что это была систола. Они не могли думать об этом иначе, как о толчке, заминке, простом колебательном признаке быстроты своего продвижения. Коллапс, хотя это и произошло рядом с ними, оставался невероятным. Вскоре какая-то падающая масса сбила их с ног, или земля разверзлась у них под ногами. Они умерли, не веря своим ушам....

Эти люди в магазине представляли собой крошечную, отдаленную группу под этим огромным пологом катастрофы. Они переходили от одного незначительного аспекта к другому. Что их больше всего заботило, так это защита от азиатских налетчиков, налетающих за бензином или для уничтожения оружия или коммуникаций. В то время повсюду формировались отряды для защиты железнодорожного вокзала днем и ночью в надежде, что сообщение будет быстро восстановлено. До сухопутной войны было еще далеко. Человек с ровным голосом отличился демонстрацией знаний и хитрости. Он с уверенностью рассказал им всем, что было не так с немецким "дракенфлайгером" и американскими самолетами, каким преимуществом обладали японские летчики. Он пустился в романтическое описание машины Баттериджа и привлек внимание Берта. “Я вижу это”, - сказал Берт и замолчал, пораженный какой-то мыслью. Человек с ровным голосом, не обращая на него внимания, продолжал говорить о странной иронии смерти Баттериджа. При этих словах Берт почувствовал легкое облегчение — он больше никогда не встретит Баттериджа. Оказалось, Баттеридж умер внезапно, очень скоропостижно.

“ И его тайна, сэр, погибла вместе с ним! Когда они пришли искать детали, никто не смог их найти. Он слишком хорошо их спрятал.

“ Но разве он не мог сказать? ” спросил человек в соломенной шляпе. - Он умер так внезапно?

“ Сражен, сэр. Ярость и апоплексический удар. В местечке под названием Димчерч в Англии.

“Совершенно верно”, - сказал Лорье. “Я помню статью об этом в Sunday American. В то время они сказали, что немецкий шпион украл его воздушный шар”.

“Ну, сэр, ” сказал человек с ровным голосом, - тот апоплексический удар в Димчерче был худшим событием — абсолютно худшим, что когда-либо случалось с миром. Ибо если бы не смерть мистера Баттериджа...

- Никто не знает его секрета?

“ Ни души. Он исчез. Его воздушный шар, похоже, потерялся в море вместе со всеми чертежами. Все пошло ко дну, и они пошли вместе с этим”.

Пауза.

С такими машинами, какие он создал, мы могли бы сражаться с этими азиатскими летунами более чем на равных. Мы могли бы летать дальше и сбивать этих алых колибри, где бы они ни появлялись. Но это ушло, прошло, и сейчас нет времени изобретать это заново. Мы должны бороться тем, что у нас есть — и шансы против нас. Это не помешает нам сражаться. Нет! но только подумай об этом!”

Берта била сильная дрожь. Он хрипло откашлялся.

— Послушайте, - сказал он, - послушайте, я...

Никто не обратил на него внимания. Человек с ровным голосом открывал новую ветвь темы. — Я разрешаю... - начал он.

Берт пришел в сильное возбуждение. Он встал.

Он сделал руками царапающие движения. “ Послушайте! ” воскликнул он. - Мистер Лорье. Послушай—ка... Я хочу... насчет машины Баттериджа...

Мистер Лорье, сидевший за соседним столиком, величественным жестом прервал речь человека с ровным голосом. “Что он говорит?” спросил он.

Тут вся компания поняла, что с Бертом что-то происходит; он либо задыхался, либо сходил с ума. Он захлебывался.

“ Посмотри сюда! Я говорю! ”Староват немного!" - и, дрожа, нетерпеливо расстегивает пуговицы.

Он разорвал воротник, распахнул жилет и рубашку. Он нырнул внутрь себя, и на мгновение показалось, что он вырывает печень. Затем, когда он боролся с пуговицами на плече, они поняли, что этот сплющенный ужас на самом деле был ужасно грязным фланелевым нагрудником. В следующее мгновение Берт, в состоянии неправильного декольте, стоял над столом, демонстрируя пачку бумаг.

“ Это! - выдохнул он. “ Это чертежи! … Вы знаете! Мистер Баттеридж — его машина! Что умерло! Я был тем парнем, который улетел на воздушном шаре!”

На несколько секунд все замолчали. Они перевели взгляд с этих бумаг на белое лицо Берта и горящие глаза, а затем снова на бумаги на столе. Никто не пошевелился. Затем заговорил человек с ровным голосом.

“ Ирония судьбы! ” сказал он с ноткой удовлетворения. “ Настоящая откровенная ирония судьбы! Когда будет слишком поздно думать о том, чтобы делать их еще! ”

§4

Всем им, без сомнения, не терпелось бы услышать историю Берта еще раз, но именно в этот момент Лорье продемонстрировал свои качества. “Нет, сэр”, - сказал он и соскользнул со своего стола.

Он конфисковал рассеивающиеся чертежи Баттериджа одним широким взмахом руки, спасая их даже от красноречивых отпечатков пальцев человека с ровным голосом, и вручил их Берту. “ Положи их обратно, - сказал он, - туда, где ты их держал. Нам предстоит путешествие.

Берт забрал их.

- Что? - спросил человек в соломенной шляпе.

“ Что ж, сэр, мы собираемся найти президента этих Штатов и передать ему эти планы. Я отказываюсь верить, сэр, что мы опоздали.

- А где Президент? - слабым голосом спросил Берт в последовавшей паузе.

- Логан, - сказал Лорье, не обращая внимания на этот слабый вопрос, - ты должен помочь нам в этом.

Казалось, прошло всего несколько минут, прежде чем Берт, Лорье и кладовщик осмотрели несколько велосипедов, сложенных в задней комнате магазина. Берту ни одна из них не очень понравилась. У них были деревянные диски, а опыт использования деревянных дисков в английском климате научил его ненавидеть их. Это, однако, и одно или два других возражения против немедленного начала были отклонены Лорье. “Но где президент?” - Повторил Берт, когда они стояли позади Логана, пока он накачивал спущенную шину.

Лорье посмотрел на него сверху вниз. “Сообщается, что он находится в окрестностях Олбани, в направлении холмов Беркшир. Он переезжает с места на место и, насколько может, организует оборону с помощью телеграфа и телефонов, азиатский воздушный флот пытается его обнаружить. Когда они думают, что обнаружили резиденцию правительства, они бросают бомбы. Это доставляет ему неудобства, но пока они не приблизились к нему ближе чем на десять миль. Азиатский воздушный флот в настоящее время разбросан по всем Восточным штатам, выискивая и уничтожая газовые заводы и все, что кажется пригодным для строительства дирижаблей или перевозки войск. Наши ответные меры крайне незначительны. Но с этими машинами, сэр, наш аттракцион войдет в число исторических аттракционов мира!”

Он был близок к тому, чтобы принять позу. - Мы не доберемся до него сегодня вечером? - спросил Берт.

“Нет, сэр!” - сказал Лорье. “Конечно, нам придется ехать несколько дней!”

— А что, если нас не подвезут на поезде - или еще куда-нибудь?

“ Нет, сэр! Транзитных рейсов через Тануду не было уже три дня. Ждать бесполезно. Мы должны поладить так хорошо, как только сможем”.

- Начинаешь прямо сейчас?

“Начинаю прямо сейчас!”

— Но что-то сегодня мы не сможем много сделать.

- С таким же успехом можем ехать, пока не вымотаемся, а потом поспим. Так много явного выигрыша. Наша дорога на восток.

- Конечно, - начал Берт с воспоминаний о рассвете на Козьем острове и не закончил фразу.

Он обратил свое внимание на более научную упаковку нагрудного щитка, поскольку несколько чертежей торчали из-под его жилета.

§5

Целую неделю Берт жил со смешанными ощущениями. Среди них преобладала усталость в ногах. В основном он ехал верхом, неумолимо опережая Лорье, по земле, похожей на большую Англию, с большими холмами и широкими долинами, большими полями, более широкими дорогами, меньшим количеством изгородей и деревянными домами с просторными площадями. Он поехал. Лорье навел справки, Лорье выбрал повороты, Лорье сомневался, Лорье решал. Теперь казалось, что они поддерживают телефонную связь с президентом; теперь что-то случилось, и он снова потерялся. Но им всегда нужно было ехать дальше, и всегда ехал Берт. У него спустило колесо. Он все еще ехал. У него разболелось седло. Лорье заявил, что это неважно. Над головой пронеслись азиатские летающие корабли, двое велосипедистов бросились в укрытие, пока небо не прояснилось. Однажды за ними, трепеща крыльями, пронесся красный азиатский летательный аппарат, так низко, что они могли различить голову аэронавта. Он следовал за ними целую милю. Теперь они оказались в регионах паники, теперь в регионах разрушения; здесь люди сражались за еду, здесь они, казалось, почти не отвлекались от сельской рутины. Они провели день в пустынном и разрушенном Олбани. Азиаты спустились, перерезали все провода и превратили Перекресток в кучу пепла, и наши путешественники двинулись дальше на восток. Они миновали сотню незамеченных инцидентов, и всегда Берт тащился за неутомимой спиной Лорье....

Все это привлекло внимание Берта и сбило его с толку, а затем он пошел дальше, и вопросы, оставшиеся без ответа, исчезли из его головы.

Он увидел большой дом, горящий на склоне холма справа, и ни одного человека, обращающего на это внимание ....

Они подошли к узкому железнодорожному мосту и вскоре к монорельсовому поезду, стоящему на путях на безопасных опорах. Это был удивительно роскошный поезд, Последнее слово Трансконтинентального экспресса, и все пассажиры играли в карты, или спали, или готовили еду для пикника на поросшем травой склоне неподалеку. Они пробыли там шесть дней....

В какой-то момент десять темнокожих мужчин были подвешены на веревках к деревьям вдоль обочины. Берт недоумевал, почему ....

В одной мирно выглядевшей деревушке, где они остановились, чтобы починить шину Берта, и нашли пиво и печенье, к ним подошел чрезвычайно грязный маленький мальчик без сапог, который сказал следующее: -

“Дейзи повесила Китаянку в лесу!”

- Повесить китайца? - переспросил Лорье.

“ Конечно. Сыщики натянули на него резину в железнодорожных сараях!

-О! -воскликнул

“Эти парни израсходовали патроны. Дейз повесил его, а они дернули его за ноги. Дейз делает все, что в их силах, чтобы оштрафовать нас! Они ничем не рискуют. Всех китайцев, которых они могут оштрафовать.

Ни Берт, ни Лорье ничего не ответили, и вскоре, после небольшого искусного отхаркивания, молодой джентльмен был привлечен появлением двух своих друзей на дороге и зашаркал прочь, странно вопя ....

В тот день они чуть не переехали мужчину с простреленным и частично разложившимся телом, лежавшего почти посреди дороги, недалеко от Олбани. Должно быть, он пролежал там несколько дней ....

За Олбани они наткнулись на автомобиль с лопнувшей шиной и молодой женщиной, абсолютно пассивно сидевшей рядом с водительским сиденьем. Старик был под машиной, пытаясь произвести какой-то невозможный ремонт. За ним, сидя с винтовкой на коленях, спиной к машине и глядя в лес, сидел молодой человек.

Старик выполз при их приближении и, все еще стоя на четвереньках, обратился к Берту и Лорье. Машина сломалась ночью. Старик сказал, что не может понять, в чем дело, но пытается разобраться. Ни у него, ни у его зятя не было никаких механических способностей. Их заверили, что это надежная машина. Останавливаться в этом месте было опасно. На группу напали бродяги, и им пришлось драться. Было известно, что у них есть провизия. Он упомянул великое имя в мире финансов. Остановятся ли Лорье и Берт и помогут ли ему? Он предложил это сначала с надеждой, потом настойчиво, наконец в слезах и ужасе.

“Нет!” - неумолимо сказал Лорье. “Мы должны идти дальше! Нам нужно спасти нечто большее, чем женщину. Мы должны спасти Америку!”

Девушка так и не пошевелилась.

И однажды они прошли мимо поющего сумасшедшего.

И, наконец, они нашли президента, прятавшегося в маленьком салуне на окраине местечка под названием Пинкервиль на Гудзоне, и передали ему в руки чертежи машины Баттериджа.

OceanofPDF.com

Глава XI

__________

ВЕЛИКИЙ КРАХ

§1

Аи теперь вся ткань цивилизации изгибалась и поддавалась, разваливалась на куски и плавилась в горниле войны.

Этапы стремительного и всеобщего краха финансовой и научной цивилизации, с которого начался двадцатый век, следовали друг за другом очень быстро, настолько быстро, что на сокращенной странице истории они, кажется, полностью накладываются друг на друга. Начнем с того, что мы видим мир почти в максимальном состоянии богатства и процветания. Его обитателям действительно казалось, что он также находится в максимальной безопасности. Когда теперь, оглядываясь назад, вдумчивый наблюдатель обозревает интеллектуальную историю того времени, когда читает сохранившиеся фрагменты литературы, обрывки политического красноречия, несколько тихих голосов, которые случай выбрал из тысячи миллионов высказываний, чтобы обратиться к более поздним дням, самой поразительной вещью во всей этой паутине мудрости и ошибок, несомненно, является эта галлюцинация безопасности. Людям, живущим в нашем нынешнем мировом государстве, упорядоченном, научном и обеспеченном, ничто не кажется таким ненадежным, таким головокружительно опасным, как структура социального порядка, которым были довольны люди начала двадцатого века. Нам кажется, что все институты и отношения были плодом случайности, традиций и явной игры случая, каждый из их законов был создан для какого-то отдельного случая и не имел никакого отношения к каким-либо будущим потребностям, их обычаи нелогичны, их образование бесцельно и расточительно. Их метод экономической эксплуатации действительно производит впечатление на тренированный и информированный ум как самая безумная и разрушительная схватка, которую только можно себе представить; их кредитно-денежная система, основанная на необоснованной традиции ценности золота, кажется вещью почти фантастически нестабильной. И они жили в городах без планов, по большей части опасно перегруженных; их рельсы, дороги и население были распределены по земле в беспричинном беспорядке, порожденном десятью тысячами необратимых соображений.

Тем не менее, они были уверены, что это безопасная и постоянная прогрессивная система, и на основании примерно трехсот лет изменений и нерегулярных улучшений отвечали сомневающемуся: “Дела всегда у них"всегда шли хорошо. Мы справимся!”

Но если мы сравним состояние человека в начале двадцатого века с состоянием любого предыдущего периода его истории, тогда, возможно, мы сможем начать кое-что понимать в этой слепой уверенности. Это была не столько обоснованная уверенность, сколько неизбежное следствие постоянного везения. По тем стандартам, которыми они обладали, все у них сложилось удивительно хорошо. Едва ли будет преувеличением сказать, что впервые в истории все население оказалось регулярно обеспеченным более чем достаточным количеством пищи, а статистика жизнедеятельности того времени свидетельствует о быстром улучшении гигиенических условий, превосходящем все предыдущие, и о значительном развитии интеллекта и способностей во всех искусствах, которые делают жизнь здоровой. Уровень и качество среднего образования значительно возросли; и на заре двадцатого века сравнительно мало людей в Западной Европе или Америке не умели читать или писать. Никогда прежде не было таких читающих масс. Существовало широкое социальное обеспечение. Обычный человек мог безопасно путешествовать по трем четвертям обитаемого земного шара, мог обогнуть землю за меньшую сумму, чем годовой заработок квалифицированного ремесленника. По сравнению с либеральностью и комфортом обычной жизни того времени, порядки Римской империи при Антонинах были локальными и ограниченными. И каждый год, каждый месяц происходило какое-то новое приращение человеческих достижений, открывалась новая страна, новые шахты, новые научные открытия, новая машина!

Действительно, в течение этих трехсот лет движение мира казалось полностью благотворным для человечества. Действительно, люди говорили, что моральная организация отстает от физического прогресса, но мало кто придавал какое-либо значение этим фразам, понимание которых лежит в основе нашей нынешней безопасности. Поддерживающие и созидательные силы действительно какое-то время более чем уравновешивали пагубный ход случая и естественное невежество, предрассудки, слепую страсть и расточительный эгоизм человечества.

Случайный баланс на стороне Прогресса был гораздо слабее и бесконечно сложнее и деликатнее в своих регулировках, чем подозревали люди того времени; но это не меняло того факта, что это был эффективный баланс. Они не понимали, что этот век относительного благополучия был веком огромных, но временных возможностей для их вида. Они самодовольно предполагали необходимый прогресс, за который они не несли никакой моральной ответственности. Они не понимали, что эту гарантию прогресса еще предстоит завоевать - или потерять, и что время для того, чтобы ее завоевать, прошло. Они занимались своими делами достаточно энергично и в то же время с удивительной праздностью по отношению к этим угрожающим вещам. Никого не беспокоили реальные опасности, грозящие человечеству. Они видели, как их армии и флоты становились все крупнее и внушительнее; некоторые из их броненосцев в последнюю очередь стоили столько же, сколько все ежегодные расходы на высшее образование; они накапливали взрывчатку и механизмы разрушения; они позволяли накапливаться своим национальным традициям и зависти; они созерцали неуклонное усиление расовой вражды по мере сближения рас без беспокойства или понимания, и они допускали рост среди них злобной прессы, корыстной и беспринципной, неспособной к добру и могущественной для зла. Государство практически вообще не контролировало прессу. Совершенно беспечно они оставили эту сенсорную бумагу лежать у дверей их военного журнала, чтобы не вспыхнула ни одна искра. Все исторические прецеденты были одним рассказом о крахе цивилизаций, опасности того времени были очевидны. Сейчас трудно поверить, что они не могли этого видеть.

Могло ли человечество предотвратить эту катастрофу Войны в воздухе? Праздный вопрос, который, настолько же праздный, насколько и задавать, могло ли человечество предотвратить упадок, превративший Ассирию и Вавилон в безжизненные пустыни, или медленный упадок, постепенную социальную дезорганизацию, этап за этапом, которая закрыла главу Западной Империи! Они не могли, потому что не хотели, у них не хватило воли остановить это. То, чего человечество могло бы достичь другой волей, - это предположение, столь же праздное, сколь и великолепное. И это не был медленный упадок, пришедший в европеизированный мир; те другие цивилизации сгнили и рассыпались, европеизированная цивилизация была, так сказать, взорвана. В течение пяти лет он был полностью разрушен. Вплоть до самого кануна войны в Воздухе витает грандиозное зрелище непрерывного наступления, всемирной безопасности, огромных территорий с высокоорганизованной промышленностью и оседлым населением, гигантски разрастающихся городов, моря и океаны усеяны судами, суша испещрена рельсами и открытыми путями. Затем внезапно немецкие воздушные флоты проносятся над сценой, и мы оказываемся в начале конца.

§2

В этой истории уже рассказывалось о стремительном налете на Нью-Йорк первого немецкого воздушного флота и о дикой, неизбежной оргии безрезультатных разрушений, которая последовала за этим. Позади него второй воздушный флот уже набухал на своих газометрах, когда Англия, Франция, Испания и Италия показали свои силы. Ни одна из этих стран не готовилась к воздушной войне в великолепных масштабах Германии, но каждая хранила секреты, каждая в какой-то мере готовилась, и общий страх перед мощью Германии и тем агрессивным духом, который воплощал принц Карл Альберт, долгое время объединял эти державы в тайном ожидании какого-либо подобного нападения. Это сделало возможным их быстрое сотрудничество, и они, безусловно, быстро начали сотрудничать. Второй воздушной державой в Европе в то время была Франция; британцы, опасаясь за свою азиатскую империю и осознавая огромное моральное воздействие дирижаблей на полуобразованное население, разместили свои воздухоплавательные парки в Северной Индии и смогли сыграть лишь второстепенную роль в европейском конфликте. Тем не менее, даже в Англии у них было девять или десять больших судоходных судов, двадцать или тридцать судов поменьше и множество экспериментальных самолетов. До того, как флот принца Карла Альберта пересек Англию, пока Берт все еще осматривал Манчестер с высоты птичьего полета, происходили дипломатические обмены, которые привели к нападению на Германию. Разнородная группа судоходных аэростатов всех размеров и типов собралась над Бернской областью, раздавила и сожгла двадцать пять швейцарских воздушных кораблей, которые неожиданно оказали сопротивление этой концентрации в битве за Альпы, а затем, оставив альпийские ледники и долины усеянными странными обломками, разделилась на две флотилии и принялась терроризировать Берлин и уничтожить Франконский парк, стремясь сделать это до того, как будет надут второй воздушный флот.

Как над Берлином, так и во Франконии нападавшие с помощью своих современных взрывчатых веществ нанесли большой ущерб, прежде чем были отброшены. Во Франконии двенадцать полностью надутых и пять частично заполненных гигантов с экипажами смогли противостоять и, наконец, с помощью эскадрильи "дракенфлайгеров" из Гамбурга отбить и продолжить атаку и освободить Берлин, а немцы напрягали все нервы, чтобы поднять в воздух превосходящий флот, и уже совершали налеты на Лондон и Париж, когда из Бирмы и Армении поступили сообщения о передовых флотах с азиатских аэродромов, что стало первым признаком нового фактора в конфликте.

Когда это произошло, вся финансовая система мира уже зашаталась. С уничтожением американского флота в Северной Атлантике и сокрушительным конфликтом, положившим конец военно-морскому существованию Германии в Северном море, с сожжением и разрушением имущества стоимостью в миллиарды фунтов стерлингов в четырех главных городах мира, факт безнадежной дороговизны войны впервые стал очевиден, как удар по лицу, для сознания человечества. Кредит рухнул в бешеном водовороте продаж. Повсюду появилось явление, которое уже в умеренной степени проявлялось в предыдущие периоды паники; желание обезопасить и накопить золото до того, как цены достигнут дна. Но теперь это распространилось подобно лесному пожару, стало всеобщим. Вверху были видны конфликты и разрушения; внизу происходило нечто гораздо более смертоносное и неизлечимое для непрочной структуры финансов и коммерциализации, которым люди так слепо доверяли. Пока воздушные корабли сражались наверху, видимый мировой запас золота исчезал внизу. Эпидемия частного загнания в угол и всеобщего недоверия охватила мир. За несколько недель деньги, за исключением обесценившихся бумажек, исчезли в сейфах, в дырах, в стенах домов, в десяти миллионах тайников. Деньги исчезли, и с их исчезновением торговле и промышленности пришел конец. Экономический мир пошатнулся и рухнул замертво. Это было похоже на приступ какой-то болезни; это было похоже на исчезновение воды из крови живого существа; это было внезапное, всеобщее свертывание полового акта ....

И когда кредитная система, которая была живой крепостью научной цивилизации, пошатнулась и обрушилась на миллионы людей, которых она скрепляла экономическими отношениями, когда эти люди, растерянные и беспомощные, столкнулись с этим чудом кредита, полностью разрушенным, воздушные корабли Азии, бесчисленные и неумолимые, пронеслись по небесам, устремившись на восток, в Америку, и на запад, в Европу. Страница истории превращается в долгое крещендо битвы. Основная часть британско-индийского воздушного флота погибла на костре пылающих противников в Бирме; немцы были рассеяны в великой битве при Карпатах; обширный полуостров Индия охвачен восстаниями и гражданской войной из конца в конец, и от Гоби до Марокко поднялись знамена “Джихада”. В течение нескольких недель войны и разрушений казалось, что Конфедерация Восточной Азии должна непременно завоевать мир, а затем построенная на скорую руку “современная” цивилизация Китая тоже сдалась под натиском. Многочисленное и мирное население Китая было “вестернизировано” в первые годы двадцатого века с глубочайшим негодованием и нежеланием; японское и европейское влияние принудило их к молчаливому согласию с санитарными методами, полицейским контролем, военной службой и массовым процессом эксплуатации, против которого восставала вся их традиция. Под давлением войны их выносливость достигла предела, весь Китай поднялся в беспорядочном восстании, и практическое уничтожение центрального правительства в Пекине горсткой британских и немецких дирижаблей, уцелевших после главных сражений, сделало это восстание непобедимым. В Иокогаме появились баррикады, черный флаг и социальная революция. С этим весь мир погрузился в хаос конфликтов.

Так что всеобщий социальный коллапс последовал, так сказать, логическим следствием всемирной войны. Везде, где было большое население, огромные массы людей оказывались без работы, без денег и не могли добыть еду. Голод охватил каждый рабочий квартал мира в течение трех недель после начала войны. В течение месяца нигде не было города, в котором обычный закон и общественные процедуры не были бы заменены той или иной формой чрезвычайного контроля, в котором огнестрельное оружие и военные казни не применялись бы для поддержания порядка и предотвращения насилия. И все же в бедных кварталах и в густонаселенных районах, и даже кое-где уже среди тех, кто был богат, распространился голод.

§3

Итак, то, что историки привыкли называть Фазой работы Комитетов по чрезвычайным ситуациям, возникло из фазы открытия и фазы социального коллапса. Затем последовал период яростного и страстного противостояния дезинтеграции; повсюду продолжалась борьба за поддержание порядка и продолжение боевых действий. И в то же время характер войны изменился благодаря замене огромных газонаполненных дирижаблей летательными аппаратами в качестве орудий войны. Как только крупные сражения флота заканчивались, азиаты пытались создать в непосредственной близости от наиболее уязвимых точек стран, против которых они действовали, укрепленные центры, из которых можно было совершать налеты на летательных аппаратах. Какое-то время у них все шло своим чередом, а затем, как повествует эта история, утерянный секрет машины Баттериджа выплыл наружу, и конфликт стал уравнительным и менее решающим, чем когда-либо. Ибо эти маленькие летательные аппараты, неэффективные для любой крупной экспедиции или решающей атаки, были ужасно удобны для партизанской войны, быстро и дешево изготавливались, легко использовались, легко прятались. Их дизайн был поспешно скопирован и напечатан в Пинкервилле и разослан по Соединенным Штатам, а копии были отправлены в Европу и там воспроизведены. Каждого человека, каждый город, каждый приход, который мог, призывали изготовить их и использовать. Вскоре они стали строиться не только правительствами и местными властями, но и бандами разбойников, повстанческими комитетами, любыми частными лицами. Особая социальная деструктивность машины Баттериджа заключалась в ее абсолютной простоте. Она была почти такой же простой, как мотоцикл. Общие очертания ранних этапов войны исчезли под его влиянием, обширный антагонизм наций, империй и рас растворился в бурлящей массе детализированных конфликтов. Мир стремительно перешел от единства и простоты, более широких, чем в Римской империи в ее лучшие времена, к социальной фрагментации, столь же полной, как период баронов-разбойников в Средние века. Но на этот раз, при долгом спуске по постепенным склонам распада, наступает падение, подобное падению со скалы. Повсюду были мужчины и женщины, понимавшие это и отчаянно пытавшиеся удержаться на краю обрыва.

Далее следует четвертая фаза. В результате борьбы с Хаосом, вслед за Массовым Голодом, появился еще один старый враг человечества — Мор, Пурпурная Смерть. Но война не останавливается. Флаги все еще развеваются. Появляются новые воздушные флоты, новые формы дирижаблей, и под их стремительной борьбой мир темнеет, едва замеченный историей.

В планы этой книги не входит рассказывать эту дальнейшую историю, рассказывать о том, как Война в воздухе продолжалась из-за явной неспособности каких-либо властей встретиться, договориться и положить ей конец, пока каждое организованное правительство в мире не было разбито, как фарфоровая груда, по которой бьют палкой. С каждой неделей тех ужасных лет история становится все более подробной и запутанной, все более многолюдной и неопределенной. Цивилизация пала не без великого и героического сопротивления. Из ожесточенного социального конфликта внизу возникли патриотические ассоциации, братства порядка, мэры городов, князья, временные комитеты, пытавшиеся установить порядок внизу и удержать небо вверху. Двойные усилия уничтожили их. И когда истощение механических ресурсов цивилизации, наконец, полностью очищает небеса от воздушных кораблей, внизу торжествуют Анархия, Голод и Мор. Великие нации и империи стали всего лишь именами в устах людей. Повсюду руины, непогребенные мертвецы и сморщенные, желтолицые выжившие в смертельной апатии. Здесь есть грабители, здесь комитеты бдительности, и здесь партизанские банды правят участками истощенной территории, формируются и распадаются странные федерации и братства, а религиозный фанатизм, порожденный отчаянием, сверкает в ярких от голода глазах. Это всеобщий распад. Прекрасный порядок и благополучие земли смялись, как лопнувший пузырь. За пять коротких лет мир и сфера человеческой жизни претерпели регрессивные изменения, столь же значительные, как изменения между эпохой Антонинов и Европой девятого века....

§4

Сквозь это мрачное зрелище катастрофы проходит ничтожный человек, к которому, возможно, читатели этой истории испытывают сейчас некоторое беспокойство. О нем остается рассказать только одну чудесную вещь. Через мир, погруженный во мрак и потерянный, через цивилизацию в предсмертной агонии наш маленький странствующий кокни отправился на поиски своей Эдны! Он нашел свою Эдну!

Он вернулся через Атлантику отчасти благодаря приказу президента, а отчасти благодаря собственной удаче. Он ухитрился попасть на борт британского брига по торговле лесом, который вышел из Бостона без груза, главным образом, по-видимому, потому, что у его капитана была смутная идея “вернуться домой” в Саут-Шилдс. Берт смог погрузиться на нее в основном из-за своего матросского вида в резиновых сапогах. У них было долгое, богатое событиями плавание; в течение нескольких часов их преследовал или воображал, что их преследуют, азиатский броненосец, который в настоящее время вступил в бой с британским крейсером. Два корабля сражались в течение трех часов, делая круги и направляясь на юг, пока сумерки и дрейф облаков, вызванный усиливающимся штормом, не поглотили их. Несколькими днями позже корабль Берта потерял руль и грот-мачту во время шторма. У команды закончились продукты, и они питались рыбой. Они увидели странные воздушные корабли, направлявшиеся на восток недалеко от Азорских островов, и приземлились в Тенерифе, чтобы раздобыть провизию и отремонтировать руль. Там они обнаружили разрушенный город и два больших лайнера с мертвыми на борту, затонувших в гавани. Оттуда они получали консервы и материалы для ремонта, но их действиям сильно препятствовала враждебность банды мужчин среди руин города, которые обстреливали их из снайперских винтовок и пытались прогнать.

В Могадоре они остановились, послали лодку на берег за водой и чуть не попали в плен из-за хитрости арабов. Здесь они также взяли на борт Пурпурную Смерть и отплыли, вынашивая ее в своей крови. Сначала заболел кок, затем помощник капитана, и вскоре все были на ногах, а трое на баке были мертвы. Погода стояла тихая, и они беспомощно дрейфовали, не заботясь о своей судьбе, в обратном направлении к Экватору. Капитан напоил их всех ромом. Всего погибло девять человек, и из четырех выживших никто не разбирался в навигации; когда, наконец, они снова воспрянули духом и смогли управлять парусом, они взяли курс по звездам примерно на север, и им уже снова не хватало еды, когда они наткнулись на судно с бензиновым двигателем, следовавшее из Рио в Кардифф, испытывающее нехватку людей из-за "Пурпурной смерти" и радое принять их на борт. Итак, наконец, после года странствий Берт добрался до Англии. Он приземлился в ясную июньскую погоду и обнаружил, что Пурпурная Смерть только начала свои опустошительные действия.

Люди в Кардиффе были в состоянии паники, многие бежали в горы, и как только пароход подошел к гавани, он был взят на абордаж, а остатки продовольствия конфискованы каким-то неподтвержденным Временным комитетом. Берт бродил по стране, дезорганизованной эпидемией, лишенной пищи и потрясенной до самых основ ее незапамятного порядка. Он много раз был на волосок от смерти и голода, а однажды был втянут в сцены насилия, которые могли положить конец его карьере. Но Берт Смоллуэйс, который брел из Кардиффа в Лондон, смутно “направляясь домой”, смутно ища что-то свое, не имеющее осязаемой формы, кроме Эдны, был совсем не похож на дервиша Пустыни, которого год назад унесло из Англии на воздушном шаре мистера Баттериджа. Он был смуглым, худощавым и выносливым, с твердым взглядом и привкусом соли от чумы, а его рот, который когда-то был открыт, теперь закрылся, как стальной капкан. Поперек его лба тянулся белый шрам, который он получил в драке на гауптвахте. В Кардиффе он почувствовал потребность в новой одежде и оружии и с помощью средств, которые год назад повергли бы его в шок, раздобыл фланелевую рубашку, вельветовый костюм, а также револьвер и пятьдесят патронов к нему в заброшенном ломбарде. Он также раздобыл немного мыла и впервые за тринадцать месяцев по-настоящему помылся в ручье за городом. Отряды бдительности, которые поначалу очень свободно расстреливали грабителей, теперь были либо полностью рассеяны чумой, либо метались между городом и кладбищем в тщетной попытке угнаться за ней. Три или четыре дня он бродил по окраинам города, умирая от голода, а затем вернулся, чтобы на неделю присоединиться к Госпиталю, и таким образом подкрепился несколькими порциями нормальной пищи, прежде чем отправиться на восток.

Сельская местность Уэльса и Англии в то время представляла собой страннейшее сочетание уверенности и богатства начала двадцатого века с чем-то вроде средневековья в стиле дюрере. Все оборудование, дома и монорельсы, изгороди ферм и силовые кабели, дороги и тротуары, указатели и рекламные объявления прежнего порядка по большей части остались нетронутыми. Банкротство, социальный коллапс, голод и эпидемии никак не повлияли на них, и только в крупных столицах и, так сказать, узловых центрах этого государства произошло настоящее разрушение. Любой человек, внезапно оказавшийся в сельской местности, заметил бы очень незначительную разницу. Возможно, он бы первым делом заметил, что все живые изгороди нуждаются в стрижке, что придорожная трава выросла вялой, что дорожные полотна необычно размыты дождями и что придорожные коттеджи во многих случаях казались запертыми, что здесь оборвался телефонный провод и что у обочины стоит брошенная тележка. Но он все равно почувствовал бы, что его голод подогрелся от яркой уверенности в том, что консервированные персики Уайлдера превосходны, или что на завтрак нет ничего вкуснее сосисок Гоббла. И тогда внезапно появлялся элемент дюрере: скелет лошади или какая-нибудь скомканная куча тряпья в канаве, с вытянутыми тощими ногами и желтой, в фиолетовых пятнах кожей и лицом, или тем, что когда-то было лицом, изможденным, сверкающим и опустошенным. Тогда здесь было бы поле, которое было вспахано, но не засеяно, а здесь поле кукурузы, небрежно вытоптанное животными, а здесь скирда, снесенная поперек дороги для разведения костра.

Затем вскоре он встречал мужчину или женщину, желтолицых и, вероятно, небрежно одетых и вооруженных, которые рыскали в поисках еды. У этих людей был бы цвет лица, глаза и выражение лиц бродяг или преступников, а часто и одежда преуспевающих представителей среднего или высшего класса. Многие из них с нетерпением ждали бы новостей и были бы готовы оказать помощь и даже кусочки странного мяса или корки серого и рыхлого хлеба в обмен на это. Они жадно слушали историю Берта и пытались удержать его при себе на день или около того. Фактическое прекращение почтовой рассылки и крах всех газетных предприятий оставили огромный и болезненный пробел в умственной жизни того времени. Люди внезапно потеряли из виду концы земли, и им все еще предстояло восстановить привычку средневековья распространять слухи. В их глазах, в их поведении, в их разговорах читались признаки потерянных и дезориентированных душ.

Путешествуя из прихода в приход и из округа в округ, Берт, насколько это было возможно, избегал гноящихся центров насилия и отчаяния - крупных городов, - он обнаружил, что положение дел сильно меняется. В одном приходе он находил большой дом сожженным, дом викария разрушенным, очевидно, в результате ожесточенного конфликта за какой-то предполагаемый и, возможно, воображаемый запас продовольствия, повсюду непогребенных мертвецов и весь механизм общины в застое. В другом случае он обнаружил бы, что организующие силы энергично работают, свежевыкрашенные доски объявлений предупреждают бродяг, дороги и все еще возделанные поля охраняются вооруженными людьми, эпидемия под контролем, даже продолжается уход за больными, запасы продовольствия сохранены, скот и овцы хорошо охраняются, а группа из двух или трех судей, деревенского врача или фермера, доминирует над всем местом; фактически, возврат к автономному сообществу пятнадцатого века. Но в любой момент такая деревня могла подвергнуться налету азиатов, африканцев или тому подобных воздушных пиратов, требующих бензина, алкоголя или провизии. Ценой его заказа были почти невыносимые бдительность и напряжение.

Тогда приближение к запутанным проблемам какого-нибудь более крупного населенного пункта и наличие более сложного конфликта были бы отмечены грубо намалеванными объявлениями о "Карантине" или “Расстреле незнакомцев”, или вереницей разлагающихся грабителей, свисающих с телефонных столбов на обочине дороги. Около Оксфорда на крышах были развешаны большие таблички, предупреждающие всех воздушных путешественников об опасности одним-единственным словом “Оружие”.

Рискуя среди всего этого, велосипедисты все еще держались за границей, и раз или два за время долгого путешествия Берта мимо него проносились мощные автомобили с фигурами в масках и защитных очках. Полиции поблизости было немного, но то и дело мимо проезжали отряды изможденных и оборванных солдат-велосипедистов, и такие встречи становились все чаще по мере того, как он выбирался из Уэльса в Англию. Среди всех этих обломков они все еще вели предвыборную кампанию. У него была мысль переночевать в работных домах, если голод слишком сильно прижмет его, но некоторые из них были закрыты, а другие переоборудованы во временные больницы, и к одной из них, к которой он подошел в сумерках недалеко от деревни в Глостершире, все двери и окна были открыты, тихо, как в могиле, и, как он к своему ужасу обнаружил, спотыкаясь по зловонным коридорам, полной непогребенных мертвецов.

Из Глостершира Берт отправился на север, в британский воздухоплавательный парк за пределами Бирмингема, в надежде, что его примут и накормят, поскольку там правительство или, по крайней мере, Военное министерство все еще существовало как энергичный факт, сосредоточенный среди краха и социальных катастроф на усилиях по поддержанию британского флага в воздухе и попытке оживить мэра, магистрата и магистратуру в новых организационных усилиях. Они собрали всех лучших выживших ремесленников из этого региона, подготовили парк к осаде и в срочном порядке строили машину Баттериджа большего размера. Берт не смог закрепиться в этой работе: у него не было достаточного опыта, и он перебрался в Оксфорд, когда произошла великая битва, в результате которой эти работы были окончательно разрушены. Он видел кое-что, но не очень много, о битве с места под названием Кабаний холм. Он увидел азиатскую эскадрилью, поднимающуюся из-за холмов на юго-запад, и увидел, что один из их дирижаблей снова кружит в южном направлении, преследуемый двумя самолетами, тем самым, который в конце концов был настигнут, разбит и сожжен у Эдж-Хилл. Но он так и не изучил суть боя в целом.

Он пересек Темзу из Итона в Виндзор и направился по югу Лондона к Банхиллу, и там он нашел своего брата Тома, похожего на какое-то темное, защищающееся животное в старой лавке, только что оправившегося от Пурпурной Смерти, а Джессику наверху в бреду и, как ему показалось, жестоко умирающую. Она была в восторге от того, что разносила заказы покупателям, и постоянно ругала Тома за то, что он опаздывает с картошкой миссис Томпсон и цветной капустой миссис Хопкинс, хотя все дела давно прекратились, а Том развил совершенно сверхъестественное умение ловить в силки крыс и воробьев и утаивать некоторые запасы круп и печенья из разграбленных бакалейных лавок. Том принял своего брата с какой-то сдержанной теплотой.

“ Лор! ” сказал он. - Это Берт. Я думал, ты когда-нибудь вернешься, и я рад тебя видеть. Но я не хочу, чтобы ты что-нибудь ел, потому что у меня ничего нет.... Где ты был, Берт, все это время?”

Берт успокоил брата, мельком взглянув на недоеденную брюкву, и все еще рассказывал свою историю отрывками и в скобках, когда обнаружил за прилавком пожелтевшую и забытую записку, адресованную ему самому. “Что это?” - спросил он и обнаружил, что это записка годичной давности от Эдны. “ Она приходила сюда, ” сказал Том, как человек, вспомнивший о чем-то тривиальном, - просила вас и просила нас приютить ее. Это было после битвы и поджога Клэпхэм-Райз. Я был за то, чтобы взять ее к себе, но Джессика этого не допустила — и поэтому она тихонько одолжила у меня пять шиллингов и пошла дальше. Я полагаю, она рассказала тебе...

Она так и сделала, как выяснил Берт. Она отправилась дальше, сообщила она в своей записке, к тете и дяде, у которых было кирпичное месторождение недалеко от Хоршема. И там, наконец, после еще двух недель полного приключений путешествия, Берт нашел ее.

§5

Когда Берт и Эдна увидели друг друга, они вытаращили глаза и глупо рассмеялись, настолько они изменились, такие оборванные и удивленные. А потом они оба разрыдались.

“ О! Берти, мальчик! - воскликнула она. “ Ты пришел— ты пришел! ” и, раскинув руки, пошатнулась. “ Я рассказала ему. Он сказал, что убьет меня, если я не выйду за него замуж.

Но Эдна не была замужем, и когда Берту удалось разговорить ее, она объяснила стоящую перед ним задачу. Этот маленький клочок уединенной сельскохозяйственной страны попал во власть банды хулиганов во главе с вождем по имени Билл Гор, который начал жизнь мальчиком-мясником, а превратился в боксера-призера и профессионального спортсмена. Они были организованы местным аристократом, в прошлом занимавшим видное положение в округе, но через некоторое время он исчез, никто толком не знал, каким образом, и Билл стал лидером сельской местности и со значительной энергией развивал методы своего учителя. В отношении местного дворянина чувствовалась некая передовая философия, и его мысли были устремлены к “улучшению расы” и созданию Сверхчеловека, что на практике проявлялось в том, что он сам и его небольшая группа в умеренных количествах женились с некоторой частотой. Билл воспринял эту идею с энтузиазмом, который даже подорвал его популярность среди последователей. Однажды он случайно застал Эдну, пасущую своих свиней, и сразу же принялся настойчиво ухаживать за ней среди корыт с жидкой жижей. Эдна оказала доблестное сопротивление, но он по-прежнему был энергичен и необычайно нетерпелив. Она сказала, что он может прийти в любое время, и посмотрела Берту в глаза. Они уже вернулись к той варварской стадии, когда мужчина должен бороться за свою любовь.

И здесь приходится сожалеть о противоречии истины рыцарской традиции. Хотелось бы рассказать о том, как Берт предпринял вылазку, чтобы бросить вызов своему сопернику, о образовавшемся кольце и энергичном поединке, и Берт каким-то чудом мужества, любви и удачи победил. Но на самом деле ничего подобного не произошло. Вместо этого он очень тщательно перезарядил свой револьвер, а затем сел в лучшей комнате коттеджа рядом с заброшенным брикфилдом, выглядя встревоженным и озадаченным, слушая разговоры о Билле и его привычках и думая, думая. Затем внезапно тетя Эдны с дрожью в голосе сообщила о появлении этого человека. Он входил с двумя другими членами своей банды через садовую калитку. Берт встал, отодвинул женщину в сторону и выглянул наружу. Они представляли собой замечательные фигуры. На них было что-то вроде униформы из красных курток для гольфа и белых свитеров, футбольных майок, чулок и ботинок, и каждый позволил своей фантазии поиграться с головным убором. У Билла была женская шляпа, полная петушиных перьев, и у всех были дикие, сутулые ковбойские поля.

Берт вздохнул и встал, глубоко задумавшись, а Эдна с восхищением наблюдала за ним. Женщины стояли совершенно неподвижно. Он отошел от окна и вышел в коридор довольно медленно и с озабоченным выражением лица человека, который всецело отдается сложному и неопределенному делу. - Эдна! - позвал он и, когда она подошла, открыл входную дверь.

Он спросил очень просто, указывая на первого из троих: “Это он?… Уверен?”… и, узнав, что так оно и было, мгновенно и очень точно выстрелил своему сопернику в грудь. Затем он гораздо менее метко выстрелил в голову шаферу Билла, а затем выстрелил в третьего человека, когда тот убегал, и ранил его крылом. Третий джентльмен взвизгнул и продолжил бег, комично повернувшись концом.

Затем Берт замер в раздумье, с пистолетом в руке, совершенно не обращая внимания на женщин, стоявших у него за спиной.

Пока все шло хорошо.

Ему стало очевидно, что если он немедленно не пойдет в политику, его повесят как наемного убийцу, и соответственно, не сказав ни слова женщинам, он спустился в деревенский трактир, мимо которого проходил час назад по пути к Эдне, зашел в него с тыла и предстал перед небольшой группой двусмысленных хулиганов, которые пили в пивной и обсуждали супружество и привязанность Билла в шутливой, но завистливой манере, с небрежно зажатым, но тщательно перезаряженным револьвером и приглашением присоединиться к тому, что он назвал, с сожалением должен признать. скажем, “Комитет бдительности” под его руководством. “Этого хотят повсюду, и некоторые из нас добиваются этого”. Он представил себя человеком, у которого есть друзья за пределами дома, хотя на самом деле у него вообще не было друзей во всем мире, кроме Эдны, ее тети и двух кузин.

Последовало быстрое, но исключительно уважительное обсуждение ситуации. Они сочли его сумасшедшим, который забрел в этот район, не зная о Билле. Они хотели повременить, пока не придет их лидер. Билл рассчитается с ним. Кто-то говорил о Билле.

“Билл мертв, я просто подстрелил его”, - сказал Берт. “Нам не нужно считаться с ним. -E застрелен, и краснокожий, - вещал парень с прищуром, - e застрелен. Мы все уладили. Больше никаких счетов не будет, никогда. У него были неправильные представления о браке и прочем. Это своего рода парень, за которым мы охотимся”.

Это привело к успеху встречи.

Билл был формально похоронен, и вместо него воцарился Комитет бдительности Берта (так он продолжал называться).

На этом история Берта Смоллуэйса заканчивается. Мы оставляем его с его Эдной, чтобы он поселился в глинистых и дубовых зарослях Уилда, вдали от потока событий. С этого времени жизнь превратилась в череду крестьянских встреч, в дело о свиньях и курах, о мелких потребностях, о скромном хозяйстве и детях, пока Клэпхэм, Бан-Хилл и вся жизнь Научного века не стали для Берта не более чем тускнеющим воспоминанием о сне. Он так и не узнал, как шла Война в воздухе и продолжается ли она до сих пор. Ходили слухи о взлетающих и приземляющихся дирижаблях и о событиях по направлению к Лондону. Раз или два их тени падали на него, когда он работал, но откуда они приходили и куда уходили, он не мог сказать. Даже желание рассказывать угасло из-за нехватки пищи. Временами приходили грабители и воришки, временами приходили болезни среди животных и нехватка пищи, однажды страну потревожила свора гончих, которых он помогал убивать; он пережил множество незначительных, не относящихся к делу приключений. Он пережил их всех.

Несчастный случай и смерть постоянно приближались к ним обоим и проходили мимо, а они любили, страдали и были счастливы, и она родила ему много детей — одиннадцать детей — одного за другим, из которых только четверо пали жертвой необходимых тягот их простой жизни. Они жили и преуспевали, насколько это понималось в те дни. Год за годом они шли путем всякой плоти.

OceanofPDF.com

Эпилог

__________

Iслучилось так, что одним ярким летним утром, ровно через тридцать лет после спуска на воду первого немецкого воздушного флота, старик повел маленького мальчика искать пропавшую курицу по развалинам Банхилла к расколотым башенкам Хрустального дворца. Он был не очень старым человеком; на самом деле ему было всего несколько недель до шестидесяти трех, но постоянное нагибание над лопатами и ви-лами, таскание кореньев и навоза и пребывание на свежем воздухе без сменной одежды согнуло его в форме серпа. Более того, он потерял большую часть зубов, и это сказалось на его пищеварении, а через это на коже и характере. Лицом и выражением лица он был удивительно похож на того старого Томаса Смоллуэйса, который когда-то был кучером сэра Питера Боуна, и так и должно было быть, потому что он был сыном Тома Смоллуэйса, который раньше держал маленькую зеленочную лавку под эстакадой монорельсового виадука на Главной улице Банхилла. Но теперь здесь не было зеленщиков, и Том жил в одной из заброшенных вилл рядом с той незанятой стройплощадкой, которая была и остается местом его ежедневного садоводства. Он и его жена жили наверху, а в гостиной и столовой, французские окна которых выходили на лужайку, и вообще по всему первому этажу, Джессика, которая теперь была худой, морщинистой и лысеющей, но все еще очень деловитой и энергичной пожилой женщиной, держала своих трех коров и множество неуклюжих кур. Эти двое были частью небольшого сообщества отставших и вернувшихся беглецов, всего, наверное, сто пятьдесят душ, которые приспособились к новым условиям жизни после Паники, Голода и мора, последовавших за Войной. Они вернулись из странных убежищ и укромных мест, присели на корточки среди знакомых домов и начали ту тяжелую борьбу с природой за пищу, которая теперь была главным интересом их жизни. Они были просто озабочены тем, чтобы мирные люди, особенно после того, как Уилкс, агент по продаже жилья, движимый какой-то устаревшей мечтой о приобретении, был утоплен в бассейне разрушенного газового завода за то, что наводил справки о праве собственности и демонстрировал судебный склад ума. (Как вы понимаете, он не был убит, но люди вынесли образцовое ныряние на десять минут или около того за пределы допустимого для здоровья.)

Это маленькое сообщество вернулось от своих первоначальных привычек пригородного паразитизма к тому, что, без сомнения, было нормальной жизнью человечества на протяжении почти незапамятных лет, к жизни с домашним хозяйством в самом тесном контакте с коровами, курами и участками земли, к жизни, которая дышит запахом коров и находит удовлетворение потребности в стимуляторах за счет активности бактерий и паразитов, которых оно порождает. Такова была жизнь европейского крестьянина с незапамятных времен до начала научной эры, так всегда привыкало жить подавляющее большинство народов Азии и Африки. Какое-то время казалось, что благодаря машинам и научной цивилизации Европа должна была вырваться из этого вечного круга тяжелого животного труда, и что Америке с самого начала предстояло в значительной степени избежать его. И с разрушением высокого, опасного и великолепного здания механической цивилизации, возникшего таким чудесным образом, на землю вернулся обычный человек, вернулся к навозу.

Маленькие общины, все еще преследуемые десятью тысячами воспоминаний о более великом государстве, почти молчаливо собирали и развивали обычное право и подчинялись руководству знахаря или священника. Мир заново открыл для себя религию и потребность в чем-то, что могло бы объединить его общины. В Банхилле эта функция была возложена на старого баптистского священника. Он проповедовал простую, но адекватную веру. В его учении добрый принцип, называемый Словом, постоянно боролся с дьявольским женским влиянием, называемым Алой Женщиной, и злым существом, называемым Алкоголем. Этот Алкоголь уже давно стал чисто спиртовой концепцией, лишенной какого-либо элемента материального применения; он не имел никакого отношения к случайным находкам виски и вина в погребах лондонцев, которые были единственными праздниками в Банхилле. Он преподавал это учение по воскресеньям, а в будние дни был дружелюбным и незлобивым стариком, отличавшимся своей странной склонностью ежедневно мыть руки и, по возможности, лицо, а также замечательным талантом разделывать свиней. Он проводил свои воскресные службы в старой церкви на Бекенхэм-роуд, и тогда сельская местность стала напоминать городскую одежду эдвардианских времен. Все мужчины без исключения были одеты в сюртуки, цилиндры и белые рубашки, хотя у многих не было ботинок. Том особенно выделялся в этих случаях, потому что на нем был цилиндр с золотым галуном, а также зеленый сюртук и брюки, которые он нашел на скелете в подвале Городского и окружного банка. Женщины, даже Джессика, пришли в жакетах и огромных шляпах, экстравагантно отделанных искусственными цветами и перьями экзотических птиц — которых в магазинах на севере было в изобилии, — а на детях (детей было немного, потому что большая часть младенцев, родившихся в Бан-Хилле, умирала через несколько дней от необъяснимых болезней) была такая же одежда, урезанная по размеру; даже четырехлетний внук Стрингера носил большие цилиндры.

Это был воскресный костюм района Банхилл, любопытный пережиток благородных традиций Научного века. В будний день люди были одеты в грязные лохмотья домашней скатерти и алой фланели, мешковину, саржу для занавесок и лоскуты старого ковра и ходили либо босиком, либо в грубых деревянных сандалиях. Читатель должен понимать, что эти люди были городским населением, скатившимся обратно к состоянию варварского крестьянства, и поэтому не имели ни одного из простых искусств, которыми могло обладать варварское крестьянство. Во многих отношениях они были удивительно дегенеративны и некомпетентны. Они утратили всякое представление о производстве текстиля, они с трудом могли шить одежду, когда у них был материал, и они были вынуждены грабить постоянно истощающиеся запасы в окружающих их руинах в поисках укрытия.

Все простые искусства, которые они когда-либо знали, были утрачены, и с разрушением современной канализации, современного водоснабжения, походов по магазинам и тому подобного их цивилизованные методы оказались бесполезными. Готовили они хуже, чем примитивно. Это была жалкая возня с едой над дровами в ржавых каминах гостиной, потому что кухарки слишком много обжигались. Среди всего этого не было ни малейшего представления о выпечке, пивоварении или обработке металла.

Использование мешковины и тому подобного грубого материала для повседневной одежды, а также привычка подвязывать ее бечевкой и засовывать внутрь вату и солому для тепла придавали этим людям странный, “упакованный” вид, а поскольку Том повел своего маленького племянника на экскурсию за курами в будний день, они были одеты именно так.

“Наконец-то ты действительно добрался до Банхилла, Тедди”, - сказал старый Том, начиная говорить и замедляя шаг, как только они оказались вне досягаемости старой Джессики. “ Ты последний из сыновей Берта, кого я увижу. Уот, которого я видел, юный Берт, которого я видел, Сисси и Мэтт, Том, как его назвали в мою честь, и Питер. Люди из ”тревеллера" привезли тебя с собой, все в порядке, а?

“Я справился”, - сказал Тедди, который был сухим маленьким мальчиком.

- Не хотел съесть тебя по дороге?

“С ними все было в порядке, - сказал Тедди, - и по дороге недалеко от Лезерхеда мы увидели мужчину, едущего на велосипеде”.

“ Честное слово! ” воскликнул Том. - в наше время таких не так уж много. Куда он направлялся?

“ Сказал, что собирается в Доркинг, если Шоссе будет достаточно хорошим. Но я сомневаюсь, что он туда добрался. Все вокруг Берфорда было затоплено. Мы перевалили через холм, дядя, — так они называют Римскую дорогу. Это высоко и безопасно.

“Я этого не знаю”, - сказал старый Том. “Но велосипед! Ты уверен, что это был велосипед? У него было два колеса?”

- Это действительно был велосипед.

“Почему?! Я помню время, Тедди, когда велосипедам не было конца, когда ты мог стоять прямо здесь — дорога тогда была гладкой, как доска, — и видеть, как одновременно приезжают и уезжают двадцать или тридцать велосипедов и мотороллеров; автомобили moty, всевозможные крутящиеся штуковины ”.

- Нет! - сказал Тедди.

“ Я знаю. Они продолжали бы проходить мимо весь день — ”undreds" и "undreds".

- Но куда они все направлялись? - спросил Тедди.

“Отправляюсь в Брайтон — ты, наверное, никогда не видел Брайтона — он у моря, раньше был модным местом — и приезжаю и уезжаю из Лондона”.

-Почему? -спросиля

- Они это сделали.

-Но почему? - спросил я.

“ Бог знает почему, Тедди. Они это сделали. Затем вы видите ту огромную штуку там, похожую на огромный ржавый гвоздь, торчащий выше всех домов, и вон тот, и это, и как что-то упало между ними, между домами. Они были частью монорельса. Они ездили и в Брайтон, и там весь день и ночь ехали люди, огромные вагоны, такие же большие, как вагоны, полные людей ”.

Маленький мальчик рассматривал ржавые следы на другой стороне узкой грязной канавы с коровьим пометом, которая когда-то была Главной улицей. Он явно был настроен скептически, и все же там были руины! Он боролся с идеями, превосходящими силу его воображения.

“ На что они пошли? - на все? - спросил он.

- Ониобращаются к. В те дни все было на ходу — абсолютно все”.

- Да, но откуда они взялись?

“ Здесь повсюду, Тедди, в этих домах жили люди, а дальше по дороге - еще дома и еще люди. Ты вряд ли поверишь мне, Тедди, но это библейская истина. Ты можешь продолжать в том же духе вечно, и продолжать находить "отговорки", еще "отговорки" и еще. Им нет конца. Нет конца. Они становятся все больше и больше. Его голос понизился, как будто он называл незнакомые имена.

- Это Лондон,- сказал он.

“И теперь все пусто и оставлено в покое. Весь день все остается в покое. Вы не встретите здесь ни одного человека, вы не найдете ничего, кроме собак и кошек, охотящихся на крыс, пока не доберетесь до Бромли и Бекенхема, а там вы обнаружите кентийцев, пасущих свиней. (Они тоже славные грубияны!) Говорю тебе, пока солнце встает, здесь тихо, как в могиле. Я бродил днем — орфен и орфен.” Он сделал паузу.

“ И все эти переулки, улицы и переулочки были полны людей до Войны в Воздухе, Голода и Пурпурной Смерти. Раньше там было полно людей, Тедди, а потом пришло время, когда они были полны трупов, когда ты не мог пройти и мили в ту сторону, пока их вонь не загоняла тебя обратно. Это была реклама "Пурпурной смерти", которая убила их всех до единого. Кошки и собаки, энсы и паразиты заразились этим. Все и вся ’рекламировали это. Шутка ли, некоторым из нас суждено было выжить. Я выкарабкался, и твоя тетя, хотя из-за этого ей стало не хватать воздуха. Да ведь теперь ты находишь скелеты в подвалах. Таким образом, мы побывали во всех закоулках, взяли то, что хотели, и похоронили большую часть людей, но вон там, на Норвуд-уэй, есть закоулки, в окнах еще целы стекла, мебель не тронута — вся пыльная и разваливающаяся на куски, — и кости людей лежат, кто в постели, кто около дома, точно так же, как их оставила Пурпурная Смерть двадцать пять лет назад. Я зашел в одну — мы со стариной Хиггинсом в прошлом году — и там была комната с книгами, Тедди... Ты понимаешь, что я имею в виду под книгами, Тедди?

“ Я их видел. Я видел их на картинках.

“ Ну, книги кругом, Тедди, бесчисленные книги, неподвластные ни разуму, как говорится, зеленые, заплесневелые и сухие. Я был за то, чтобы оставить их в покое — я никогда не был большим любителем чтения, — но Оле Хиггинс должен был к ним прикоснуться. "Думаю, я мог бы прочесть одно из них сейчас", - говорит Э.

“Только не это", - говорю я.

“Я мог бы", - смеясь, отвечает э, достает одну и открывает.

“Я посмотрела, и там, Тедди, была картина каллуда, о, такая милая! Это была картина с женщинами и змеями в саду. Я никогда не видел ничего подобного.

“Это меня вполне устраивает, - сказал старина Хиггинс.

— А потом как-то по-дружески похлопал по книге...

Старый Том Смоллуэйз сделал выразительную паузу.

- А потом? - спросил Тедди.

“Все выпало на долю дуса. Белый дус!” ... Он стал еще более впечатляющим. “В тот день мы больше не прикасались ни к одной из этих книг. Только не после этого.

Долгое время оба молчали. Затем Том, играя с предметом, который привлекал его своим фатальным очарованием, повторил: “Весь день напролет они лежат — неподвижные, как могила”.

Наконец Тедди уловил суть. “ Разве они не лгут по ночам? - спросил он.

Старый Том покачал головой. - Никто не знает, мальчик, никто не знает.

- Но что они могли сделать? - спросил я.

“ Никто не знает. Никто не видел, чтобы рассказать — совсем никто.

-Никто?-спросиля.

“ Они рассказывают сказки, ” сказал старый Том. “ Они рассказывают сказки, но им никто не верит. Я возвращаюсь домой на закате и не выхожу из дома, так что я не могу ничего сказать, не так ли? Но есть те, кто думает одно, и они думают так же, как думают другие. Я слышал, что снимать с них одежду - плохая примета, если только у них нет белых костей. Есть истории —”

Мальчик внимательно посмотрел на дядю. -Какие истории? - спросил он. “Истории о лунных ночах и о том, что вокруг бродят твари. Но я не придаю им значения. Я продолжаю лежать в постели. Если ты послушаешь истории — Господи! Ты сам испугаешься себя в поле в полдень”.

Маленький мальчик огляделся и на время прекратил задавать вопросы.

“ Говорят, в Бек'н'эме есть старик, который пропал в Лондоне три дня и три ночи назад. ’Он отправился за виски в Чипсайд, а лорст заблудился среди руин’. Три дня и три ночи он бродил по улицам, и улицы продолжали меняться, так что он не мог вернуться домой. Если бы он не вспомнил несколько слов из Библии, он мог бы быть там сейчас. Он шел весь день и всю ночь — и весь день было тихо. Весь день было тихо, как в могиле, пока не наступил закат и не сгустились сумерки, а затем оно начало шуршать, шептать и топать, издавая звук, похожий на шарканье ног.

Он помолчал.

“Да”, - задыхаясь, ответил мальчик. “Продолжай. Что потом?”

“Звук повозок и фургонов, звук кэбов и омнибусов, а затем множество свистящих, пронзительных свистков, свистки, которые замерли ’ - это маррер. И как только раздались свистки, все стало видимым: люди на улицах ссорились, люди в офисах и магазинах были заняты своими делами, на улицах стояли машины moty, что-то вроде лунного света во всех фонарях и заводных механизмах. Люди, говорю я, Тедди, но они не были людьми. Они были призраками тех, кого настигли, призраками тех, кто раньше заполнял эти улицы. И они прошли мимо него, сквозь него и никогда не "ускользали" от него, прошли мимо, как туман и испарения, Тедди. И иногда они были веселыми, а иногда "ужасными", неописуемо ужасными. И вот однажды мы приехали на место под названием Пикадилли, Тедди, и там горели огни, как днем, и леди и джентльмены в великолепных одеждах толпились на тротуаре, а по дороге следовали такси. И по мере того, как он смотрел, все они становились злыми — злыми на лице, Тедди. И ему показалось, что внезапно они увидели его, и женщины начали смотреть на него и говорить ему вещи— ужасные, порочные вещи. Один подошел к нему совсем близко, Тедди, прямо к нему и заглянул в лицо — совсем близко. И у нее не было лица, на которое можно было бы смотреть, только раскрашенный череп, а потом вы видите: все они были раскрашенными черепами. И один за другим они набрасывались на ”меня, говорящего" ужасные вещи, и хватали его, и угрожали, и уговаривали, так что "ближняя левая рука" - это тело страха".

- Да, - выдохнул Тедди после невыносимой паузы.

Тогда-то он и вспомнил слова Священного Писания и спас себя живым. ‘Господь - мой "элпер", - говорит он, - поэтому я ничего не буду бояться", - и сразу же раздался крик петуха, и улица опустела из конца в конец. И после этого Господь был благосклонен к нему и наставлял его на путь истинный”.

Тедди уставился на него и уловил другой вопрос. “ Но кто были те люди, - спросил он, - которые жили во всех этих домах? Что это было?”

“Джентльмены в бизнесе, люди с деньгами - по крайней мере, мы думали, что это деньги, пока все не рухнуло, а потом оказалось, что это бумаги джеса — всевозможные. Да ведь их были сотни тысяч. Их были миллионы. Я видел, что я регулярно бываю там, чтобы вы не могли ходить по тротуарам, делая покупки, в окружении женщин и других людей, делающих покупки ”.

- Но где они брали еду и прочее? - спросил я.

“ Продавай их в магазинах, как я привык. Я покажу тебе это место, Тедди, если мы вернемся. У современных людей нет идеи магазина — нет идеи. Заводчики зеркального стекла — для них это все греческое. Да ведь у меня есть целая тонна и ’куча пирожных’, чтобы собрать все это за один раз. Ты открывал глаза до тех пор, пока они не выпадали, чтобы увидеть ’то, что было у меня раньше" в моем магазине. Появились корзины с грушами, маррерами, яблоками и грушами, восхитительно вкусными орехами. Его голос стал сочным: “Бенана, апельсины”.

- Что такое “бенанас”? - спросил мальчик. - и апельсины?

“ Это были фрукты. Сладкие, сочные, вкусные фрукты. Заморские фрукты. Их привозили из Испании, Нью-Йорка и других мест. На кораблях и тому подобном. Мне их привозили со всего мира, и я продавал их в своем магазине. Я продал их, Тедди! о том, что происходит сейчас с тобой, наряженной в старые мешки и ищущей потерянных детей. Раньше ко мне в магазин заходили люди, замечательные леди, о которых вы сейчас только мечтаете, разодетые в пух и прах, и спрашивали: ‘Ну, мистер Смоллуэйз, что у вас на завтрак?" а я отвечал: "Ну, у меня есть очень вкусные яблоки по-канадски, или, может быть, маррерс с заварным кремом. Видите? И они бы их купили. Они бы сразу сказали: ‘Пришлите мне немного’. Господи! что это была за жизнь. Бизнес в этом, бюссель, шикарные вещи, которые вы видели, проезжающие мимо машины moty, керриджи, люди, шарманщики, немецкие группы. Всегда что—то проходит мимо - всегда. Если бы не эти пустые оправдания, я бы подумал, что все это сон.

- Но отчего погибли все эти люди, дядя? - спросил Тедди.

“Это был настоящий разгром”, - сказал старина Том. “Все шло хорошо, пока они не начали ту войну. Все шло как по маслу. Все были заняты, все были довольны, и все каждый день хорошо питались. Он встретил недоверчивые взгляды. “Все”, - твердо сказал он. “Если вы не могли достать это где-нибудь еще, вы могли бы купить это в workhuss, хорошую тарелку супа под названием skilly, и хлеб, который сейчас никто не умеет готовить, обычный белый хлеб, правительственный хлеб”.

Тедди изумился, но ничего не сказал. Это заставило его почувствовать глубокую тоску, с которой он счел разумнее всего бороться.

На какое-то время старик предался удовольствиям вкусовых воспоминаний. Его губы зашевелились. “ Маринованный саммин! ” прошептал он. - с уксусом.... Голландский сыр, пиво! Трубку тербаккера”.

- Но почему погибли люди? ” спросил Тедди через некоторое время. “ Была война. Война была началом всего этого. Война грохотала и сбивала с толку, но на самом деле она не убила много людей. Но это все расстроило. Они пришли и подожгли Лондон, сожгли и потопили все корабли, которые раньше стояли в Темзе — мы неделями могли видеть дым и пар, — и они бросили бомбу в Хрустальный дворец, и устроили погром, и сломали железнодорожные пути, и тому подобное. Но что касается убийств людей, если они и убивали, то это было просто случайно. Они убивали друг друга чаще. Однажды здесь произошла большая драка из—за Тедди-в воздухе. Великие штуки, больше пятидесяти домов, больше Хрустального дворца — больше, больше всего на свете, они летают по воздуху и бьют друг друга, и с них падают мертвецы. Т'риффик! Но дело было не столько в людях, которых они убили, сколько в бизнесе, который они остановили. Там не было никакого бизнеса, Тедди, не было никаких денег, и нечего было купить, если ты это объявишь.

- Но почему погибли люди?- сказал маленький мальчик в наступившей паузе.

“ Вот что я тебе скажу, Тедди, ” сказал старик. “ Следующим было прекращение бизнеса. Внезапно оказалось, что денег совсем нет. Там были чеки — выписанные на клочке бумаги, и они были "так же хороши, как деньги’, — так же хороши, если исходили от клиентов, которых вы знали. Потом внезапно их не стало. У меня осталось три штуки и две, которые я отдал сдачей. Потом дошло до того, что банкноты в пять каламбуров никуда не годились, и тогда серебро вроде как исчезло. Золото нельзя было получить за любовь или — что угодно. Банки в Лондоне ’реклама получила это, и все банки были разгромлены. Все обанкротились ’. Всех выгнали с работы. Всех!”

Он сделал паузу и внимательно посмотрел на своего слушателя. Умное лицо маленького мальчика выражало безнадежное недоумение.

- Вот и “о, это" приложилось, - сказал старый Том. Он искал какие-нибудь средства выражения. “Это было похоже на остановку часов”, - сказал он. “Некоторое время все было тихо, смертельно тихо, если не считать воздушных кораблей, сражающихся в небе, а затем люди начали волноваться. Я помню клиента моего Ларса, того самого клиента Ларса, которого я когда-либо рекламировал. Это был мистер Мозес Глюкштейн, городской джентльмен, очень приятный и любящий воробьиную траву и дроссель, и он вмешался — у меня уже несколько дней не было покупателей — и начал говорить очень быстро, предлагая мне все, что я захочу, что угодно, пирожные или что угодно еще, на вес золота. ’Он сказал, что это была небольшая спекуляция, и он хотел попробовать. ’Он сказал, что это было своего рода пари рили, и очень вероятно, что он проиграет; но это неважно ’, он хотел попробовать. ’Он всегда был азартным игроком", - сказал он. ’Он сказал, что мне нужно только все взвесить, и "он сразу же даст мне’ - это чек. Что ж, это привело к небольшому спору, вполне уважительному, но спору о том, годен ли еще чек, и пока "e" объяснял, мимо проходило много этих вот безработных с отличным баннером, который они предлагали прочитать каждому — в те дни каждый мог прочитать — ‘Мы хотим еды’. Трое или четверо из них внезапно поворачиваются и заходят в мой магазин.

“Есть какая-нибудь еда?" - спрашивает один.

“Нет, - говорю, ’ не продавать. Я бы хотел подать объявление. Но если бы я дал объявление, боюсь, я не смог бы отдать его вам. Этот джентльмен, он предлагал мне...

- Мистер Глюкштейн пытался остановить меня, но было слишком поздно.

“Что он тебе предлагал?" - спрашивает здоровенный парень с топором. ‘Что он тебе предлагал?’ Я должен рассказать.

“Ребята, - сказал он, ‘ вот еще один финансист!’ и они тут же вывели его на улицу и бросили бродить по улице. Он и пальцем не пошевелил, чтобы сопротивляться. После того, как я сказал ему, он не сказал ни слова ....”

Том ненадолго задумался. “Первый парень, с которым я согрешил!” сказал он.

- Сколько тебе было лет? - спросил тедди.

- Около тридцати, - ответил старина Том.

“ Еще бы! Я посмотрел "Игру вольных воров свиней", когда мне не было и шести, - сказал Тедди. “ Отец взял меня с собой, потому что приближался день моего рождения. Сказал, что я должен быть чистокровным...”

“Ну, во всяком случае, ты никогда не видел, чтобы кого-нибудь убила машина moty”, - сказал старый Том после минутного огорчения. - И вы никогда не видели, чтобы мертвецов вносили в аптеку.

Мгновенный триумф Тедди угас. “Нет, - сказал он, - я не был”.

“ И не буду. И не буду. Ты никогда не увидишь того, что видел я, никогда. Нет, если ты доживешь до конца дней.… Ну, как я уже говорил, так начались Голод и беспорядки. Потом были забастовки и социализм, вещи, с которыми я никогда не сталкивался, все хуже и хуже. Там были бои, стрельба, поджоги и грабежи. Они взломали банки в Лондоне и получили золото, но они не могли делать еду из золота. - Как мы поладили? Ну, мы помалкивали. Мы никому не мешали, и никто не мешал нам. У нас было несколько старых татуировок, но в основном мы питались крысами. Наш дом был старым, полным крыс, и голод, казалось, их никогда не беспокоил. Или, если мы поймаем крысу. Orfen. Но большинство людей, живших поблизости, были слишком нежными для крыс. Похоже, они им не нравились. Они привыкли ко всем видам фаллалов и не переходили на однократное кормление, пока не стало слишком поздно. Скорее умерли.

Людей начал убивать голод. Еще до того, как пришла Пурпурная Смерть, они умирали как мухи в конце лета. ’О, я все это помню! Я был одним из первых, кто сделал это. Я вышел погулять, посмотреть, не состарюсь ли я как кошка или что-нибудь в этом роде, а потом зашел на свой участок посмотреть, не удастся ли мне вырастить молодую репу, которую я забыл, и наткнулся на нечто ужасное. Ты не представляешь, какая боль, Тедди — она почти согнула меня пополам. Я просто "прилегла" вон там, в углу, а твоя тетя пришла меня искать и потащила, как мешок.

“ Мне бы никогда не стало лучше, если бы не твоя тетя. "Том, - говорит она мне, - тебе нужно выздоравливать", и я соглашаюсь. Потом ее затошнило. Ее затошнило, но в том, что твоя тетя умирает, мало что есть. ‘Боже! ’ восклицает она, ‘ как будто я оставлю тебя барахтаться в одиночестве!’ Вот что она говорит. "У нее есть язычок", как у твоей тети. Но это сбило э—э—э воздух с толку - и, как бы я ни старался, ей никогда не нравился парик, который я купил, э-э-э, или та пожилая леди, что была в саду при доме викария.

“Ну, эта "Пурпурная смерть", она просто уничтожала людей, Тедди. Ты не мог их похоронить. И это унесло собак и кошек, а также крыс и орлов. В конце концов, каждый дом и сад были полны мертвых тел. В сторону Лондона, туда нельзя ехать из-за запаха, и нам пришлось переехать с первой улицы на ту виллу, которая у нас есть. И там не хватает воды. Канализация и подземные туннели забрали его. Гор знает, откуда взялась Пурпурная Смерть; одни говорят одно, другие - другое. Кто-то говорил, что это происходит от поедания крыс, а кто-то от того, что он ничего не ест. Некоторые говорят, что азиаты привезли его из какого-то ’места, я думаю, Тибета, где он никому особо не помог’. Все, что я знаю, это то, что он появился после Массового голода. И Голод наступит после Пени, а Пени наступит после войны”.

Тедди задумался. “Что создало Пурпурную Смерть?” - спросил он.

- Разве я тебе не говорил!

“Но почему у них был Пенис?”

- Они это рекламируют.

- Но почему они начали Войну? - спросил я.

“ Они не могли остановиться. ”Их создали воздушные корабли".

- А как закончилась война?

“Бог знает, кончилось ли это, парень”, - сказал старый Том. “Бог знает, кончилось ли это. Здесь проезжали путешественники — всего два лета назад был один парень — говорят, это продолжается до сих пор. Говорят, есть группы людей на севере, которые продолжают это делать, и люди в Германии, Китае, Америке и других местах. Он сказал, что у них все еще есть летательные аппараты, бензин и прочее. Но мы уже семь лет ничего не видели в воздухе, и никто не приближался к нам. Последнее, что мы видели, — это какой-то покореженный воздушный корабль, удаляющийся вон туда. Это была штука небольшого размера и кривобокая, как будто с ней что-то было не так”.

Он указал и остановился у щели в заборе, остатков старого забора, из которого он когда-то в компании своего соседа мистера Стрингера, молочника, наблюдал субботние полуденные восхождения аэроклуба Юга Англии. Возможно, к нему вернулись смутные воспоминания о том особом дне.

“Там, внизу, где вся эта русь выглядит такой красной и яркой, это газовый завод”.

“Что такое газ?” - спросил маленький мальчик.

“ О, такая волосатая ерунда, которую кладут в воздушные шарики, чтобы заставить их взлететь. И ты обычно сжигал его до тех пор, пока не наступит ”волшебство".

Маленький мальчик тщетно пытался представить себе газ на основе этих подробностей. Затем его мысли вернулись к предыдущей теме.

- Но почему они не прекратили войну? - спросил я.

“Упрямство. Все были недовольны, но все были недовольны, и все были воодушевлены и патриотичны, и поэтому вместо этого они все смешали. Они просто продолжали смешивать. А потом у них появились десприт и сэвидж”.

“Это должно было закончиться”, - сказал маленький мальчик.

“Это не должно было начинаться, ” сказал старый Том, “ Но люди были горды. Люди были напыщенными, заносчивыми и кичливыми. Они любят слишком много мяса и выпивки. Сдавайтесь — только не они! И через некоторое время никто не заставляет их сдаваться. Никто им не помешает....”

Он задумчиво пососал свои старые десны, и его взгляд устремился через долину туда, где блестели на солнце разбитые стекла Хрустального дворца. Смутное ощущение опустошенности и безвозвратно упущенных возможностей пронизывало его разум. Он повторил свое окончательное суждение обо всех этих вещах, упрямо, медленно и окончательно, свое последнее высказывание по данному вопросу.

“Ты можешь говорить все, что тебе нравится”, - сказал он. “Это вообще не должно было начинаться”.

Он сказал это просто — кто-то где-то должен был что-то остановить, но кто, как и почему, было за пределами его понимания. OceanofPDF.com