# Избранные произведения Томаса Харди: «вдали от обезумевшей толпы», «мэр Кастербриджа», «тэсс из рода д’эрбервилей» и «джуд Неизвестный»

Томас Харди

Содержание

СОДЕРЖИМОГО

Вдали от Обезумевшей Толпы

Содержание

Предисловие

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава ПЕРВАЯ

Глава III

Глава ПЕРВАЯ

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Мэр Кэстербриджа

Содержание

Предисловие

## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


## Глава 31


## Глава 32


## Глава 33


## Глава 34


## Глава 35


## Глава 36


## Глава 37


## Глава 38


## Глава 39


## Глава 40


## Глава 41


## Глава 42


## Глава 43


## Глава 44


## Глава 45


Тэсс из рода д'Эрбервиллей

Содержание

Этап первый: Первый

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Фаза Вторая: Девы Больше нет

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Этап третий: Ралли

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Глава XXIV

Фаза четвертая: Последствия

Глава XXV

Глава XXVI

Глава XXVII

Глава XXVIII

Глава XXIX

Глава XXX

Глава XXXI

Глава XXXII

Глава XXXIII

Глава XXXIV

Фаза Пятая: Женщина платит

Глава XXXV

Глава XXXVI

Глава XXXVII

Глава XXXVIII

Глава XXXIX

Глава XL

Глава XLI

Глава XLII

Глава XLIII

Глава XLIV

Этап шестой: Обращение

Глава XLV

Глава XLVI

Глава XLVII

Глава XLVIII

Глава XLIX

Глава L

Глава LI

Глава ПЕРВАЯ

Этап седьмой: Осуществление

Глава III

Глава ПЕРВАЯ

Глава LV

Глава LVI

Глава LVII

Глава LVIII

Глава ПЕРВАЯ

Иуда Безвестный

Содержание

Часть первая: В Мэригрин

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Часть вторая: В Кристминстере

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть третья: В Мелчестере

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть четвертая: В Шастоне

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть пятая: В Олдбрикхеме и других местах

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть шестая: Снова в Кристминстере

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Об авторе

О сериале

Авторские права

Об издателе


Избранные произведения Томаса Харди

Тэсс из рода д'Эрбервиллей, мэр Кэстербриджаи другие

Томас Харди


OceanofPDF.com


Содержание

Вдали от Обезумевшей Толпы

Мэр Кэстербриджа

Тэсс из рода д'Эрбервиллей

Иуда Безвестный

Об авторе

О сериале

Авторские права

Об издателе

OceanofPDF.com


Вдали от

Обезумевшей Толпы

Томас Харди


OceanofPDF.com


Содержание


Предисловие


Глава I


Глава II


Глава III


Глава IV


Глава V


Глава VI


Глава VII


Глава VIII


Глава IX


Глава X


Глава XI


Глава XII


Глава XIII


Глава XIV


Глава XV


Глава XVI


Глава XVII


Глава XVIII


Глава XIX


Глава XX


Глава XXI


Глава XXII


Глава XXIII


Глава XXIV


Глава XXV


Глава XXVI


Глава XXVII


Глава XXVIII


Глава XXIX


Глава XXX


Глава XXXI


Глава XXXII


Глава XXXIII


Глава XXXIV


Глава XXXV


Глава XXXVI


Глава XXXVII


Глава XXXVIII


Глава XXXIX


Глава XL


Глава XLI


Глава XLII


Глава XLIII


Глава XLIV


Глава XLV


Глава XLVI


Глава XLVII


Глава XLVIII


Глава XLIX


Глава L


Глава LI


Глава ПЕРВАЯ


Глава III


Глава ПЕРВАЯ


Глава LV


Глава LVI


Глава LVII

OceanofPDF.com


Предисловие

Перепечатывая этот рассказ для нового издания, я вспоминаю, что именно в главах книги "Вдали от обезумевшей толпы", которые месяц за месяцем появлялись в популярном журнале, я впервые рискнул взять слово “Уэссекс” со страниц ранней английской истории и придать ему вымышленное значение как существующему названию района, некогда входившего в состав этого исчезнувшего королевства. Серия романов, которую я проектировал, была в основном из тех, что назывались местными, и им, казалось, требовалось какое-то территориальное определение, чтобы придать единство их сюжету. Обнаружив, что площадь одного округа не позволяет разместить полотно, достаточно большое для этой цели, и что были возражения против придуманного названия, я откопал старое. Пресса и общественность были достаточно любезны, чтобы приветствовать этот причудливый план, и охотно присоединились ко мне в анахронизме представления населения Уэссекса, живущего при королеве Виктории; современный Уэссекс с железными дорогами, "пенни пост", косилками и жатками, профсоюзными работными домами, спичками "люцифер", рабочими, умеющими читать и писать, и школьниками национальной школы. Но я полагаю, что прав, утверждая, что до тех пор, пока в 1874 году в настоящей истории не было объявлено о существовании этого современного Уэссекса, о нем никогда не слышали, и что выражение “уэссекский крестьянин” или “уэссекский обычай” до сих пор считалось относящимся ни к чему более позднему, чем нормандское завоевание.

Я не ожидал, что это современное употребление слова выйдет за рамки глав моих собственных хроник. Но вскоре это название было использовано в других местах в качестве местного обозначения. Первым это сделал ныне несуществующий Examiner, который в оттиске, датированном 15 июля 1876 года, озаглавил одну из своих статей “Рабочий Уэссекса”, причем статья оказалась не диссертацией о сельском хозяйстве во времена Гептархии, а о современном крестьянине юго-западных графств и его представлении в этих историях.

С тех пор название, которое я думал приберечь для горизонтов и пейзажей просто реалистичной страны грез, становилось все более популярным в качестве практического определения; и страна грез постепенно превратилась в утилитарный регион, куда люди могут поехать, снять дом и писать в газеты. Но я прошу всех добрых и чутких читателей быть настолько любезными, чтобы забыть об этом и упорно отказываться верить, что за пределами страниц этого и сопутствующих томов, в которых они были впервые обнаружены, существуют какие-либо обитатели викторианского Уэссекса.

Более того, деревня под названием Уэзербери, где по большей части разворачиваются события настоящей истории сериала, возможно, была бы едва различима исследователем без посторонней помощи в любом существующем в настоящее время месте; хотя в сравнительно недавнее время, когда был написан рассказ, можно было бы достаточно легко проследить реальность, соответствующую описаниям, как происхождения, так и персонажей. По большому счастью, церковь осталась нетронутой, как и несколько старых домов; но древняя солодовня, которая раньше была столь характерной чертой прихода, была снесена за эти двадцать лет; также большинство коттеджей с соломенными крышами и мансардными окнами, которые когда-то были убежищами. Игра prisoner's base, которая не так давно, казалось, обладала вечной жизнеспособностью по сравнению с изношенными игровыми запасами, может, насколько я могу судить, быть совершенно неизвестной подрастающему поколению здешних школьников. Практика гадания по Библии и ключу, отношение к валентинкам как к вещам серьезной важности, ужин для стрижки и домашний сбор урожая тоже почти исчезли вслед за старыми домами; а вместе с ними, как говорят, исчезла большая часть той любви к выдумкам, к которой деревня когда-то была печально известна. Изменением, лежащим в основе этого, стало недавнее вытеснение класса постоянных дачников, которые сохраняли местные традиции и юмор, населением, состоящим в большей или меньшей степени из мигрирующих рабочих, что привело к разрыву преемственности в местной истории, более фатальному, чем что-либо другое, для сохранения легенд, фольклора, тесных межсоциальных отношений и эксцентричных индивидуальностей. Для них необходимыми условиями существования являются привязанность к почве одного конкретного места из поколения в поколение.


Т.Х.

Февраль 1895 г.

OceanofPDF.com


Глава I

Описание Фермера Оука—Инцидент

Когда фермер Оук улыбался, уголки его рта растягивались до тех пор, пока не оказывались на незначительном расстоянии от ушей, глаза превращались в щелочки, а вокруг них появлялись расходящиеся морщинки, расходящиеся по лицу подобно лучам на зачаточном рисунке восходящего солнца.

Его звали Габриэль, и в рабочие дни он был молодым человеком здравого смысла, непринужденных движений, прилично одетым и в целом хорошего характера. По воскресеньям он был человеком туманных взглядов, склонным откладывать дела на потом, и ему мешали его лучшая одежда и зонтик: в целом, он чувствовал, что морально занимает то обширное среднее пространство лаодикийского нейтралитета, которое лежало между прихожанами прихода и пьяницами, — то есть он ходил в церковь, но тайком зевал к тому времени, как прихожане дошли до Никейского символа веры, и думал о том, что будет на ужин, когда он намеревался слушать проповедь. Или, если говорить о его характере в том виде, в каком он представлялся на шкале общественного мнения, когда его друзья и критики впадали в истерику, его считали довольно плохим человеком; когда они были довольны, он был довольно хорошим человеком; когда они не были ни тем, ни другим, он был человеком, чья моральная окраска представляла собой смесь перца с солью.

Поскольку рабочих дней у Оука было в шесть раз больше, чем воскресений, внешний вид в его старой одежде был самым необычным из его собственных — ментальная картина, сформированная его соседями, воображавшими, что он всегда так одет. На нем была фетровая шляпа с низкой тульей, раздвинутая у основания за счет плотного прилегания к голове для защиты при сильном ветре, и пальто, как у доктора Джонсона; его нижние конечности были обуты в обычные кожаные гетры и ботинки подчеркнуто больших размеров, обеспечивающие каждой ноге просторное пространство, сконструированное таким образом, что любой владелец мог стоять в реке весь день напролет и не знать сырости - их создатель был добросовестным человеком, который старался компенсировать любые недостатки своего покроя неограниченными размерами и прочностью.

Мистер Оук носил при себе в качестве часов то, что можно назвать маленькими серебряными часами; другими словами, по форме и назначению это были часы, а по размеру - маленькие часики. Этот инструмент, будучи на несколько лет старше дедушки Оука, обладал особенностью работать либо слишком быстро, либо вообще не работал. Меньшая из его стрелок тоже время от времени соскальзывала с оси, и таким образом, хотя минуты отсчитывались с точностью, никто не мог быть вполне уверен в том, к какому часу они относятся. Особенность его часов останавливаться устранялась глухими ударами и встряхиванием, и он избегал любых пагубных последствий двух других недостатков, постоянно сравнивая их с солнцем и звездами и наблюдая за ними, а также прижимаясь лицом к стеклам окон своих соседей, пока не смог различить час, отмеченный зеленолицыми хронометристами внутри. Можно упомянуть, что к брелку Оука было трудно получить доступ из-за его несколько высокого положения за поясом брюк (который также находился на незначительной высоте под жилетом), поэтому часы по необходимости вытаскивали, откидывая корпус в сторону, сжимая рот и лицо до состояния массы румяной плоти из-за требуемого напряжения и вытаскивая часы за цепочку, как ведро из колодца.

Но некоторые вдумчивые люди, видевшие, как он прогуливался по одному из своих полей одним декабрьским утром — солнечным и чрезвычайно мягким, — возможно, рассматривали Габриэля Оука не с этой точки зрения. В его лице можно было заметить, что многие оттенки и изгибы юности сохранились до зрелости: даже в самых отдаленных уголках его лица сохранились некоторые черты мальчишества. Его роста и ширины было бы достаточно, чтобы придать его присутствию внушительность, если бы они были выставлены с должным вниманием. Но у некоторых мужчин, как сельских, так и городских, есть способ, за который разум отвечает больше, чем плоть и сухожилия: это способ уменьшить свои размеры за счет манеры их показывать. И со спокойной скромностью, которая приличествовала бы весталке, которая, казалось, постоянно внушала ему, что у него нет особых притязаний на место в этом мире, Оук шел непритязательно, с едва заметным наклоном, но без сгибания плеч. Можно сказать, что это недостаток человека, если его оценка зависит больше от его внешнего вида, чем от его способности хорошо одеваться, чего Оук не делал.

Он только что достиг того возраста жизни, когда слово “молодой” перестает быть приставкой к слову “мужчина”, когда речь идет о человеке. Он находился в самом ярком периоде мужского роста, ибо его интеллект и эмоции были четко разделены: он миновал то время, в течение которого влияние молодости без разбора смешивало их в характере импульсивности, и он еще не достиг той стадии, когда они снова объединяются в характере предубеждения под влиянием жены и семьи. Короче говоря, ему было двадцать восемь, и он был холостяком.

Поле, на котором он был этим утром, спускалось к хребту под названием Норкомб-Хилл. Через отрог этого холма проходило шоссе между Эмминстером и Чок-Ньютоном. Случайно взглянув поверх изгороди, Оук увидел спускающуюся по склону перед ним декоративную рессорную повозку, выкрашенную в желтый цвет и с яркими маркировками, запряженную двумя лошадьми, рядом шел возчик, держа кнут перпендикулярно. Фургон был нагружен домашним скарбом и комнатными растениями, а на вершине всего этого сидела женщина, молодая и привлекательная. Габриэль созерцал это зрелище не более полминуты, когда машина остановилась прямо у него на глазах.

- У фургона нет заднего борта, мисс, - сказал возчик.

“Потом я услышала, как он упал”, - сказала девушка мягким, хотя и не особенно низким голосом. “Я услышал шум, который не смог объяснить, когда мы поднимались на холм”.

- Я побегу обратно.

- Делай, - ответила она.

Разумные лошади стояли совершенно неподвижно, и шаги возницы становились все тише и тише вдали.

Девушка на вершине ноши сидела неподвижно, окруженная столами и стульями ножками кверху, подпертыми дубовой скамьей, а спереди украшенная горшками с геранью, миртами и кактусами, а также канарейкой в клетке — все, вероятно, из окон только что освобожденного дома. Там же была кошка в ивовой корзинке, из-под приоткрытой крышки которой она смотрела полузакрытыми глазами и с нежностью разглядывала маленьких птичек вокруг.

Красивая девушка некоторое время лениво ждала на своем месте, и единственным звуком, раздававшимся в тишине, было прыганье канарейки вверх-вниз по жердочкам своей тюрьмы. Затем она внимательно посмотрела вниз. Это было не на птицу и не на кошку; это был продолговатый пакет, завернутый в бумагу и лежавший между ними. Она повернула голову, чтобы узнать, не едет ли извозчик. Его еще не было видно; и ее взгляд вернулся к свертку, а мысли, казалось, сосредоточились на том, что было внутри. Наконец она положила статью к себе на колени и развязала бумажную обертку; открылось маленькое вращающееся зеркало, в которое она принялась внимательно разглядывать себя. Она приоткрыла губы и улыбнулась.

Утро было погожее, и солнце ярко освещало малиновый жакет, который был на ней, и придавало мягкий блеск ее светлому лицу и темным волосам. Мирты, герань и кактусы, росшие вокруг нее, были свежими и зелеными, и в такое безлистное время года они придавали всему, что касалось лошадей, повозки, мебели и девушки, особое весеннее очарование. Что побудило ее разыграть такое представление на глазах у воробьев, дроздов и ничего не подозревающего фермера, которые были единственными его зрителями, — была ли улыбка наигранной, чтобы проверить ее способности в этом искусстве, — никто не знает; наверняка она закончилась настоящей улыбкой. Она покраснела сама на себя и, увидев, как покраснело ее отражение, покраснела еще больше.

Смена обычного места и необходимого повода для такого поступка — с часа одевания в спальне на время выхода на улицу — придала праздному поступку новизну, которой он изначально не обладал. Картина была изящной. Предписанная немощь женщины вышла на солнечный свет, который облек ее свежестью оригинальности. Циничный вывод был неотразим для Габриэля Оука, когда он рассматривал эту сцену, каким бы великодушным он ни был. Ей не было никакой необходимости смотреть в зеркало. Она не поправила шляпку, не пригладила волосы, не придала форму ямочке на щеке и вообще не сделала ничего, что указывало бы на то, что именно такое намерение было ее мотивом, когда она взяла стакан. Она просто наблюдала за собой как за прекрасным продуктом Природы в женском роде, ее мысли, казалось, уносились в далекие, хотя и вероятные драмы, в которых мужчины будут играть определенную роль, — перспективы вероятных триумфов — улыбки были той фазы, которая предполагала, что сердца представлялись потерянными и завоеванными. Тем не менее, это было всего лишь предположение, и вся серия действий была выдвинута настолько праздно, что было бы опрометчиво утверждать, что в них вообще присутствовало какое-либо намерение.

Послышались шаги возвращающегося извозчика. Она завернула стакан в бумагу, а все остальное вернула на место.

Когда повозка проехала дальше, Габриэль свернул со своего наблюдательного пункта и, спустившись на дорогу, последовал за повозкой к воротам у подножия холма, где объект его созерцания остановился для уплаты пошлины. Между ним и воротами оставалось шагов двадцать, когда он услышал спор. Разница между людьми с фургоном и человеком за стойкой взимания пошлины составляла около двух пенсов.

“ Племянница хозяйки в курсе событий, и она говорит, что того, что я тебе предложил, достаточно, ты великий скряга, и она больше платить не будет. Это были слова возчика.

“Очень хорошо, тогда племянница хозяйки не сможет проехать”, - сказал смотритель заставы, закрывая ворота.

Оук переводил взгляд с одного спорщика на другого и погрузился в задумчивость. В тоне двухпенсовика было что-то удивительно незначительное. Три пенса имели определенную ценность как деньги — это было заметное сокращение дневного заработка и, как таковое, пустяковое дело; но два пенса— “Вот, - сказал он, делая шаг вперед и протягивая два пенса привратнику, “ пропустите молодую женщину”. Тогда он поднял на нее глаза; она услышала его слова и опустила глаза.

Черты лица Гавриила во всем своем облике настолько точно соответствовали средней линии между красотой святого Иоанна и уродством Иуды Искариота, изображенных на витрине церкви, которую он посещал, что ни одну черту нельзя было выделить и назвать достойной либо отличия, либо дурной славы. Темноволосая девушка в красной куртке, казалось, тоже так подумала, потому что небрежно окинула его взглядом и велела своему мужчине ехать дальше. Она могла бы выразить свою благодарность Габриэлю в мельчайших подробностях, но не произнесла ее вслух; скорее всего, она ничего не почувствовала, потому что, добившись для нее места, он потерял ее из виду, а мы знаем, как женщины принимают одолжение такого рода.

Привратник оглядел удаляющуюся машину. - Какая красивая девушка, - сказал он Оук.

- Но у нее есть свои недостатки, - сказал Габриэль.

- Верно, фермер.

— И величайший из них - это ... ну, то, что есть всегда.

“Избивать людей? да, это так”.

“О нет”.

- Тогда что же? - спросиля.

Габриэль, возможно, немного задетый безразличием миловидной путешественницы, оглянулся туда, где он наблюдал за ее выступлением через изгородь, и сказал: “Тщеславие”.

OceanofPDF.com


Глава II

Ночь—Стая—Интерьер—Другой интерьер

Была почти полночь накануне праздника Святого Фомы, самого короткого дня в году. Опустошающий ветер дул с севера, из-за холма, с которого несколько дней назад Оук наблюдал за желтой повозкой и ее пассажиром в лучах солнца.

Норкомб—Хилл - недалеко от Лоуни-Толлер—Даун - был одним из мест, которые наводят прохожего на мысль, что он находится в присутствии существа, приближающегося к нерушимому настолько, насколько это возможно на земле. Это была невыразительная выпуклость из мела и почвы — обычный образец тех плавно очерченных выпуклостей земного шара, которые могут остаться нетронутыми в какой-нибудь великий день смятения, когда обрушиваются гораздо более грандиозные высоты и головокружительные гранитные пропасти.

Холм был покрыт с северной стороны древней и разлагающейся плантацией буков, верхняя кромка которых образовывала линию над гребнем, окаймляя его дугообразный изгиб на фоне неба, подобно гриве. Сегодня ночью эти деревья защищали южный склон от самых сильных порывов ветра, которые сотрясали лес и проносились по нему со звуком, похожим на ворчание, или с ослабленным стоном перехлестывали через кроны деревьев. Сухие листья в канаве кипели на медленном огне под одним и тем же ветерком, язык воздуха время от времени выхватывал несколько из них и заставлял их кружиться по траве. Группа или две последних по времени среди множества погибших оставались до самой середины зимы на ветках, которые их несли, и при падении громко ударялись о стволы.

Между этим наполовину поросшим лесом полуголым холмом и неясным неподвижным горизонтом, над которым смутно возвышалась его вершина, была таинственная пелена бездонной тени — звуки, издаваемые которой, наводили на мысль, что то, что он скрывал, имело некоторое уменьшенное сходство с чертами здешнего. Тонкая трава, более или менее покрывающая холм, была затронута ветром разной силы и почти разной природы — один сильно трепал стебли, другой пронзительно сгребал их, третий расчесывал, как мягкую метлу. Инстинктивным актом человечества было встать и прислушаться и узнать, как деревья справа и деревья слева причитают или подпевают друг другу в правильных антифониях соборного хора; как живые изгороди и другие формы с подветренной стороны затем подхватывают ноту, понижая ее до нежнейшего рыдания; и как стремительный порыв ветра затем устремляется на юг, чтобы его больше не было слышно.

Небо было ясным — удивительно ясным, — и мерцание всех звезд, казалось, было всего лишь биением одного тела, синхронизированного общим пульсом. Полярная звезда находилась прямо в поле зрения ветра, и с вечера Медведь повернул вокруг нее на восток, пока не оказался под прямым углом к меридиану. Разница в цвете звезд, о которой чаще читают, чем видят в Англии, здесь действительно была заметна. Суверенное сияние Сириуса пронзало глаз стальным блеском, звезда под названием Капелла была желтой, Альдебаран и Бетельгейм сияли огненно-красным.

Для людей, одиноко стоящих на холме в такую ясную полночь, как эта, крен мира на восток почти осязаем. Ощущение может быть вызвано панорамным скольжением звезд мимо земных объектов, которое заметно через несколько минут тишины, или лучшим обзором пространства, который открывается с холма, или ветром, или уединением; но каким бы ни было его происхождение, впечатление от езды остается ярким и стойким. Поэзия движения - фраза, которая часто используется, и чтобы насладиться эпической формой этого наслаждения, необходимо встать на холме в ранний ночной час и, сначала проникнувшись чувством отличия от массы цивилизованного человечества, которое погружено в мечты и не обращает внимания на все подобные действия в это время, долго и спокойно наблюдать за вашим величественным продвижением среди звезд. После такой ночной разведки трудно вернуться на землю и поверить, что сознание о таком величественном ускорении исходит от крошечного человеческого тела.

Внезапно в этом месте на фоне неба стала слышна неожиданная серия звуков. В них была четкость, которой не было нигде в ветре, и последовательность, которой не было нигде в природе. Это были звуки флейты фермера Оука.

Мелодия не плыла беспрепятственно в открытом воздухе: она казалась какой-то приглушенной и была слишком урезана по силе, чтобы распространиться высоко или широко. Звук исходил со стороны небольшого темного объекта под живой изгородью плантации — пастушьей хижины, — которая теперь имела очертания, которым непосвященный человек, возможно, был бы озадачен, придав значение или применив.

Образ в целом представлял собой маленький Ноев Ковчег на маленьком Арарате, позволяя традиционным очертаниям и общей форме Ковчега, которым следуют производители игрушек — и благодаря этому они закрепляются в воображении людей среди их самых стойких, потому что самых ранних впечатлений, — сойти за приблизительный образец. Хижина стояла на маленьких колесиках, которые приподнимали ее пол примерно на фут от земли. Такие пастушьи хижины вытаскивают в поля, когда наступает сезон ягнения, чтобы приютить пастуха во время его вынужденного ночного дежурства.

Только недавно люди начали называть Габриэля “Фермер” Оук. В течение двенадцати месяцев, предшествовавших этому времени, благодаря упорному трудолюбию и постоянному хорошему настроению он смог арендовать небольшую овцеводческую ферму, частью которой был Норкомб-Хилл, и содержать на ней двести овец. До этого он недолгое время был судебным приставом, а еще раньше - всего лишь пастухом, с детства помогая своему отцу пасти стада крупных землевладельцев, пока старый Габриэль не ушел на покой.

Это предприятие без посторонней помощи вступить на путь ведения сельского хозяйства в качестве хозяина, а не человека, с еще не оплаченным поголовьем овец, было критическим моментом для Габриэля Оука, и он ясно осознавал свое положение. Первым шагом в его новом развитии было окормление овец, а поскольку овцы были его специальностью с юности, он мудро воздержался от того, чтобы поручить заботу о них в это время года наемному работнику или новичку.

Ветер продолжал биться об углы хижины, но игра на флейте прекратилась. Сбоку от хижины появилось прямоугольное пространство света, и в проеме появились очертания фигуры фермера Оука. В руке он держал фонарь и, закрыв за собой дверь, вышел вперед и почти двадцать минут возился в этом уголке поля, свет фонаря появлялся и исчезал то тут, то там, освещая его или затемняя, когда он стоял перед ним или за ним.

Движения Оука, хотя и отличались спокойной энергией, были медленными, и их неторопливость хорошо сочеталась с его занятием. Тренированность - основа красоты, и никто не мог отрицать, что в его уверенных движениях и поворотах в толпе были элементы грации. И все же, хотя, если требовал случай, он мог делать или думать о чем-либо с такой же стремительностью, на какую способны городские жители, более приспособленные к манерам жизни, его особая сила, моральная, физическая и ментальная, была статичной, как правило, практически ничем не зависящей от импульса.

Внимательное изучение местности поблизости, даже при тусклом свете звезд, показало, что часть того, что можно было бы небрежно назвать диким склоном, была отведена фермером Оуком для его великой цели этой зимой. Отдельные плетни, покрытые соломой, были воткнуты в землю в разных местах, среди и под которыми шевелились и шуршали белесые фигурки его кротких овец. Звон овечьего колокольчика, который умолкал во время его отсутствия, возобновился, но в тоне его было больше мягкости, чем четкости, из-за увеличивающегося роста окружающей шерсти. Так продолжалось до тех пор, пока Оук снова не отошел от стаи. Он вернулся в хижину, неся на руках новорожденного ягненка, состоящего из четырех ног, достаточно больших для взрослой овцы, соединенных, казалось бы, незначительной перепонкой размером примерно в половину вещества ног вместе взятых, которая в данный момент составляла все тело животного.

Маленькое пятнышко жизни он положил на пучок сена перед маленькой печкой, где на медленном огне кипел бидон с молоком. Оук погасил фонарь, подув на него, а затем зажав нюхательный табак, при этом кроватка была освещена свечой, подвешенной на витой проволоке. Довольно жесткая кушетка, сделанная из нескольких небрежно брошенных мешков с зерном, занимала половину пола этого маленького жилища, и молодой человек растянулся на ней, ослабил свой шерстяной галстук и закрыл глаза. Примерно в то время, когда человек, непривычный к физическому труду, решил бы, на какой бок лечь, фермер Оук уже спал.

Внутренняя часть хижины в том виде, в каком она представала сейчас, была уютной и манящей, а алая горсть огня в дополнение к свече, отражающая свой собственный яркий цвет на всем, до чего могла дотянуться, вызывала ассоциации удовольствия даже у посуды и инструментов. В углу стояла клетка для овец, а вдоль полки с одной стороны были расставлены бутылки и канистры с простыми препаратами, относящимися к хирургии овец и лекарствам; главными были винный спирт, скипидар, деготь, магнезия, имбирь и касторовое масло. На треугольной полке в углу стояли хлеб, бекон, сыр и кружка для эля или сидра, которые подавались из кувшина внизу. Рядом с провизией лежала флейта, звуки которой недавно вызвал одинокий наблюдатель, чтобы скрасить томительный час. Дом проветривался через два круглых отверстия, похожих на фонари в корабельной каюте, с деревянными задвижками.

Ягненок, оживленный теплом, начал блеять, и этот звук мгновенно обрел смысл в ушах и мозгу Габриэля, как и положено звукам. Переходя от самого глубокого сна к самому бодрствующему состоянию с той же легкостью, которая сопровождала операцию обратного хода, он посмотрел на часы, обнаружил, что часовая стрелка снова сдвинулась, надел шляпу, взял ягненка на руки и понес его в темноту. Положив маленькое существо рядом с матерью, он встал и внимательно осмотрел небо, чтобы определить время ночи по высоте расположения звезд.

Звезда-Пес и Альдебаран, указывающие на беспокойные Плеяды, находились на полпути к Южной части неба, а между ними висел Орион, великолепное созвездие которого никогда не горело так ярко, как сейчас, когда оно возвышалось над краем ландшафта. Кастор и Поллукс своим тихим сиянием были почти на меридиане: бесплодная и мрачная площадь Пегаса огибала северо-запад; далеко за плантацией Вега сверкала, как лампа, подвешенная среди голых деревьев, а кресло Кассиопеи изящно покоилось на самых верхних ветвях.

- Час дня, - сказал Габриэль.

Будучи человеком, не лишенным частого осознания того, что в этой жизни, которую он вел, было какое-то очарование, он остановился, посмотрев на небо как на полезный инструмент, и оценил его с благодарностью, как произведение искусства превосходной красоты. На мгновение он, казалось, был поражен говорящим одиночеством этой сцены, или, скорее, полной абстрагированностью от всех окружающих ее видов и звуков человека. Человеческие фигуры, помехи, неприятности и радости - всего этого как будто и не было, и, казалось, на затененном полушарии земного шара не было ни одного разумного существа, кроме него самого; он мог представить, что все они перешли на солнечную сторону.

Занятый таким образом, устремив взгляд вдаль, Оук постепенно осознал, что то, что он раньше принял за звезду низко над окраиной плантации, на самом деле таковой не было. Это был искусственный свет, почти под рукой.

Оказаться совершенно одному ночью, когда компания желанна и ожидаема, вызывает у некоторых людей страх; но гораздо более тяжелым для нервов случаем является обнаружение некоего таинственного общения, когда интуиция, ощущение, память, аналогия, свидетельство, вероятность, индукция — все виды доказательств из списка логика — объединились, чтобы убедить сознание в том, что оно находится в полной изоляции.

Фермер Оук направился к плантации и протиснулся сквозь ее нижние ветви на ветреную сторону. Тусклая масса под склоном напомнила ему, что здесь располагался сарай, который представлял собой выемку в склоне холма, так что в его задней части крыша была почти на одном уровне с землей. Спереди он был сделан из досок, прибитых к столбам и покрытых дегтем в качестве консерванта. Сквозь щели в крыше и по бокам пробивались полосы и точки света, сочетание которых создавало то сияние, которое привлекло его внимание. Оук подошел сзади, где, облокотившись на крышу и приблизив глаз к отверстию, он мог отчетливо заглянуть внутрь.

В заведении находились две женщины и две коровы. Рядом с последней в ведре стояла дымящаяся каша из отрубей. Одна из женщин была старше среднего возраста. Ее спутница была, по-видимому, молода и грациозна; он не мог составить определенного мнения о ее внешности, поскольку она находилась почти у него на глазах, так что он видел ее с высоты птичьего полета, как сатана Мильтона впервые увидел Рай. На ней не было ни чепца, ни шляпки, но она закуталась в большой плащ, который был небрежно наброшен ей на голову в качестве покрывала.

“Ну вот, теперь мы пойдем домой”, - сказала старшая из них, уперев костяшки пальцев в бедра и глядя на происходящее в целом. “Я очень надеюсь, что Дейзи теперь снова придет в себя. Я никогда в жизни не была так напугана, но я не против нарушить свой покой, если она поправится”.

Молодая женщина, чьи веки, по-видимому, были склонны смежаться при малейшем нарушении тишины, зевнула, не разжимая губ до какой-либо неудобной степени, после чего Габриэль подхватил инфекцию и слегка зевнул в знак сочувствия.

“Хотела бы я, чтобы мы были достаточно богаты, чтобы платить мужчине за такие вещи”, - сказала она.

“Поскольку нас нет, мы должны сделать это сами”, - сказал другой. - “Потому что ты должен помочь мне, если останешься”.

“Однако моя шляпа пропала”, - продолжил младший. “Я думаю, она перелетела через изгородь. Мысль о том, что его подхватит такой слабый ветерок”.

Стоявшая прямо корова принадлежала к девонской породе и была покрыта плотной теплой шкурой насыщенного индийского красного цвета, абсолютно однородной от глаз до хвоста, как будто животное окунули в краску этого цвета, ее длинная спина была математически ровной. Другой был пятнистым, серо-белым. Рядом с ней Оук заметил маленького теленка примерно суточного возраста, который по-идиотски смотрел на двух женщин, что свидетельствовало о том, что он не так давно привык к такому явлению, как зрение, и часто поворачивался к фонарю, который он, очевидно, принимал за луну, поскольку унаследованный инстинкт еще не успел исправиться опытом. Между овцами и коровами Люцина в последнее время была занята на Норкомб-Хилл.

- Думаю, нам лучше послать за овсянкой, - сказала пожилая женщина. - отрубей больше нет.

- Да, тетя, и я приеду за ним, как только рассветет.

- Но здесь нет дамского седла.

“Я могу опереться на другое: поверь мне”.

Оуку, услышавшему эти замечания, стало еще любопытнее разглядеть черты ее лица, но поскольку такой возможности ему не давали капюшон плаща и его воздушное положение, он почувствовал, что обращается к своему воображению за подробностями. Производя ровный горизонтальный и четкий осмотр, мы окрашиваем и формуем в соответствии с внутренними потребностями все, что видят наши глаза. Если бы Габриэль с самого начала смог отчетливо разглядеть ее лицо, он оценил бы его как очень красивое или чуть более того, поскольку его душа в данный момент нуждалась в божественности или была готова ее получить. В течение некоторого времени испытывая нехватку удовлетворительной формы, способной заполнить растущую пустоту внутри него, к тому же его положение давало широчайший простор для его фантазии, он изобразил ее красавицей.

По одному из тех причудливых совпадений, когда природа, подобно заботливой матери, словно выкроила минутку из своих неустанных трудов, чтобы обернуться и заставить своих детей улыбнуться, девочка сбросила плащ, и пряди черных волос рассыпались по красному жакету. Оук сразу узнал в ней героиню "Желтого фургона", "миртлз" и "зазеркалья": прозаично, как женщину, которая задолжала ему два пенса.

Они снова положили теленка рядом с матерью, взяли фонарь и вышли, свет спускался с холма, пока не превратился в туманность. Габриэль Оук вернулся к своей пастве.

OceanofPDF.com


Глава III

Девушка верхом на лошади—Разговор

Вялый день начал клониться к закату. Даже его земное расположение является одним из элементов нового интереса, и без какой-либо особой причины, кроме того, что там произошел ночной инцидент, Оук снова отправился на плантацию. Задержавшись здесь и размышляя, он услышал лошадиные шаги у подножия холма, и вскоре в поле зрения показался рыжевато-коричневый пони с девушкой на спине, поднимающийся по тропинке, ведущей мимо сарая для скота. Это была та молодая женщина, что была прошлой ночью. Габриэль мгновенно подумал о шляпе, которую, как она упоминала, унесло ветром; возможно, она пришла ее искать. Он торопливо осмотрел канаву и, пройдя ярдов десять вдоль нее, нашел шляпу среди листьев. Габриэль взял ее в руку и вернулся в свою хижину. Здесь он устроился поудобнее и выглянул в бойницу в направлении приближающегося всадника.

Она подошла и огляделась — потом по другую сторону изгороди. Габриэль собирался подойти ближе и вернуть пропавший предмет, когда неожиданное представление заставило его пока приостановить акцию. Тропинка, пройдя мимо коровника, разделяла плантацию пополам. Это была не дорожка для уздечки — просто пешеходная дорожка, и ветви росли горизонтально на высоте не более семи футов над землей, что делало невозможным скакать под ними выпрямившись. Девушка, на которой не было костюма для верховой езды, на мгновение огляделась по сторонам, словно желая убедиться, что все человечество скрыто из виду, затем ловко плюхнулась плашмя на спину пони, положив голову ему на хвост, ноги на плечи и устремив глаза к небу. Быстрота, с которой она приняла это положение, была как у зимородка, а бесшумность — как у ястреба. Глаза Габриэля едва могли следить за ней. Высокий стройный пони, казалось, привык к подобным занятиям и беззаботно шел рядом. Так она прошла под ровными ветвями.

Исполнительница, казалось, чувствовала себя как дома в любом месте между головой лошади и ее хвостом, и необходимость в этой ненормальной позе отпала с прохождением плантации, и она начала принимать другую, еще более удобную, чем первая. У нее не было дамского седла, и было совершенно очевидно, что твердое сиденье из гладкой кожи под ней было недостижимо сбоку. Вскочив на свою привычную перпендикулярность, как согнутое молодое деревце, и убедившись, что поблизости никого нет, она уселась так, как того требовало седло, хотя от женщины этого вряд ли ожидали, и затрусила в направлении Тьюнелл-Милл.

Оук был удивлен, возможно, немного, и, повесив шляпу в своей хижине, снова отправился к своим овцам. Прошел час, девушка вернулась, уже сидевшая должным образом, с пакетом отрубей перед собой. Приблизившись к сараю для скота, она была встречена мальчиком, несущим ведро для дойки, который держал поводья пони, пока она соскальзывала с него. Мальчик увел лошадь, оставив ведро молодой женщине.

Вскоре из сарая регулярно доносились тихие звуки, чередующиеся с громкими, - явные звуки человека, доящего корову. Габриэль взял в руку потерянную шляпу и подождал рядом с тропинкой, по которой она должна была спуститься с холма.

Она подошла, держа ведро в руке, прижатое к колену. Левая рука была вытянута для равновесия, и ее обнаженности было достаточно, чтобы заставить Оука пожалеть, что это событие не произошло летом, когда все было бы раскрыто. Теперь в ней были ясный вид и манеры, которыми она, казалось, намекала на то, что желательность ее существования не подлежит сомнению; и это довольно дерзкое предположение не могло показаться оскорбительным, потому что наблюдатель чувствовал, что оно, в целом, верно. Подобно исключительному акценту в тоне гения, то, что сделало бы посредственность смешной, было дополнением к признанной силе. С некоторым удивлением она увидела лицо Габриэля, возвышающееся над изгородью, как луна.

Приведение смутных представлений фермера о ее прелестях в соответствие с собственным портретом, который она теперь ему представила, было не столько уменьшением, сколько отличием. Отправной точкой, выбранной судом, был ее рост. Она казалась высокой, но ведро было маленьким, а изгородь миниатюрной; следовательно, принимая во внимание ошибку при сравнении с ними, она могла быть не выше того роста, который женщины выбрали бы наилучшим. Все последствия были серьезными и регулярными. Люди, путешествующие по графствам и стремящиеся к красоте, могли заметить, что у англичанок лицо классической формы редко сочетается с фигурой того же образца, четко очерченные черты обычно слишком велики для остальной части тела; что изящная и пропорциональная фигура из восьми голов обычно переходит в беспорядочные изгибы лица. Не набрасывая нимфей-салфетки на доярку, скажем, что здесь критика сочла себя неуместной и долго смотрела на ее пропорции с сознанием удовольствия. Судя по очертаниям ее фигуры в верхней части, у нее, должно быть, были красивые шея и плечи; но с самого ее младенчества никто никогда их не видел. Если бы на ней было низко надето платье, она бы побежала и сунула голову в куст. И все же она ни в коем случае не была застенчивой девушкой; просто ее инстинкт позволял провести черту, отделяющую видимое от невидимого, выше, чем это делают в городах.

То, что мысли девушки сосредоточились на ее лице и фигуре, как только она поймала взгляд Оука, читающего ту же страницу, было естественным и почти несомненным. Проявленное самосознание было бы тщеславием, если бы было чуть более выраженным, достоинством, если бы было чуть менее. Лучи мужского зрения, кажется, оказывают щекочущее действие на девственные лица в сельской местности; она провела по своему лицу рукой, как будто Габриэль раздражал его розовую поверхность фактическим прикосновением, и непринужденность ее предыдущих движений в то же время превратилась в сдержанную фазу сама по себе. И все же покраснел мужчина, а вовсе не горничная.

- Я нашел шляпу, - сказал Оук.

“Он мой”, - сказала она и, из чувства меры, ограничилась легкой улыбкой, чтобы не рассмеяться во весь голос: “Он улетел прошлой ночью”.

- В час ночи?

“Ну— так оно и было”. Она была удивлена. “Откуда ты знаешь?” - сказала она.

- Я был здесь.

- Вы фермер Оук, не так ли?

“ Это или что-то около того. Я недавно приехал в это место.

- Большая ферма? - спросила она, оглядываясь по сторонам и откидывая назад волосы, которые казались черными в затененных ложбинках своей массы; но прошел уже час после восхода солнца, и лучи окрасили их выпуклые изгибы в свой собственный цвет.

“ Нет, не большой. Около сотни. (Говоря о фермах, туземцы опускают слово “акры” по аналогии с такими старыми выражениями, как “олень из десяти голов”.)

“ Сегодня утром мне понадобилась моя шляпа, ” продолжала она. - Мне нужно было съездить на Тьюнелл-Милл.

- Да, были.

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

- Я видел тебя.

- Где? - спросила она, и от дурного предчувствия каждый мускул ее тела замер.

“Сюда — иду через плантацию и дальше вниз по склону”, - сказал фермер Оук с видом чрезмерно знающего человека, размышляющего о чем-то своем, глядя на отдаленную точку в указанном направлении, а затем снова повернулся, чтобы встретиться взглядом со своим собеседником.

Какое-то ощущение заставило его отвести от нее взгляд так же внезапно, как если бы его поймали на краже. Воспоминание о странных проделках, которым она предавалась, проходя между деревьями, сменилось у девушки учащенным сердцебиением, а у той - покрасневшим лицом. Это было время увидеть, как краснеет женщина, которая, как правило, не склонна краснеть; ни в коем случае не доярка, но она была самого глубокого розового цвета. От Девичьего Румянца, через все разновидности Прованса вплоть до Пунцового Тосканского, лицо знакомого Оука быстро изменилось; после чего он из вежливости отвернул голову.

Сочувствующий мужчина по-прежнему смотрел в другую сторону и гадал, когда к ней вернется хладнокровие, достаточное для того, чтобы оправдать его желание снова встретиться с ней взглядом. Он услышал то, что показалось ему шелестом сухого листа на ветру, и оглянулся. Она ушла.

С видом, напоминающим нечто среднее между Трагедией и Комедией, Габриэль вернулся к своей работе.

Прошло пять утра и вечеров. Молодая женщина регулярно приходила подоить здоровую корову или позаботиться о больной, но никогда не позволяла своему взгляду отклоняться в сторону Оука. Его отсутствие такта глубоко оскорбило ее — не тем, что он увидел то, с чем не мог помочь, а тем, что дал ей понять, что он это видел. Ибо, как без закона нет греха, так и без глаз нет непристойности; и она, по-видимому, чувствовала, что шпионаж габриэля сделал ее непристойной женщиной без ее собственного попустительства. Для него это было поводом для большого сожаления; это также были трудности, которые пробудили к жизни скрытый жар, который он испытывал в этом направлении.

Однако знакомство могло бы закончиться медленным забвением, если бы не инцидент, произошедший в конце той же недели. Однажды днем начало подмораживать, и к вечеру мороз усилился, который тянулся, как незаметное затягивание уз. Это было время, когда в коттеджах дыхание спящих примерзает к простыням; когда у камина в гостиной толстостенного особняка спины сидящих мерзнут, даже когда их лица пылают. В ту ночь многие маленькие птички улеглись спать без ужина среди голых ветвей.

Приближалось время дойки, и Оук, как обычно, наблюдал за коровником. Наконец ему стало холодно, и, вытряхнув дополнительное количество подстилки на годовалых овец, он вошел в хижину и подбросил еще дров в печь. Ветер проникал в нижнюю часть двери, и, чтобы предотвратить его, Оук положил туда мешок и развернул кроватку еще немного к югу. Затем ветер хлынул в вентиляционное отверстие, которое было по одному с каждой стороны хижины.

Габриэль всегда знал, что, когда в камине горит огонь и закрывается дверь, одну из них нужно держать открытой — она всегда должна находиться сбоку от ветра. Закрыв задвижку с наветренной стороны, он повернулся, чтобы открыть другую; поразмыслив, фермер решил, что сначала сядет, оставив обе закрытыми на минуту или две, пока температура в хижине немного не поднимется. Он сел.

У него непривычно разболелась голова, и, вообразив, что он устал из-за несвоевременного отдыха предыдущих ночей, Оук решил встать, открыть окно, а затем позволить себе заснуть. Однако он заснул, не выполнив необходимых предварительных действий.

Как долго он оставался без сознания, Габриэль так и не узнал. На первых этапах его возвращения к сознанию, казалось, происходили странные события. Его собака выла, голова ужасно болела — кто-то тащил его за собой, руки развязывали шейный платок.

Открыв глаза, он обнаружил, что вечер странным образом неожиданно погрузился в сумерки. Рядом с ним была молодая девушка с удивительно приятными губами и белыми зубами. Более того — поразительно больше — его голова лежала у нее на коленях, лицо и шея были неприятно мокрыми, а ее пальцы расстегивали его воротник.

- В чем дело? - рассеянно спросил Оук.

Казалось, она испытывала веселье, но слишком незначительное, чтобы начать радоваться.

“Сейчас ничего, ” ответила она, “ поскольку ты не умер. Просто чудо, что ты не задохнулся в своей хижине.

“ Ах, хижина! ” пробормотал Габриэль. “ Я отдал десять фунтов за эту хижину. Но я продам его и сяду под соломенными изгородями, как делали в старые времена, и свернусь калачиком, чтобы уснуть на пучке соломы! На днях он сыграл со мной почти такую же шутку!” Габриэль, для пущей убедительности, стукнул кулаком по полу.

“Это была не совсем вина хижины”, - заметила она тоном, который показывал, что она была новинкой среди женщин — той, кто заканчивает мысль, прежде чем начать предложение, которое должно было ее выразить. “Я думаю, вам следовало подумать, а не быть настолько глупым, чтобы оставить слайды закрытыми”.

“ Да, полагаю, что должен, ” рассеянно ответил Оук. Он пытался уловить и оценить ощущение от того, что находится вот так с ней, положив голову на ее платье, прежде чем это событие превратится в груду ушедших вещей. Ему хотелось, чтобы она узнала о его впечатлениях; но он скорее подумал бы о том, чтобы заманить запах в сеть, чем о том, чтобы попытаться передать неуловимость своих чувств в грубых сетях языка. Поэтому он промолчал.

Она заставила его сесть, и тогда Оук начал вытирать лицо и отряхиваться, как Самсон. “Как я могу вас отблагодарить?” - сказал он наконец с благодарностью, немного естественного ржаво-красного цвета вернулось на его лицо.

“О, не обращайте на это внимания”, - сказала девушка, улыбаясь и позволяя своей улыбке сохраниться до следующего замечания Габриэля, каким бы оно ни оказалось.

- Как ты меня нашел? - спросил я.

“Я услышала, как ваша собака воет и царапается в дверь хижины, когда пришла на дойку (мне так повезло, сезон дойки у Дейзи почти закончился, и я не приду сюда ни на этой неделе, ни на следующей). Собака увидела меня, подскочила ко мне и вцепилась в мою юбку. Я подошла и первым делом оглядела хижину, чтобы убедиться, что задвижки закрыты. У моего дяди есть хижина, похожая на эту, и я слышал, как он говорил своему пастуху не ложиться спать, не оставив задвижку открытой. Я открыл дверь, и там ты был как мертвый. Я вылила на тебя молоко, так как воды не было, забыв, что оно теплое и бесполезно.

“ Интересно, должен ли я был умереть? - Спросил Габриэль тихим голосом, который скорее предназначался самому себе, чем ей.

“О нет!” - ответила девушка. Казалось, она предпочитала менее трагическую вероятность; спасение человека от смерти предполагало разговоры, которые должны были соответствовать достоинству такого поступка, — и она избегала их.

“ Я верю, что вы спасли мне жизнь, мисс— Я не знаю вашего имени. Я знаю имя вашей тети, но не ваше.

“Я бы просто предпочел не рассказывать об этом — скорее нет. У меня тоже нет причин для этого, поскольку ты, вероятно, никогда не будешь иметь со мной много общего.

- И все же я хотел бы знать.

— Вы можете спросить у моей тети - она вам скажет.

- Меня зовут Габриэль Оук.

“ А мое - нет. Ты, кажется, любишь свое, раз говоришь так решительно, Габриэль Оук.

- Видишь ли, это единственное, что у меня когда-либо будет, и я должен извлечь из этого максимум пользы.

“Мне всегда казалось, что мое звучит странно и неприятно”.

- Мне кажется, ты скоро сможешь обзавестись новым.

“ Мерси!— сколько мнений ты придерживаешься о себе относительно других людей, Габриэль Оук.

“ Что ж, мисс, извините за выражение, я думал, они вам понравятся. Но я знаю, что не могу сравниться с вами в том, что касается выражения моих мыслей на моем языке. Я никогда не был особенно умен внутри. Но я благодарю тебя. Подойди, дай мне руку.

Она заколебалась, несколько сбитая с толку старомодным серьезным завершением диалога, который Оук вел беззаботно. “ Очень хорошо, ” сказала она и протянула ему руку, сжав губы с напускным спокойствием. Он подержал ее всего мгновение и, опасаясь показаться слишком демонстративным, впал в противоположную крайность, прикоснувшись к ее пальцам с легкостью малодушного человека.

- Мне очень жаль, - сказал он мгновение спустя.

- Для чего? - спросил я.

“Так быстро отпускаю твою руку”.

- Можешь взять это снова, если хочешь; вот оно. - Она снова протянула ему руку.

На этот раз Оук держал его дольше - действительно, на удивление долго. “Какая она мягкая — к тому же зимой — не потрескавшаяся, не грубая или что-то в этом роде!” - сказал он.

“Ну вот, этого достаточно”, - сказала она, не отнимая руки. “Но я полагаю, ты думаешь, что тебе хотелось бы поцеловать это? Можешь, если захочешь.

— Я ни о чем подобном не думал, - просто сказал Габриэль, - но я...

“ Этого ты не сделаешь! Она отдернула руку.

Габриэль почувствовал себя виноватым в очередном недостатке такта.

- А теперь узнай, как меня зовут, - сказала она, поддразнивая, и удалилась.

OceanofPDF.com


Глава IV

Решимость Габриэля—Визит—Ошибка

Единственное превосходство женщин, которое терпимо по отношению к соперничающему полу, - это, как правило, бессознательное превосходство; но превосходство, которое осознает само себя, иногда может понравиться, предлагая возможности захвата подчиненному мужчине.

Эта привлекательная девушка вскоре оказала заметное влияние на эмоциональный склад молодого фермера Оука.

Любовь, будучи чрезвычайно требовательным ростовщиком (чувство непомерной прибыли, духовной, от обмена сердцами, лежит в основе чистых страстей, подобно тому, как чувство непомерной прибыли, физической или материальной, лежит в основе страстей низших слоев общества), каждое утро чувства Оука были столь же чувствительны, как денежный рынок, в расчетах своих шансов. Его собака ждала своей еды так похоже на то, как Оук ждал присутствия девушки, что фермер был совершенно поражен сходством, почувствовал, как она опускается, и не стал смотреть на собаку. Однако он продолжал наблюдать через изгородь за ее регулярными приходами, и таким образом его чувства к ней углубились, не оказав на нее никакого соответствующего воздействия. Оук еще ничего не закончил и не был готов сказать, он не мог сформулировать любовные фразы, которые заканчиваются там, где начинаются; страстные истории —


— Полный звука и ярости

—Ничего не означающий—1

он вообще не произнес ни слова.

Наведя справки, он выяснил, что девушку звали Вирсавия Эвердин и что корова высохнет примерно через семь дней. Он боялся восьмого дня.

Наконец настал восьмой день. В тот год корова перестала давать молоко, и Вирсавия Эвердин больше не поднималась на холм. Габриэль достиг такого уровня существования, о котором незадолго до этого и мечтать не мог. Ему нравилось произносить “Вирсавию” для личного удовольствия вместо того, чтобы насвистывать; он изменил своему вкусу на черные волосы, хотя с детства предпочитал каштановые, изолировался до тех пор, пока пространство, которое он занимал в глазах публики, не стало презрительно маленьким. Любовь - это возможная сила в реальной слабости. Брак превращает отвлечение в поддержку, сила которой должна быть, и, к счастью, часто так и есть, прямо пропорциональна степени идиотизма, которую он вытесняет. Теперь Оук начал видеть свет в этом направлении и сказал себе: “Я сделаю ее своей женой, или, клянусь душой, я ни на что не буду годен!”

Все это время он ломал голову над тем, с каким поручением мог бы постоянно наведываться в коттедж тети Вирсавии.

Он нашел свой шанс в смерти овцы, матери живого ягненка. В день, у которого было летнее лицо и зимний настрой - прекрасное январское утро, когда было видно достаточно голубого неба, чтобы заставить жизнерадостных людей желать большего, и время от времени проглядывали серебристые солнечные лучи, Оук положил ягненка в респектабельную воскресную корзину и направился через поля к дому миссис Оук. Херст, тетя Джордж, собака, идущая позади, с выражением глубокой озабоченности по поводу серьезного оборота, который, казалось, принимали дела пастора.

Габриэль наблюдал за голубым дымом, вьющимся из трубы, со странной задумчивостью. Вечером он причудливо проследил путь по дымоходу до места его возникновения — увидел очаг и Вирсавию рядом с ним — рядом с ней в ее выходном платье; потому что одежда, которую она носила на холме, ассоциировалась в равной степени с ее личностью, входившей в сферу его привязанности; в этот ранний период его любви она казалась необходимым ингредиентом сладкой смеси под названием "Вирсавия Эвердин".

Он создал туалет прекрасно подобранного вида — нечто среднее между тщательно опрятным и небрежно украшенным — нечто среднее между выбором для погожего базарного дня и дождливого воскресенья. Он тщательно почистил свою серебряную цепочку от часов белилами, прикрепил новые ремешки для шнуровки ботинок, проверил отверстия для медных петелек, сходил в самое сердце плантации за новой тростью для ходьбы и на обратном пути энергично подстриг ее; достал со дна ящика с одеждой новый носовой платок, надел светлый жилет, сплошь украшенный веточками изящного цветка, объединяющего красоту розы и лилии, не имея недостатков ни у той, ни у другой, и намазал все масло для волос, какое у него было, на свои обычно сухие, песочного цвета и непокорно вьющиеся волосы, пока они не стали гладкими. придал ей восхитительно новый цвет, нечто среднее между гуано и римским цементом, отчего она прилипла к его голове, как булава к мускатному ореху или мокрые водоросли к валуну после отлива.

Ничто не нарушало тишины коттеджа, кроме чириканья стайки воробьев на карнизе; можно было бы подумать, что скандалы и слухи были не меньшей темой разговоров в этих маленьких кружках на крышах, чем в тех, что находились под ними. Казалось, что это было неблагоприятное предзнаменование, потому что в качестве довольно неудачного начала попыток Оука, как только он подошел к садовой калитке, он увидел внутри кошку, которая принимала различные изогнутые формы и корчилась в дьявольских конвульсиях при виде своего пса Джорджа. Пес не обратил на это внимания, потому что достиг возраста, в котором цинично избегали всякого лишнего лая, считая его пустой тратой времени — фактически, он никогда не лаял даже на овец, кроме как по приказу, когда это делалось с абсолютно нейтральным выражением лица, как своего рода ритуальная услуга, которую, хотя и оскорбительную, время от времени приходилось выполнять, чтобы напугать стадо для их же блага.

Из-за лавровых кустов, в которые забежал кот, донесся голос:

“Бедняжка! Мерзкая скотина—собака хотела убить его; неужели он, бедняжка!”

“Прошу прощения, - сказал Оук голосу, - но Джордж шел позади меня с характером мягким, как молоко”.

Почти прежде, чем он закончил говорить, Оука охватило дурное предчувствие относительно того, до чьих ушей дошел его ответ. Никто не появился, и он услышал, как человек скрылся в кустах.

Габриэль задумался, причем так глубоко, что от одной лишь задумчивости у него на лбу прорезались небольшие морщинки. Там, где цель собеседования, скорее всего, сильно изменится как к худшему, так и к лучшему, любое первоначальное отличие от ожиданий вызывает острое ощущение неудачи. Оук подошел к двери немного смущенный: у его мысленной репетиции и реальности не было общих оснований для открытия.

Тетя Вирсавии была дома. “ Не могли бы вы сказать мисс Эвердин, что кто-нибудь был бы рад поговорить с ней? ” попросил мистер Оук. (Называть себя просто Кем-то, не называя имени, не следует рассматривать как пример невоспитанности сельского мира: это проистекает из утонченной скромности, о которой горожане с их визитками и объявлениями не имеют ни малейшего представления.)

Вирсавии не было дома. Голос, очевидно, принадлежал ей.

- Вы не зайдете, мистер Оук? - спросил я.

“ О, спасибо, ” сказал Габриэль, следуя за ней к камину. “ Я принес баранину для мисс Эвердин. Я подумал, что ей, возможно, понравится кого-нибудь воспитывать; девочки так делают.

“ Возможно, ” задумчиво сказала миссис Херст. “ Хотя она здесь всего лишь посетительница. Если вы подождете минутку, сейчас придет Вирсавия.

“ Да, я подожду, ” сказал Габриэль, садясь. “ Я пришел не по поводу ягненка, миссис Херст. Короче говоря, я собирался спросить ее, не хотела бы она выйти замуж.

- И это действительно был ты?

“ Да. Потому что, если бы она захотела, я был бы очень рад жениться на ней. Ты не знаешь, увивается ли за ней вообще какой-нибудь другой молодой человек?

“Дайте мне подумать”, - сказала миссис Херст, излишне помешивая в камине. . . . "Да, благослови вас господь, все эти молодые люди. Видишь ли, фермер Оук, она такая хорошенькая и, кроме того, превосходно учится — знаешь, когда-то она собиралась стать гувернанткой, только была слишком необузданной. Не то чтобы ее молодые люди когда—либо приходили сюда - но, господи, по женской натуре у нее их, должно быть, дюжина!

“Это прискорбно”, - сказал фермер Оук, с грустью созерцая трещину в каменном полу. “Я всего лишь обычный человек, и мой единственный шанс был в том, чтобы прийти первым ... Что ж, мне нет смысла ждать, потому что я пришел только для этого: так что я пойду домой, миссис. Херст”.

Когда Габриэль прошел около двухсот ярдов по склону, он услышал позади себя “хой-хой!”, произнесенное более пронзительной нотой, чем та, в которой обычно звучит это восклицание, когда его выкрикивают через поле. Он оглянулся и увидел девушку, бегущую за ним, размахивая белым носовым платком.

Оук остановился - и бегун приблизился. Это была Вирсавия Эвердин. Габриэль покраснела еще сильнее: ее румянец и без того был густым, но не от волнения, как казалось, а от бега.

— Фермер Оук, я... — начала она, останавливаясь, чтобы перевести дыхание, останавливаясь перед ним с перекошенным лицом и прижимая руку к боку.

“Я только что звонил, чтобы повидаться с вами”, - сказал Габриэль, ожидая продолжения ее речи.

“Да, я это знаю”, - сказала она, задыхаясь, как малиновка, ее лицо было красным и влажным от напряжения, как лепесток пиона перед тем, как солнце высушит росу. “ Я не знала, что ты пришел просить меня принять тебя, иначе я бы сразу же вернулась из сада. Я побежала за тобой, чтобы сказать ... что моя тетя совершила ошибку, отослав тебя прочь от ухаживаний за мной...

Габриэль расширился. “ Прости, что заставил тебя бежать так быстро, моя дорогая, ” сказал он с благодарным чувством грядущей милости. - Подожди немного, пока не восстановишь дыхание.

“— Это была настоящая ошибка— тетя говорит тебе, что у меня уже был молодой человек, ” продолжала Батшеба. “У меня совсем нет возлюбленной — и у меня ее никогда не было, и я подумал, что, поскольку времена меняются с женщинами, было так жаль отсылать тебя, думая, что у меня их было несколько”.

“ Искренне рад это слышать! ” сказал фермер Оук, улыбаясь одной из своих долгих особенных улыбок и краснея от радости. Он протянул руку, чтобы взять ее за руку, которая, когда она расслабила свой бок, прижав ее к нему, была прелестно прижата к ее груди, чтобы успокоить громко бьющееся сердце. Как только он схватил его, она спрятала за спину, так что он выскользнул у него из пальцев, как угорь.

- У меня милая уютная маленькая ферма, - сказал Габриэль на полградуса менее уверенно, чем тогда, когда взял ее за руку.

- Да, это так.

“Для начала один мужчина одолжил мне денег, но все равно они скоро окупятся, и хотя я всего лишь обычный человек, я немного преуспел с тех пор, как был мальчиком”. Габриэль произнес “немного” таким тоном, чтобы показать ей, что это была самодовольная форма “очень много”. Он продолжил: “Когда мы поженимся, я совершенно уверен, что смогу работать вдвое усерднее, чем сейчас”.

Он шагнул вперед и снова протянул руку. Вирсавия догнала его в том месте, рядом с которым рос низкий чахлый куст остролиста, теперь усыпанный красными ягодами. Увидев, что его наступление приняло форму угрозы возможного окружения, если не сжатия, ее персоны, она отошла за куст.

- Ну, фермер Оук, - сказала она, глядя на него округлившимися глазами, - я никогда не говорила, что выйду за тебя замуж.

— Ну, это и сказка! ” с тревогой сказал Оук. “Бегать за кем-то вот так, а потом говорить, что он тебе не нужен!”

— Я хотела сказать тебе только одно, - горячо заговорила она, все же наполовину сознавая абсурдность положения, в которое сама себя поставила, - что никто еще не заполучил меня в качестве возлюбленной, а у меня их дюжина, как сказала моя тетя; я ненавижу, что меня таким образом считают собственностью мужчин, хотя, возможно, когда-нибудь заполучат. Ведь если бы я хотел тебя, я бы не бегал за тобой вот так; это был бы самыйдерзкий поступок! Но не было ничего плохого в том, чтобы поспешить исправить ложную новость, которую вам сообщили ”.

“ О, нет, никакого вреда. Но есть такая вещь, как чрезмерное великодушие в импульсивном выражении суждения, и Оук добавил с более глубоким пониманием всех обстоятельств: “Ну, я не совсем уверен, что в этом не было вреда”.

- На самом деле, у меня не было времени подумать, хочу я выходить замуж или нет, потому что ты уже был бы далеко за бугром.

“ Пойдемте, ” сказал Габриэль, снова приходя в себя. - Подумайте минуту-другую. Я немного подожду, мисс Эвердин. Вы выйдете за меня замуж? Сделай, Вирсавия. Я люблю тебя гораздо больше, чем принято!”

“Я попробую подумать, - заметила она несколько более робко, - если смогу думать на свежем воздухе; мой разум так широко распространен”.

- Но ты можешь высказать предположение.

“ Тогда дай мне время. Вирсавия задумчиво посмотрела вдаль, в ту сторону, где стоял Габриэль.

“ Я могу сделать тебя счастливой, ” сказал он ей в затылок через кустарник. “Через год или два у тебя будет пианино — у жен фермеров теперь появляются пианино, — а я буду хорошенько упражняться на флейте, чтобы играть с тобой по вечерам”.

- Да, мне бы этого хотелось.

“И устройте один из этих маленьких десятифунтовых концертов для продажи - и красивых цветов, и птиц — я имею в виду петухов и кур, потому что они полезны”, — продолжил Габриэль, чувствуя баланс между поэзией и практичностью.

- Мне бы это очень понравилось.

— И подставку для огурцов - как у джентльмена и леди.

-Да.

- А когда свадьба закончится, мы поместим это в газетный список бракосочетаний.

- Мне бы очень этого хотелось!

“И младенцы при родах—все до единого! И дома, у камина, всякий раз, когда ты посмотришь вверх, там буду я. И всякий раз, когда я посмотрю вверх, там будешь ты”.

“Подожди, подожди и не веди себя неприлично!”

Ее лицо вытянулось, и она некоторое время молчала. Он снова и снова рассматривал красные ягоды между ними, до такой степени, что остролист в его загробной жизни казался символом, означающим предложение руки и сердца. Вирсавия решительно повернулась к нему.

“Нет, это бесполезно”, - сказала она. “Я не хочу выходить за тебя замуж”.

-Попробуй.

“Я усердно старался все это время, пока думал, потому что брак был бы очень хорош в каком-то смысле. Люди будут говорить обо мне и думать, что я выиграла свою битву, и я должна чувствовать себя победительницей, и все такое, но муж...

-Нуину!-воскликнул

- Ну, он всегда был бы там, как ты говоришь; всякий раз, когда я поднимал голову, он был бы там.

— Конечно, он хотел бы... то есть я.

“ Ну, я имею в виду, что я была бы не прочь побыть невестой на свадьбе, если бы могла быть ею, не имея мужа. Но поскольку женщина не может выставлять себя напоказ в одиночку, я не женюсь — по крайней мере, пока.

“Это ужасная деревянная история!”

Услышав эту критику в свой адрес, Вирсавия добавила себе достоинства, слегка отодвинувшись от него.

“ Клянусь сердцем и душой, я не знаю, что горничная может сказать глупее этого, ” сказал Оук. “ Но, дорогая, ” продолжал он успокаивающим тоном, “ не будь такой! Оук испустил глубокий честный вздох — тем не менее, подобный вздоху сосновой плантации, он был довольно заметен как нарушение атмосферы. - Почему ты не хочешь меня? - спросил я. - взмолился он, обходя остролист, чтобы подойти к ней поближе.

- Я не могу, - сказала она, отступая.

“ Но почему? - настаивал он, наконец остановившись в отчаянии, что когда-нибудь доберется до нее, и повернувшись лицом к кусту.

- Потому что я тебя не люблю.

— Да, но...

Она зевнула так безобидно, что ее вообще нельзя было назвать невоспитанной. - Я не люблю тебя, - сказала она.

— Но я люблю тебя, а что касается меня, то я доволен, что меня любят.

“О, мистер Оук— это очень мило! Вы бы стали меня презирать”.

“ Никогда, ” сказал мистер Оук так серьезно, что, казалось, силой своих слов он вот-вот продерется сквозь кусты прямо в ее объятия. “Я буду делать одну вещь в этой жизни — одну вещь наверняка, — а именно: любить тебя, тосковать по тебе и продолжать хотеть тебя до самой смерти”. Теперь в его голосе звучал неподдельный пафос, а большие загорелые руки заметно дрожали.

“Мне кажется ужасно неправильным не быть с тобой, когда ты так много чувствуешь!” - сказала она с легким огорчением, безнадежно оглядываясь вокруг в поисках какого-нибудь выхода из своей моральной дилеммы. “Как бы я хотела, чтобы я не бежала за вами!” Однако она, похоже, нашла короткий путь к возвращению жизнерадостности и придала своему лицу выражение лукавства. “Так не пойдет, мистер Оук. Я хочу, чтобы кто-нибудь приручил меня; я слишком независима; а ты никогда не смог бы этого, я знаю”.

Оук окинул взглядом поле боя, давая понять, что спорить бесполезно.

“ Мистер Оук, - сказала она с поразительной отчетливостью и здравым смыслом, - вам живется лучше, чем мне. У меня почти нет ни пенни во всем мире — я живу у своей тети, чтобы едва прокормиться. Я образованнее тебя — и я ни капельки не люблю тебя: это моя сторона дела. Теперь ваш: вы только начинающий фермер; и вам следовало бы из здравого смысла, если вы вообще женитесь (чего вам, конечно, не следует делать в настоящее время), жениться на женщине с деньгами, которая обеспечила бы вам ферму побольше, чем у вас есть сейчас ”.

Габриэль посмотрел на нее с легким удивлением и большим восхищением.

“Именно об этом я и сам думал!” - наивно сказал он.

У фермера Оука было слишком много христианских черт, чтобы добиться успеха у Вирсавии: его смирение и излишняя честность. Вирсавия была явно сбита с толку.

“Тогда зачем вы пришли и побеспокоили меня?” - спросила она почти сердито, хотя и не совсем, и на каждой щеке выступили увеличивающиеся красные пятна.

— Я не могу сделать то, что, по моему мнению, было бы... было бы...

-Верно?

“Нет, разумно”.

- Теперьвы сделали признание, мистер Оук, ” воскликнула она с еще большим высокомерием и презрительно покачала головой. “После этого, ты думаешь, я мог бы жениться на тебе? Нет, если бы я знал это”.

Он запальчиво прервал ее. “ Но не поймите меня превратно! Поскольку я достаточно открыт, чтобы признать то, о чем подумал бы любой мужчина на моем месте, ты краснеешь и злишься на меня. То, что ты недостаточно хорош для меня, - это чушь. Ты говоришь как леди — весь приход это замечает, а твой дядя в Уэзербери, как я слышал, крупный фермер - гораздо крупнее, чем когда-либо буду я. Могу я зайти вечером или ты прогуляешься со мной по воскресеньям? Я не хочу, чтобы ты принимала решение сразу, если тебе этого не хочется.

“Нет—нет, я не могу. Не дави на меня больше — не надо. Я не люблю тебя, так что это было бы смешно, — сказала она со смехом.

Ни одному мужчине не нравится видеть, как его эмоции превращаются в карусель капризности. “ Очень хорошо, ” твердо сказал Оук с видом человека, который навсегда собирается посвятить свои дни и ночи Экклезиасту. - Тогда я больше ни о чем тебя не спрошу.


1 Макбет, Шекспир

OceanofPDF.com


Глава V

Уход Вирсавии —Пасторальная трагедия

Дошедшая однажды до Габриэля весть о том, что Вирсавия Эвердин уехала из этих мест, оказала на него такое влияние, которое могло бы удивить любого, кто никогда не подозревал, что чем решительнее отречение, тем менее абсолютным оно является..............,

Возможно, кто-то заметил, что нет такого обычного пути для выхода из любви, как для того, чтобы войти в нее. Некоторые люди смотрят на брак таким образом как на кратчайший путь, но известно, что он терпит неудачу. Разлука, которая была средством, которое шанс предложил Габриэлю Оуку исчезновением Вирсавии, хотя и эффективна с людьми определенного склада характера, склонна идеализировать удаленный объект у других — особенно у тех, чья привязанность, какой бы спокойной и регулярной она ни была, остается глубокой и продолжительной. Оук принадлежал к уравновешенной категории человечества и чувствовал, что его тайное слияние с Вирсавией вспыхнуло более тонким пламенем теперь, когда ее не стало, - вот и все.

Его зарождающаяся дружба с ее тетей была сведена на нет неудачей его иска, и все, что Оук узнал о передвижениях Вирсавии, было сделано косвенно. Оказалось, что она уехала в местечко под названием Уэзербери, более чем в двадцати милях отсюда, но в каком качестве — то ли в качестве гостьи, то ли на постоянной основе, он выяснить не смог.

УГабриэля было две собаки. У Джорджа, старшего, был нос с эбеновым кончиком, окруженный узкой полоской розовой мякоти, и шерсть, покрытая случайными пятнами, по цвету приближающимися к белому и сланцевато-серому; но седина после многих лет солнца и дождей была выжжена и вымыта из более выступающих прядей, сделав их красновато-коричневыми, как будто синяя составляющая серого выцвела, как индиго из того же цвета на картинах Тернера. По сути, изначально это был волос, но длительный контакт с овцами, по-видимому, постепенно превратил его в шерсть низкого качества и основной продукт.

Изначально эта собака принадлежала овчарке с низкой моралью и ужасным характером, и в результате Джордж знал точную степень осуждения, выражающуюся в ругательствах всех видов, лучше, чем самый злобный старик в округе. Долгий опыт настолько точно научил животное различать такие восклицания, как “Входи!” и “Черт возьми, входи!”, что он с точностью до волоска знал, с какой скоростью отбегают овцы от хвостов, что требовалось при каждом окрике, если нужно было избежать столкновения с овечьим посохом. Несмотря на возраст, он все еще был умен и заслуживал доверия.

Молодой пес, сын Джорджа, возможно, был копией своей матери, потому что между ним и Джорджем не было большого сходства. Он изучал дело разведения овец, чтобы следовать за стадом, когда другое должно умереть, но пока не продвинулся дальше зачатков — все еще находя непреодолимую трудность в различении между тем, чтобы делать что-то достаточно хорошо, и тем, чтобы делать это слишком хорошо. Этот молодой пес был таким серьезным и в то же время таким упрямым (у него не было определенного имени, и он с полной готовностью откликался на любое приятное междометие), что, если бы его послали за стадом помогать им, он делал это так тщательно, что с величайшим удовольствием погнался бы за ними через всю округу, если бы его не остановили или не напомнили, когда нужно остановиться, по примеру старого Джорджа.

Вот и все для собак. На дальней стороне Норкомб-Хилл была меловая яма, из которой на протяжении поколений черпали мел и разбрасывали по соседним фермам. Две живые изгороди сходились на нем в форме буквы V, но не сходились совсем. Узкое отверстие слева, находившееся сразу над краем ямы, было защищено грубыми перилами.

Однажды ночью, когда фермер Оук вернулся в свой дом, полагая, что больше нет необходимости ухаживать за пухом, он, как обычно, позвал собак, предварительно заперев их во флигеле до следующего утра. Откликнулся только один — старый Джордж; другого не удалось найти ни в доме, ни на аллее, ни в саду. Затем Габриэль вспомнил, что оставил двух собак на холме есть мертвого ягненка (такое мясо он обычно утаивал от них, за исключением случаев, когда заканчивалась другая еда), и, придя к выводу, что малыш не доел свой ужин, он отправился в дом, чтобы насладиться роскошью постели, которой в последнее время наслаждался только по воскресеньям.

Ночь была тихой и влажной. Перед самым рассветом его разбудили необычные звуки знакомой музыки. Для пастуха звон овечьего колокольчика, как и тиканье часов для других людей, является постоянным звуком, который дает о себе знать, только если каким-то необычным образом прекращается или изменяется по сравнению с хорошо известным праздным мерцанием, которое для привычного уха, каким бы отдаленным оно ни было, означает, что в загоне все хорошо. В торжественной тишине пробуждающегося утра Габриэль услышал эту ноту, бьющуюся с необычной силой и быстротой. Этот исключительный звон может быть вызван двумя причинами — быстрым кормлением овец, несущих колокольчик, например, когда стадо выходит на новое пастбище, что придает ему прерывистую быстроту, или тем, что овцы пускаются в бег, когда при звуке слышится регулярное сердцебиение. Опытное ухо Оука знало, что звук, который он сейчас услышал, был вызван бегом стада с большой скоростью.

Он вскочил с постели, оделся, помчался по тропинке сквозь туманный рассвет и поднялся на холм. Передние овцы содержались отдельно от тех, у которых ягнята должны были пасть позже, и в стаде Гавриила было двести особей последней категории. Эти двести, казалось, совершенно исчезли с холма. Там были пятьдесят человек со своими ягнятами, огороженные с другой стороны, как он их и оставил, но остальных, составлявших основную часть стада, нигде не было. Гавриил во весь голос прокричал пастуший клич:

“Ови, ови, ови!”

Ни единого блеяния. Он подошел к изгороди; в ней была пробита щель, и в щели виднелись следы овец. Несколько удивленный, обнаружив, что они ломают изгородь в это время года, но сразу же списав это на их большую любовь к плющу зимой, которого на плантации росло много, он последовал за ними через живую изгородь. На плантации их не было. Он позвал снова: долины и самые дальние холмы огласились эхом, как тогда, когда моряки призывали потерянного Гиласа на мизийском берегу; но овец не было. Он прошел сквозь деревья и двинулся вдоль гребня холма. На крайней вершине, где концы двух сходящихся живых изгородей, о которых мы говорили, обрывались, упираясь в край мелового карьера, он увидел младшего пса, стоявшего на фоне неба — темного и неподвижного, как Наполеон на острове Святой Елены.

Ужасное убеждение пронзило Оука. С ощущением телесной слабости он продвигался вперед: в одном месте рельсы были проломлены, и там он увидел следы своих овец. Собака подошла, лизнула его руку и сделала знаки, подразумевающие, что она ожидает какой-то большой награды за оказанные сигнальные услуги. Оук посмотрел над пропастью. Мертвые и умирающие овцы лежали у его подножия — груда из двухсот искалеченных туш, что в их нынешнем состоянии составляло по меньшей мере еще двести.

Оук был чрезвычайно гуманным человеком: действительно, его человечность часто разбивала на куски любые его политические намерения, граничащие со стратегией, и увлекала его вперед, как под действием силы притяжения. Тенью в его жизни всегда было то, что его стадо превратилось в баранину — что настал день, когда каждый пастух оказался заблудшим предателем своих беззащитных овец. Его первым чувством сейчас была жалость к безвременной участи этих кротких овец и их нерожденных ягнят.

Потребовалась секунда, чтобы вспомнить о другом аспекте дела. Овцы не были застрахованы. Все сбережения, накопленные за скромную жизнь, были рассеяны одним ударом; его надежды стать независимым фермером рухнули — возможно, навсегда. Энергия, терпение и трудолюбие Габриэля подверглись такому серьезному испытанию за годы его жизни между восемнадцатью и двадцатью восемью годами, чтобы достичь своей нынешней стадии развития, что, казалось, в нем больше ничего не осталось. Он облокотился на перила и закрыл лицо руками.

Ступоры, однако, не длятся вечно, и фермер Оук оправился от своего. Было столь же примечательно, сколь и характерно, что единственная фраза, которую он произнес, была произнесена с благодарностью: —

“Слава Богу, я не женат: что бы она делала в той бедности, которая сейчас обрушилась на меня!”

Оук поднял голову и, гадая, что же ему делать, вяло оглядел происходящее. У внешнего края Ямы был овальный пруд, а над ним висел истонченный скелет хромово-желтой луны, которой оставалось продержаться всего несколько дней, — утренняя звезда следовала за ней по левую руку. Пруд блестел, как глаз мертвеца, и когда мир проснулся, подул ветерок, поколебав и удлинив отражение луны, но не нарушив его, и превратив изображение звезды в фосфоресцирующую полосу на воде. Все это Оук видел и запомнил.

Насколько удалось выяснить, оказалось, что бедный молодой пес, все еще пребывавший под впечатлением, что, поскольку его держали за то, что он гонялся за овцами, то чем больше он за ними бегал, тем лучше, в конце трапезы съел мертвого ягненка, что, возможно, придало ему дополнительной энергии и бодрости духа, собрал всех овец в угол, прогнал робких созданий через изгородь, через верхнее поле, и основной силой беспокойства придал им импульс, достаточный для того, чтобы сломать часть прогнивших перил и таким образом сбросить их с края.

Сын Джорджа выполнял свою работу так тщательно, что считался слишком хорошим работником, чтобы жить, и фактически был схвачен и трагически застрелен в двенадцать часов того же дня — еще один пример неблагоприятной участи, которая так часто постигает собак и других философов, которые доводят цепочку рассуждений до логического завершения и пытаются вести себя совершенно последовательно в мире, состоящем по большей части из компромиссов.

На ферме Габриэля был дилер — благодаря многообещающей внешности и характеру Оука, — который получал процент от фермера до тех пор, пока не будет выплачен аванс. Оук обнаружил, что стоимости акций, растений и инвентаря, которые действительно принадлежали ему, будет примерно достаточно, чтобы оплатить его долги, оставив его свободным человеком с одеждой, в которой он выступал, и ничем больше.

OceanofPDF.com


Глава VI

Ярмарка—Путешествие—Пожар

Прошло два месяца. Мы перенеслись в февральский день, когда в графстве Кэстербридж проходила ежегодная ярмарка вакансий.

В одном конце улицы стояло от двух до трех сотен веселых и энергичных тружеников, ожидающих удобного случая, — все люди определенного склада, для которых труд не предполагает ничего худшего, чем борьбу с земным притяжением, а удовольствие - ничего лучшего, чем отказ от него. Среди них возчики и извозчики отличались тем, что на шляпах у них был обмотан кусок шнура для хлыста; тэтчеры носили лоскут плетеной соломы; пастухи держали в руках свои овечьи посохи; и, таким образом, требуемая ситуация была известна нанимателям с первого взгляда.

В толпе был атлетически сложенный молодой парень, внешне несколько превосходивший остальных — на самом деле, его превосходство было достаточно заметным, чтобы заставить нескольких румяных крестьян, стоявших рядом, заговорить с ним вопросительно, как с фермером, и использовать “сэр” в качестве заключительного слова. Его ответом всегда было: "

“ Я сам ищу место судебного пристава. Ты знаешь кого-нибудь, кто хочет такое место?

Теперь Габриэль был бледнее. Его глаза были более задумчивыми, а выражение лица - более печальным. Он прошел через испытание несчастьем, которое дало ему больше, чем отняло. Он скатился со своего скромного возвышения в качестве пастушеского короля в самые грязные ямы Сиддима; но ему осталось величественное спокойствие, которого он никогда прежде не знал, и то безразличие к судьбе, которое, хотя и часто делает человека злодеем, является основой его возвышенности, когда этого не происходит. И таким образом, унижение обернулось возвышением, а потеря - приобретением.

Утром кавалерийский полк покинул город, и сержант со своим отрядом избивал новобранцев на четырех улицах. Когда день подошел к концу, а он обнаружил, что его не наняли, Габриэль почти пожалел, что не присоединился к ним и не отправился служить своей стране. Устав стоять на рыночной площади и не особо заботясь о том, к какой работе он приложил свои силы, он решил предложить себя в каком-нибудь другом качестве, кроме должности судебного пристава.

Казалось, всем фермерам нужны были пастухи. Специальностью Габриэля было пасти овец. Свернув на малоизвестную улицу и войдя в еще более малоизвестный переулок, он подошел к кузнечной мастерской.

- Сколько времени тебе потребуется, чтобы изготовить пастуший посох?

-Двадцать минут.

- Сколько? - спросил я.

- Два шиллинга.

Он сел на скамейку, и крючок был сделан, а в придачу ему дали черенок.

Затем он отправился в магазин готовой одежды, владелец которого имел большие связи в сельской местности. Поскольку мошенник присвоил большую часть денег Габриэля, он попытался обменять свое пальто на пастушью рабочую робу и осуществил это.

Совершив эту сделку, он снова поспешил в центр города и встал на краю тротуара, как пастух, с посохом в руке.

Теперь, когда Оук превратился в пастуха, казалось, что судебные приставы были наиболее востребованы. Однако двое или трое фермеров заметили его и подошли поближе. Последовали диалоги, более или менее в отрывочной форме: —

- Откуда ты родом? - спросил я

“Норкомб”.

- Это долгий путь.

-Пятнадцать миль.

- На чьей ферме вы были последней?

-Мой собственный.

Этот ответ неизменно действовал подобно слуху о холере. Вопрошающий фермер отодвигался в сторону и с сомнением качал головой. Габриэль, как и его собака, был слишком хорош, чтобы ему можно было доверять, и он так и не продвинулся дальше этого рубежа.

Безопаснее принять любой шанс, который представляется сам собой, и импровизировать процедуру, соответствующую ему, чем разработать хороший план и ждать возможности им воспользоваться. Габриэль пожалел, что не прибил свое знамя пастуха, а приготовился ко всему, что требовалось на ярмарке. Смеркалось. Какие-то веселые люди насвистывали и пели у хлебной биржи. Рука Габриэля, которая некоторое время бездействовала в кармане его рабочего халата, коснулась флейты, которую он там носил. Здесь представилась возможность применить его дорого купленную мудрость на практике.

Он достал свою флейту и начал играть "Ярмарочного жокея” в стиле человека, никогда не знавшего минутной печали. Оук умел играть на свирели с аркадской сладостью, и звучание хорошо знакомых нот радовало его собственное сердце так же, как сердца бездельников. Он продолжал играть с энтузиазмом и за полчаса заработал пенсы, что было небольшим состоянием для обездоленного человека.

Наведя справки, он узнал, что на следующий день в Шоттсфорде будет еще одна ярмарка.

- Далеко до Шоттсфорда? - спросил я.

- В десяти милях по другую сторону Уэзербери.

Уэзербери! Это было то место, куда Вирсавия отправилась два месяца назад. Эта информация словно пришла из ночи в полдень.

- Далеко отсюда до Уэзербери?

- Пять или шесть миль.

Вирсавия, вероятно, уехала из Уэзербери задолго до этого времени, но это место вызывало у Оука достаточно интереса, чтобы он выбрал Шоттсфордскую ярмарку в качестве следующего направления своих исследований, потому что она находилась в квартале Уэзербери. Более того, сами по себе жители Уэзербери отнюдь не были неинтересными. Если верить репортажам, они были такими же выносливыми, веселыми, процветающими и порочными, как и все остальные во всем графстве. Оук решил переночевать в Уэзербери по пути в Шоттсфорд и сразу же направился по большой дороге, которая была рекомендована в качестве прямого пути в указанную деревню.

Дорога тянулась через заливные луга, пересеченные маленькими ручейками, чьи трепещущие поверхности были заплетены посередине и сбивались в складки по бокам; или, там, где течение было более быстрым, ручей был усеян пятнами белой пены, которая текла в нетронутом спокойствии. На верхних уровнях мертвые и сухие остовы листьев стучали по земле, беспорядочно кружась на плечах ветра, а маленькие птички в живой изгороди шелестели перьями и поудобнее устраивались на ночь, оставаясь на своих местах, если Оук продолжал двигаться, но улетая, если он останавливался посмотреть на них. Он проходил мимо Йелберийского леса, где дичь поднималась на свои насесты, и услышал звонкое крикливое “ку-ку, ку-ку” фазанов и хриплый посвист кур.

К тому времени, когда он прошел три или четыре мили, все очертания ландшафта приобрели однородный оттенок черноты. Он спустился с холма Йелбери и едва различил впереди повозку, припаркованную под большим раскидистым деревом на обочине дороги.

Подойдя поближе, он обнаружил, что к нему не привязано ни одной лошади, а место, по-видимому, было совершенно пустынным. Повозку, судя по ее положению, оставили там на ночь, потому что, если не считать примерно половины охапки сена, которая была навалена на дно, она была совершенно пуста. Габриэль сел на оглобли машины и обдумал свое положение. Он подсчитал, что прошел пешком изрядную часть пути; и поскольку с рассвета он шел пешком, то почувствовал искушение прилечь на сено в повозке, вместо того чтобы тащиться в деревню Уэзербери и платить за ночлег.

Доев последние ломтики хлеба с ветчиной и отпив сидра из бутылки, которую предусмотрительно захватил с собой, он забрался в одинокий фургон. Здесь он расстелил половину сена в качестве постели и, насколько это было возможно в темноте, натянул на себя другую половину вместо постельного белья, полностью укрывшись и чувствуя себя физически так комфортно, как никогда в жизни. Такой человек, как Оук, погруженный в себя далеко за пределами своих соседей, не мог полностью избавиться от внутренней меланхолии, в то же время замалчивая нынешнюю неблагоприятную страницу своей истории. Итак, размышляя о своих несчастьях, любовных и пасторальных, он заснул, пастухи наслаждались, как и моряки, привилегией призывать бога вместо того, чтобы ждать его.

Несколько внезапно проснувшись после сна, о продолжительности которого он понятия не имел, Оук обнаружил, что повозка пришла в движение. Его несло по дороге со скоростью, довольно значительной для транспортного средства без рессор, и в условиях физического дискомфорта его голова раскачивалась вверх-вниз по днищу фургона, как литавра. Затем он различил голоса в разговоре, доносившиеся из передней части фургона. Его озабоченность этой дилеммой (которая вызвала бы тревогу, будь он преуспевающим человеком; но несчастье - прекрасное средство от личного ужаса) заставила его осторожно выглянуть из-за сена, и первое, что он увидел, были звезды над головой. Фургон Чарльза приближался к Полярной звезде под прямым углом, и Габриэль пришел к выводу, что сейчас, должно быть, около девяти часов — другими словами, он проспал два часа. Этот небольшой астрономический расчет был произведен без каких-либо видимых усилий, и пока он украдкой оборачивался, чтобы выяснить, если возможно, в чьи руки он попал.

Впереди смутно виднелись две фигуры, сидевшие, свесив ноги, снаружи фургона, одна из которых была за рулем. Вскоре Габриэль узнал, что это извозчик, и оказалось, что они, как и он сам, приехали с Кэстербриджской ярмарки.

Шел разговор, который продолжался так:—

“Будь по-твоему, у нее прекрасное красивое тело, если судить по внешности. Но это всего лишь женская шкура, а эти щеголеватые скоты внутри горды, как люцифер.

“ Да, так "а" действительно кажется, Билли Смолбери, так "а" действительно кажется. Это высказывание было очень неуверенным по своей природе и в большей степени из-за обстоятельств, поскольку тряска повозки не обошлась без воздействия на гортань говорящего. Это исходило от человека, который держал поводья.

“Она очень тщеславная феймелл — так говорят то тут, то там”.

“ Ах, вот как. Если так, то я не могу смотреть ей в лицо. Господи, нет, только не я, хе—хе-хе! Какой же я застенчивый человек!”

“ Да, она очень тщеславна. Говорят, что каждый вечер, ложась спать, она смотрит в зеркало, чтобы как следует надеть свой ночной чепец”.

“ И не замужняя женщина. О, мир!

“И ’э может играть на пианино, так сказано’. Может играть так умно, что мелодия псалма звучит так же хорошо, как самая веселая распущенная песня, какую только может пожелать человек ”.

“ Что ты говоришь? Счастливое время для нас, и я чувствую себя совершенно новым человеком! И как она платит?

- Этого я не знаю, мастер Пурграсс.

Услышав эти и другие подобные замечания, Габриэлю пришла в голову дикая мысль, что они, возможно, говорят о Вирсавии. Однако не было никаких оснований для такого предположения, поскольку повозка, хотя и направлялась в сторону Уэзербери, могла выезжать за его пределы, а упомянутая женщина, по-видимому, была хозяйкой какого-то поместья. Теперь они, по-видимому, были совсем близко от Уэзербери, и, чтобы без необходимости не тревожить говоривших, Габриэль незаметно выскользнул из фургона.

Он повернулся к отверстию в изгороди, которое оказалось воротами, и, взобравшись на него, сел, размышляя, искать ли дешевое жилье в деревне или найти более дешевое, залегнув под каким-нибудь стогом сена или кукурузы. Скрипучий перестук повозки затих у него в ушах. Он уже собирался идти дальше, когда заметил по левую руку от себя необычный свет, появившийся примерно в полумиле от него. Оук наблюдал за этим, и свечение усилилось. Что-то горело.

Габриэль снова взобрался на ворота и, спрыгнув с другой стороны на то, что оказалось вспаханной землей, направился через поле точно в направлении пожара. Пламя, увеличивавшееся в двойном соотношении из-за его приближения и собственного увеличения, показало ему, когда он подошел ближе, очертания стогов рядом с ним, освещенные с большой отчетливостью. Источником пожара был скирд. Теперь его усталое лицо начало покрываться насыщенным оранжевым сиянием, и вся передняя часть его рабочего халата и гетр была покрыта танцующим теневым узором из колючих веточек — свет проникал к нему сквозь лишенную листьев живую изгородь, — а металлический изгиб его посоха для овец сиял серебристо в тех же обильных лучах. Он подошел к пограничному забору и остановился, чтобы отдышаться. Казалось, что на этом месте не было ни единой живой души.

Огонь исходил от длинного стога соломы, который разгорелся настолько, что его невозможно было спасти. Стожок горит иначе, чем дом. Когда ветер раздувает огонь внутрь, часть, охваченная пламенем, полностью исчезает, как тающий сахар, и контуры теряются для глаз. Однако сено или пшеничный стог, хорошо сложенные, будут долго сопротивляться горению, если оно начнется снаружи.

Перед глазами габриэля был скирд соломы, неплотно сложенный, и пламя метнулось в него с быстротой молнии. Он светился с наветренной стороны, усиливаясь и опадая, как уголек сигары. Затем вниз с шумом скатился сверхтонкий сверток; пламя вытянулось и изогнулось с тихим ревом, но без потрескивания. Столбы дыма поднимались горизонтально сзади, как проплывающие облака, а за ними горели скрытые костры, освещая полупрозрачный слой дыма до однородного блестящего желтого цвета. Отдельные соломинки на переднем плане были охвачены ползучим движением красноватого жара, как будто они были клубками красных червей, а над ними сияли воображаемые огненные лица, языки, свисающие из губ, горящие глаза и другие озорные формы, из которых время от времени гроздьями вылетали искры, как птицы из гнезда.

Оук внезапно перестал быть простым зрителем, обнаружив, что дело более серьезное, чем он сначала предполагал. Струйка дыма развеялась в сторону, и перед ним открылся пшеничный стог, поразительно соседствующий с гниющим, а за ним ряд других, составляющих основную кукурузную продукцию фермы; так что вместо стога соломы, стоявшего сравнительно изолированно, как он себе представлял, между ним и остальными стогами группы была регулярная связь.

Габриэль перепрыгнул через изгородь и увидел, что он не один. Первый человек, к которому он подошел, бегал в большой спешке, как будто его мысли были на несколько ярдов впереди его тела, которое они никогда не могли тащить достаточно быстро.

“О, человек—огонь, огонь! Хороший хозяин и плохой слуга - это огонь, огонь!— Я знаю плохого слугу и хорошего хозяина. О, Марк Кларк, иди сюда! И ты, Билли Смолбери, и ты, Мэриэнн Мани, и ты, Ян Когган, и Мэтью вон там!” За спиной кричащего человека и среди дыма появились другие фигуры, и Габриэль обнаружил, что он далеко не один, а в большой компании, чьи тени весело плясали вверх—вниз, подчиняясь колебаниям пламени, а вовсе не движениям их владельцев. Собрание, принадлежащее к тому классу общества, который облекает свои мысли в форму чувств, а чувства — в форму волнения, принялось за работу с поразительной неразберихой в целях.

“ Прекратите засыпку под пшеничным стогом! ” крикнул Габриэль тем, кто был к нему ближе всех. Кукуруза стояла на каменных колосьях, и между ними игриво метались язычки желтого цвета от горящей соломы. Если бы огонь когда-нибудь добрался под этот штабель, все было бы потеряно.

— Принесите брезент, быстро! - скомандовал Габриэль.

Принесли скатерть, и они повесили ее, как занавес, поперек канала. Пламя сразу же перестало уходить под дно кукурузного стога и встало вертикально.

- Стой здесь с ведром воды и не смачивай тряпку. - снова сказал Габриэль.

Пламя, теперь взметнувшееся вверх, начало подбираться к углам огромной крыши, прикрывавшей стога пшеницы.

- Лестница! - воскликнул Габриэль.

- Лестница была прислонена к стогу соломы и сгорела дотла, - сказала призрачная фигура в дыму.

Оук ухватился за обрезанные концы снопов, как будто собирался приступить к операции “вытягивания тростника”, и, упираясь ногами и время от времени втыкая в черенок свой овечий посох, он вскарабкался по склону жука. Он сразу же уселся верхом на самую вершину и принялся своим посохом отбивать застрявшие на ней горящие обломки, крича остальным, чтобы они принесли ему сук, лестницу и немного воды.

Билли Смоллбери — один из мужчин, находившихся в фургоне, — к этому времени нашел лестницу, по которой Марк Кларк взобрался, держась рядом с Дубом за соломенную крышу. Дым в этом углу был удушающим, и Кларку, ловкому парню, вручили ведро с водой, он обмыл лицо Оука и вообще обрызгал его, в то время как Габриэль, теперь с длинным буковым суком в одной руке и посохом в другой, продолжал подметать штабель и выметать все горящие частицы.

На земле группы жителей деревни все еще были заняты тем, что делали все возможное, чтобы погасить пожар, который был не таким уж сильным. Все они были окрашены в оранжевый цвет и отбрасывали тени разного рисунка. За углом самого большого штабеля, вне прямых лучей огня, стоял пони, несущий на спине молодую женщину. Рядом с ней была еще одна женщина, пешая. Эти двое, казалось, держались на расстоянии от огня, чтобы лошадь не стала норовистой.

“Он пастух”, - сказала женщина, шедшая пешком. “Да— это он. Посмотрите, как блестит его посох, когда он бьет им по стогу. И его рабочий халат прожжен на две дырки, я заявляю! Он тоже прекрасный молодой пастух, мэм.

- Чей это пастух? - спросил всадник звонким голосом.

- Не знаю, мэм.

- А остальные разве не знают?

“ Вообще никто — я их спрашивал. Говорят, совершенно незнакомый человек.

Молодая женщина на пони выехала из тени и с тревогой огляделась по сторонам.

- Как ты думаешь, в сарае безопасно? - спросила она.

- Как ты думаешь, Ян Когген, в амбаре безопасно? - спросила вторая женщина, передавая вопрос ближайшему мужчине в том направлении.

“ Теперь в безопасности — по крайней мере, я так думаю. Если бы этот стог исчез, сарай последовал бы за ним. Больше всего добра принес тот смелый пастух наверху — он сидит на вершине скалы и размахивает своими огромными длинными руками, как ветряная мельница”.

“Он действительно много работает”, - сказала молодая женщина верхом на лошади, глядя на Габриэля снизу вверх сквозь свою толстую шерстяную вуаль. “Я бы хотела, чтобы он был здешним пастухом. Неужели никто из вас не знает его имени?”

- Никогда в жизни не слышал имени этого человека и не видел его раньше.

Огонь начал разгораться, и поскольку от Габриэля больше не требовалось возвышенного положения, он сделал вид, что собирается спускаться.

- Мэриэнн, - сказала девушка верхом, - подойди к нему, когда он спустится, и скажи, что фермер хочет поблагодарить его за большую услугу, которую он оказал.

Мэриэнн направилась к стогу и встретила Оука у подножия лестницы. Она передала свое сообщение.

“Где твой хозяин-фермер?” - спросил Габриэль, загоревшись идеей найти работу, которая, казалось, пришла ему в голову только сейчас.

- Это не хозяин, это хозяйка, шепард.

-Женщина-фермер?

“Да, "верующий, и к тому же богатый”! - сказал случайный прохожий. “Недавно я приехал сюда издалека. Работала на ферме своего дяди, который скоропостижно скончался. Привыкла отмерять свои деньги в полупинтовых стаканчиках. Теперь говорят, что у нее дела во всех банках Кэстербриджа, и она думает об игре в соверен не больше, чем мы с тобой, шепард, о полпенни - ни капельки в мире.

- Это она, вон там, на пони, - сказала Мэриэнн. - ее лицо закрыто черной тканью с дырками.

Дуб, с размытыми, чумазыми чертами лица, которые невозможно было узнать из-за дыма и жары, его рабочий халат прожжен до дыр и с него капает вода, ясеневый стержень его овечьего посоха обуглился на шесть дюймов короче, приблизился со смирением, которое навязали ему суровые невзгоды, к хрупкой женской фигуре в седле. Он почтительно и не без галантности приподнял шляпу: подойдя вплотную к ее свисающим ногам, он сказал неуверенным голосом:

- Вам, случайно, не нужна овчарка, мэм?

Она приподняла шерстяную вуаль, повязанную вокруг лица, и изобразила на лице крайнее изумление. Габриэль и его бессердечная возлюбленная, Вирсавия Эвердин, оказались лицом к лицу.

Вирсавия ничего не ответила, и он машинально повторил смущенным и печальным голосом:

- Вам нужна овчарка, мэм?

OceanofPDF.com


Глава VII

Признание —Робкая Девушка

Вирсавия отошла в тень. Она даже не знала, радоваться ли ей необычности этой встречи или быть обеспокоенной ее неловкостью. Здесь было место для небольшой жалости, а также для очень небольшого ликования: первое - по поводу его положения, второе - по поводу ее собственного. Она не была смущена и вспомнила признание Габриэля в любви ей в Норкомбе только для того, чтобы подумать, что почти забыла его.

“ Да, ” пробормотала она, напуская на себя вид достоинства и снова поворачиваясь к нему с легким прикосновением щеки. - Мне действительно нужен пастух. Но...

- Это тот самый человек, мэм, - тихо сказал один из жителей деревни.

Убежденность порождает убежденность. - Да, это “а”, - решительно сказал второй.

“Настоящий мужчина!” - искренне сказал третий.

- Он весь здесь! - горячо воскликнул номер четыре.

- Тогда скажи ему, пусть поговорит с судебным приставом, - сказала Вирсавия.

Теперь все снова стало практичным. Летний вечер и одиночество были необходимы, чтобы придать встрече должную романтичность.

На управляющего указали Габриэлю, который, уняв сердцебиение в груди при обнаружении, что эта Ашторет, о которой ходили странные слухи, была всего лишь модификацией Венеры, хорошо известной и вызывающей восхищение, удалился с ним, чтобы обсудить необходимые предварительные условия найма.

Огонь перед ними угас. “ Мужчины, - сказала Вирсавия, - вам следует немного подкрепиться после этой дополнительной работы. Ты придешь ко мне домой?”

“Мы могли бы немного постучать и выпить гораздо свободнее, мисс, если вы пошлете это в Солодовню Уоррена”, - ответил представитель компании.

Затем Вирсавия ускакала в темноту, а мужчины по двое и по трое направились в деревню — Оук и бейлиф остались у стога одни.

“ А теперь, ” сказал наконец судебный пристав, “ я думаю, что с вашим приездом все улажено, и я отправляюсь домой. Спокойной тебе ночи, пастух.

- Вы можете найти мне жилье? - спросил Габриэль.

“Этого я действительно не могу”, - сказал он, проходя мимо Оука, как христианин проходит мимо тарелки с пожертвованиями, когда он не собирается вносить свой вклад. “Если вы пойдете по дороге, пока не дойдете до Солодовни Уоррена, куда все они ушли перекусить, я осмелюсь предположить, что кто-нибудь из них подскажет вам одно местечко. Спокойной тебе ночи, пастух.

Судебный пристав, который проявлял этот нервный страх перед тем, что может полюбить ближнего, как самого себя, поднялся на холм, а Оук направился в деревню, все еще пораженный повторной встречей с Вирсавией, довольный своей близостью к ней и озадаченный быстротой, с которой неопытная девушка из Норкомба превратилась в здешнюю руководящую и хладнокровную женщину. Но некоторым женщинам требуется экстренная помощь только для того, чтобы привести себя в форму.

Вынужденный в какой-то степени отказаться от мечтаний, чтобы найти дорогу, он добрался до церковного двора и обогнул его под стеной, где росло несколько вековых деревьев. Здесь была широкая полоса травы, и шаги Габриэля были приглушены ее мягкостью, даже в это жаркое время года. Поравнявшись с сундуком, который казался самым старым из старых, он заметил, что за ним стоит чья-то фигура. Габриэль не замедлил шага и в следующий момент случайно пнул камень. Шума было достаточно, чтобы потревожить неподвижного незнакомца, который вздрогнул и принял небрежную позу.

Это была стройная девушка, довольно бедно одетая.

- Спокойной тебе ночи, - сердечно сказал Габриэль.

- Спокойной ночи, - сказала девушка Габриэлю.

Голос оказался неожиданно привлекательным; это были низкие и нежные нотки, наводящие на мысль о романтике; обычные в описаниях, редкие в опыте.

“ Я буду благодарен, если вы скажете мне, не мешаю ли я Солодовне Уоррена? Габриэль продолжил, в первую очередь, чтобы получить информацию, косвенно - чтобы получить больше музыки.

“ Совершенно верно. Это у подножия холма. И знаете ли вы— ” Девушка поколебалась, а затем продолжила снова. - Ты знаешь, как поздно открывается гостиница “Голова оленя"? Казалось, она была покорена сердечностью Габриэля, как Габриэль был покорен ее манерами.

“ Я не знаю, где находится "Голова оленя" или что-нибудь в этом роде. Ты думаешь пойти туда сегодня вечером?

“ Да— - Женщина снова сделала паузу. Не было необходимости продолжать речь, и тот факт, что она добавила что-то еще, казалось, проистекал из бессознательного желания проявить безразличие, сделав замечание, которое заметно у простодушных людей, когда они действуют исподтишка. - Вы не из Уэзербери? - робко спросила она.

“ Нет. Я новый пастух, только что прибыл.

— Всего лишь пастух, а ты, судя по твоим повадкам, почти фермер.

“ Всего лишь пастух, ” повторил Габриэль с глухой окончательностью. Его мысли были устремлены в прошлое, его взгляд был прикован к ногам девушки, и впервые он увидел лежащий там какой-то сверток. Должно быть, она заметила выражение его лица, потому что сказала умоляюще:

— Вы ведь ничего не скажете в приходе о том, что видели меня здесь, по крайней мере, в течение дня или двух?

- Не буду, если ты этого не хочешь, - сказал Оук.

“В самом деле, спасибо”, - ответил тот. “Я довольно бедна и не хочу, чтобы люди что-либо знали обо мне”. Затем она замолчала и вздрогнула.

“ Тебе следовало бы надеть плащ в такую холодную ночь, ” заметил Габриэль. - Я бы посоветовал тебе укрыться в доме.

“ О нет! Не могли бы вы уйти и оставить меня? Я очень благодарен вам за то, что вы мне сказали.

“Я продолжу”, - сказал он и нерешительно добавил: “Поскольку вы не очень богаты, возможно, вы примете от меня этот пустяк. Это всего лишь шиллинг, но это все, что у меня есть в запасе.

“Да, я возьму это”, - с благодарностью сказал незнакомец.

Она протянула свою руку, Габриэль - свою. Пока они в темноте нащупывали ладонь друг друга, прежде чем передать деньги, произошел небольшой инцидент, который многое рассказал. Пальцы Габриэля остановились на запястье молодой женщины. Оно билось с трагической интенсивностью. Он часто ощущал такое же быстрое, сильное биение в бедренной артерии своих ягнят при перегрузке. Это наводило на мысль о слишком большом расходовании жизненных сил, которых, судя по ее фигуре и росту, и без того было слишком мало.

- В чем дело? - спросил я.

-Ничего.

- Но он есть?

“ Нет, нет, нет! Пусть то, что ты меня видел, останется тайной!

“ Очень хорошо, я так и сделаю. Еще раз спокойной ночи.

- Спокойной ночи.

Молодая девушка неподвижно стояла у дерева, а Габриэль спустился в деревню Уэзербери, или Лоуэр-Лонгпаддл, как ее иногда называли. Ему показалось, что он почувствовал себя в полутьме очень глубокой печали, когда прикоснулся к этому хрупкому созданию. Но мудрость заключается в сдерживании простых впечатлений, и Габриэль старался не думать об этом.

OceanofPDF.com


Глава VIII

Солодовня—Чат—Новости

Солодовня Уоррена была окружена старой стеной, увитой плющом, и хотя в этот час снаружи было видно не так уж много, характер и назначение здания были достаточно ясно видны по его очертаниям на фоне неба. Над стенами нависала соломенная крыша, доходившая до точки в центре, на которой возвышался маленький деревянный фонарь, снабженный со всех четырех сторон жалюзи, и было смутно видно, что из этих отверстий в ночной воздух вырывается туман. Впереди не было окна, но квадратное отверстие в двери было застеклено единственным стеклом, через которое теперь на увитую плющом стену тянулись красные, уютные лучи. Внутри слышались голоса.

Рука Оука скользнула по поверхности двери, вытянув пальцы к узору Элимаса-Колдуна, пока он не нашел кожаный ремешок, за который потянул. При этом поднялась деревянная щеколда, и дверь распахнулась.

Помещение внутри было освещено только красноватым светом из жерла печи, который заливал пол струящимися горизонтальными лучами заходящего солнца и отбрасывал вверх тени от всех неровностей лиц собравшихся вокруг. Выложенный каменными плитами пол превратился в дорожку от двери к печи и повсюду в неровности. Вдоль одной стороны тянулось изогнутое ложе из необработанного дуба, а в дальнем углу стояла небольшая кровать, владельцем и частым посетителем которой был солодовник.

Теперь этот пожилой человек сидел напротив костра, его седые волосы и борода цвета инея покрывали его скрюченную фигуру, как серый мох и лишайник безлистную яблоню. На нем были бриджи и ботинки со шнуровкой, которые назывались "берцы"; он не сводил глаз с огня.

Нос Габриэля был встречен атмосферой, насыщенной сладким запахом свежего солода. Разговор (который, по-видимому, касался происхождения огня) немедленно прекратился, и все стали пристально критиковать его, что выражалось в том, что они морщили лоб и смотрели на него, прищурив веки, как будто он был слишком сильным источником света для их зрения. Несколько человек задумчиво воскликнули после того, как эта операция была завершена: —

“О, это ”новый пастырь", б'вера".

“Нам показалось, что мы слышали, как чья-то рука шарит по двери в поисках катушки, но не были уверены, что на нее не налетел сухой лист”, - сказал другой. - Входи, пастух, конечно, тебе будут рады, хотя мы и не знаем твоего имени.

- Гэбриел Оук, так меня зовут, соседи.

Древний солодовник, сидевший посередине, обернулся при этих словах — его поворот был подобен повороту ржавого крана.

“Это никогда не был внук Гейбла Оука в Норкомбе — никогда!” - сказал он, выражая удивление, которое никто не должен был понимать буквально.

- Мой отец и мой дед были стариками по имени Гавриил, - спокойно сказал пастух.

“Я думал, что знаю лицо этого человека, когда увидел его на стоге! — думал, что знаю! И куда ты сейчас направляешься, пастух?

- Я подумываю о том, чтобы остаться здесь, - сказал мистер Оук.

- Я знал твоего дедушку много-много лет! - продолжал солодовник, и слова вырвались сами собой, как будто сказанного ранее импульса было достаточно.

“Ах, и ты это сделал!”

- Я знал твою бабушку.

-И она тоже! - воскликнул я.

“ Точно так же я знал твоего отца, когда он был ребенком. Ведь мой мальчик Джейкоб и твой отец были назваными братьями — в этом они были уверены, — не так ли, Джейкоб?

“Да, конечно”, - сказал его сын, молодой человек лет шестидесяти пяти, с полулысой головой и одним зубом в центре левой верхней челюсти, который выделялся тем, что выделялся, как веха на банке. “ Но больше всего к нему был причастен Джо. Однако мой сын Уильям, должно быть, знал этого человека до нас — не так ли, Билли, до того, как вы уехали из Норкомба?

“Нет, это был Эндрю”, - сказал сын джейкоба Билли, мальчик лет сорока или около того, который проявлял особенность обладания жизнерадостной душой в мрачном теле, и чьи бакенбарды тут и там приобретали оттенок шиншиллы.

- Я помню Эндрю, - сказал Оук, - как мужчину, работавшего в этом заведении, когда я был совсем ребенком.

“Да, на днях мы с моей младшей дочерью Лидди были на крестинах моего внука”, - продолжал Билли. “Мы говорили об этой самой семье, и это был последний День Очищения в этом самом мире, когда деньги на пользование раздаются беднякам второго сорта, ты знаешь, шепард, и я помню этот день, потому что всем им пришлось тащиться в ризницу - да, семье этого самого человека”.

“ Подойди, пастух, и напейся. — У нас есть "разинув рот" и "глотатель" - глоток сома, но это не имеет большого значения, ” сказал солодовник, отводя от огня свои глаза, которые были алыми и затуманились от стольких лет созерцания огня. “ Возьми, прости-меня-господи, Джейкоб. Посмотри, Джейкоб, теплый ли он.

Джейкоб наклонился к "Прости Господи", которая представляла собой высокую кружку с двумя ручками, стоявшую в золе, треснувшую и обуглившуюся от жара: снаружи она была покрыта посторонними веществами, особенно в углублениях ручек, самые глубокие изгибы которых, возможно, несколько лет не видели дневного света из-за этой корки на ней, образовавшейся из золы, случайно смоченной сидром и запекшейся; но, на взгляд любого здравомыслящего любителя выпить, чашка от этого была ничуть не хуже, будучи бесспорно чистой внутри и по краю . Можно заметить, что кружки такого класса в Уэзербери и его окрестностях называются "Прости господи" по неясным причинам; вероятно, потому, что их размер заставляет любого любителя выпить стыдно за себя, когда он видит донышко, выпивая его пустым.

Джейкоб, получив приказ проверить, достаточно ли подогрелся напиток, невозмутимо окунул в него указательный палец вместо термометра и, определив, что он почти достиг нужной степени, поднял чашку и очень вежливо попытался стряхнуть немного пепла со дна подолом своего домашнего халата, потому что Шепард Оук был чужаком.

- Глиняный кубок для пастуха, - повелительно сказал солодовник.

“Нет, вовсе нет”, - сказал Габриэль укоризненным тоном. “Я никогда не беспокоюсь о грязи в чистом виде, и когда я знаю, какого она сорта”. Взяв кружку, он отпил на дюйм или больше от ее содержимого и должным образом передал ее следующему мужчине. - Мне бы и в голову не пришло доставлять соседям столько хлопот с мытьем посуды, когда в мире и так столько работы, которую нужно сделать. - продолжил Оук более спокойным тоном, оправившись от перебоев в дыхании, вызванных глотками из больших кружек.

- Настоящий разумный человек, - сказал Джейкоб.

“Верно, верно, этого нельзя отрицать!” — заметил бойкий молодой человек по имени Марк Кларк, добродушный и приятный джентльмен, встретить которого в любом месте своего путешествия означало узнать, знать - значит пить с ним, а за выпивку, к сожалению, приходилось платить.

“ А вот и полный рот хлеба с беконом, который прислала хозяйка, пастух. Сидр будет лучше подаваться с небольшим количеством закусок. Не жуй слишком плотно, пастух, потому что я уронил бекон на дорогу, когда нес его с собой, и’ возможно, он получился довольно грубым. Вот, это клэйновская грязь; и мы все знаем, что это такое, как ты говоришь, и ты не тот конкретный человек, которого мы видим, шепард.

“Правда, правда — вовсе нет”, - сказал дружелюбный Дуб.

“Не позволяйте зубам полностью соприкасаться, и вы вообще не почувствуете песка. Ах! это чудесно, чего можно добиться с помощью хитрости!”

- В точности по моему собственному разумению, сосед.

“ Ах, он родной внук своего дедушки!— его дедушка был таким милым, незаурядным человеком! - сказал солодовник.

“Пей, Генри Фрэй, пей”, — великодушно сказал Ян Когган, человек, придерживавшийся сен-симоновских представлений о том, что нужно делиться, когда дело касалось спиртного, когда сосуд показывал признаки приближения к нему в своем постепенном вращении среди них.

Завершив в этот момент задумчивый взгляд в воздух, Генри не стал отказываться. Это был человек более чем среднего возраста, с высоко поднятыми бровями, который утверждал, что законы мира плохи, и многострадально смотрел через своих слушателей на мир, о котором шла речь, таким, каким он представлялся его воображению. Он всегда подписывался “Хенери”, настойчиво настаивая на таком написании, и если какой—нибудь проходящий мимо школьный учитель осмеливался заметить, что вторая буква “е” излишня и старомодна, он получал ответ, что “Х-е-н-е-р-у” - это имя, которым его окрестили и которого он будет придерживаться, — тоном человека, для которого орфографические различия имеют большое отношение к личному характеру.

Мистер Ян Когган, который передал чашу Хенери, был румяным мужчиной с широким лицом и загадочным блеском в глазах, чье имя фигурировало в брачных книгах Уэзербери и соседних приходов в качестве шафера и главного свидетеля в бесчисленных брачных союзах за предыдущие двадцать лет; он также очень часто исполнял обязанности главного крестного отца при крещениях утонченно-веселого толка.

“ Пойдем, Марк Кларк— пойдем. В бочке еще полно, - сказала Джен.

“Да, я так и сделаю, это мой единственный врач”, - ответил мистер Кларк, который, будучи на двадцать лет моложе Яна Коггана, вращался по той же орбите. Он скрывал веселье по всем поводам для особой разрядки на популярных вечеринках.

- Эй, Джозеф Пурграсс, ты не выпил ни капли! - сказал мистер Когген застенчивому мужчине на заднем плане, протягивая ему чашку.

“Какой он скромный человек!” - сказал Джейкоб Смоллбери. - Я слышал, Джозеф, у тебя едва хватило глаз, чтобы взглянуть в лицо нашей юной хозяйке?

Все посмотрели на Джозефа Пурграсса с жалостливым упреком.

“Нет— я вообще на нее почти не смотрел”, - жеманно пробормотал Джозеф, уменьшаясь во время разговора, очевидно, из кроткого чувства неуместной значимости. “И когда я увидел ее, у меня не было ничего, кроме румянца!”

- Бедняга, - сказал мистер Кларк.

- Странная натура у человека, - сказал Ян Когган.

“Да”, — продолжил Джозеф Пурграсс, и его застенчивость, которая была столь болезненной как недостаток, наполнила его легким самодовольством теперь, когда это рассматривалось как интересное исследование. “Ты краснела, краснела, краснела вместе со мной каждую минуту, когда она разговаривала со мной”.

- Я верю тебе, Джозеф Пурграсс, потому что мы все знаем, что ты очень застенчивый человек.

“ Это "неудобный подарок" для мужчины, бедняга, ” сказал солодовник. - И мы знаем, что вы страдали от этого долгое время.

“ Да, с тех пор, как я был мальчиком. Да — мать была глубоко обеспокоена этим — да. Но все это было напрасно.

- Ты когда-нибудь приходил в мир, чтобы попытаться остановить это, Джозеф Пурграсс?

“ О да, перепробовал всякую компанию. Они отвезли меня на ярмарку в Гринхилле и на большое веселое шоу джерри-гоу-нимбл, где женщины скакали верхом на лошадях, почти без одежды, но это ни капельки не помогло мне. А потом меня назначили посыльным в женский кегельбан за "Портняжным гербом" в Кэстербридже. Это была ужасная греховная ситуация и очень странное место для хорошего человека. Мне приходилось стоять и смотреть в лицо плохим людям с утра до ночи; но это было бесполезно — в конце концов, я был таким же плохим, как и всегда. Румянцы были в нашей семье из поколения в поколение. Вот счастливое провидение, что мне не стало хуже”.

“Верно”, - сказал Джейкоб Смолбери, углубляясь в свои мысли, чтобы более глубоко взглянуть на предмет. “ Стоит подумать, что с тобой могло быть хуже; но даже в таком виде это очень тяжелое несчастье для тебя, Джозеф. Видишь ли, пастух, хотя это и очень хорошо для женщины, черт возьми, но неловко для такого мужчины, как он, бедняга?

“ Это—это, - сказал Габриэль, выходя из задумчивости. - Да, очень неловко для мужчины.

“Да, и к тому же он очень робкий”, - заметил Ян Когган. - Однажды он допоздна проработал в Йелбери-Боттом, выпил и заблудился, когда возвращался домой - через Йелбери-Вуд, не так ли, мастер Пурграсс?

“Нет, нет, нет, только не эта история!” - запротестовал скромный человек, заставляя себя рассмеяться, чтобы скрыть свое беспокойство.

“—И таким образом "а" совсем запутался”, - продолжал мистер Когген с бесстрастным выражением лица, подразумевая, что правдивое повествование, подобно времени и приливу, должно идти своим чередом и не будет уважать ни одного человека. “И когда он шел посреди ночи, сильно напуганный и никак не мог найти дорогу из-за деревьев, а закричал: ‘Человек-а-заблудился! человек-а-заблудился!’ Случилось так, что сова на дереве закричала "У-у-у-у!", как это делают совы, ты знаешь, шепард (Габриэль кивнул), “и Джозеф, весь дрожа, сказал: ‘Джозеф Пурграсс из Уэзербери, сэр!”

“Нет, нет, это уж слишком!” — сказал робкий человек, внезапно превратившись в человека беззастенчивой храбрости. “Я не говорил, сэр. Я готов поклясться, что не говорил "Джозеф Пурграсс из Уэзербери, сэр’. Нет, нет; что правильно, то правильно, и я никогда не говорил птице "сэр", прекрасно зная, что ни один человек джентльменского звания не стал бы кричать там в такое время ночи. ”Джозеф Пурграсс из Уэзербери", — это каждое слово, которое я произнес, и я бы не сказал этого, если бы не метеглин из Keeper Day . . . . Вот, к счастью, все закончилось там, где закончилось ".

Поскольку компания молчаливо отказалась от вопроса о том, что было правильным, Ян задумчиво продолжил: —

“ И он самый страшный человек, не так ли, Джозеф? Да, в другой раз ты заблудился у Барачных ворот, не так ли, Джозеф?

“Я был”, - ответил Пурграсс, как будто существовали какие-то условия, слишком серьезные даже для того, чтобы скромность помнила о себе в таких условиях, как это.

“ Да, это тоже было посреди ночи. Ворота не открывались, как он ни старался, и, зная, что в этом замешана рука дьявола, он опустился на колени”.

“Да”, - сказал Джозеф, обретая уверенность от тепла камина, сидра и понимания повествовательных возможностей упомянутого опыта. “В тот раз мое сердце умерло внутри меня; но я преклонил колени и произнес Молитву Господню, а затем всю Веру до конца, а затем Десять Заповедей в искренней молитве. Но нет, ворота не открылись; и тогда я пошел дальше с Нежно Любимыми Братьями, и, думаю я, их уже четверо, и это все, что я знаю из книг, и если это не поможет, то ничего не получится, и я пропащий человек. Что ж, когда я начал Говорить себе Вслед, я поднялся с колен и обнаружил, что ворота открываются — да, соседи, ворота открылись так же, как и всегда ”.

Все погрузились в размышления над очевидным выводом, и во время их продолжения каждый устремлял свой взор в пепельницу, которая сияла, как тропическая пустыня под вертикальным солнцем, придавая их глазам удлиненный вид, отчасти из-за света, отчасти из-за глубины обсуждаемого предмета.

Габриэль нарушил молчание. “ Что это за место, в котором можно жить, и в каких условиях ей приходится работать? Грудь Габриэля слегка затрепетала, когда он таким образом привлек внимание собрания к самому сокровенному предмету своего сердца.

“ Мы мало знаем о ней — совсем ничего. Она объявилась всего несколько дней назад. Ее дяде стало плохо, и был вызван врач с его мировым опытом; но он не смог спасти этого человека. Насколько я понимаю, она собирается остаться на ферме.

“Это примерно та форма, в которую мы верим”, - сказал Ян Когган. “Да, это очень хорошая семья. Я бы скорее оказался под их началом, чем под одним из них здесь и там. Ее дядя был очень честным человеком. Ты знал Эн, Шепард, что она холостяк?

- Вовсе нет.

“Раньше я ходил к нему домой и ухаживал за своей первой женой Шарлоттой, которая была его молочницей. Что ж, фермер Эвердин был очень добросердечным человеком, и мне, как респектабельному молодому человеку, было позволено навестить ее и выпить столько эля, сколько мне захочется, но ничего не уносить с собой - за пределами моей шкуры, конечно.

- Да, да, Ян Когган, мы знаем, что ты делаешь.

- Итак, вы видите, что это был прекрасный эль, и я хотел, насколько мог, оценить его доброту и не быть настолько невоспитанным, чтобы выпить всего наперсток, что оскорбило бы щедрость этого человека...

- Верно, мастер Когген, так и должно быть, - подтвердил Марк Кларк.

“ — И поэтому я обычно съедал много соленой рыбы перед поездкой, а потом, когда добирался туда, я был сухим, как корзинка с лаймом, — настолько основательно сухим, что эль стекал вниз — ах, он стекал сладким! Счастливые времена! Райские времена! В том доме бывали такие милые пьяницы, как я! Ты не будешь возражать, Джейкоб? Ты иногда ходил со мной.

“ Я могу— я могу, ” сказал Джейкоб. - И тот, что мы пили в “Голове Бака” в Белый понедельник, тоже был неплохим напитком.

“Это было. Но для блюд более высокого класса, которые не приблизили вас к рогатому человеку больше, чем вы были до того, как начали, на кухне фермера Эвердина не было ничего подобного. Ни единого проклятия не позволялось; нет, ни одного голого бедняка, даже в самый веселый момент, когда все были совершенно слепы, хотя старое доброе слово о грехе, брошенное тут и там в такие моменты, приносит большое облегчение веселой душе ”.

“Верно”, - сказал солодовник. “Натер требует, чтобы она ругалась в обычное время, иначе она не в себе; а нечестивые восклицания - это жизненная необходимость”.

“Но Шарлотта, - продолжал Когген, “ Шарлотта не допустила бы ни единого слова подобного, ни малейшей мелочи, пропавшей даром... Ах, бедняжка Шарлотта, интересно, посчастливилось ли ей попасть на Небеса, когда ’а умерла! Но ”а" никогда особо не улыбалась удача, и, возможно, "а" в конце концов пошел ко дну, бедняга".

- А кто-нибудь из вас знал отца и мать мисс Эвердин? - спросил пастух, которому было трудно поддерживать разговор в нужном русле.

“Я их немного знал, ” сказал Джейкоб Смолбери, “ но они были горожанами и жили не здесь. Они мертвы уже много лет. Отец, что за люди были отцом и матерью миссес?

“Ну, - сказал солодовник, - смотреть на него было особо не на что, но она была прелестной женщиной. Он достаточно любил ее как свою возлюбленную.

- Целовал ее десятки и долго - сотни раз, так было сказано, - заметил Когган.

“Он тоже очень гордился ею, когда они поженились, как мне говорили”, - сказал солодовник.

“ Да, ” сказал Когген. “Он так восхищался ею, что трижды за ночь зажигал свечу, чтобы посмотреть на нее”.

“Безграничная любовь; Я бы никогда во вселенной не предположил такой!” - пробормотал Джозеф Пурграсс, который обычно в своих размышлениях о морали говорил размашисто.

“Ну, чтобы быть уверенным”, - сказал Габриэль.

“ О, это чистая правда. Я хорошо знал и мужчину, и женщину. Леви Эвердин — так звали того мужчину, конечно. ‘ Мужчина, ’ говорю я в спешке, но он принадлежал к более высокому кругу жизни, чем этот. — На самом деле он был джентльменом-портным, стоившим десятки фунтов. И он два или три раза становился очень известным банкротом”.

“О, я думал, он самый обычный человек!” - сказал Джозеф.

“ О нет, нет! Этот человек потерпел неудачу из-за кучи денег; сотни золотых и серебряных.

Поскольку у солодовника была сильная одышка, мистер Когген, рассеянно изучив уголек, упавший в золу, продолжил рассказ, незаметно вращая глазами:

“ Ну, ты вряд ли поверишь, но этот мужчина — отец нашей мисс Эвердин - через некоторое время стал одним из самых непостоянных мужей на свете. Понимаешь? ’э не хотел быть непостоянным, но ничего не мог с собой поделать. Порубщик был достаточно верен ей в своем желании, но его сердце блуждало, он делал то, что хотел. Однажды он рассказал мне об этом в настоящей скорби. ‘Когген, ’ сказал он, - я никогда не мог бы пожелать более красивой женщины, чем та, что у меня есть, но, чувствуя, что она стала моей законной женой, я не могу унять своего порочного сердца, делай, что хочешь’. Но в конце концов, я думаю, он вылечил это, заставив ее снять обручальное кольцо и назвав ее девичьей фамилией, когда они сидели вместе после закрытия магазина, и тогда ’э" начал бы воображать, что она всего лишь его возлюбленная, а вовсе не замужем за ним. И как только он окончательно вообразил, что поступает неправильно и совершает седьмое преступление, она понравилась ему так же, как и прежде, и они жили по идеальной картине взаимной любви ”.

“ Что ж, это было самое безбожное средство, - пробормотал Джозеф Пурграсс, - но мы должны испытывать глубокую радость оттого, что счастливое Провидение уберегло нас от худшего. Видите ли, он мог пойти по дурному пути и полностью предаться беззаконию — да, так сказать, вопиющему беззаконию.

“Видите ли, - сказал Билли Смолбери, - этот человек, конечно, хотел поступать правильно, но его сердце не слушалось”.

“Ему стало намного лучше, и в последние годы он был вполне благочестив, не так ли, Ян?” - сказал Джозеф Пурграсс. “Он снова прошел конфирмацию, уже более серьезным образом, и стал произносить ‘Аминь’ почти так же громко, как клерк, и ему нравилось копировать утешительные стихи с надгробий. Он также держал поднос с деньгами в ”Да воссияет свет твой" и был крестным отцом бедных маленьких случайных детей; и он держал на столе миссионерскую шкатулку, чтобы застать людей врасплох, когда они позовут; да, и он надирал уши мальчикам-благотворителям, если они смеялись в церкви, до тех пор, пока они едва могли стоять прямо, и совершал другие благочестивые поступки, естественные для людей, склонных к святости ".

“Да, в то время он не думал ни о чем, кроме высоких вещей”, - добавил Билли Смоллбери. “ Однажды пастор в третий раз встретил его и сказал: ‘Доброе утро, мистер Эвердин, сегодня прекрасный день!’ ‘Аминь", - сказал Эвердин совершенно рассеянно, думая только о религии, когда встречал священника. Да, он был настоящим христианином.

“В то время их дочь вовсе не была хорошенькой девочкой”, - сказал Хенери Фрэй. “Никогда бы не подумал, что у нее вырастет такое красивое тело, какое у нее есть”.

- Остается надеяться, что характер у нее такой же хороший, как и лицо.

“ Ну да, но больше всего делами и нами будут заниматься управляющие. Ах!” Хенери уставился в пепельницу и улыбнулся, полный иронических знаний.

“Странный христианин, как говорится, голова дьявола в капюшоне”, -2 вызвался Марк Кларк.

“Так и есть”, - сказал Хенери, подразумевая, что ирония должна прекратиться в определенный момент. “Между нами двумя, мужчиной и женщиной, я верю, что этот мужчина с таким же успехом солгал бы по воскресеньям, как и в рабочие дни — что я так и делаю”.

- Честное слово, вы действительно говорите! - сказал Габриэль.

“Совершенно верно”, - сказал человек с горьким настроением, оглядывая компанию с вызывающим смехом, который исходит от более острого понимания жизненных невзгод, чем способны обычные люди. “Ах, есть люди одного сорта и люди другого, но этот человек — благослови господь ваши души!”

Габриэль счел нужным сменить тему. - Вы, должно быть, очень пожилой человек, солодовник, если ваши сыновья выросли кроткими и древними, - заметил он.

“ Отец такой старый, что я не обращаю внимания на его возраст, не так ли, отец? ” вмешался Джейкоб. “ И к тому же в последнее время он стал ужасно кривым, ” продолжил Джейкоб, разглядывая фигуру своего отца, которая была еще более сутулой, чем его собственная. “Действительно, можно сказать, что отец там трехкратный”.

- Жулики долго не протянут, - мрачно и не в лучшем расположении духа сказал солодовник.

—Шепард хотел бы услышать историю твоей жизни, отец, не так ли, шепард?

“Да, я должен”, - сказал Габриэль с сердечностью человека, который мечтал услышать это в течение нескольких месяцев. - Сколько тебе лет, солодовник?

Солодовник преувеличенно прочистил горло для пущей выразительности и, устремив взгляд в самую отдаленную точку зольника, произнес медленной речью, оправданной, когда важность предмета настолько очевидна, что при его обсуждении приходится мириться с любыми манерами: “Ну, мне все равно, в каком году я родился, но, возможно, я смогу подсчитать места, где жил, и поэтому воспринимать это таким образом. Я жил в Аппер-Лонгпаддле, вон там, - (кивает на север), - пока мне не исполнилось одиннадцать. Я предвещал семерых в Кингсбере, “ он кивает на восток, - где я занялся солодовенным производством. Оттуда я отправился в Норкомб и варил там солод двадцать два года, и двадцать два года я занимался там рыхлением репы и сбором урожая. Ах, я знал это старое место, Норкомб, задолго до того, как о вас вспомнили, мастер Оук” (Оук улыбнулся, искренне веря в этот факт). “Затем я четыре года варил солод в Дарновере и четыре года копал репу; и я был четырнадцать раз по одиннадцать месяцев в Millpond St. Jude's” (кивок с северо-запада на север). “Олд Твиллс нанимал меня не более чем на одиннадцать месяцев кряду, чтобы я не несла ответственности перед приходом, если бы была инвалидом. Потом я три года проучился в Меллстоке, а на Сретение пробыл здесь тридцать один год. Сколько это стоит?

- Сто семнадцать, - хихикнул другой пожилой джентльмен, склонный к арифметике в уме и мало разговаривавший, который до сих пор незаметно сидел в углу.

“Ну, тогда это мой возраст”, - решительно заявил солодовник.

“О нет, отец!” - сказал Джейкоб. - Ты копал репу летом, а соложил зимой в те же годы, и тебе не следует считать обе половины, отец.

“Черт бы все побрал! Я пережил лето, не так ли? Вот мой вопрос. Полагаю, теперь ты скажешь, что у меня вообще нет возраста, о котором стоило бы говорить?

- Конечно, не будем, - успокаивающе сказал Габриэль.

“Ты очень старый человек, солодовник”, - также успокаивающим тоном подтвердил Ян Когган. “Мы все это знаем, и вы, должно быть, обладаете замечательным телосложением, чтобы жить так долго, не так ли, соседи?”

“Верно, верно; ты должен, солодовник, замечательно”, - единогласно сказали собравшиеся.

Солодовник, теперь умиротворенный, был даже достаточно великодушен, чтобы добровольно немного принизить достоинство того, что он прожил очень много лет, упомянув, что чашка, из которой они пили, была на три года старше его.

Пока рассматривали чашку, из кармана его рабочего халата показался кончик флейты Габриэля Оука, и Хенери Фрэй воскликнул: “Конечно, шепард, я видел, что ты уже дудишь в большую флейту в Кэстербридже?”

“ Да, ” сказал Габриэль, слегка покраснев. - У меня были большие неприятности, соседи, и я был вынужден это сделать. Раньше я не был таким бедным, как сейчас”.

“Не бери в голову, сердце!” - сказал Марк Кларк. Отнесись к этому беззаботно, шепард, и твое время придет. Но мы могли бы поблагодарить вас за мелодию, если вы не слишком устали?

“Ни барабана, ни трубы я не слышал с Рождества”, - сказал Ян Когган. “Ну же, затяни песню, мастер Оук!”

“Да, так я и сделаю”, - сказал Габриэль, вытаскивая свою флейту и собирая ее вместе. “Плохой инструмент, соседи; но то, что я могу сделать, вы получите и будете рады”.

Затем Оук заиграл “Jockey to the Fair” и сыграл эту искрометную мелодию три раза подряд, подчеркивая ноты в третьем раунде самым артистичным и живым образом, сгибая тело небольшими рывками и постукивая ногой в такт.

“Он очень хорошо играет на флейте — это ”а" умеет", - сказал молодой женатый мужчина, который, не имея никакой индивидуальности, заслуживающей упоминания, был известен как “муж Сьюзен Толл”. Он продолжил: “Я бы предпочел не уметь так хорошо дуть во флейту”.

“Он умный человек, и для нас истинное утешение иметь такого пастуха”, - мягко пробормотал Джозеф Пурграсс. “Мы должны быть преисполнены благодарения за то, что он не исполняет похабные песни вместо этих веселых мелодий; ибо Богу было бы так же легко создать пастыря распущенным, низким человеком — человеком беззакония, так сказать, — как и тем, кто он есть. Да, ради наших жен и дочерей мы должны испытывать настоящий день благодарения ”.

“Верно, верно, настоящий день благодарения!” — окончательно поддержал Марк Кларк, не считая, что для его мнения имеет какое-либо значение тот факт, что он слышал только слово и три четверти того, что сказал Джозеф.

“Да”, - добавил Джозеф, начиная чувствовать себя человеком из Библии, - “ибо зло так процветает в наши времена, что вы можете быть так же обмануты в самом чисто выбритом человеке в самой белой рубашке, как в самом оборванном бродяге на заставе, если можно так выразиться”.

“Да, теперь я вижу твое лицо, пастух”, - сказал Хенери Фрэй, критикуя Габриэля затуманенными глазами, когда тот приступил ко второй мелодии. — Да, теперь я вижу, как ты дудишь во флейту, и знаю, что это тот же самый человек, которого я видел играющим в Кэстербридже, потому что твой рот был сжат, а глаза вытаращены, как у задушенного, - точно такие же, как сейчас.

“Жаль, что игра на флейте превращает человека в такое пугало”, — заметил мистер Марк Кларк, дополнительно критикуя выражение лица Габриэля, когда тот с жуткой гримасой, требуемой инструментом, исполнял припев “Дамы Дерден”:


"Это были Молл и Бет, Долл и Кейт",

И Дор-оти Волочат за собой Хвост.

“Надеюсь, ты не возражаешь против дурных манер этого молодого человека, называющего твои черты лица?” прошептал Джозеф Габриэлю.

- Вовсе нет, - сказал мистер Оук.

- Потому что от природы ты очень красивый мужчина, шепард, - продолжал Джозеф Пурграсс с подкупающей развязностью.

“Да, так тому и быть, шепард”, - ответила компания.

- Большое вам спасибо, - сказал Оук скромным тоном, которого требовали хорошие манеры, думая, однако, о том, что он никогда не позволил бы Вирсавии увидеть, как он играет на флейте; в этом решении он проявляет благоразумие, равное тому, которое свойственно ее проницательной изобретательнице, самой божественной Минерве.

“Ах, когда мы с женой венчались в Норкомбской церкви, — сказал старый солодовник, недовольный тем, что его оставили в стороне от темы, - нас называли самой красивой парой в округе - все так говорили”.

“Буду повешен, если ты сейчас же не изменишься, солодовник”, - произнес голос с энергией, естественной для произнесения удивительно очевидного трюизма. Это исходило от старика на заднем плане, чья агрессивность и злобные манеры едва ли смягчались случайным смешком, который он вносил в общий смех.

- О нет, нет, - сказал Габриэль.

“Не играй больше в пастуха”, - сказал муж Сьюзен Толл, молодой женатый мужчина, который уже однажды выступал. “Я, должно быть, двигаюсь, и когда звучат мелодии, я кажусь себе повешенным на проводах. Если бы я думал, что после того, как я ушел, музыка все еще играла, а меня там не было, я был бы совсем меланхоличен ”.

“ Тогда куда ты спешишь, Лейбен? ” поинтересовался Когген. - Раньше ты приходил как можно позже.

— Ну, видите ли, соседи, я недавно женился на женщине, и теперь она - мое призвание, и поэтому, как вы видите... - Молодой человек запнулся.

- Новые лорды, новые законы, как говорится, я полагаю, - заметил Когген.

“ Да, ”клянусь"—ха-ха-ха! - сказал муж Сьюзен Толл тоном, подразумевавшим, что он обычно принимает шутки, совершенно не обращая на них внимания. Затем молодой человек пожелал им спокойной ночи и удалился.

Хенери Фрэй последовал за ним первым. Затем Габриэль встал и ушел с Яном Когганом, который предложил ему кров. Несколько минут спустя, когда оставшиеся были на ногах и собирались уходить, Фрэй в спешке вернулся снова. Зловеще помахав пальцем, он бросил взгляд, полный новостей, как раз туда, где случайно остановился его глаз, то есть на лицо Джозефа Пурграсса.

— О-в чем дело, в чем дело, Генри? - воскликнул Джозеф, пятясь назад.

“Что назревает, Генри?” - спросили Джейкоб и Марк Кларк.

— Бейли Пенниуэйз, Бейли Пенниуэйз, я так и сказал; да, я так и сказал!“

- Что, обнаружили кражу чего-нибудь?

“ Это кража. Новость такова, что после того, как мисс Эвердин вернулась домой, она снова вышла проверить, все ли в порядке, как она обычно делает, и, вернувшись, обнаружила Бейли Пеннивейза, крадущегося по ступенькам амбара с половиной бушеля ячменя. Она бросилась на него, как кошка — никогда не была таким сорванцом, как сейчас, — конечно, я говорю при закрытых дверях?”

— Ты делаешь... ты делаешь, Хенери.

Она бросилась на него, и, короче говоря, он признался, что унес всего пять мешков, после того как она пообещала не преследовать его. Что ж, его выгнали с поличным, и мой вопрос в том, кто теперь будет судебным приставом?”

Вопрос был настолько глубоким, что Хенери пришлось тут же отпить из большой чашки, пока внутри не стало отчетливо видно дно. Не успел он поставить чашку на стол, как вошел молодой человек, муж Сьюзен Толл, и еще в большей спешке.

- Вы слышали новости, которые разнеслись по всему приходу?

- О Бейли Пеннивейзе?

- А помимо этого?

“Нет, ни кусочка!” — ответили они, глядя в самую гущу Лавана Высокого, словно ожидая, что его слова застрянут у него в горле.

“Какая ужасная ночь! ” пробормотал Джозеф Пурграсс, судорожно размахивая руками. “У меня в левом ухе звенел колокольчик новостей, достаточно сильный для сообщения об убийстве, и я видел сороку в полном одиночестве!”

“ Фанни Робин — младшую служанку мисс Эвердин - найти не удается. Они уже два часа хотели запереть дверь, но она не приходит. И они не знают, что делать с тем, чтобы лечь спать, из-за страха запереть ее снаружи. Они бы не были так обеспокоены, если бы ее не заметили в таком подавленном настроении в последние несколько дней, и Мэриэнн подумала, что с бедняжкой началось судебное разбирательство коронера.

— О, он сгорел, он сгорел! — сорвалось с пересохших губ Джозефа Пурграсса.

— Нет, он утонул! - сказал Долговязый.

“Или это бритва ее отца!” - предложил Билли Смоллбери с живым чувством детализации.

“ Ну— мисс Эвердин хочет поговорить с одним или двумя из нас, прежде чем мы ляжем спать. Из-за этих неприятностей с бейли, а теперь еще и с девушкой, миссис почти обезумела.

Все они поспешили по тропинке к фермерскому дому, за исключением старого солодовника, которого ни новости, ни пожар, ни дождь, ни гром не могли заставить выбраться из его норы. Там, когда шаги остальных затихли вдали, он снова сел и продолжал, как обычно, смотреть в топку своими красными, затуманенными глазами.

Из окна спальни над их головами смутно виднелись голова и плечи Вирсавии, облаченные в мистическое белое одеяние, вытянутые в воздух.

- Среди вас есть кто-нибудь из моих людей? - с тревогой спросила она.

“Да, мэм, несколько”, - ответил муж Сьюзен Толл.

“ Завтра утром я хочу, чтобы двое или трое из вас навели справки в окрестных деревнях, не видели ли они такую особу, как Фанни Робин. Делайте это тихо; пока нет причин для тревоги. Должно быть, она ушла, пока мы все были у костра.

- Прошу прощения, но за ней ухаживал какой-нибудь молодой человек в приходе, мэм? - спросил Джейкоб Смоллбери.

- Я не знаю, - ответила Вирсавия.

“Я никогда ни о чем подобном не слышал, мэм”, - сказали двое или трое.

“ Это тоже маловероятно, ” продолжала Вирсавия. “ Потому что любой ее любовник мог бы прийти в этот дом, будь он респектабельным парнем. Самое загадочное, что связано с ее отсутствием — на самом деле, единственное, что вызывает у меня серьезную тревогу, — это то, что Мэриэнн видела, как она выходила из дома в одном домашнем рабочем халате, даже без шляпки ”.

“ И вы хотите сказать, мэм, извините меня за мои слова, что молодая женщина вряд ли пошла бы на встречу со своим молодым человеком, не принарядившись, ” сказал Джейкоб, обратив свой мысленный взор к прошлому опыту. “Это правда — она бы не стала, мэм”.

“По-моему, у нее был сверток, хотя я не очень хорошо видела”, - раздался женский голос из другого окна, который, как показалось, принадлежал Мэриэнн. “ Но у нее здесь не было молодого человека. Ее муж живет в Кэстербридже, и, по-моему, он солдат.

“ Ты знаешь, как его зовут? - Спросила Вирсавия.

- Нет, госпожа; она была очень близка к этому.

“Возможно, я смог бы это выяснить, если бы отправился в казармы Кэстербриджа”, - сказал Уильям Смоллбери.

“ Очень хорошо; если она не вернется завтра, не забудь сходить туда и попытаться выяснить, что это за мужчина, и повидаться с ним. Я чувствую себя более ответственным, чем следовало бы, если бы у нее были живы какие-нибудь друзья или родственники. Я очень надеюсь, что ей не причинили вреда из—за такого человека ... А потом еще эта позорная история с судебным приставом - но я не могу говорить о нем сейчас ”.

У Вирсавии было так много причин для беспокойства, что, казалось, она не считала нужным останавливаться на какой-то конкретной. - Тогда делай, как я тебе сказала, - сказала она в заключение, закрывая окно.

“Да, да, госпожа, мы так и сделаем”, - ответили они и ушли.

Той ночью у Коггана Габриэль Оук под прикрытием закрытых век был полон фантазий и движения, подобно реке, быстро текущей подо льдом. Ночь всегда была временем, когда он видел Вирсавию наиболее отчетливо, и сейчас, в долгие часы сумерек, он с нежностью рассматривал ее образ. Редко бывает так, что удовольствия воображения компенсируют боль от бессонницы, но с Оуком, возможно, так и было сегодня вечером, потому что наслаждение от простого созерцания ее на время стерло из его сознания огромную разницу между созерцанием и обладанием.

Он также обдумал, как перевезти из Норкомба свои немногочисленные приборы и книги. Лучший спутник молодого человека, "Верный путеводитель кузнеца", "Ветеринарный врач", "Потерянный рай", "Путь пилигрима", "Робинзон Крузо", "СловарьЭша" и "АрифметикаУолкингейма", составляли его библиотеку; и хотя серия была ограниченной, благодаря прилежному прочтению он почерпнул больше полезной информации, чем многие состоятельные люди почерпнули из целого ряда заставленных полок.....................................................................


2 Эта фраза является предположительным исправлением непонятного выражения "как дьявол сказал сове", используемого туземцами.

OceanofPDF.com


Глава IX

Усадьба—Посетитель—Полунамеки

При дневном свете беседка новообретенной хозяйки Оука, Батшебы Эвердин, представляла собой старинное здание ранней стадии классического Ренессанса с точки зрения архитектуры и пропорций, которые с первого взгляда говорили о том, что, как это часто бывает, когда-то это был мемориальный зал в небольшом поместье вокруг него, теперь полностью утраченном как отдельная собственность и слившемся с обширным участком владельца-нерезидента, который включал в себя несколько таких скромных владений.

Рифленые пилястры, выполненные из цельного камня, украшали его фасад, а над крышей дымовые трубы были обшиты панелями или колоннами, некоторые фронтоны с навершиями и тому подобными элементами все еще сохраняли следы своего готического происхождения. Мягкий коричневый мох, похожий на выцветший вельвет, покрывал каменную плитку, а с карнизов низких окружающих зданий свисали пучки лука-порея или сенгрина. Посыпанная гравием дорожка, ведущая от двери к дороге перед домом, была покрыта по бокам большим количеством мха — здесь он был серебристо-зеленого цвета, орехово-коричневый цвет гравия был виден всего на фут или два в центре. Это обстоятельство и в целом сонный вид всего проспекта здесь, вместе с оживленным и контрастирующим состоянием заднего фасада, наводили на мысль, что при приспособлении здания для сельскохозяйственных целей жизненный принцип дома развернулся внутри его корпуса в другую сторону. Часто можно видеть, что торговля наносит изменения такого рода, странные уродства, ужасные параличи зданиям — как отдельным, так и в совокупности в виде улиц и городов, — которые изначально планировались исключительно для удовольствия.

Этим утром в верхних комнатах раздавались оживленные голоса, главная лестница, ведущая туда, была сделана из твердого дуба, балясины, тяжелые, как столбы кровати, были выточены и отлиты по причудливой моде своего века, перила прочные, как парапет, а сами ступени постоянно изгибались, словно человек пытался оглянуться через плечо. Поднявшись наверх, было обнаружено, что верхние этажи имеют очень неровную поверхность, поднимающуюся к гребням, опускающуюся в долины; и поскольку в то время доски были только что не покрыты ковром, было видно, что поверхность досок изъедена бесчисленными наростами. Каждое окно отзывалось лязгом на открывание и закрывание каждой двери, дрожь сопровождала каждое суетливое движение, а скрип сопровождал ходящего по дому, словно призрак, куда бы он ни направился.

В комнате, из которой происходил разговор, Вирсавию и ее компаньонку-служанку Лидди Смолбери можно было обнаружить сидящими на полу и разбирающими разбросанные по ним бумаги, книги, бутылки и всякий хлам — остатки хозяйственных запасов покойного жильца. Лидди, правнучка солодовника, была примерно ровесницей Вирсавии, и ее лицо являло собой яркую рекламу беззаботной английской деревенской девушки. Красота, которой, возможно, недоставало ее чертам, с избытком восполнялась совершенством оттенка, который в это зимнее время представлял собой смягченный румянец на поверхности высокой округлости, который мы встречаем у Тербурга или Джерарда Доу; и, подобно представлениям этих великих колористов, это было лицо, которое держалось далеко от границы между миловидностью и идеалом. Хотя по натуре она была эластична, она была менее смелой, чем Вирсавия, и иногда проявляла некоторую серьезность, которая состояла наполовину из искреннего чувства, наполовину из манерности, дополненной чувством долга.

Через приоткрытую дверь послышался шум щетки, и к уборщице подошла Мэриэнн Мани, особа с круглым лицом, изборожденным морщинами не столько от возраста, сколько от долгих озадаченных взглядов на далекие предметы. Думать о ней - значило испытывать хорошее настроение; говорить о ней - значило вызывать образ сушеного нормандского пиппина.

“ Перестань на минутку тереть, ” сказала ей Вирсавия через дверь. - Я что-то слышу.

Мэриэнн отложила щетку.

Послышался лошадиный топот, приближающийся к фасаду здания. Шаги замедлились, они свернули к калитке и, что было самым необычным, подошли по замшелой тропинке вплотную к двери. В дверь постучали концом хлыста или палки.

“ Какая дерзость! ” тихо сказала Лидди. “ Ехать по тропинке в таком виде! Почему он не остановился у калитки? Господи! Это джентльмен! Я вижу верхушку его шляпы.

- Успокойся! - сказала Вирсавия.

Дальнейшее выражение озабоченности Лидди было продолжено аспектом, а не повествованием.

“ Почему миссис Когган не идет к двери? Вирсавия продолжила.

"Рат-та-та-та-та" раздалось более решительно со стороны дуба Вирсавии.

- Мэриэнн, иди ты! - сказала она, трепеща под натиском толпы романтических возможностей.

“О, мэм, смотрите, здесь беспорядок!”

После первого взгляда на Мэриэнн этот аргумент стал неопровержимым.

— Лидди, ты должна, - сказала Батшеба.

Лидди подняла руки, покрытые пылью от мусора, который они сортировали, и умоляюще посмотрела на свою хозяйку.

“Там—миссис Когген уходит! - воскликнула Батшеба, испуская вздох облегчения в виде долгого вздоха, который задержался у нее в груди минуту или больше.

Дверь открылась, и низкий голос произнес:

- Мисс Эвердин дома? - спросил я.

- Я посмотрю, сэр, - сказала миссис Когген и через минуту появилась в комнате.

“Дорогой, что за странное место этот мир!” - продолжала миссис Когган (благообразного вида дама, у которой был голос для каждого вида замечаний в соответствии с охватившими эмоциями; которая могла подбросить блин или вертеть шваброй с точностью чистой математики и которая в этот момент показала руки, покрытые кусочками теста, и руки, покрытые мукой). “ Я никогда не зацикливаюсь на приготовлении пудинга, мисс, но случается одно из двух: либо у меня начинает щекотать в носу, и я не могу жить, не почесывая его, либо кто-то стучит в дверь. Мистер Болдвуд хочет вас видеть, мисс Эвердин.

Поскольку одежда женщины является частью ее облика, и любое расстройство в одном случае имеет ту же природу, что и порок развития или рана в другом, Вирсавия сразу сказала:

“ Я не могу видеть его в таком состоянии. Что мне делать?

Бездомные вряд ли были натурализованы на фермах Уэзербери, поэтому Лидди предложила: “Скажи, что ты боишься пыли и не можешь спуститься”.

— Да, звучит очень заманчиво, - критически заметила миссис Когген.

— Скажи, что я не могу его видеть, и этого достаточно.

Миссис Когган спустилась вниз и вернула ответ, как просили, добавив, однако, под свою личную ответственность: “Мисс вытирает пыль с бутылок, сэр, и она настоящий объект внимания — вот почему”.

“О, очень хорошо”, - равнодушно произнес низкий голос. “Все, что я хотел спросить, это, было ли что-нибудь слышно о Фанни Робин?”

“ Ничего, сэр, но, возможно, мы узнаем это сегодня вечером. Уильям Смоллбери уехал в Кэстербридж, где, как предполагается, живет ее молодой человек, а другие мужчины повсюду наводят справки.

Затем конский топот возобновился и затих, и дверь закрылась.

- Кто такой мистер Болдвуд? - спросила Батшеба.

“Джентльмен-фермер из Литтл Уэзербери”.

-Женат?

- Нет, мисс.

- Сколько ему лет? - спросил я.

— Я бы сказал, сорок, очень красивый — довольно суровый на вид - и богатый.

“ Как же надоело вытирать пыль! Я всегда попадаю в то или иное неприятное положение, ” жалобно сказала Вирсавия. - Зачем ему расспрашивать о Фанни?

“ О, потому что, поскольку в детстве у нее не было друзей, он забрал ее, отдал в школу и обеспечил ей место здесь, под началом твоего дяди. В этом смысле он очень добрый человек, но, господи... вот так!”

-Что? -спросиля

“Никогда еще мужчина не был таким безнадежным для женщины! За ним ухаживали шестерки и семерки — все девушки, нежные и простые, на мили вокруг, пробовали его. Джейн Перкинс работала на него два месяца, как рабыня, а две мисс Тейлор потратили на него год, и это стоило дочери фермера Айвза нескольких ночей слез и двадцати фунтов новой одежды; но, господи, с таким же успехом эти деньги можно было выбросить в окно.

В этот момент подошел маленький мальчик и заглянул к ним. Этот ребенок был одним из Когганов, которые вместе со Смолбери были так же распространены среди семей этого округа, как эйвоны и Дервенты среди наших рек. У него всегда был с собой расшатанный зуб или порезанный палец, чтобы показать его особым друзьям, что он делал с таким видом, будто таким образом возвышался над обычным стадом беззащитного человечества, — на что выставляющие публика должны были сказать “Бедное дитя!” с оттенком поздравления, а также жалости.

- У меня есть пен-ни! - сказал мастер Когген, сканируя пространство.

— Ну, и кто тебе это дал, Тедди? - спросила Лидди.

“ Мистер Болдвуд! Он дал мне это за то, что я открыл ворота.

- Что он сказал? - спросил я.

- Он спросил: “Куда ты идешь, мой маленький человечек?” и я ответил: "Пожалуйста, к мисс Эвердин", а он ответил: "Она степенная женщина, не так ли, мой маленький человечек?" и я ответил: "Да".

“ Непослушный ребенок! Зачем ты это сказал?

- Потому что он дал мне пенни!

“ Какая у тебя морщинистая кожа! ” недовольно сказала Вирсавия, когда девочка ушла. “ Убирайся, Мэриэнн, или продолжай мыть посуду, или сделай что-нибудь еще! Тебе следовало бы к этому времени выйти замуж, а не торчать здесь и беспокоить меня!

“ Да, госпожа, я так и сделал. Но между бедняками, которых я не хочу иметь, и богачами, которые не хотят иметь меня, я стою, как пеликан в пустыне!”

“ Кто-нибудь когда-нибудь хотел жениться на вас, мисс? Лидди осмелилась спросить, когда они снова остались одни. - Осмелюсь предположить, что их много?

Вирсавия сделала паузу, словно собираясь отказаться от ответа, но искушение сказать "да", поскольку это действительно было в ее власти, было непреодолимо из-за стремящейся к девственности, несмотря на ее раздражение из-за того, что ее опубликовали такой старой.

- Когда-то мужчина хотел этого, - сказала она опытным тоном, и образ Габриэля Оука в роли фермера возник перед ней.

“ Как это, должно быть, мило! ” сказала Лидди с застывшим выражением осознания происходящего. - И ты бы его не взяла?

- Он был недостаточно хорош для меня.

Как приятно быть способным презирать, когда большинство из нас рады сказать: ‘Спасибо!’ Кажется, я это слышу. ‘Нет, сэр, я вам больше подхожу". Или "Поцелуйте мою ногу, сэр; мое лицо предназначено для важных персон". И вы любили его, мисс?

“ О, нет. Но он мне скорее нравился.

- А теперь веришь?

— Конечно, нет - что это за шаги я слышу?

Лидди выглянула из заднего окна во двор позади дома, который теперь становился приглушенным и тусклым из-за ранних ночных съемок. К задней двери приближалась нестройная вереница мужчин. Вся цепочка тянувшихся за ними особей развивалась в полнейшем равновесии намерений, подобно замечательным существам, известным как Цепные салпаи, которые, отчетливо организованные в других отношениях, обладают единой волей, общей для всего семейства. Некоторые были, как обычно, в белоснежных халатах из русской утки, а некоторые в бело-коричневых из драббета с пометками на запястьях, груди, спине и рукавах в виде пчелиных сот. Две или три женщины в патензонах замыкали шествие.

- Филистимляне напали на нас, - сказала Лидди, отчего ее нос побелел на фоне стекла.

“О, очень хорошо. Мэриэнн, спустись и подержи их на кухне, пока я не оденусь, а потом проводи их ко мне в холл.

OceanofPDF.com


Глава X

Любовница и Мужчины

Полчаса спустя Вирсавия в готовом платье в сопровождении Лидди вошла в верхний конец старого зала и обнаружила, что все ее мужчины расположились на длинной скамье в нижней части. Она села за стол и открыла табель учета рабочего времени, держа ручку в руке, рядом с ней лежал холщовый мешочек для денег. Из него она высыпала небольшую горку монет. Лидди выбрала место рядом с ней и начала шить, иногда останавливаясь и оглядываясь по сторонам, или с видом привилегированной особы брала один из лежащих перед ней полсоверенов и рассматривала его просто как произведение искусства, при этом строго следя, чтобы ее лицо не выражало желания обладать им как деньгами.

“ А теперь, прежде чем я начну, мужчины, ” сказала Вирсавия, “ мне нужно поговорить о двух вещах. Первый заключается в том, что судебный пристав уволен за воровство, и что я принял решение вообще не иметь судебного пристава, а управлять всем своей головой и руками”.

У мужчин вырвался громкий вздох изумления.

- Следующий вопрос в том, слышали ли вы что-нибудь о Фанни?

-Ничего, мэм.

- Ты что-нибудь натворил?

“Я встретил фермера Болдвуда, - сказал Джейкоб Смолбери, - и пошел с ним и двумя его людьми прочесывать Ньюмилл-Понд, но мы ничего не нашли”.

“И новый пастух был в Бакс-Хед, возле Йелбери, думая, что она поехала туда, но никто ее не видел”, - сказал Лаван Толл.

- Разве Уильям Смоллбери не бывал в Кэстербридже?

“ Да, мэм, но он еще не вернулся домой. Он обещал вернуться к шести.

“ Сейчас без четверти шесть, ” сказала Батшеба, взглянув на часы. “ Осмелюсь предположить, что он сейчас будет. Ну, а теперь, — она заглянула в книгу, — Джозеф Пурграсс, ты здесь?

“Да, сэр, мэм, я мане”, — сказал человек, к которому обратились. “Я - личное имя Пурграсс”.

- А кто ты такой? - спросил я.

“В моих собственных глазах - ничего. В глазах других людей — ну, я этого не говорю; хотя общественное мнение подтвердит”.

- Чем ты занимаешься на ферме?

- Я круглый год занимаюсь извозом, а во время посева стреляю грачей и воробьев и помогаю забивать свиней, сэр.

“Сколько с тебя?”

— Пожалуйста, девять шиллингов девять пенсов и хорошие полпенни там, где было плохо, сэр, мэм, я согласен.

“ Совершенно верно. А теперь вот еще десять шиллингов в качестве небольшого подарка, поскольку я здесь новенький.

Батшеба слегка покраснела оттого, что проявила великодушие на публике, а Генри Фрэй, подошедший к ее креслу, поднял брови и показал пальцами, чтобы выразить небольшое изумление.

— Сколько я вам должна... Тому мужчине в углу... Как вас зовут? — продолжала Вирсавия.

“Мэтью Мун, мэм”, - гласил странный каркас одежды, внутри которого ничего особенного не было, пальцы ног выдвигались вперед без определенного направления, а поворачивались внутрь или наружу по мере того, как им случалось раскачиваться.

— Мэтью Марк, ты сказал? — Говори, я тебя не трону, - добродушно осведомился молодой фермер.

- Мэтью Мун, мэм, - поправляюще произнес Генри Фрэй из-за ее стула, к которому он сам придвинулся.

“ Мэтью Мун, ” пробормотала Вирсавия, обратив свои блестящие глаза к книге. - Как я понимаю, десять шиллингов и два с половиной пенса - это сумма, которую вам назначили?

- Да, миссис, - ответил Мэтью, как шелест ветра в опавших листьях.

“ Вот оно и десять шиллингов. Теперь следующий — Эндрю Рэндл, я слышал, вы новый человек. Как получилось, что ты покинул свою последнюю ферму?

- П-п-п-п-п-пл-пл-пл-пл-пл-пл-пл-полегче, мэм, п-п-пл-пл-пл-пожалуйста, мэм, пожалуйста, пожалуйста...

“Э - заикающийся человек, мэм, ” вполголоса сказал Хенери Фрэй, - и они прогнали его, потому что единственный раз, когда он высказался откровенно, он сказал сквайру, что его душа принадлежит ему самому, а другие грехи - сквайру. ”Э может ругаться, мэм, так же хорошо, как вы или я, но э не может произнести обычную речь, чтобы спасти свою жизнь".

“Эндрю Рэндл, вот твой подарок — закончи благодарить меня через день или два. Темперанс Миллер — о, вот еще одна, Трезвость — полагаю, обе женщины?

“ Да, мэм. ”А вот и мы", - прозвучало пронзительным эхом в унисон.

- Чем ты занимался? - спросил я.

- Ухаживать за молотилкой и жать сенокос, и говорить “Ура!” петухам и курам, когда они набрасываются на твои семена, и сажать ранние мукомольные шарики и "Томпсон Уандерфулс" с огрызком.

“ Да— я понимаю. Они удовлетворительные женщины? - Тихо спросила она Генри Фрэя.

“О, мэм— не спрашивай меня! Податливые женщины — такая же великолепная пара, какой они были всегда! - простонал Хенери себе под нос.

- Садись.

- Кто, мэм?

- Садись.

Джозеф Пурграсс на заднем плане дернулся, и у него пересохли губы от страха перед какими-то ужасными последствиями, когда он увидел, что Вирсавия коротко говорит, а Хенери ускользает в угол.

“ Теперь следующий. Лабан Толл, ты останешься работать на меня?

“Для вас или для любого, кто мне хорошо платит, мэм”, - ответил молодой женатый мужчина.

“Верно — мужчина должен жить!” - сказала женщина с заднего этажа, которая только что вошла, пощелкивая каблуками.

“Что это за женщина?” Спросила Вирсавия.

“ Я его законная жена! ” продолжал голос с еще большей отчетливостью в манерах и тоне. Эта дама назвала себя двадцатипятилетней, выглядела на тридцать, выдавала себя за тридцатипятилетнюю, а было ей сорок. Она была женщиной, которая никогда, подобно некоторым новобрачным, не проявляла супружеской нежности на публике, возможно, потому, что ей нечего было показывать.

“О, это ты”, - сказала Вирсавия. “Ну что, Лаван, ты останешься?”

“Да, он останется, мэм!” - снова послышался резкий язык законной жены Лавана.

- Ну, я полагаю, он может говорить сам за себя.

“О Господи, только не он, мэм! Простой инструмент. Достаточно хорошо, но бедный смертный гаукхаммер, - ответила жена.

- Хе-хе-хе! - рассмеялся женатый мужчина с чудовищным усилием признательности, ибо он был так же неудержимо добродушен, когда его оскорбляли, как кандидат в депутаты на выборах.

Имена остальных были названы таким же образом.

“ Теперь, я думаю, с тобой покончено, ” сказала Вирсавия, закрывая книгу и отбрасывая назад выбившуюся прядь волос. - Уильям Смоллбери вернулся?

-Нет, мэм.

- Новому пастырю понадобится человек под началом, - предположил Хенери Фрэй, пытаясь снова придать себе официальный вид, бочком приблизившись к ее креслу.

“ О, он согласится. Кого он может заполучить?

“ Юный Кейн Болл - очень хороший парень, ” сказал Хенери, “ а Шепарда Оука не смущает его молодость? добавил он, поворачиваясь с извиняющейся улыбкой к пастуху, который только что появился на сцене и теперь стоял, прислонившись к дверному косяку, скрестив руки на груди.

“Нет, я не возражаю против этого”, - сказал Габриэль.

- Откуда у Каина такое имя? - спросила Вирсавия.

“О, видишь ли, мэм, его праматерь, не читавшая Священных Писаний, ошиблась при его крещении, подумав, что это Авель убил Каина, и назвала эн Каином, что все время означало "Авель". Священник все исправил, но было слишком поздно, потому что от этого имени в приходе никогда не могли избавиться. ”Это очень прискорбно для мальчика".

- Это довольно прискорбно.

“ Да. Однако мы смягчаем это, насколько можем, и называем его Кейни. Ах, женщина-вдова времен! она чуть не расплакалась из-за этого навзрыд. Ее воспитывали очень языческие отец и мать, которые никогда не отправляли ее в церковь или школу, и это показывает, как грехи родителей ложатся на детей, мэм ”.

Черты лица мистера Фрэя придали ему легкую степень меланхолии, необходимую, когда лица, причастные к данному несчастью, не принадлежат к вашей собственной семье.

“ Тогда очень хорошо, Кейни Болл будет заместителем шепарда. И вы вполне понимаете свои обязанности? — Я имею в виду, вы, Габриэль Оук?

“ Очень хорошо, благодарю вас, мисс Эвердин, ” сказал Шеферд Оук с порога. “ Если нет, я спрошу. Габриэль был несколько ошеломлен поразительной невозмутимостью ее манер. Конечно, никто, не имея предварительной информации, и подумать не мог, что Оук и красивая женщина, перед которой он стоял, когда-либо были не просто незнакомцами. Но, возможно, ее манера держаться была неизбежным результатом социального подъема, который продвинул ее от коттеджа к большому дому и полям. Этот случай не является беспрецедентным в высших сферах. Когда в произведениях более поздних поэтов обнаруживается, что Юпитер и его семья переехали из своего тесного жилища на вершине Олимпа в широкое небо над ним, в их словах пропорционально возрастает высокомерие и сдержанность.

В коридоре послышались шаги, сочетающие в себе качества веса и меры, скорее в ущерб скорости.

(Все.) “Вот Билли Смоллбери, приехал из Кэстербриджа”.

- И какие новости? - спросила Батшеба, когда Уильям, пройдя на середину зала, достал из шляпы носовой платок и вытер лоб от середины до самых дальних краев.

“ Я бы приехал раньше, мисс, ” сказал он, “ если бы не погода. Затем он сильно топнул каждой ногой, и, посмотрев вниз, стало видно, что его ботинки забиты снегом.

- Наконец-то пришли? - спросил Хенери.

- Ну, а как же Фанни? - спросила Батшеба.

“Ну, мэм, по большому счету, она сбежала с солдатами”, - сказал Уильям.

- Нет, только не такая уравновешенная девушка, как Фанни!

“ Я расскажу вам все подробно. Когда я добрался до казарм Кэстербриджа, мне сказали: ‘Одиннадцатый гвардейский драгунский полк ушел, и прибыли новые войска’. Одиннадцатый на прошлой неделе отбыл в Мелчестер и далее. Маршрут был выбран правительством, как вор в ночи, что свойственно его натуре, и, прежде чем Одиннадцатый опомнился, они были в пути. Они проходили неподалеку отсюда.

Габриэль слушал с интересом. “Я видел, как они уходили”, - сказал он.

“Да, ” продолжал Уильям, - они гарцевали по улице, играя "Девушку, которую я оставил позади", так говорится, с великолепными нотами триумфа. У каждого зрителя внутри все сотрясалось от ударов огромного барабана до самых глубин его жизненных сил, и во всем городе не было ни одного сухого глаза среди посетителей пабов и безымянных женщин!”

- Но они не ушли ни на какую войну?

“ Нет, мэм; но они ушли, чтобы занять места тех, кто может, а это очень тесно связано. И вот я сказал себе: молодой человек Фанни был одним из полка, и она пошла за ним. Вот, мэм, все черным по белому”.

- Вы узнали его имя? - спросил я.

“ Нет, никто этого не знал. Я полагаю, что он был выше рядовым.

Габриэль продолжал размышлять и ничего не сказал, потому что сомневался.

“ Ну, во всяком случае, сегодня вечером мы вряд ли узнаем больше, ” сказала Вирсавия. - Но кому-нибудь из вас лучше сбегать к фермеру Болдвуду и рассказать ему об этом.

Затем она встала, но, прежде чем удалиться, обратилась к ним с очаровательным достоинством, которому ее траурное платье придавало строгость, которую едва ли можно было найти в самих словах.

“ А теперь учти, что у тебя любовница, а не хозяин. Я еще не знаю своих сил и талантов в сельском хозяйстве, но я сделаю все, что в моих силах, и если ты будешь хорошо служить мне, то и я буду хорошо служить тебе. Неужели ни один недобросовестный человек среди вас (если такие есть, но я надеюсь, что нет) не думает, что из-за того, что я женщина, я не понимаю разницы между плохими событиями и хорошими ”.

(Все.) “Нет!”

(Лидди.) “Отлично, хорошо сказано”.

“ Я встану раньше, чем ты проснешься; я буду на поле раньше, чем ты встанешь; и я позавтракаю раньше, чем ты уйдешь на поле. Короче говоря, я удивлю вас всех”.

(Все.) “Да, я!”

- Итак, спокойной ночи.

(Всем.) “Спокойной ночи, мэм”.

Затем эта маленькая мамочка встала из-за стола и выбежала из зала, ее черное шелковое платье зацепило несколько соломинок и со скрежетом потащило их за собой по полу. Лидди, превознося свои чувства в соответствии с этим событием из чувства величия, выплыла за Вирсавией с более мягким достоинством, не совсем лишенным пародийности, и дверь закрылась.

OceanofPDF.com


Глава XI

Возле казарм—Снег—Митинг

По унылости ничто не могло сравниться с видом на окраину некоего городка и военной базы, во многих милях к северу от Уэзербери, в более поздний час тем же снежным вечером — если это можно назвать видом, главной составляющей которого была темнота.

Это была ночь, когда печаль может прийти к самому яркому, не вызывая сильного чувства несоответствия: когда у впечатлительных людей любовь превращается в заботу, надежда сменяется опасениями, а вера - надеждой; когда упражнение памяти не вызывает чувства сожаления об упущенных возможностях для реализации амбиций, а предвкушение не побуждает к предприимчивости.

Место действия представляло собой общественную аллею, окаймленную по левую руку рекой, за которой возвышалась высокая стена. Справа тянулся участок земли, частично луговой, частично вересковый, доходящий на дальнем краю до широкой волнистой возвышенности.

Смена времен года в местах такого рода менее заметна, чем среди лесных пейзажей. Тем не менее, для внимательного наблюдателя они столь же заметны; разница в том, что средства их проявления менее банальны и привычны, чем такие хорошо известные, как распускание почек или опадение листа. Многие из них не столь скрытны и постепенны, как мы можем себе представить, принимая во внимание общую апатичность болот или пустоши. Зима, приходя в здешние края, проходила в четко обозначенных стадиях, во время которых можно было последовательно наблюдать отступление змей, трансформацию папоротников, заполнение озер, поднятие туманов, зарастание морозом, гибель грибов и их уничтожение снегом.

Эта кульминация серии была достигнута сегодня вечером на вышеупомянутом торфянике, и впервые за сезон его неровности приобрели формы без черт; ни на что не наводящие, ни о чем не заявляющие, и не имеющие большего характера, чем быть границей чего—то другого - нижним слоем снежного покрова. Из-за этого хаотичного скопления хлопьев мид и мавр на мгновение получили дополнительную одежду, только для того, чтобы казаться от этого на мгновение более обнаженными. Огромная облачная арка над головой была странно низкой и образовывала как бы свод большой темной пещеры, постепенно опускаясь к ее дну; инстинктивно возникала мысль, что снег, покрывающий небеса и землю, скоро сольется в одну массу без какого-либо промежуточного слоя воздуха вообще.

Мы обращаем наше внимание на характеристики слева; ими были плоскостность по отношению к реке, вертикальность по отношению к стене за ней и темнота по отношению к обоим. Эти особенности составляли массу. Если что-то и могло быть темнее неба, то это была стена, а если что-то и могло быть мрачнее стены, то это была река под ней. Неясная вершина фасада была тут и там изрезана дымовыми трубами, а на его лицевой стороне слабо обозначались продолговатые формы окон, хотя и только в верхней части. Внизу, до самой кромки воды, равнина не была изрезана ни одной ямой или выступом.

Неописуемая последовательность глухих ударов, сбивающих с толку своей регулярностью, с трудом разносила их звук в разреженной атмосфере. Часы на соседнем этаже пробили десять. Колокол находился на открытом воздухе и, будучи занесенным несколькими дюймами снега, на время утратил свой голос.

Примерно в этот час снегопад прекратился: там, где раньше было двадцать хлопьев, упало десять, и теперь одной хватило места на десять. Вскоре после этого на берегу реки показалась какая-то фигура.

По его очертаниям на бесцветном фоне внимательный наблюдатель мог бы сказать, что он маленький. Это было все, что можно было положительно обнаружить, хотя и казалось человеческим.

Фигура продвигалась медленно, но без особых усилий, потому что снег, хотя и выпавший внезапно, был еще глубиной не более двух дюймов. В это время вслух были произнесены несколько слов: —

“ Раз. Два. Три. Четыре. Пять.

Между каждым произнесением маленькая фигурка продвигалась примерно на полдюжины ярдов. Теперь было очевидно, что подсчитывают окна высоко в стене. Слово “Пять” обозначало пятое окно с торца стены.

Здесь пятно остановилось и стало меньше. Фигура наклонилась. Затем кусочек снега полетел через реку к пятому окну. Он ударился о стену в нескольких ярдах от цели. Бросок был задуман мужчиной в сочетании с казнью женщины. Ни один человек, который когда-либо в детстве видел птицу, кролика или белку, не смог бы бросать с таким полным идиотизмом, как показано здесь.

Еще одна попытка, и еще одна; постепенно стена, должно быть, покрылась пупырышками налипших комьев снега. Наконец один осколок попал в пятое окно.

Днем можно было бы увидеть, что река из тех глубоких и гладких, которые текут посередине и по бокам с одинаковой точностью скольжения, и любые отклонения в скорости немедленно исправляются небольшим водоворотом. В ответ на сигнал не было слышно ничего, кроме бульканья и клацанья одного из этих невидимых колес — вместе с несколькими негромкими звуками, которые грустный человек назвал бы стонами, а счастливый — смехом, - вызванными плеском воды о мелкие предметы в других частях ручья.

В окно снова ударили тем же способом.

Затем послышался шум, очевидно, вызванный открыванием окна. За этим последовал голос с той же стороны.

- Кто там? - спросил я.

Тон был мужским, а не удивленным. Поскольку казарменная стена была высокой, а на брак в армии смотрели с неодобрением, свидания и сообщения, вероятно, происходили через реку до сегодняшнего вечера.

- Это сержант Трой? - дрожащим голосом спросило расплывчатое пятно на снегу.

Этот человек был настолько похож на простую тень на земле, а другой говоривший настолько был частью здания, что можно было бы сказать, что стена разговаривает со снегом.

“ Да, ” подозрительно донеслось из тени. - Что ты за девушка?

“О, Фрэнк, ты что, не узнаешь меня?” - сказало пятно. “Твоя жена, Фанни Робин”.

- Фанни! - воскликнула стена в крайнем изумлении.

- Да, - ответила девушка, едва сдерживая волнение.

В тоне женщины было что-то такое, чего нет у жены, а в мужчине были манеры, которые редко присущи мужьям. Диалог продолжался:

-Как ты сюда попал? - спросил я.

“ Я спросил, какое у вас окно. Простите меня!

“ Я не ждал тебя сегодня вечером. На самом деле, я вообще не думал, что ты придешь. Было чудом, что ты нашел меня здесь. Завтра я буду в порядке”.

-Ты сказал, что я должен прийти.

— Ну... я сказал, что ты можешь.

“ Да, я имею в виду, что мог бы. Ты рад меня видеть, Фрэнк?

— О да, конечно.

— Ты можешь... прийти ко мне? - спросил я.

Мой дорогой болельщик, нет! Прозвучал сигнал горна, ворота казармы закрыты, и у меня нет отпуска. До завтрашнего утра мы все равно что в окружной тюрьме.

“ Тогда я не увижу тебя до тех пор! Слова были произнесены прерывистым тоном разочарования.

- Как вы добрались сюда из Уэзербери?

— Я прошел пешком — какую-то часть пути - остальное с носильщиками.

- Я удивлен.

“ Да, я тоже. И, Фрэнк, когда это будет?

-Что? -спросиля

- Это ты обещал.

- Я не совсем припоминаю.

“ О, это так! Не говори так. Это пригибает меня к земле. Это заставляет меня сказать то, что должно быть сказано тобой в первую очередь”.

“Неважно — скажи это”.

— О, я должна? - то есть, когда мы поженимся, Фрэнк?

“А, понятно. Ну что ж, тебе нужно одеться поприличнее”.

“ У меня есть деньги. Это будет через оглашение или по лицензии?

- Оглашение, я полагаю.

“И мы живем в двух приходах”.

- А мы? Что тогда?

“Я живу в Сент-Мэри, а это нет. Поэтому их придется опубликовать в обоих”.

- Это закон? - спросил я.

“ Да. О Фрэнк, боюсь, ты считаешь меня дерзкой! Не надо, дорогой Фрэнк, — правда, — ведь я так люблю тебя. И ты много раз говорил, что женишься на мне, и... и я...я... я...

“ Не плачь сейчас! Это глупо. Если я так сказала, то, конечно, заплачу.

- И мне объявить о оглашении в моем приходе, а вам - в вашем?

“Да”

-Завтра?

“ Не завтра. Мы рассчитаемся через несколько дней.

- У вас есть разрешение офицеров?

- Нет, пока нет.

“О— как это? Ты сказал, что у тебя почти получилось перед отъездом из Кэстербриджа.

“ Дело в том, что я забыл спросить. Твой приход такой внезапный.

“Да—да, это так. С моей стороны было неправильно беспокоить тебя. Я сейчас уйду. Ты придешь навестить меня завтра, у миссис Твиллс, на Норт-стрит? Я не люблю приходить в Казармы. Вокруг полно плохих женщин, и они считают меня одной из них.

“ Совершенно верно. Я приду к тебе, моя дорогая. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Фрэнк, спокойной ночи!

И снова послышался шум закрывающегося окна. Маленькое пятнышко отодвинулось. Когда она проходила мимо угла, за стеной послышалось приглушенное восклицание.

“Хо-хо-сержант—хо-хо!” Последовал упрек, но он был невнятным и затерялся среди низкого раската смеха, который едва можно было отличить от бульканья крошечных водоворотов снаружи.

OceanofPDF.com


Глава XII

Фермеры—Правило—Исключение

Первым публичным доказательством решения Вирсавии стать фермером лично, а не по доверенности, стало ее появление на следующий базарный день на кукурузном рынке в Кэстербридже.

Низкий, хотя и обширный зал, поддерживаемый балками и колоннами и в последнее время получивший название Зерновой биржи, был переполнен разгоряченными мужчинами, которые разговаривали друг с другом по двое и по трое, при этом выступающий искоса смотрел в лицо своему слушателю и концентрировал свои аргументы, прищуривая одно веко во время выступления. Большинство из них несли в руках измельченные саженцы ясеня, используя их частично как трости для ходьбы, а частично для того, чтобы тыкать ими свиней, овец, соседей, повернувшихся к ним спиной, и вообще для отдыха, которые, по-видимому, требовали такого обращения в ходе их странствий. Во время бесед каждый подвергал свое молодое деревце самому разнообразному использованию — загибал его за спину, складывал дугой между двумя руками, перевешивал на землю, пока оно не образовывало почти полукруг; или, возможно, его поспешно засовывали под мышку, пока вытаскивали пакет с образцами и высыпали горсть кукурузы на ладонь, которая после критики была брошена на пол, - результат событий, прекрасно известных полудюжине смышленых городских птиц, которые, как обычно, незамеченными пробрались в здание и ждали исполнения приговора. об их предвкушениях с высоко вытянутой шеей и косым взглядом.

Среди этих грузных йоменов скользила женская фигура, единственная представительница своего пола в комнате. Она была красиво и даже изысканно одета. Она двигалась между ними, как бричка между телегами, звучала после них, как романс после проповедей, ощущалась среди них, как ветерок среди печей. Потребовалось немного решимости — гораздо большей, чем она поначалу предполагала, — чтобы занять здесь позицию, потому что при ее первом появлении неуклюжие диалоги прекратились, почти все лица были обращены к ней, а те, что уже были обращены, застыли неподвижно.

Только двое или трое фермеров были лично знакомы Вирсавии, и к ним-то она и направилась. Но если она хотела быть практичной женщиной, какой намеревалась себя показать, бизнес должен быть продолжен, независимо от того, представится она или нет, и в конце концов она обрела достаточную уверенность, чтобы смело говорить и отвечать мужчинам, знакомым ей только понаслышке. У Вирсавии тоже были свои пакетики для образцов, и она постепенно освоила профессиональную методику высыпания зерен в руку - держала их на узкой ладони для проверки в идеальной манере Кэстербриджа.

Что-то в точном изгибе ее верхнего целого ряда зубов и в резко заостренных уголках ее красного рта, когда, приоткрыв губы, она несколько вызывающе поднимала лицо, чтобы поспорить о чем-то с высоким мужчиной, наводило на мысль, что в этой гибкой частичке человечества достаточно потенциала для пугающих сексуальных подвигов и достаточно смелости, чтобы их осуществить. Но в ее глазах была мягкость — неизменно мягкость, — которая, не будь они темными, казалась бы затуманенной; такими они и были, это понижало выражение, которое могло бы быть пронзительным, до простой ясности.

Странно говорить о женщине в полном расцвете сил, но она всегда позволяла своим собеседникам закончить свои высказывания, прежде чем вернуться к своим. Споря о ценах, она твердо стояла на своем, как это естественно для дилера, и настойчиво снижала их, как это неизбежно для женщины. Но в ее твердости была эластичность, которая избавляла его от упрямства, так же как в ее дешевизне была наивность, которая спасала его от подлости.

Те фермеры, с которыми она не имела дел (по большей части), постоянно спрашивали друг друга: “Кто она?” Ответом было бы —

“Племянница фермера Эвердина; взяла на себя управление Верхней фермой Уэзербери; отказала Бейли и клянется, что сделает все сама”.

Тогда другой мужчина качал головой.

“Да, жаль, что она такая упрямая”, - сказал бы первый. “Но мы должны гордиться ею здесь — она оживляет старое место. Однако это такая стройная горничная, что ее скоро заберут”.

Было бы невежливо предполагать, что новизна ее участия в подобном занятии имела почти такое же отношение к магнетизму, как и красота ее лица и движений. Однако интерес был всеобщим, и дебют на форуме в эту субботу, каким бы он ни был для Вирсавии как фермера-купца, был, несомненно, триумфом для нее как девушки. Действительно, ощущение было настолько сильным, что в двух или трех случаях ее инстинктом было просто пройтись королевой среди этих богов под паром, как младшая сестра маленького Юпитера, и вообще пренебречь ценами закрытия.

Многочисленные свидетельства ее способности привлекать только усилились благодаря заметному исключению. Женщины, похоже, смотрят на подобные вещи сквозь пальцы. Вирсавия, даже не глядя на него под прямым углом, почувствовала паршивую овцу в стаде.

Сначала это озадачило ее. Если бы с обеих сторон было респектабельное меньшинство, дело было бы самым естественным. Если бы никто не обращал на нее внимания, она отнеслась бы к этому безразлично — такие случаи имели место. Если бы все, включая этого мужчину, восприняли это как нечто само собой разумеющееся — люди поступали так и раньше. Но малость этого исключения создавала загадку.

Вскоре она узнала так много о внешности самоотводчика. Это был благородный мужчина с полными и отчетливо очерченными римскими чертами лица, выступающие части которого отливали на солнце богатством бронзовых тонов. Он был строен и спокоен в поведении. Его отличала одна черта - достоинство.

Очевидно, он некоторое время назад достиг того порога среднего возраста, при котором мужской облик естественным образом перестает изменяться в течение дюжины лет или около того; и, искусственно, женский делает то же самое. Тридцать пять и пятьдесят были пределом его вариативности - ему могло быть и то, и другое, или что—то среднее.

Можно сказать, что женатые мужчины сорока лет обычно готовы и достаточно щедры, чтобы бросить мимолетный взгляд на любой образец умеренной красоты, который они могут заметить по пути. Вероятно, как и в случае с людьми, играющими в вист по любви, сознание определенной защищенности при любых обстоятельствах от наихудшего возможного результата - необходимости платить - делает их излишне спекулятивными. Вирсавия была убеждена, что этот равнодушный человек не был женатым мужчиной.

Когда с покупками было покончено, она помчалась к Лидди, которая ждала ее рядом с желтой двуколкой, на которой они приехали в город. Лошадь была запряжена, и они поехали рысью, а свертки с сахаром, чаем и тканями Батшеби были уложены сзади и каким-то неописуемым образом выражали своим цветом, формой и общими чертами лица, что они являются собственностью этой молодой леди-фермерши, а не бакалейщика и торговца тканями.

“ Я прошел через это, Лидди, и все кончено. Я не буду возражать против этого снова, потому что все они привыкнут видеть меня там; но сегодня утром это было так же плохо, как быть замужем — повсюду взгляды!”

“Я знала, что так и будет”, - сказала Лидди. “Мужчины - такой ужасный класс общества, когда смотрят на тело”.

“Но был один мужчина, у которого хватило ума не тратить на меня свое время”. Информация была облечена в такую форму, что Лидди ни на секунду не могла предположить, что ее хозяйка чем-то задета. “Очень красивый мужчина, ” продолжала она, “ прямой; думаю, около сорока. Вы вообще знаете, кто бы это мог быть?”

Лидди не могла думать.

- Ты что, совсем не можешь догадаться? - спросила Вирсавия с некоторым разочарованием.

“ Понятия не имею; кроме того, это не имеет значения, поскольку он обращал на тебя меньше внимания, чем на остальных. Теперь, если бы он взял больше, это имело бы большое значение ”.

Как раз в этот момент Вирсавию охватило обратное чувство, и они покатили дальше в молчании. Низкая карета, еще быстрее мчавшаяся за лошадью безупречной породы, обогнала их.

- Ой, вот и он! - воскликнула она.

Лидди посмотрела. “ Это! Это фермер Болдвуд — конечно, это он, — человек, которого вы не смогли увидеть на днях, когда он звонил.

“ О, фермер Болдвуд, ” пробормотала Вирсавия и посмотрела на него, когда он обогнал их. Фермер ни разу не повернул головы, но, устремив взгляд на самую передовую точку дороги, прошел мимо так бессознательно и отвлеченно, как будто Вирсавия и ее прелести были не более чем воздухом.

— Он интересный мужчина, тебе так не кажется? - заметила она.

“ О да, очень. Это принадлежит всем, - ответила Лидди.

“Интересно, почему он такой замкнутый, безразличный и, кажется, такой далекий от всего, что видит вокруг”.

“Говорят — но точно неизвестно, — что он пережил некоторое горькое разочарование, когда был молодым и веселым человеком. Говорят, его бросила женщина.

“ Люди всегда так говорят, и мы очень хорошо знаем, что женщины почти никогда не бросают мужчин; это мужчины бросают нас. Я думаю, что это просто в его натуре - быть таким сдержанным”.

— Просто его натура — я полагаю, что так, мисс, - и ничего больше в мире.

“И все же, "гораздо романтичнее думать, что с ним обошлись жестоко, бедняжка’! Возможно, в конце концов, так оно и есть!”

“ Будьте уверены, что так и есть. О да, мисс, так и есть! Я чувствую, что так и должно быть.

“Однако мы очень склонны думать о людях крайности. В конце концов, я бы не удивился, если бы в нем не было немного того и другого — только между ними двумя — довольно жестоко использованного и довольно сдержанного ”.

— О боже, нет, мисс, я не могу думать ни о чем другом!

- Это наиболее вероятно.

“Ну, да, это так. Я убежден, что это наиболее вероятно. Можете поверить мне на слово, мисс, что именно это с ним и случилось.

OceanofPDF.com


Глава XIII

Sortes Sanctorum—Святыня Святого Валентина

На ферме был воскресный день, тринадцатого февраля. Когда ужин закончился, Вирсавия, за неимением лучшей подруги, попросила Лидди прийти и посидеть с ней. Заплесневелая груда была унылой зимой, до того как зажгли свечи и закрыли ставни; атмосфера этого места казалась такой же старой, как стены; в каждом уголке за мебелью была своя температура, потому что камин в этой части дома рано утром не разводили; а новое пианино Вирсавии, которое в других анналах считалось старым, выглядело особенно покосившимся и неровным на покоробленном полу, прежде чем ночь набросила тень на его менее выступающие углы и скрыла неприятный запах. Лидди, как маленький ручеек, хоть и неглубокий, всегда была покрыта рябью; ее присутствие имело не столько вес, чтобы напрягать мысли, но все же достаточно, чтобы их проявлять.

На столе лежала старая Библия в кожаном переплете. Лидди, посмотрев на нее, сказала: —

- Вы когда-нибудь выясняли, мисс, за кого собираетесь замуж, с помощью Библии и ключа?

“ Не будь такой глупой, Лидди. Как будто такое вообще возможно.

- Ну, все равно в этом есть много чего интересного.

- Чепуха, дитя мое.

“И это заставляет твое сердце биться со страхом. Некоторые верят в это; некоторые нет; я верю”.

“Очень хорошо, давай попробуем”, - сказала Вирсавия, вскакивая со своего места с тем полным пренебрежением к последовательности, которое можно проявлять по отношению к зависимому человеку, и сразу же погружаясь в дух гадания. - Пойди и возьми ключ от входной двери.

Лидди принесла его. “Лучше бы сегодня было не воскресенье”, - сказала она, вернувшись. “Возможно, это неправильно”.

- Что в будние дни правильно, то и в воскресенья правильно, - ответила ее хозяйка тоном, который сам по себе был доказательством.

Книга была раскрыта — страницы, потускневшие от старости, были изрядно стерты при частом прочтении стихов указательными пальцами неопытных читателей в прежние дни, когда их передвигали под линией для улучшения видения. Вирсавия отыскала особый стих в Книге Руфь, и ей попались на глаза возвышенные слова. Они слегка взволновали и смутили ее. Абстрактная Мудрость столкнулась с конкретной глупостью. Конкретная Глупость покраснела, упорствовала в своем намерении и положила ключ на книгу. Ржавое пятно непосредственно на стихе, образовавшееся в результате предыдущего воздействия на него железного вещества, говорило о том, что старый том использовался для этой цели не в первый раз.

- Теперь стой спокойно и молчи, - сказала Вирсавия.

Стих был повторен; книга перевернулась; Вирсавия виновато покраснела.

- Кому ты звонил? - с любопытством спросила Лидди.

- Я тебе не скажу.

“ Вы заметили, мисс, что мистер Болдвуд делал сегодня утром в церкви? Лидди продолжила, подчеркивая этим замечанием направление своих мыслей.

- Конечно, нет, - ответила Вирсавия с безмятежным безразличием.

- Его скамья как раз напротив вашей, мисс.

- Я это знаю.

- И вы не видели, что с ним происходило!

- Конечно, я этого не делал, говорю вам.

Лидди приняла более скромный вид и решительно сжала губы.

Этот шаг был неожиданным, и пропорционально замешательство. “Что он сделал?” Вирсавия говорит, волей-неволей.

- За всю службу ни разу не повернул головы, чтобы взглянуть на тебя.

“ Зачем ему это? ” снова спросила ее хозяйка с раздраженным видом. - Я его об этом не просила.

“ О нет. Но все остальные обращали на тебя внимание, и было странно, что он этого не заметил. Ну вот, это на него похоже. Богатый и благородный, какое ему дело?”

Вирсавия замолчала, намереваясь выразить, что у нее есть мнение по этому вопросу, слишком сложному для понимания Лидди, а не то, что ей нечего сказать.

“Боже мой, я чуть не забыла о валентинке, которую купила вчера”, — воскликнула она наконец.

“ Валентина! за кого, мисс? ” спросила Лидди. - Фермер Болдвуд?

Это было единственное имя из всех возможных неправильных, которое именно в этот момент показалось Вирсавии более подходящим, чем правильное.

“ Ну, нет. Это только для маленького Тедди Коггана. Я ему кое-что пообещал, и это будет для него приятным сюрпризом. Лидди, ты можешь также принести мне мой стол, и я сразу же распоряжусь.

Вирсавия взяла со своего стола великолепно подсвеченный рисунок с тиснением в стиле постоктаво, купленный в предыдущий базарный день у главного торговца канцелярскими принадлежностями в Кэстербридже. В центре был небольшой овальный конверт; он был оставлен незаполненным, чтобы отправитель мог вставить нежные слова, более подходящие к особому случаю, чем любые обобщения, сделанные печатником.

“Вот место для записи”, - сказала Вирсавия. “Что мне написать?”

— Думаю, что-то в этом роде, - быстро ответила Лидди. -


“Роза красная,

Фиолетово-синий,

Гвоздика сладкая,

И ты тоже.

“Да, так и будет. Оно как раз подходит такому пухлолицему ребенку, как он”, - сказала Вирсавия. Она написала эти слова мелким, но разборчивым почерком, вложила листок в конверт и обмакнула ручку, чтобы указать направление.

“Как было бы забавно послать это глупому старому Болдвуду, и как бы он удивился!” - воскликнула неугомонная Лидди, поднимая брови и предаваясь ужасному веселью на грани страха, когда она подумала о моральном и социальном значении рассматриваемого человека.

Вирсавия сделала паузу, чтобы хорошенько обдумать эту идею. Образ Болдвуда начал вызывать беспокойство — разновидность Даниэля в ее королевстве, который упорно преклонял колени перед востоком, когда разум и здравый смысл говорили, что он с таким же успехом мог последовать примеру остальных и одарить ее официальным восхищенным взглядом, который вообще ничего не стоил. Она была далека от того, чтобы всерьез беспокоиться о его несоответствии требованиям. И все же было немного угнетающе, что самый достойный и ценный мужчина в приходе прячет глаза и что такая девушка, как Лидди, заговаривает об этом. Так что идея Лидди поначалу была скорее назойливой, чем пикантной.

“Нет, я этого не сделаю. Он не увидел бы в этом ничего смешного”.

“Он бы волновался до смерти”, - сказала настойчивая Лидди.

“На самом деле, мне не особенно хочется посылать это Тедди”, - заметила ее хозяйка. “Иногда он довольно непослушный ребенок”.

— Да, это он.

“ Давай бросим, как это делают мужчины, ” лениво предложила Батшеба. “ Теперь головой, Болдвуд; хвостом, Тедди. Нет, мы не будем бросать деньги в воскресенье, это было бы настоящим искушением дьявола”.

- Выбросьте этот сборник гимнов; в этом не может быть ничего греховного, мисс.

“ Очень хорошо. Открой, Болдвуд, — закрой, Тедди. Нет, скорее всего, она распахнется. Открой, Тедди, закрой, Болдвуд.

Книга затрепетала в воздухе и закрылась.

Батшеба, слегка зевнув, взяла ручку и с небрежным спокойствием направила послание Болдвуду.

“ Теперь зажги свечу, Лидди. Какую печать мы используем? Вот голова единорога — в ней ничего нет. Что это? —два голубка —нет. Это должно быть что-то экстраординарное, не так ли, Лидди? Вот один с девизом — я помню, что это какой-то забавный, но я не могу его прочесть. Мы попробуем этот, и если он не подойдет, у нас будет другой ”.

Большая красная печать была должным образом скреплена. Вирсавия внимательно посмотрела на горячий воск, чтобы разобрать слова.

“ Превосходно! ” воскликнула она, игриво отбрасывая письмо. - Это нарушило бы торжественность священника и клерка тоже.

Лидди взглянула на надпись на печати и прочла:


- Выходи за меня замуж.

В тот же вечер письмо было отправлено, и в тот же вечер его должным образом рассортировали на почте Кэстербриджа, чтобы утром снова отправить в Уэзербери.

Так лениво и бездумно было совершено это деяние. О любви как зрелище Вирсавия имела неплохие представления, но о любви субъективно она ничего не знала.

OceanofPDF.com


Глава XIV

Эффект письма—Восход солнца

В сумерках, в вечер Дня Святого Валентина, Болдвуд, как обычно, сел ужинать у пылающего камина из старых поленьев. На каминной полке перед ним стояли часы, увенчанные распростертым орлом, а на крыльях орла лежало письмо, присланное Вирсавией. Взгляд холостяка постоянно приковывался к нему, пока большая красная печать не превратилась в кровавое пятно на сетчатке его глаза; и пока он ел и пил, он все еще мысленно читал написанные на ней слова, хотя они были слишком далеки для его зрения:


- Выходи за меня замуж.

Дерзкое предписание было подобно тем кристаллическим веществам, которые, сами по себе бесцветные, принимают оттенок окружающих их предметов. Здесь, в тишине гостиной Болдвуда, где все, что не было серьезным, было посторонним и где всю неделю царила атмосфера пуританского воскресенья, письмо и содержащееся в нем изречение изменили свой тон с легкомысленности их происхождения на глубокую торжественность, впитанную теперь из аксессуаров.

С момента получения письма утром Болдвуд чувствовал, что симметрия его существования постепенно искажается в сторону идеальной страсти. Возмущение было для Колумба как первая плавучая водоросль — презрительно малое, предполагающее возможности бесконечно великого.

У письма, должно быть, были происхождение и мотив. Болдвуд, конечно, не знал, что последний был наименьшего масштаба, совместимого с его существованием вообще. И такое объяснение даже не представлялось ему возможным. Мистифицированному состоянию ума чуждо осознавать мистификатором, что процессы одобрения курса, подсказанного обстоятельствами, и выбора курса, основанного на внутреннем импульсе, будут выглядеть в результате одинаково. Огромная разница между началом цепочки событий и направлением в определенное русло уже начатой серии редко бывает очевидна для человека, сбитого с толку этим вопросом.

Ложась спать, Болдвуд поставил валентинку в угол зеркала. Он ощущал ее присутствие, даже когда стоял к ней спиной. Это был первый раз в жизни Болдвуда, когда произошло подобное событие. То же самое восхищение, которое заставило его думать, что это действие имело преднамеренный мотив, помешало ему расценить это как дерзость. Он снова посмотрел в направлении. Таинственное влияние ночи придало написанному присутствие неизвестного автора. Чья—то - какая-то женская— рука мягко скользила по бумаге с его именем; ее нераскрытые глаза следили за каждым изгибом, когда она его создавала; ее мозг все это время видел его в воображении. Почему она должна была вообразить его? Ее рот — были губы красными или бледными, пухлыми или с морщинками?— изогнулся до определенного выражения по мере движения пера — уголки двигались со всей своей естественной дрожью: каким было это выражение?

Видение пишущей женщины, как дополнение к написанным словам, не имело индивидуальности. Она была туманной фигурой, и вполне могла ею быть, учитывая, что ее оригинал в этот момент крепко спал и не замечал никакой любви и написания писем под небом. Всякий раз, когда Болдвуд дремал, она принимала форму и сравнительно переставала быть видением: когда он просыпался, перед ним лежало письмо, подтверждающее этот сон.

Сегодня вечером светила луна, и ее свет был необычным. Его окно пропускало только отражение солнечных лучей, и бледный блеск имел то обратное направление, которое дает снег, поднимаясь вверх и неестественно освещая потолок, отбрасывая тени в странных местах и помещая свет там, где раньше были тени.

Содержание письма мало занимало его по сравнению с фактом его прибытия. Внезапно он задумался, можно ли найти в конверте что-нибудь еще, кроме того, что он изъял. Он вскочил с кровати в этом странном свете, взял письмо, вытащил тонкий листок, встряхнул конверт — обыскал его. Больше там ничего не было. Болдвуд посмотрел, как делал это сотни раз за предыдущий день, на настойчивую красную печать: “Выходи за меня замуж”, - сказал он вслух.

Торжественный и сдержанный йомен снова закрыл письмо и вставил его в рамку под стеклом. При этом он увидел свое отражение, бледное по выражению и невещественное по форме. Он увидел, как плотно сжат его рот, а глаза широко раскрыты и пусты. Чувствуя себя неловко и недовольный собой за эту нервную возбудимость, он вернулся в постель.

Затем занялся рассвет. Сила ясного неба не шла ни в какое сравнение с силой облачного неба в полдень, когда Болдвуд встал и оделся. Он спустился по лестнице и направился к воротам, ведущим в поле на востоке, прислонившись к которым, остановился и огляделся.

Это был один из обычных медленных восходов в это время года, и небо, чисто фиолетовое в зените, было свинцовым на севере и мрачным на востоке, где над заснеженным пухом или овчарней на Верхней ферме Уэзербери и, по-видимому, покоилось на горном хребте, единственная видимая половина солнца горела без лучей, подобно красному и беспламенному огню, сияющему над белым камнем очага. Весь этот эффект напоминал закат, как детство напоминает возраст.

В других направлениях поля и небо были настолько однотонны из-за снега, что при беглом взгляде было трудно определить, где находится горизонт; и вообще, здесь тоже наблюдалась та вышеупомянутая сверхъестественная инверсия света и тени, которая сопровождает перспективу, когда резкая яркость, обычно наблюдаемая в небе, находится на земле, а оттенки земли - на небе. Над западом висела изнуряющая луна, теперь тусклая и зеленовато-желтая, как потускневшая медь.

Болдвуд равнодушно отмечал, как мороз затвердел и покрыл поверхность снега глазурью, пока она не засияла в красных лучах восточного солнца блеском мрамора; как на некоторых участках склона пожухлые травинки, покрытые сосульками, ощетинились сквозь гладкое бледное покрывало скрученными формами старого венецианского стекла; и как следы нескольких птиц, которые прыгали по снегу, пока он лежал в виде мягкого ворса, теперь замерзли ненадолго. Его прервал приглушенный стук легких колес. Болдвуд повернул обратно на дорогу. Это была почтовая повозка — сумасшедшее двухколесное транспортное средство, едва ли достаточно тяжелое, чтобы противостоять порыву ветра. Водитель протянул письмо. Болдвуд схватил его и распечатал, ожидая еще одного анонимного письма — представления людей о вероятности настолько высоки, что прецедент повторится.

“Я не думаю, что это для вас, сэр”, - сказал мужчина, увидев действия Болдвуда. “Хотя там нет имени, я думаю, что это в честь вашего пастуха”.

Болдвуд взглянул на адрес —


Новому Пастырю,

Ферма Уэзербери,

Недалеко от Кэстербриджа

“ О— какая ошибка!— это не мое. И не для моей овчарки. Это для мисс Эвердин. Тебе лучше отнести это ему — Габриэлю Оуку — и сказать, что я открыла его по ошибке.

В этот момент на гребне холма, на фоне пылающего неба, показалась фигура, похожая на черную дымовую шашку посреди пламени свечи. Затем он пришел в движение и начал энергично перемещаться с места на место, перенося квадратные скелеты, которые были пронизаны такими же лучами. Маленькая фигурка на четвереньках следовала за ним. Высокая фигура принадлежала Габриэлю Оуку, маленькая - Джорджу; предметы, находившиеся в пути, были препятствиями.

“ Подождите, ” сказал Болдвуд. “ Это человек с холма. Я сам отнесу ему письмо.

Для Болдвуда это было уже не просто письмо другому человеку. Это была возможность. Изобразив на лице намерение, он вышел на заснеженное поле.

В эту минуту Габриэль спускался с холма справа. Теперь зарево простиралось в этом направлении и касалось далекой крыши солодовни Уоррена, куда, по-видимому, направлялся пастух: Болдвуд следовал за ним на некотором расстоянии.

OceanofPDF.com


Глава XV

Утренняя встреча—Снова Письмо

Алый и оранжевый свет снаружи солодовни не проникал внутрь, которое, как обычно, было освещено конкурирующим свечением аналогичного оттенка, исходившим от очага.

Солодовник, пролежав несколько часов в одежде, теперь сидел за трехногим столом и завтракал хлебом с беконом. Это блюдо ели по системе "без тарелок", которая выполняется путем выкладывания ломтика хлеба на стол, мяса плашмя на хлеб, горчичного пластыря на мясо и щепотки соли в целом, затем разрезания их вертикально вниз большим перочинным ножом до образования дров, после чего отрезанный кусок насаживают на нож, приподнимают и отправляют в пищу надлежащим образом.

Отсутствие зубов у солодовника, по-видимому, не слишком уменьшало его способности мельника. Он обходился без них так много лет, что отсутствие зубов воспринималось не столько как дефект, сколько как приобретение твердых десен. Действительно, казалось, что он приближается к могиле, как гиперболическая кривая приближается к прямой линии — менее прямолинейно по мере приближения, пока не стало сомнительно, достигнет ли он ее вообще.

В зольнике лежала горка жарящегося картофеля и кипел краюшек подрумяненного хлеба, который назывался “кофе”, для тех, кто заходил, поскольку заведение Уоррена было чем-то вроде клуба, заменявшего гостиницу.

“Послушайте, - говорю я, - денек выдался погожий, а вечером приходит люциан”, - таково было замечание, внезапно донесшееся до солодовни из-за двери, которая была открыта минуту назад. Фигура Хенери Фрэя приблизилась к костру, стряхивая снег с ботинок примерно на полпути. Речь и вступление вовсе не показались солодовнику неожиданным началом, в этих краях вводные слова часто опускались как в словах, так и в поступках, и солодовник, которому была предоставлена такая же свобода действий, не спешил отвечать. Он подцепил кусочек сыра, постукивая по нему ножом, как мясник по шампурам.

Хенери появился в тусклом керсеймерском пальто, застегнутом поверх домашнего халата, белые полы которого были видны примерно на фут ниже фалд, что, если привыкнуть к стилю одежды, выглядело достаточно естественно и даже декоративно - это, безусловно, было удобно.

Мэтью Мун, Джозеф Пурграсс и другие возчики телег следовали за ним по пятам, держа в руках большие фонари, которые свидетельствовали о том, что они только что вернулись из конюшни для ломовых лошадей, где были заняты с четырех часов утра.

“ И как она справляется без судебного пристава? поинтересовался солодовник. Хенери покачал головой и улыбнулся одной из своих горьких улыбок, превратив всю плоть на лбу в морщинистую кучу посередине.

“Она пожалеет об этом - конечно, конечно!” - сказал он. “Бенджи Пеннивейз не был настоящим человеком или честным бейли - таким же большим предателем, как сам Иуда Искариот. Но подумать только, что она может продолжать в одиночку!” Он позволил своей голове три или четыре раза молча качнуться вбок. “Никогда за все время моего подкрадывания — никогда!”

Это было признано всеми как завершение какой-то мрачной речи, которая была произнесена вслух, пока он качал головой; Хенери тем временем сохранил на лице несколько следов отчаяния, намекавших на то, что они понадобятся снова, как только он продолжит говорить.

“Все будет испорчено, и мы сами тоже, иначе в домах джентльменов не будет мяса!” - сказал Марк Кларк.

“ Упрямая служанка, вот кто она такая - и вообще не слушает никаких советов. Гордость и тщеславие сгубили многих собак сапожника. Дорогой, дорогой, когда я думаю об этом, я печалюсь, как человек в путешествии!”

“Верно, Хенери, ты это делаешь, я слышал”, - сказал Джозеф Пурграсс уверенным голосом и с натянутой страдальческой улыбкой.

- Любителю “мартеля" не повредило бы иметь то, что у нее под шляпкой, - сказал Билли Смолбери, который только что вошел, неся перед собой свой единственный зуб. “Она может говорить настоящим языком, и где-то у нее должен быть какой-то смысл. Ты меня понимаешь?”

“Верю, верю; но не бейли — я заслужил это место”, - причитал Хенери, демонстрируя растраченный гений, тупо уставившись на образы высокого предназначения, которые, очевидно, были видны ему на рабочем халате Билли Смоллбери. “ Полагаю, так и должно было быть. Твой удел - это твой удел, а Священное Писание - ничто; ибо, если ты творишь добро, ты не получишь награды по своим делам, но будешь обманут каким-нибудь подлым образом из-за своего вознаграждения ”.

“Нет, нет, я с вами здесь не согласен”, - сказал Марк Кларк. “В этом отношении Бог - совершенный джентльмен”.

“За добрые дела, так сказать, хорошо платят”, - засвидетельствовал Джозеф Пурграсс.

Последовала короткая пауза, и в качестве своего рода антракта Хенери повернулся и задул фонари, в которых с увеличением дневного света отпала необходимость даже в солодовне с ее единственным стеклом.

“Интересно, зачем фермерше клавесин, цимбалы, пианнер или как там это у них называется?” - сказал солодовник. - Лидди говорит, у нее новый.

- У тебя есть пирожное?

“ Да. Кажется, вещи ее старого дяди были недостаточно хороши для нее. Она купила почти все новое. Там есть тяжелые стулья для полных, слабые и жилистые - для стройных; большие часы, достигающие размеров напольных, чтобы стоять на каминной полке”.

“Картины, по большей части в замечательных рамах”.

“И длинные ложа из конского волоса для пьяных, с подушками из конского волоса по обоим концам”, - сказал мистер Кларк. “Точно так же зеркальца для хорошеньких и лживые книжки для порочных”.

Снаружи послышались твердые громкие шаги; дверь приоткрылась дюймов на шесть, и кто—то с другой стороны воскликнул:

-Соседи, у вас найдется место для нескольких новорожденных ягнят?

“Да, конечно, шепард”, - сказал конклав.

Дверь распахнулась так, что ударилась о стену и задрожала от удара сверху донизу. Мистер Оук появился в прихожей с покрытым испариной лицом, в полосах сена, обмотанных вокруг лодыжек, чтобы не попадал снег, с кожаным ремнем на талии поверх халата, и в целом выглядел воплощением здоровья и энергии всего мира. Четыре ягненка в разных неловких позах висели у него на плечах, а пес Джордж, которого Габриэль умудрился привезти из Норкомба, торжественно вышагивал позади.

“Ну, Шеперд Оук, и как у тебя с ягнением в этом году, если можно так выразиться?” - поинтересовался Джозеф Пурграсс.

“ Ужасная попытка, ” сказал Оук. “ Последние две недели я дважды в день промокал насквозь, то под снегом, то под дождем. Мы с Кейни сегодня вечером не подкрашивали глаза.

- И, я слышал, несколько близнецов тоже?

“ Вдвое больше, чем нужно. Да, в этом году очень странное ягнение. К Божьему Дню мы не закончим.

“А в прошлом году ”twer all over" от Sexajessamine Sunday", - заметил Джозеф.

“ Приведи остальных Каинов, ” сказал Габриэль, “ а потом беги обратно к овцам. Я скоро последую за тобой.

Кейни Болл — молодой парень с веселым лицом и маленьким круглым отверстием вместо рта, подошел, положил на стол еще двоих и удалился, как ему было велено. Оук опустил ягнят с их неестественной высоты, завернул их в сено и положил вокруг костра.

“ У нас здесь нет хижины для овец, как раньше у меня в Норкомбе, ” сказал Габриэль, “ и это такая чума - приводить в дом слабаков. Если бы не твое место здесь, солодовник, я не знаю, что бы я делал в такую ненастную погоду. А как у тебя сегодня дела, солодовник?

- О, ты не болен и не сожалеешь, пастух, но и не моложе.

— Да, я понимаю.

“ Садись, Шепард Оук, ” продолжал старый житель Мальта. “ А как выглядел старый дом в Норкомбе, когда ты ходил за своей собакой? Я бы хотел увидеть старое, знакомое место, но, честное слово, сейчас я там ни души не знаю”.

“ Я полагаю, ты бы не стал. Это очень сильно изменилось.

- Это правда, что деревянный пивной дом Дикки Хилла снесен?

— О да, много лет назад, и коттедж Дикки прямо над ним.

- Ну, чтобы быть уверенным!

“Да; и старая яблоня Томпкинса пустила корни, на которых раньше росли две бочки сидра; и никакой помощи от других деревьев”.

“Укоренившийся?— ты так не говоришь! Ах, в волнующие времена мы живем — волнующие времена”.

“ А ты можешь позаботиться о старом колодце, который раньше был в центре этого места? Он превратился в прочный железный насос с большим каменным желобом, и все в сборе”.

“Боже мой, боже мой, как меняется облик наций и что мы видим в наши дни! Да, и здесь то же самое. Только что они говорили о странных поступках хозяйки.

- Что вы о ней говорили? - спросил Оук, резко поворачиваясь к остальным и начиная горячиться.

“Эти мужчины средних лет тащили ее по углям из гордости и тщеславия, - сказал Марк Кларк. - Но я говорю, пусть у нее будет достаточно веревки. Благослови ее хорошенькое личико — разве мне не хотелось бы сделать это — на ее вишневых губках!” Галантный Марк Кларк здесь издал своеобразный и хорошо известный звук своим собственным.

“ Марк, ” строго сказал габриэль, “ теперь ты запомни это! никаких разговоров о флирте - в твоем стиле "чмокай и балуй" — о мисс Эвердин. Я этого не позволяю. Ты слышишь?

- От всего сердца, поскольку у меня нет никаких шансов, - сердечно ответил мистер Кларк.

“Я полагаю, вы выступали против нее?” - спросил Оук, поворачиваясь к Джозефу Пурграссу с очень мрачным видом.

“Нет, нет, ни слова... Я... По-настоящему рад, что ей не хуже, вот что я говорю”, - сказал Джозеф, дрожа и краснея от ужаса. — Мэтью только что сказал...

- Мэтью Мун, что ты там говорил? - спросил Оук.

“ Я? Откуда ты знаешь, что я не причиню вреда червю — нет, ни одному подземному червю? - сказал Мэтью Мун, выглядя очень встревоженным.

“Ну, кто—то же это сделал - и посмотрите сюда, соседи”, - Габриэль, хотя и был одним из самых тихих и кротких людей на земле, воспользовался случаем с воинственной быстротой и энергией. “Это мой кулак”. Здесь он поместил свой кулак, размером чуть меньше обычной буханки, в математический центр маленького столика солодовника и пару раз стукнул им по нему, как бы желая убедиться, что все они хорошенько усвоили идею кулачности, прежде чем он пойдет дальше. “Итак, первый мужчина в приходе, от которого я слышу плохое о нашей госпоже, что ж” (тут кулак был поднят и опущен, как Тор мог бы сделать со своим молотом, пробуя его на вкус) — “он это понюхает — или я голландец”.

Все они искренне выражали своими чертами лица, что их мысли ни на минуту не обратились к Голландии из-за этого заявления, но они сожалели о разнице, которая привела к появлению этой фигуры; и Марк Кларк воскликнул: “Слушайте, слушайте; именно это я и должен был сказать”. Пес Джордж в тот же момент поднял голову, услышав угрозу пастуха, и, хотя он плохо понимал по-английски, начал рычать.

- Ну-ка, не принимай это так близко к сердцу, пастух, и сядь! - сказал Хенери с осуждающим миролюбием, равного которому нет ни в чем подобном в христианстве.

“ Мы слышали, что ты необычайно добрый и умный человек, шепард, ” с немалой тревогой произнес Джозеф Пурграсс из-за изголовья кровати солодовника, куда он удалился в целях безопасности. “Я уверен, что быть умным - это здорово”, - добавил он, совершая движения, связанные скорее с душевным состоянием, чем с телом. “Мы хотели бы быть такими, не так ли, соседи?”

“Да, конечно, это так”, - сказал Мэтью Мун с легким тревожным смешком в сторону Оука, чтобы показать, насколько дружелюбно он настроен.

“ Кто тебе сказал, что я умный? сказал Оук.

“ Это довольно часто переносится от столба к столбу, ” сказал Мэтью. - Мы слышали, что ты можешь определять время по звездам так же хорошо, как мы по солнцу и луне, пастух.

“Да, я могу кое-что сделать таким образом”, - сказал Габриэль, как человек средних взглядов на этот предмет.

“ И что вы можете делать солнечные часы и надписывать имена предков на их фургонах, почти как на медных дощечках, с красивыми росчерками и большими длинными хвостами. Очень хорошо, что ты такой умный человек, шепард. Джозеф Пурграсс, бывало, присматривал за фургонами фермера Джеймса Эвердина до твоего прихода, и ему было все равно, в какую сторону ставить буквы ”Д" и "Е", не так ли, Джозеф? Джозеф покачал головой, чтобы выразить, насколько непреложным был тот факт, что он не мог. “И поэтому раньше ты делал их неправильно, вот так, не так ли, Джозеф?” Мэтью сделал пометку на пыльном полу рукояткой кнута


[слово J A M E S появляется здесь с буквами “J” и “E”, напечатанными задом наперед]

“ А как бы фермер Джеймс ругался и называл тебя дураком, не так ли, Джозеф, когда "семя, на которое его зовут, выглядит таким вывернутым наизнанку”? - с чувством продолжил Мэтью Мун.

“ Да, я бы так и сделал, - кротко согласился Джозеф. “Но, видите ли, я не так уж сильно виноват, потому что эти ”Дж" и "Э" - такие старательные ведьмовские сыны, которые запоминают, смотрят ли они вперед или назад; а у меня тоже всегда была такая забывчивая память".

“Для тебя это очень тяжелое испытание - быть человеком, подверженным таким бедствиям в других отношениях”.

“ Что ж, это так; но счастливое Провидение распорядилось, чтобы хуже не было, и я чувствую свою благодарность. Что касается шепарда, то я уверен, что хозяйке следовало бы назначить тебя своим управляющим — такой подходящий мужчина для тебя, как ты.

“ Не скрою, я этого ожидал, - откровенно признался Оук. “ Действительно, я надеялся на это место. В то же время мисс Эвердин имеет право сама распоряжаться собой, если захочет, и низводить меня до уровня простого пастуха. Оук медленно вздохнул, печально посмотрел на яркую зольницу и, казалось, погрузился в мысли не самого обнадеживающего оттенка.

Благодатное тепло огня теперь начало побуждать почти безжизненных ягнят блеять и оживленно шевелить конечностями на сене, а также впервые осознавать тот факт, что они родились. Их шум усилился до хора "баас", после чего Оук снял с огня бидон с молоком и, достав из кармана своего домашнего халата маленький чайник, наполнил его молоком и научил тех беспомощных созданий, которым не суждено было вернуться к своим матерям, пить из носика - трюку, которому они овладели с поразительной ловкостью.

- И, я слышал, она даже не разрешает вам брать шкуры мертвых ягнят? - продолжил Джозеф Пурграсс, его взгляд задержался на действиях Оука с необходимой меланхолией.

- У меня их нет, - сказал Габриэль.

“ С тобой очень плохо обращались, пастырь, ” снова рискнул Джозеф, надеясь, что Оук все-таки станет союзником в плаче. “Я думаю, что она настроена против тебя — что я и делаю”.

— О нет, вовсе нет, - поспешно ответил Габриэль, и у него вырвался вздох, который вряд ли мог быть вызван лишением бараньих шкурок.

Прежде чем было добавлено какое-либо дальнейшее замечание, дверь затемнилась, и Болдвуд вошел в солодовню, одаривая каждого кивком, средним между дружелюбием и снисхождением.

“ А! Оук, я думал, ты здесь, - сказал он. “Десять минут назад я встретил почтовую тележку, и мне в руку вложили письмо, которое я вскрыл, не читая адреса. Полагаю, оно ваше. Пожалуйста, вы должны извинить меня за этот несчастный случай”.

“ О да, никакой разницы, мистер Болдвуд— ни капельки, ” с готовностью ответил Габриэль. У него не было корреспондента на земле, и к нему не могло прийти письмо, с содержанием которого не был бы рад ознакомиться весь приход.

Оук отошел в сторону и прочел следующее, написанное неизвестным почерком:


Дорогой друг, я не знаю твоего имени, но думаю, до тебя дойдут эти несколько строк, которые я написал, чтобы поблагодарить тебя за твою доброту ко мне в ту ночь, когда я опрометчиво покинул Уэзербери. Я также возвращаю деньги, которые я вам должен, и вы извините, что я не оставил их себе в качестве подарка. Все закончилось хорошо, и я счастлива сообщить, что выхожу замуж за молодого человека, который некоторое время ухаживал за мной, — сержанта Троя из 11-го гвардейского драгунского полка, расквартированного сейчас в этом городе. Я знаю, что он возразил бы, если бы я получил что—либо, кроме как взаймы, будучи человеком большой респектабельности и чести - более того, дворянином по крови.

Я был бы вам очень признателен, если бы вы пока сохранили содержание этого письма в секрете, дорогой друг. Мы намерены удивить Уэзербери, приехав туда как муж и жена, хотя мне стыдно говорить об этом почти незнакомому человеку. Сержант вырос в Уэзербери. Еще раз благодарю вас за вашу доброту,

Я, ваш искренний доброжелатель,

Фанни Робин.

“ Вы читали это, мистер Болдвуд? ” спросил Габриэль. “ Если нет, вам лучше это сделать. Я знаю, что ты интересуешься Фанни Робин.

Болдвуд прочитал письмо и выглядел опечаленным.

“Фанни— бедняжка Фанни! конец, в котором она так уверена, еще не наступил, она должна помнить — и, возможно, никогда не наступит. Я вижу, она не называет адреса.

- Что за человек этот сержант Трой? - спросил Габриэль.

“ Хм— боюсь, я не из тех, на кого можно возлагать большие надежды в подобном случае, - пробормотал фермер, - хотя он умный парень и способен на все. С ним тоже связан легкий роман. Его мать была гувернанткой-француженкой, и, похоже, между ней и покойным лордом Северном существовала тайная привязанность. Она была замужем за бедным врачом, и вскоре после этого у нее родился ребенок; и пока поступали деньги, все шло хорошо. К несчастью для ее сына, его лучшие друзья умерли, и тогда он получил должность второго клерка в адвокатской конторе в Кэстербридже. Он пробыл там некоторое время и, возможно, добился бы какого-нибудь достойного положения, если бы не позволил себе дикую причуду записаться в армию. Я очень сомневаюсь, что маленькая Фанни когда—нибудь удивит нас так, как она говорит, - очень сомневаюсь. Глупая девочка! — Глупая девочка!”

Дверь снова поспешно распахнулась, и в комнату вбежал запыхавшийся Кейни Болл с красным и открытым ртом, похожим на раструб дешевой трубы, из которого он громко и сильно кашлял, сильно перекашивая лицо.

“ Итак, Кейн Болл, ” строго сказал Оук, “ почему ты бежишь так быстро и так теряешь дыхание? Я всегда говорю тебе об этом”.

“О—о—о—о, мистер Оук, пожалуйста, мое дыхание сбилось с правильного направления и заставило меня закашляться —хок—хок!”

— Ну, так зачем ты пришел?

“Я побежал сказать вам, ” сказал младший пастух, прислоняя свое измученное юношеское тело к дверному косяку, “ что вы должны прийти немедленно. Еще две овцы породнились — вот в чем дело, Шепард Оук.

“ Ах, вот оно что, ” сказал Оук, вскакивая и отбрасывая на время свои мысли о бедняжке Фанни. “ Ты хороший мальчик, если побежишь и расскажешь мне, Кейн, и когда-нибудь ты почувствуешь вкус большого сливового пудинга в качестве угощения. Но, прежде чем мы уйдем, Кейни, принеси брезент, и мы пометим эту кучу и покончим с ними.

Оук достал из своих необъятных карманов клеймо, окунул его в горшок и отпечатал на ягодицах новорожденной овечки инициалы той, над которыми он с удовольствием размышлял, — “Б. Э.”, что означало для всей округи, что отныне ягнята принадлежат фермерше Вирсавии Эвердин, и никому другому.

“ А теперь, Кейни, взваливай на плечи своих двоих и вперед. Доброе утро, мистер Болдвуд. Пастух поднял шестнадцать больших ног и четыре маленьких тела, которые он принес сам, и исчез с ними в направлении соседнего поля для выпаса ягнят — теперь их тела были в гладком и обнадеживающем состоянии, приятно контрастирующем с их состоянием на пороге смерти полчаса назад.

Болдвуд прошел за ним немного по полю, поколебался и повернул назад. Он снова последовал за ним с последней решимостью, с уничтожающим возвращением. Подойдя к уголку, в котором была устроена складка, фермер достал свою записную книжку, расстегнул ее и позволил ей лежать открытой у него на руке. Было обнаружено письмо — от Вирсавии.

- Я собирался спросить тебя, Оук, - сказал он с напускной беспечностью, - знаешь ли ты, чей это почерк?

Оук заглянул в книгу и тут же ответил, покраснев: “Мисс Эвердин”.

Оук покраснел просто от осознания того, что произносит ее имя. Теперь он почувствовал странное беспокойство от новой мысли. Письмо, конечно, могло быть не чем иным, как анонимным, иначе в расследовании не было бы необходимости.

Болдвуд неправильно истолковал его замешательство: чувствительные люди всегда готовы спросить “Это я?”, предпочитая объективные рассуждения.

“Вопрос был совершенно справедливым”, - ответил он, и было что—то неуместное в той серьезной серьезности, с которой он принялся спорить о валентинке. “Вы знаете, всегда ожидается, что будут проведены тайные расследования: вот в чем заключается самое интересное”. Если бы слово “забава” было “пыткой”, оно не могло бы быть произнесено с более напряженным и беспокойным выражением лица, чем тогда у Болдвуда.

Вскоре расставшись с Габриэлем, одинокий и замкнутый человек вернулся к себе домой завтракать, испытывая приступы стыда и сожаления из—за того, что так далеко раскрыл свое настроение этими лихорадочными вопросами незнакомому человеку. Он снова положил письмо на каминную полку и сел, чтобы обдумать обстоятельства, связанные с ним, в свете информации Габриэля.

OceanofPDF.com


Глава XVI

Всем святым и всем душам"

Утром в будний день небольшая паства, состоящая в основном из женщин и девушек, поднялась с колен в заплесневелом нефе церкви Всех Святых в упомянутом выше отдаленном барачном городке по окончании службы без проповеди. Они уже собирались расходиться, когда их внимание привлекли быстрые шаги, раздавшиеся на крыльце и по центральному проходу. Шаги отозвались звоном, необычным для церкви; это был звон шпор. Все посмотрели. Молодой солдат-кавалерист в красной форме с тремя сержантскими шевронами на рукаве зашагал по проходу со смущением, которое еще больше подчеркивалось энергичной походкой и решимостью на лице ничего не показывать. Легкий румянец выступил на его щеках к тому времени, как он пробежал перчатку между этими женщинами; но, проходя через арку алтаря, он ни разу не остановился, пока не подошел вплотную к ограде алтаря. Здесь на мгновение он остался один.

Исполняющий обязанности священника, который еще не снял стихаря, заметил вновь пришедшего и последовал за ним в помещение для причастия. Он что-то прошептал солдату, а затем подозвал служащего, который, в свою очередь, что-то прошептал пожилой женщине, очевидно, своей жене, и они тоже поднялись по ступеням алтаря.

“Это свадьба!” - пробормотали несколько женщин, просияв. “Давайте подождем!”

Большинство снова село.

Позади послышался скрип механизмов, и кое-кто из молодежи повернул головы. С внутренней стороны западной стены башни выступал небольшой навес с четвертью валета и маленьким колокольчиком под ним, автомат приводился в действие тем же часовым механизмом, который бил в большой колокол на башне. Между башней и церковью была плотная ширма, дверь которой держали закрытой во время служб, скрывая этот гротескный часовой механизм от посторонних глаз. Однако в данный момент дверь была открыта, и выход домкрата, удары в колокол и отступление человечка обратно в укромный уголок были видны многим и слышны по всей церкви.

Валет пробил половину двенадцатого.

“Где женщина?” кто-то из зрителей зашептался.

Молодой сержант стоял неподвижно с ненормальной жесткостью старых колонн вокруг. Он смотрел на юго-восток и был так же молчалив, как и до сих пор.

По мере того, как шли минуты, тишина становилась все более заметной, больше никто не появлялся, и ни одна душа не двигалась. Снова раздавшийся из ниши звон четвертака, его удары в три четверти, суетливое отступление были почти болезненно резкими и заставили многих прихожан ощутимо вздрогнуть.

- Интересно, где эта женщина? - снова прошептал чей-то голос.

Тут началось то легкое переступание с ноги на ногу, то искусственное покашливание нескольких человек, которое выдает нервное напряжение. Наконец послышалось хихиканье. Но солдат не двинулся с места. Он стоял, повернувшись лицом на юго-восток, прямой, как колонна, с фуражкой в руке.

Часы продолжали тикать. Женщины сбросили свою нервозность, и смешки участились. Затем наступила мертвая тишина. Все ждали конца. Некоторые люди, возможно, заметили, насколько необычайно смена кварталов, по-видимому, ускоряет бег времени. Едва ли можно было поверить, что валет не ошибся с минутами, когда погремушка зазвучала снова, появилась марионетка и четыре четверти были отбиты порывисто, как и прежде. Можно было почти быть уверенным, что на лице отвратительного существа застыла злобная ухмылка, а в его подергиваниях сквозило озорное наслаждение. Затем последовал глухой и отдаленный отзвук двенадцати тяжелых ударов в башне наверху. Женщины были впечатлены, и на этот раз хихиканья не последовало.

Священник скользнул в ризницу, а клерк исчез. Сержант еще не обернулся; каждая женщина в церкви ждала, чтобы увидеть его лицо, и он, казалось, знал это. Наконец он все-таки повернулся и решительно зашагал по нефу, бросая вызов им всем, поджав губы. Затем двое согбенных и беззубых стариков-раздавальщиков посмотрели друг на друга и довольно невинно хихикнули; но этот звук произвел странный эффект в том месте.

Напротив церкви находилась мощеная площадь, вокруг которой несколько нависающих деревянных зданий старого времени отбрасывали живописную тень. Молодой человек, выйдя из дверей, направился пересекать площадь, когда на середине встретил маленькую женщину. Выражение ее лица, выражавшее сильную тревогу, при виде его сменилось почти ужасом.

- Ну? - спросил он со сдерживаемой страстью, пристально глядя на нее.

“О, Фрэнк— я совершила ошибку!— Я думал, что эта церковь со шпилем - Всех Святых, и я был у двери в половине двенадцатого без минуты, как вы и сказали. Я подождал без четверти двенадцать и обнаружил, что нахожусь во "Всех душах". Но я не очень испугался, потому что подумал, что это может случиться и завтра.

“ Ты дурак, раз так дурачишь меня! Но больше ничего не говори.

- Это будет завтра, Фрэнк? - безучастно спросила она.

“ Завтра! ” и он разразился хриплым смехом. “Я еще какое-то время не буду проходить через это снова, уверяю вас!”

“ Но, в конце концов, - возразила она дрожащим голосом, “ ошибка была не такой уж ужасной! Итак, дорогой Фрэнк, когда это произойдет?

“ Ах, когда? Бог знает! - сказал он с легкой иронией и, повернувшись, быстро зашагал прочь.

OceanofPDF.com


Глава XVII

На рынке

В субботу Болдвуд, как обычно, был на Кэстербриджском рынке, когда нарушитель его снов вошел и стал видимым для него. Адам пробудился от своего глубокого сна, и вот! там была Ева. Фермер набрался смелости и впервые по-настоящему посмотрел на нее.

Материальные причины и эмоциональные следствия не укладываются в регулярное уравнение. Результат от капитала, затраченного на производство любого движения ментального характера, иногда столь же огромен, сколь абсурдно мала сама причина. Когда женщины пребывают в капризном настроении, их обычная интуиция, либо из-за беспечности, либо из-за врожденного дефекта, по-видимому, не учит их этому, и поэтому Вирсавии было суждено удивиться сегодня.

Болдвуд посмотрел на нее — не лукаво, критически или понимающе, а безучастно, как жнец смотрит на проезжающий поезд, — как на нечто чуждое его стихии, но смутно понятное. Для Болдвуда женщины были скорее отдаленными явлениями, чем необходимыми дополнениями, — кометами такого неопределенного вида, движения и постоянства, что он не считал своим долгом выяснять, были ли их орбиты такими же геометрическими, неизменными и подчиняющимися таким же законам, как его собственные, или такими же абсолютно непредсказуемыми, какими они казались на первый взгляд.

Он увидел ее черные волосы, правильные изгибы лица и профиль, округлость подбородка и шеи. Затем он увидел уголки ее век, глаза и ресницы, а также форму уха. Затем он обратил внимание на ее фигуру, юбку и даже подошвы туфель.

Болдвуд находил ее красивой, но сомневался, прав ли он в своей мысли, поскольку казалось невозможным, чтобы этот роман во плоти, если он был таким сладким, как он себе представлял, мог продолжаться долго, не вызывая восторга у мужчин и не вызывая больше вопросов, чем это сделала Вирсавия, хотя и это было немало. Насколько он мог судить, ни природа, ни искусство не могли улучшить это совершенное из многих несовершенных. Сердце его дрогнуло. Следует помнить, что Болдвуд, несмотря на свои сорок лет, никогда прежде не рассматривал женщину так пристально и с такой силой; они поражали все его чувства под разными углами.

Была ли она действительно красива? Даже сейчас он не мог быть уверен, что его мнение справедливо. Он украдкой спросил соседку: “Мисс Эвердин считается красивой?”

“ О да, она привлекла всеобщее внимание, когда приехала сюда в первый раз, если ты помнишь. Действительно, очень красивая девушка.

Мужчина никогда не бывает более доверчивым, чем выслушивая одобрительные отзывы о красоте женщины, в которую он наполовину или совсем влюблен; слово простого ребенка по этому поводу имеет вес члена Королевской академии. Теперь Болдвуд был удовлетворен.

И эта очаровательная женщина фактически сказала ему: “Выходи за меня замуж”. Зачем ей было делать эту странную вещь? Слепота Болдвуда к разнице между одобрением того, что предполагают обстоятельства, и возникновением того, чего они не предполагают, хорошо сочеталась с нечувствительностью Вирсавии к возможно большим проблемам маленьких начинаний.

В этот момент она хладнокровно вела дела с лихим молодым фермером, сводя с ним счета так равнодушно, словно его лицо было страницами бухгалтерской книги. Было очевидно, что такая натура, как у него, не привлекала женщину со вкусом Вирсавии. Но руки Болдвуда обжигала зарождающаяся ревность; он впервые переступил порог “ада оскорбленного любовника”. Первым его побуждением было подойти и втиснуться между ними. Это можно было сделать, но только одним способом — попросив показать образец ее кукурузы. Болдвуд отказался от этой идеи. Он не мог обратиться с такой просьбой; просить ее купить или продать было унизительно, и это противоречило его представлениям о ней.

Все это время Вирсавия сознавала, что наконец-то ворвалась в эту величественную крепость. Она знала, что его глаза повсюду следуют за ней. Это был триумф; и если бы он пришел естественным путем, такой триумф был бы для нее еще слаще из-за этой досадной задержки. Но это было вызвано неуместной изобретательностью, и она ценила это так же, как искусственный цветок или восковой фрукт.

Будучи женщиной, обладавшей некоторым здравым смыслом в рассуждениях на темы, не касавшиеся ее сердца, Вирсавия искренне раскаивалась, что когда-либо возникло нечто странное, обязанное своим существованием не столько ей, сколько Лидди, чтобы нарушить спокойствие мужчины, которого она слишком уважала, чтобы намеренно дразнить.

В тот день у нее почти сформировалось намерение попросить у него прощения при следующей же их встрече. Худшими чертами этого соглашения было то, что, если бы он подумал, что она высмеивает его, извинения усилили бы обиду, поскольку ему не поверили; а если бы он подумал, что она хочет, чтобы он добивался ее расположения, это было бы воспринято как дополнительное доказательство ее дерзости.

OceanofPDF.com


Глава XVIII

Болдвуд в медитации—Сожаление

Болдвуд был арендатором так называемой фермы Литтл Уэзербери, и его личность была самым близким к аристократии человеком, которым мог похвастаться этот отдаленный квартал прихода. Благовоспитанные незнакомцы, чьим богом был их город, которые, возможно, были вынуждены задержаться в этом укромном уголке на денек, услышав стук легких колес, молились о том, чтобы увидеть хорошее общество, хотя бы одинокого лорда или сквайра, но это был всего лишь мистер Болдвуд, выезжавший на денек. Они еще раз услышали стук колес и вновь ожили в ожидании : это всего лишь мистер Болдвуд, возвращающийся домой.

Его дом стоял в стороне от дороги, а конюшни, которые для фермы то же, что камин для комнаты, находились позади, их нижняя часть терялась среди лавровых кустов. За синей дверью, открытой наполовину, в это время были видны спины и хвосты полудюжины согревшихся и довольных лошадей, стоявших в своих стойлах; и при таком взгляде они представляли собой чередование чалых и гнедых пород, по форме напоминающих мавританскую арку, причем хвост представлял собой полосу посередине каждой. Над ними, невидимые глазу при внешнем освещении, были слышны рты тех же животных, которые деловито поддерживали вышеназванное тепло и упитанность за счет большого количества овса и сена. Беспокойная и темная фигура жеребенка бродила по вольеру в конце двора, в то время как размеренное перемалывание пищи время от времени разнообразилось звоном веревки или топотом ноги.

По пятам за животными расхаживал сам фермер Болдвуд. Это место было его богадельней и монастырем в одном лице: здесь, позаботившись о кормлении своих четвероногих подопечных, человек, соблюдающий целибат, прогуливался и медитировал по вечерам, пока лучи луны не проникали сквозь затянутые паутиной окна или полная темнота не окутывала все вокруг.

Его квадратная перпендикулярность теперь проявлялась полнее, чем в толпе и суете торгового зала. Во время этой медитативной прогулки его нога касалась пола пяткой и носком одновременно, а его красивое лицо с красноватой кожей было наклонено вниз ровно настолько, чтобы скрыть неподвижный рот и хорошо округлый, хотя и довольно выдающийся и широкий подбородок. Несколько четких горизонтальных линий, похожих на нити, были единственным прерыванием гладкой поверхности его большого лба.

Этапы жизни Болдвуда были достаточно обычными, но натура у него была необычная. Это спокойствие, которое поражало случайных наблюдателей больше, чем что-либо еще в его характере и привычках, и казалось таким точно похожим на все остальное в инаниции, возможно, было идеальным балансом огромных антагонистических сил — положительных и отрицательных в тонком согласовании. Его равновесие было нарушено, он сразу же впал в крайность. Если им вообще владела эмоция, она управляла им; чувство, не овладевшее им, было полностью скрытым. Застойное или быстрое, оно никогда не было медленным. Его всегда били смертельно, или он промахивался.

В его телосложении не было легких и небрежных штрихов ни к добру, ни ко злу. Строгий в плане действий, мягкий в деталях, он был серьезен во всем. Он не видел абсурдных сторон в безрассудствах жизни, и поэтому, хотя и не был вполне дружелюбен в глазах весельчаков и насмешников, а также тех, кому все кажется насмешкой, он не был невыносим для серьезных людей и тех, кто познал горе. Поскольку он был человеком, который серьезно относился ко всем жизненным драмам, если ему и не удавалось понравиться, когда они были комедиями, то не было никакого легкомысленного обращения, в котором его можно было бы упрекнуть, когда они заканчивались трагически.

Вирсавии и в голову не приходило, что темная и безмолвная фигура, в которую она так неосторожно бросила семя, была рассадником тропической напряженности. Если бы она знала настроения Болдвуда, ее вина была бы ужасной, а пятно на ее сердце - неискоренимым. Более того, если бы она знала о своей нынешней власти к добру или злу над этим человеком, она бы трепетала от осознания своей ответственности. К счастью для ее настоящего, к несчастью для ее будущего спокойствия, ее разум еще не подсказал ей, что такое Болдвуд. Никто не знал этого полностью, потому что, хотя можно было строить догадки о его диких способностях по едва различимым следам старых наводнений, его никогда не видели во время высоких приливов, которые их вызывали.

Фермер Болдвуд подошел к двери конюшни и посмотрел вдаль, на ровные поля. За первой оградой была живая изгородь, а по другую сторону от нее - луг, принадлежащий ферме Вирсавии.

Сейчас была ранняя весна — время выхода овец на пастбище, когда у них есть первый корм на лугах, перед тем как их уберут для скашивания. Ветер, который в течение нескольких недель дул с востока, сменился на южный, и середина весны наступила внезапно, почти без начала. Это был тот период весенней четверти, когда мы можем предположить, что Дриады пробуждаются к новому сезону. Растительный мир начинает шевелиться и набухать, а соки подниматься, пока в полнейшей тишине одиноких садов и непроходимых плантаций, где все кажется беспомощным и неподвижным после уз и рабства мороза, не начинаются суета, напряжение, объединенные толчки и тяги - все вместе, по сравнению с которыми мощные рывки кранов и шкивов в шумном городе - всего лишь пигментные усилия.

Болдвуд, вглядевшись в далекие луга, увидел там три фигуры. Это были имена мисс Эвердин, Шепарда Оука и Кейни Болл.

Когда фигура Вирсавии предстала перед глазами фермера, она осветила его, как луна освещает огромную башню. Тело человека - это как оболочка, или скрижаль, его души, независимо от того, сдержан он или простодушен, переполнен или самодостаточен. Внешность Болдвуда изменилась по сравнению с его прежней бесстрастностью, и по его лицу было видно, что теперь он впервые живет вне пределов своей защищенности и со страшным чувством незащищенности. Это обычное переживание сильных натур, когда они любят.

Наконец он пришел к выводу. Нужно было подойти и смело расспросить ее.

Изоляция его сердца сдержанностью в течение этих многих лет, без какого-либо канала для одноразовых эмоций, возымела свое действие. Не раз было замечено, что причины любви в основном субъективны, и Болдвуд был живым свидетельством истинности этого утверждения. Не существовало матери, способной воспринять его преданность, не было сестры, способной на нежность, не было праздных связей для чувства. Он был переполнен соединением, которым была подлинная любовь возлюбленного.

Он приблизился к воротам, ведущим на луг. За ними земля была наполнена мелодичной рябью, а небо - пением жаворонков; низкое блеяние стаи смешивалось с обоими. Хозяйка и мужчина были заняты операцией по приготовлению ягненка “бери”, которая выполняется всякий раз, когда овца теряет свое собственное потомство, и ей взамен отдают одного из близнецов другой овцы. Гавриил освежевал мертвого ягненка и обвязывал кожу вокруг тела живого ягненка обычным способом, в то время как Вирсавия держала открытым небольшой загон из четырех заграждений, в который загоняли Мать и навязанного ягненка, где они оставались до тех пор, пока старая овца не проникнется любовью к молодой.

Вирсавия подняла глаза, когда маневр был завершен, и увидела фермера у ворот, над которым нависала ива в полном цвету. Габриэль, для которого ее лицо было как неуверенное сияние апрельского дня, всегда обращал внимание на малейшие изменения в нем и мгновенно распознал на нем след какого-то воздействия извне в виде ярко выраженного смущенного покраснения. Он тоже обернулся и увидел Болдвуда.

Сразу же связав эти знаки с письмом, которое показал ему Болдвуд, Габриэль заподозрил ее в каком-то кокетстве, начатом таким образом, и продолжавшемся с тех пор, сам не зная как.

Фермер Болдвуд прочитал пантомиму, означающую, что они осознали его присутствие, и это было воспринято так, словно слишком много света пролилось на его новую чувствительность. Он все еще был на дороге и, двигаясь дальше, надеялся, что никто из них не узнает, что он изначально намеревался выйти на поле. Он прошел мимо с полным и ошеломляющим ощущением невежества, застенчивости и сомнений. Возможно, в ее поведении были признаки того, что она хотела его видеть, а возможно, и нет — он не умел читать женщину. Каббала этой эротической философии, казалось, состояла из тончайших смыслов, выраженных вводящими в заблуждение способами. Каждый поворот, взгляд, слово и акцент содержали тайну, совершенно отличную от ее очевидного значения, и до сих пор он ни над чем из этого не задумывался.

Что касается Вирсавии, то она не обманулась, полагая, что фермер Болдвуд проходил мимо по делу или от безделья. Она проанализировала вероятности этого дела и пришла к выводу, что она сама была ответственна за появление там Болдвуда. Ее очень беспокоило, какое большое пламя мог разжечь небольшой лесной пожар. Вирсавия не была интриганкой в плане замужества и намеренно не пренебрегала мужскими привязанностями, и опыт цензора, увидевшего настоящую кокетку после наблюдения за ней, вызвал бы удивление от того, что Вирсавия могла так сильно отличаться от такой, и в то же время так походить на то, какой должна быть кокетка.

Она решила никогда больше ни взглядом, ни жестом не прерывать размеренное течение жизни этого человека. Но решение избежать зла редко принимается до тех пор, пока оно не зайдет так далеко, что сделает избегание невозможным.

OceanofPDF.com


Глава XIX

Мытье овец-Предложение

В конце концов Болдвуд все-таки навестил ее . Ее не оказалось дома. “ Конечно, нет, ” пробормотал он. Размышляя о Вирсавии как о женщине, он забыл о случайностях ее положения агронома — о том, что, поскольку она была такой же фермер, и такой же обширной хозяйкой, как и он сам, ее вероятное местонахождение в это время года находилось на улице. Эта и другие оплошности, в которых был виноват Болдвуд, были естественны для настроения и еще более естественны для обстоятельств. Здесь присутствовали великие средства к идеализации в любви: случайное наблюдение за ней на расстоянии и отсутствие социального общения с ней — визуальная фамильярность, оральная непривычность. Мелкие человеческие элементы держались вне поля зрения; мелочность, которая так часто присутствует во всех земных делах, была замаскирована тем, что любовник и любимая женщина не были в гостях; и вряд ли в Болдвуде пробудилась мысль о том, что печальные бытовые реалии относились к ней или что у нее, как и у всех других, бывали обыденные моменты, когда быть наименее заметной значило оставаться в самых приятных воспоминаниях. Таким образом, в его воображении произошел своего рода мягкий апофеоз, в то время как она все еще жила и дышала в пределах его собственного горизонта, такое же беспокойное создание, как и он сам.

Был конец мая, когда фермер решил, что его больше не отталкивают мелочи и не отвлекает неизвестность. К этому времени он привык к влюбленности; страсть теперь пугала его меньше, даже когда мучила сильнее, и он чувствовал себя адекватным ситуации. Когда он спросил о ней у нее дома, ему сказали, что она на мытье овец, и он отправился искать ее там.

Бассейн для мытья овец представлял собой идеально круглую чашу кирпичной кладки на лугу, полную чистейшей воды. Летящим птицам его стеклянная поверхность, отражающая светлое небо, должна была быть видна на многие мили вокруг как сверкающий глаз Циклопа на зеленом лице. Трава на обочине в это время года запомнилась надолго - в некотором роде незначительно. Ее активность по высасыванию влаги из плотного влажного дерна была почти процессом, наблюдаемым глазом. Окраины этого ровного заливного луга были разнообразны округлыми и полыми пастбищами, где только что каждый цветок, который не был лютиком, был маргариткой. Река текла бесшумно, как тень, набухающие камыши и осока образовывали гибкий частокол на ее влажном берегу. К северу от медовухи росли деревья, листья которых были молодыми, мягкими и влажными, еще не затвердели и не потемнели под летним солнцем и засухой, их цвет был желтым рядом с зеленым — зеленым рядом с желтым. Из глубины этого узла листвы в неподвижном воздухе разносились громкие крики трех кукушек.

Болдвуд в задумчивости спускался по склону, не сводя глаз со своих ботинок, которые желтая пыльца лютиков художественно придала им бронзовый оттенок. Приток основного потока протекал через бассейн через вход и выход в противоположных точках своего диаметра. Здесь собрались Шепард Оук, Джен Когган, Мун, Пурграсс, Кейн Болл и еще несколько человек, все промокшие до корней волос, а рядом стояла Вирсавия в новом костюме для верховой езды — самом элегантном, который она когда—либо носила, - поводья ее лошади были перекинуты через руку. По лужайке катались кувшины с сидром. Когган и Мэтью Мун, стоявшие у нижнего люка, столкнули кротких овечек в бассейн, погрузив их по пояс; затем Габриэль, стоявший на краю, погрузил их под воду, пока они плыли, с помощью инструмента, похожего на костыль, сделанного специально для этой цели, а также для оказания помощи измученным животным, когда шерсть намокала и они начинали тонуть. Они выпускались против течения и через верхнее отверстие, все загрязнения стекали вниз. Кейни Болл и Джозеф, которые выполняли эту последнюю операцию, были, насколько это возможно, мокрее остальных; они напоминали дельфинов под фонтаном, из каждого выступа и угла их одежды вытекал маленький ручеек.

Болдвуд подошел ближе и пожелал ей доброго утра с такой сдержанностью, что она не могла не подумать, что он перешел к стирке ради нее самой, надеясь не застать ее там; более того, ей показалось, что его лоб суров, а взгляд пренебрежителен. Вирсавия немедленно ухитрилась ретироваться и заскользила вдоль реки, пока не оказалась в двух шагах от нее. Она услышала шаги, шуршащие по траве, и почувствовала, что любовь окружает ее, как аромат. Вместо того чтобы повернуть или подождать, Вирсавия пошла дальше среди высокой осоки, но Болдвуд, казалось, был настроен решительно и шел вперед, пока они полностью не миновали излучину реки. Здесь, никем не замеченные, они могли слышать плеск и крики мойщиков наверху.

- Мисс Эвердин! - воскликнул фермер.

Она вздрогнула, повернулась и сказала “Доброе утро”. Его тон был совершенно не похож на все, что она ожидала услышать в начале. Это была подчеркнутая низменность и покой: подчеркивание глубоких смыслов, форма которых, в то же время, была едва выражена. Молчание иногда обладает замечательной способностью проявлять себя как бестелесная душа чувств, блуждающая без своей оболочки, и тогда оно производит большее впечатление, чем речь. Точно так же сказать немного - часто значит сказать больше, чем сказать многое. Болдвуд выразил все этим словом.

Как сознание расширяется, узнав, что то, что казалось грохотом колес, на самом деле является раскатами грома, так и сознание Вирсавии расширилось от ее интуитивной убежденности.

“Я чувствую — почти слишком сильно — что не могу думать”, - сказал он с торжественной простотой. “Я пришел поговорить с вами без предисловий. Моя жизнь мне не принадлежит с тех пор, как я ясно увидел вас, мисс Эвердин, — я пришел сделать вам предложение руки и сердца.

Вирсавия попыталась сохранить абсолютно нейтральное выражение лица, и все движение, которое она сделала, было движением сомкнутых губ, которые до этого были слегка приоткрыты.

“Сейчас мне сорок один год”, - продолжал он. “Возможно, меня называют убежденным холостяком, и я был убежденным холостяком. В прежние дни у меня никогда не было никаких представлений о себе как о муже, и с тех пор, как я стал старше, я не делал никаких расчетов на этот счет. Но мы все меняемся, и моя перемена в этом вопросе произошла после встречи с вами. В последнее время я все больше и больше чувствую, что мой нынешний образ жизни плох во всех отношениях. Больше всего на свете я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Я чувствую, мистер Болдвуд, что, хотя я вас очень уважаю, я не чувствую... что могло бы оправдать меня... принять ваше предложение, — запинаясь, произнесла она.

Эта расплата достоинством за достоинство, казалось, открыла шлюзы чувств, которые Болдвуд до сих пор держал закрытыми.

“Моя жизнь без тебя - сплошное бремя”, - тихо воскликнул он. “Я хочу тебя ... я хочу, чтобы ты позволил мне говорить, что я люблю тебя снова и снова!”

Вирсавия ничего не ответила, и лошадь, которую она держала под руку, казалось, произвела на нее такое впечатление, что вместо того, чтобы щипать траву, она подняла глаза.

“Я думаю и надеюсь, что я вам настолько небезразличен, что вы выслушаете то, что я хочу сказать!”

Мгновенным побуждением Вирсавии, услышавшей это, было спросить, почему он так подумал, пока она не вспомнила, что это отнюдь не тщеславное предположение со стороны Болдвуда, а всего лишь естественный вывод из серьезных размышлений, основанных на обманчивых предпосылках ее собственного предложения.

“ Я хотел бы выразить вам вежливую лесть, ” продолжал фермер более непринужденным тоном, - и придать моим грубым чувствам изящную форму, но у меня нет ни сил, ни терпения учиться таким вещам. Я хочу, чтобы ты стала моей женой — так сильно, что никакое другое чувство не может устоять во мне; но я бы не заговорил об этом, если бы у меня не появилась надежда.

“Опять эта валентинка! О, эта валентинка!” - сказала она себе, но не сказала ему ни слова.

“ Если вы можете любить меня, скажите об этом, мисс Эвердин. Если нет — не говорите ”нет"!

“Мистер Болдвуд, мне больно говорить, что я удивлена, поэтому я не знаю, как ответить вам пристойно и уважительно, но едва ли могу выразить свои чувства — я имею в виду, что имею в виду; боюсь, я не смогу выйти за вас замуж, как бы я вас ни уважала. Вы слишком величественны, чтобы я мог подойти вам, сэр.

- Но, мисс Эвердин! - воскликнул я.

“Я —я не... я знаю, мне и в голову не должно было приходить посылать эту валентинку — простите меня, сэр, — это был распутный поступок, который не должна была совершать ни одна уважающая себя женщина. Если вы только простите мою легкомысленность, я обещаю никогда не...

“Нет, нет, нет, не говори "легкомыслие"! Заставь меня думать, что это было нечто большее — что это был своего рода пророческий инстинкт — начало чувства, что я тебе понравлюсь. Ты пытаешь меня, говоря, что это было сделано бездумно — я никогда не думал об этом в таком свете, и я не могу этого вынести. Ах! Хотел бы я знать, как завоевать тебя! но этого я не могу сделать — я могу только спросить, заполучил ли я тебя уже. Если я этого не сделал, и это неправда, что вы пришли ко мне невольно, как я пришел к вам, я больше ничего не могу сказать”.

— Я не влюблялась в вас, мистер Болдвуд, конечно, я должна это сказать. - Говоря это, она впервые позволила слабой улыбке скользнуть по своему серьезному лицу, и белый ряд верхних зубов и четко очерченные губы, которые я уже заметила, наводили на мысль о бессердечии, чему немедленно противоречили приятные глаза.

“ Но ты только подумай — по доброте душевной и снисходительной подумай, — не можешь ли ты терпеть меня как мужа! Боюсь, я слишком стар для тебя, но поверь, я буду заботиться о тебе больше, чем многие мужчины твоего возраста. Я буду защищать и лелеять тебя изо всех сил — действительно буду! У вас не будет никаких забот, вас не будут беспокоить домашние дела, и вы будете жить совершенно спокойно, мисс Эвердин. За молочным хозяйством будет присматривать мужчина — я вполне могу себе это позволить — вам никогда не придется даже выглядывать на улицу во время сенокоса или думать о погоде во время сбора урожая. Я предпочитаю держаться за фаэтон, потому что на нем ездили мои бедные отец и мать, но если он тебе не нравится, я его продам, и у тебя будет собственная коляска, запряженная пони. Я не могу выразить, насколько ты мне кажешься выше всех других идей и объектов на земле — никто не знает — только Бог знает, — как много ты значишь для меня!”

Сердце Вирсавии было молодым, и оно преисполнилось сочувствия к этому глубокому по натуре человеку, который говорил так просто.

“Не говори этого! не надо! Я не вынесу, если ты будешь чувствовать так много, а я ничего не буду чувствовать. И я боюсь, что они заметят нас, мистер Болдвуд. Вы оставите это дело в покое? Я не могу мыслить трезво. Я не знал, что вы собираетесь сказать мне это. О, я грешен, что заставил тебя так страдать! Она была напугана и взволнована его горячностью.

“ Тогда скажите, что вы не совсем отказываетесь. Не совсем отказываетесь?

“ Я ничего не могу сделать. Я не могу ответить.

- Я могу еще раз поговорить с вами на эту тему?

-Да.

- Я могу думать о тебе?

- Да, я полагаю, ты можешь думать обо мне.

-И надеетесь заполучить вас?

“ Нет, не надейся! Пойдем дальше.

- Я снова обращусь к тебе завтра.

“ Нет— пожалуйста, не надо. Дай мне время.

“Да, я дам тебе время в любое время”, - сказал он искренне и с благодарностью. “Теперь я счастлив”.

“Нет— умоляю вас! Не радуйтесь, если счастье приходит только от моего согласия. Сохраняйте нейтралитет, мистер Болдвуд! Я должен подумать.

“Я буду ждать”, - сказал он.

Затем она отвернулась. Болдвуд опустил взгляд в землю и долго стоял, как человек, который не понимает, где он находится. Затем реальность вернулась к нему, как боль от раны, полученной в волнении, которое затмевает ее, и он тоже пошел дальше.

OceanofPDF.com


Глава XX

Недоумение—Скрежет Ножниц—Ссора

“Он такой бескорыстный и добрый, что предлагает мне все, чего я только могу пожелать”, - задумчиво произнесла Вирсавия.

Однако фермер Болдвуд, будь то добрый по натуре или наоборот, здесь не проявил доброты. Самые редкие подношения самой чистой любви - это всего лишь потакание своим желаниям, а вовсе не щедрость.

Вирсавия, ничуть не влюбленная в него, в конце концов смогла спокойно отнестись к его предложению. Это было то, что многие женщины ее положения по соседству, и немало женщин более высокого ранга, с радостью приняли бы и с гордостью опубликовали. Со всех точек зрения, от политической до страстной, было желательно, чтобы она, одинокая девушка, вышла замуж за этого серьезного, состоятельного и уважаемого мужчину. Он был близок к ее дверям: его положение было достаточным, его качества были даже превосходящими. Если бы она чувствовала, чего не чувствовала, какое бы то ни было абстрактное желание вступить в брак, она не смогла бы разумно отвергнуть его, будучи женщиной, которая часто взывала к своему пониманию, требуя избавления от своих прихотей. Болдвуд как средство для вступления в брак был безупречен: она уважала его и любила, но все же не хотела его. Похоже, что обычные мужчины берут жен, потому что обладание невозможно без брака, а обычные женщины берут мужей, потому что брак невозможен без обладания; при совершенно разных целях метод одинаков у обеих сторон. Но здесь не хватало понятного стимула со стороны женщины. Кроме того, положение Вирсавии как абсолютной хозяйки фермы и дома было новым, и новизна еще не начала исчезать.

Но ее охватило беспокойство, которое в какой-то степени делало ей честь, поскольку затронуло бы немногих. Помимо упомянутых причин, с помощью которых она боролась со своими возражениями, у нее было сильное чувство, что, поскольку она была той, кто начал игру, она должна, честно говоря, принять последствия. И все же нежелание оставалось. Она сказала на одном дыхании, что было бы неблагородно не выйти замуж за Болдвуда и что она не может этого сделать ради спасения своей жизни.

У Вирсавии была импульсивная натура, но в то же время склонная к размышлениям. Елизавета по уму и Мария Стюарт по духу, она часто совершала самые безрассудные поступки с крайней осмотрительностью. Многие из ее мыслей были совершенными силлогизмами; к несчастью, они всегда оставались мыслями. Лишь немногие из них были иррациональными предположениями; но, к сожалению, именно они чаще всего перерастали в поступки.

На следующий день после этого заявления она обнаружила Габриэля Оука в глубине своего сада, который шлифовал ножницы для стрижки овец. Все окрестные коттеджи были более или менее сценами одной и той же операции; шум точения доносился в небо со всех концов деревни, как с оружейного склада перед началом кампании. Мир и война целуют друг друга в часы подготовки — серпы, косы, ножницы и секаторы выстраиваются в ряд с мечами, штыками и пиками в соответствии с их общей потребностью в острие.

Кейни Болл крутил ручку точильного камня Габриэля, его голова меланхолично качалась вверх-вниз при каждом повороте колеса. Оук стоял примерно так, как изображен Эрос, затачивающий свои стрелы: его фигура слегка согнута, вес тела перенесен на ножницы, голова повернута набок, губы критически сжаты, а веки опущены, завершая позу.

Подошла его любовница и минуту или две молча смотрела на них, потом сказала:

“ Каин, отправляйся в нижний мид и поймай гнедую кобылу. Я поверну лебедку точильного камня. Я хочу поговорить с тобой, Габриэль.

Каин отошел, и Вирсавия взялась за ручку. Габриэль поднял взгляд в сильном удивлении, подавил выражение лица и снова опустил глаза. Вирсавия повернула лебедку, и Габриэль взялся за ножницы.

Особое движение, связанное с вращением колеса, обладает удивительной способностью притуплять разум. Это своего рода смягченная разновидность наказания Иксиона, которая вписывает мрачную главу в историю тюрем. Мозг затуманивается, голова тяжелеет, и центр тяжести тела, кажется, постепенно смещается в свинцовую глыбу где-то между бровями и макушкой. Вирсавия почувствовала неприятные симптомы после двух или трех десятков оборотов.

“ Ты не повернешься, Габриэль, и не позволишь мне подержать ножницы? ” спросила она. “У меня кружится голова, и я не могу говорить”.

Габриэль обернулся. Затем Вирсавия с некоторой неловкостью, позволяя своим мыслям время от времени отвлекаться от рассказа, занялась ножницами, которые требовали некоторой аккуратности в заточке.

- Я хотел спросить вас, заметили ли мужчины что-нибудь, когда я вчера ходил за осоку с мистером Болдвудом?

“Да, они это сделали”, - сказал Габриэль. — Вы неправильно держите ножницы, мисс ... Я знал, что вы не знаете, как это делается... Держите вот так.

Он отпустил лебедку и, полностью взяв обе ее руки в свои (взяв каждую так, как мы иногда шлепаем ребенка по руке, когда учим его писать), взял ножницы вместе с ней. - Наклони край вот так, - сказал он.

Руки и ножницы были наклонены в соответствии со словами, и инструктор держал их особенно долго, пока говорил.

“ Хватит! ” воскликнула Вирсавия. “ Развяжи мне руки. Я не хочу, чтобы их держали! Поверни лебедку.

Габриэль тихо освободил ее руки, вернулся к своей ручке, и шлифовка продолжилась.

- Мужчинам это показалось странным? - повторила она.

- Идея была не странной, мисс.

- Что они сказали? - спросил я.

- Скорее всего, еще до конца года имя этого фермера Болдвуда и ваше собственное будут вместе вывешены за кафедру.

“ Я так и подумал, глядя на них! Да ведь в этом нет ничего особенного. Более глупого замечания никто никогда не делал, и я хочу, чтобы вы ему возразили! именно за этим я и пришел.

Габриэль выглядел недоверчивым и печальным, но в промежутках между приступами недоверия испытывал облегчение.

“Они, должно быть, слышали наш разговор”, - продолжила она.

- Ну что ж, Вирсавия! - сказал Оук, останавливая ручку и с удивлением глядя ей в лицо.

- Вы имеете в виду мисс Эвердин, - с достоинством уточнила она.

Я имею в виду вот что: если мистер Болдвуд действительно говорил о браке, я не собираюсь рассказывать историю и говорить, что он сделал это не для того, чтобы доставить вам удовольствие. Я и так слишком старался угодить тебе ради своего же блага!”

Вирсавия посмотрела на него округлившимися от недоумения глазами. Она не знала, жалеть ли ему за то, что он разочаровался в ней, или сердиться на него за то, что он смирился с этим — его тон был двусмысленным.

- Я сказала, что хочу, чтобы ты просто упомянул, что это неправда, что я собираюсь выйти за него замуж, - пробормотала она, слегка утратив уверенность.

“ Я могу сказать им это, если хотите, мисс Эвердин. И я мог бы точно так же высказать вам свое мнение о том, что вы сделали ”.

“ Осмелюсь предположить. Но меня не интересует твое мнение.

“Полагаю, что нет”, - с горечью сказал Габриэль и продолжил поворачиваться, его слова поднимались и опускались в равномерном ритме, когда он наклонялся или поднимался с помощью лебедки, которая направляла их, в зависимости от его положения, перпендикулярно земле или горизонтально вдоль сада, его взгляд был прикован к листу на земле.

С Вирсавией поспешный поступок был опрометчивым поступком; но, как это не всегда бывает, выигранное время было обеспечено благоразумием. Однако следует добавить, что время удавалось выиграть очень редко. В тот период единственным мнением в приходе о ней самой и ее делах, которое она ценила как более обоснованное, чем свое собственное, было мнение Габриэля Оука. А откровенная честность его характера была такова, что по любому вопросу, даже по поводу ее любви к другому мужчине или брака с ним, можно было рассчитывать на такое же бескорыстное мнение, и его можно было получить, если спросить. Полностью убежденный в невозможности добиться своего, он был полон решимости не причинять вреда другому. Это самая стоическая добродетель влюбленного, поскольку ее отсутствие - самый простительный грех влюбленного. Зная, что он ответит искренне, она задала вопрос, каким бы болезненным ни был этот вопрос. Таков эгоизм некоторых очаровательных женщин. Возможно, это было некоторым оправданием того, что она таким образом подвергала пыткам честность в своих собственных интересах, что у нее не было абсолютно никакого другого здравого суждения в пределах легкой досягаемости.

- Ну, и каково ваше мнение о моем поведении? - тихо спросила она.

- Что это недостойно любой вдумчивой, кроткой и миловидной женщины.

В одно мгновение лицо Вирсавии окрасилось гневным багрянцем денбийского заката. Но она воздержалась высказать это чувство вслух, и немногословие только сделало еще более заметным выражение ее лица.

Следующее, что сделал Габриэль, - совершил ошибку.

“Возможно, вам не нравится грубость моего выговора, потому что я знаю, что это грубость; но я подумал, что это пойдет на пользу”.

Она тут же саркастически ответила:

“Напротив, мое мнение о вас настолько низкое, что я вижу в ваших оскорблениях похвалу проницательных людей!”

- Я рад, что ты не возражаешь, потому что я сказал это честно и со всей серьезностью.

“ Я понимаю. Но, к сожалению, когда вы пытаетесь не говорить в шутку, вы становитесь забавным — точно так же, как когда вы хотите избежать серьезности, вы иногда говорите разумные слова ”.

Это был тяжелый удар, но Вирсавия явно вышла из себя, и по этой причине Габриэль никогда в жизни не держал себя лучше. Он ничего не сказал. Затем она вырвалась —

“ Полагаю, я могу спросить, в чем конкретно заключается мое недостоинство? Возможно, в том, что я не выхожу за тебя замуж!

“ Ни в коем случае, ” тихо сказал Габриэль. - Я давно перестал думать об этом.

- Или желая этого, я полагаю, - сказала она; и было очевидно, что она ожидала решительного опровержения этого предположения.

Что бы ни чувствовал Габриэль, он хладнокровно повторил ее слова—

- Или желая этого.

С женщиной можно обращаться с горечью, которая ей приятна, и с грубостью, которая не является оскорбительной. Вирсавия подверглась бы гневному наказанию за свое легкомыслие, если бы Габриэль возразил, что в то же время любит ее; порывистость безответной страсти терпима, даже если она жалит и предает анафеме — в унижении есть триумф, а в борьбе - нежность. Это было то, чего она ожидала и чего не получила. Выслушивать лекцию из-за того, что лектор видел ее в холодном утреннем свете с открытыми ставнями разочарования, было невыносимо. Он тоже не закончил. Он продолжил более взволнованным голосом: —

“ Мое мнение таково (раз уж вы об этом спрашиваете), что вы сами во многом виноваты в том, что разыгрываете такого человека, как мистер Болдвуд, просто ради развлечения. Обманывать мужчину, который тебе безразличен, - это не похвальный поступок. И даже, мисс Эвердин, если бы вы всерьез были к нему расположены, вы могли бы позволить ему узнать об этом каким-нибудь образом истинной любящей доброты, а не посылать ему письмо от святого Валентина.

Вирсавия отложила ножницы.

“Я не могу позволить ни одному мужчине критиковать мое личное поведение!” - воскликнула она. “Я не позволю ни на минуту. Так что, пожалуйста, покиньте ферму в конце недели!”

Возможно, это была особенность — во всяком случае, это был факт, — что, когда Вирсавию охватывало земное чувство, у нее дрожала нижняя губа, а когда от утонченного чувства - верхняя, или обращенная к небесам. Теперь ее нижняя губа задрожала.

“Очень хорошо, я так и сделаю”, - спокойно сказал Габриэль. Его связывала с ней прекрасная нить, порвать которую ему было больно, а не цепь, которую он не мог разорвать. “Я был бы еще более рад отправиться туда немедленно”, - добавил он.

“ Тогда уходите немедленно, во имя всего Святого! ” сказала она, сверкнув на него глазами, хотя так и не встретилась с ним взглядом. - Не показывай мне больше своего лица.

— Очень хорошо, мисс Эвердин, так и будет.

И он взял свои ножницы и ушел от нее со спокойным достоинством, как Моисей ушел от фараона.

OceanofPDF.com


Глава XXI

Проблемы в складчину —Послание

Гэбриел Оук перестал кормить стадо Уэзербери примерно на двадцать четыре часа, когда в воскресенье днем пожилые джентльмены Джозеф Пурграсс, Мэтью Мун, Фрэй и еще с полдюжины человек прибежали к дому хозяйки Верхней фермы.

- В чем дело, ребята? - сказала она, встретив их в дверях как раз в тот момент, когда выходила по дороге в церковь, и на мгновение прекратив плотно сжимать свои красные губы, которыми она сопровождала натягивание тугой перчатки.

- Шестьдесят! - сказал Джозеф Пурграсс.

- Семьдесят! - сказал Мун.

-Пятьдесятдевять! - сказал муж Сьюзен Толл.

—... Овцы сломали изгородь, - сказал Фрэй.

— ...И попал на поле молодого клевера, - сказал Высокий.

—...Юный кловер!- сказал Мун.

—...Кловер! - сказал Джозеф Пурграсс.

“И они будут взорваны”, - сказал Хенери Фрэй.

“Так тому и быть”, - сказал Джозеф.

- И все они умрут дохлыми, как гниды, если их не вытащить и не вылечить! - сказал Высокий.

От беспокойства лицо Джозефа покрылось морщинами. Лоб Фрэя был изборожден морщинами как перпендикулярно, так и крест-накрест, по образцу опускной решетки, что выражало двойное отчаяние. Губы Лабана Толла были тонкими, а лицо застывшим. Челюсти Мэтью отвисли, и его глаза повернулись в ту сторону, куда их тянула самая сильная мышца.

“Да, — сказал Джозеф, - и я сидел дома, искал послание к Ефесянам и сказал себе: ”В этом проклятом Завете нет ничего, кроме посланий к Коринфянам и Фессалоникийцам“, когда кто бы ни зашел, но там был Он: ‘Джозеф, - сказал он, - овцы сами себя загрызли...”

С Вирсавией это был момент, когда мысль стала речью, а речь восклицанием. Более того, она с трудом восстановила самообладание после того волнения, которое испытала от замечаний Оука.

“ Хватит— хватит!— ах вы, глупцы! ” воскликнула она, швыряя зонтик и молитвенник в коридор и выбегая из дверей в указанном направлении. “Прийти ко мне, а не пойти и не вытащить их напрямую! О, глупые тупицы!”

Сейчас ее глаза были самыми темными и яркими. Красота Вирсавии принадлежала скорее демонической, чем ангельской школе, никогда она не выглядела так хорошо, как в гневе — и особенно когда эффект усиливался довольно эффектным бархатным платьем, тщательно надетым перед зеркалом.

Все старики беспорядочной толпой побежали за ней на клеверное поле, и Джозеф упал посреди них примерно на полпути, как человек, увядающий в мире, который становился все более и более невыносимым. Однажды получив стимул, который всегда давало им ее присутствие, они с готовностью принялись кружить среди овец. Большинство пораженных животных лежали, и их нельзя было расшевелить. Их вывезли целиком, а остальных загнали на соседнее поле. Здесь, по прошествии нескольких минут, упали еще несколько человек и лежали беспомощные и мертвенно-бледные, как и остальные.

Вирсавия с грустью, разрывающейся на части, смотрела на этих лучших представителей своего первоклассного стада, когда они катились туда —


Раздуваемый ветром и густым туманом, который они тянули за собой.3

У многих изо рта шла пена, дыхание было быстрым и прерывистым, в то время как тела всех были страшно раздуты.

“О, что я могу сделать, что я могу сделать!” - беспомощно сказала Вирсавия. “Овцы — такие несчастные животные! С ними всегда что-нибудь случается! Я никогда не знал, чтобы стадо проходило год без того, чтобы не попасть в какую-нибудь передрягу”.

- Есть только один способ спасти их, - сказал Долговязый.

“ Каким способом? Говори скорее!

“Они должны быть проткнуты сбоку какой-нибудь штукой, сделанной специально”.

“ Ты сможешь это сделать? А я смогу?

“Нет, мэм. Мы не можем, и вы тоже. Это должно быть сделано в определенном месте. Если ты отклоняешься вправо или влево хотя бы на дюйм, ты протыкаешь овцу и убиваешь ее. Как правило, даже пастух не может этого сделать”.

“Тогда они должны умереть”, - сказала она покорным тоном.

“Только один человек по соседству знает дорогу”, - сказал Джозеф, который только что подошел. “Он мог бы вылечить их всех, если бы был здесь”.

“ Кто он? Давайте схватим его!

“ Шепард Оук, ” сказал Мэтью. - О, он талантливый человек!

“Ах, вот он какой!” - воскликнул Джозеф Пурграсс.

“Верно, он тот самый человек”, — сказал Лабан Толл.

“ Как ты смеешь называть этого человека в моем присутствии! ” взволнованно воскликнула она. “ Я говорила тебе никогда не упоминать его и не будешь, если останешься со мной. А! - добавила она, просияв. - Фермер Болдвуд знает!

“ О нет, мэм, ” сказал Мэтью. “ Две его магазинные овцы на днях заболели викой и были точно такими же. Он поспешил сюда верхом на человеке за Гейблом, и Гейбл поехал и спас их. Фермер Болдвуд, у него есть штука, с помощью которой они это делают. Это свирель с острым стержнем внутри. Не так ли, Джозеф?

“Да, свирель”, - эхом отозвался Джозеф. “Так вот что это такое”.

— Да, конечно, это машина, - задумчиво вставил Генри Фрэй с восточным безразличием к бегу времени.

“ Ну, ” взорвалась Вирсавия, - не стойте здесь со своими “за" и "уверена", разговаривая со мной! Немедленно позовите кого-нибудь вылечить овец!”

Затем все в ужасе разбежались, чтобы позвать кого-нибудь, как было указано, не имея ни малейшего представления о том, кто это должен был быть. Через минуту они исчезли за воротами, и она осталась наедине с умирающим стадом.

— Никогда я не пошлю за ним, никогда! - твердо заявила она.

Одна из здешних овец ужасно напрягла мышцы, вытянулась и высоко подпрыгнула в воздух. Прыжок был поразительным. Овца тяжело упала и лежала неподвижно.

Вирсавия подошла к нему. Овца была мертва.

“ О, что мне делать, что мне делать! ” снова воскликнула она, ломая руки. “ Я не пошлю за ним. Нет, я не буду!”

Наиболее энергичное выражение резолюции не всегда совпадает с наибольшей энергичностью самой резолюции. Его часто используют как своего рода подпорку для поддержки ослабевающего убеждения, которое, хотя и было сильным, не требовало формулирования, чтобы доказать это. “Нет, я не буду” Вирсавии фактически означало: “Я думаю, что должна”.

Она прошла вслед за своими помощниками через ворота и помахала одному из них рукой. Лаван откликнулся на ее сигнал.

- Где остановился Оук? - спросил я.

- На другом конце долины, в коттедже “Нест”!

— Вскочи на гнедую кобылу, скачи через реку и скажи, что он должен немедленно вернуться - это я так говорю.

Толл выбрался на поле и через две минуты был верхом на гнедом Полле, с голой спиной и только с недоуздком вместо поводьев. Он стал спускаться с холма.

Вирсавия наблюдала. То же самое делали и все остальные. Талл проскакал галопом по тропинке для верховой езды через Шестнадцать Акров, Овечьи угодья, Миддл-Филд, Равнины, Участок Каппеля, сузившийся почти до точки, пересек мост и поднялся из долины через Спрингмид и Уайтпитс на другой стороне. Коттедж, в который удалился Габриэль перед своим окончательным отъездом из этих мест, был виден белым пятном на противоположном холме, за которым росли голубые ели. Вирсавия ходила взад и вперед. Мужчины вышли на поле и попытались облегчить страдания бессловесных созданий, растирая их. Ничего не помогло.

Вирсавия продолжала идти. Было видно, как лошадь спускается с холма, и утомительную серию пришлось повторить в обратном порядке: Уайтпит, Спрингмид, Участок Каппеля, Равнины, Миддл-Филд, Овцеводческие угодья, Шестнадцать Акров. Она надеялась, что у Толла хватило присутствия духа отдать кобылу Габриэлю, а самому вернуться пешком. Всадник приблизился к ним. Это был Высокий.

- О, какая глупость! - воскликнула Вирсавия.

Габриэля нигде не было видно.

- Может быть, он уже ушел! - сказала она.

Высокий вошел в ограждение и спрыгнул с него, лицо у него было трагическое, как у Мортона после битвы при Шрусбери.

- Ну? - спросила Вирсавия, не желая верить, что ее устное письмо могло не сработать.

“Он говорит, что нищим выбирать не приходится”, - ответил Лаван.

“ Что?! ” воскликнула молодая фермерша, открывая глаза и набирая воздуху для взрыва гнева. Джозеф Пурграсс отступил на несколько шагов за барьер.

- Он говорит, что не придет, пока ты не попросишь его прийти вежливо и надлежащим образом, как подобает любому мужчине, просящему об одолжении.

“О, о, это его ответ! Откуда у него такая важничанье? Кто я такой, чтобы со мной так обращались? Должна ли я просить милостыню у человека, который умолял меня?”

Еще один из стаи подпрыгнул в воздух и упал замертво.

Мужчины выглядели серьезными, как будто подавляли всякое мнение.

Вирсавия отвернулась, ее глаза были полны слез. Положение, в котором она оказалась из-за гордыни и сварливости, больше нельзя было скрывать: она горько разрыдалась; они все это видели; и она больше не пыталась ничего скрывать.

“ Я бы не стал плакать из-за этого, мисс, ” сочувственно сказал Уильям Смолбери. “ Почему бы не попросить его помягче? Я уверен, что тогда он бы пришел. В этом смысле Гейбл - настоящий мужчина”.

Вирсавия подавила свое горе и вытерла глаза. “ О, это чудовищная жестокость по отношению ко мне ... это... это так! ” пробормотала она. “И он заставляет меня делать то, чего я бы не стала; да, он делает!— Высокий, зайди в дом”.

После этого краха, не очень достойного для главы заведения, она вошла в дом на высоких каблуках. Здесь она села и торопливо нацарапала записку между тихими судорожными всхлипами выздоравливающего, которые следуют за приступом плача, как зыбь следует за бурей. Записка была тем не менее вежливой, что была написана в спешке. Она держала ее на расстоянии, собираясь сложить, затем добавила внизу следующие слова: —


“Не покидай меня, Габриэль!”

Складывая его, она, казалось, покраснела еще больше и сжала губы, как бы желая тем самым отложить до слишком позднего времени угрызения совести при рассмотрении вопроса о том, оправданна ли такая стратегия. Записка была отправлена в том виде, в каком она была передана, и Вирсавия ждала результата в доме.

Прошло тревожных четверть часа между отъездом посыльного и тем, как снаружи снова раздался конский топот. На этот раз она не могла смотреть, но, склонившись над старым бюро, за которым писала письмо, закрыла глаза, словно отгоняя и надежду, и страх.

Случай, однако, был многообещающим. Габриэль не рассердился: он просто сохранял нейтралитет, хотя ее первое распоряжение было таким надменным. Такая властность погубила бы чуть меньшую красоту; и, с другой стороны, такая красота искупила бы чуть меньшую властность.

Она вышла, когда послышался топот лошади, и посмотрела вверх. Фигура верхом на лошади пронеслась между ней и небом и направилась к овечьему полю, всадник повернул лицо в сторону удаляющегося. Габриэль посмотрел на нее. Это был момент, когда глаза и язык женщины рассказывают совершенно противоположные истории. Взгляд Вирсавии был полон благодарности, и она сказала: —

“О, габриэль, как ты мог поступить со мной так жестоко!”

Такой мягко сформулированный упрек за его предыдущую задержку был единственной речью на том языке, которую он мог простить за то, что сейчас это не было похвалой его готовности.

Габриэль пробормотал что-то сбивчивое в ответ и поспешил дальше. По взгляду она поняла, какое предложение в ее записке вызвало у него удивление. Вирсавия последовала за ним на поле.

Габриэль уже был среди распростертых фигур. Он сбросил пальто, закатал рукава рубашки и достал из кармана инструмент спасения. Это была маленькая трубка или троакар, с наконечником, проходящим внутри; и Габриэль начал пользоваться им с ловкостью, которая украсила бы больничного хирурга. Проведя рукой по левому боку овцы и выбрав подходящее место, он проколол кожу и рубец копьем, вставленным в трубку; затем он внезапно вынул копье, удерживая трубку на месте. Поток воздуха устремился вверх по трубке, достаточно сильный, чтобы погасить свечу, поднесенную к отверстию.

Было сказано, что простое облегчение после мучений на какое-то время приносит радость; и теперь лица этих бедных созданий выражали это. Сорок девять операций были успешно выполнены. Из-за большой спешки, вызванной далеко зашедшим состоянием части стада, Габриэль промахнулся в одном случае, и только в одном — промахнулся мимо цели и сразу нанес смертельный удар страдающей овце. Четверо умерли; трое выздоровели без операции. Общее количество овец, которые таким образом заблудились и получили столь опасные травмы, составило пятьдесят семь.

Когда ведомый любовью человек прекратил свои труды, подошла Вирсавия и посмотрела ему в лицо.

“Габриэль, ты останешься со мной?” - спросила она, обаятельно улыбаясь и не потрудившись снова поджать губы в конце, потому что вскоре должна была появиться еще одна улыбка.

- Я так и сделаю, - сказал Габриэль.

И она снова улыбнулась ему.


3 “Лисидас”, Джон Милтон

OceanofPDF.com


Глава XXII

Большой Амбар и Стригальщики Овец

Люди так же часто впадают в незначительность и забвение, не используя по максимуму хорошее настроение, когда оно у них есть, как и из-за отсутствия хорошего настроения, когда оно необходимо. Габриэль в последнее время, впервые после того, как его постигло несчастье, был независим в мыслях и энергичен в действиях в значительной степени — условия, которые, будучи бессильными без возможности, поскольку возможность без них бесплодна, дали бы ему уверенный подъем вверх, когда бы произошло благоприятное соединение. Но это неизлечимое слоняние без дела рядом с Вирсавией Эвердин губительно отнимало у него время. Весенние приливы проходили, не унося его с собой, и скоро мог наступить непогода, которой не могло быть.

Это был первый день июня, сезон стрижки овец достиг кульминации, и пейзаж, даже на самом скудном пастбище, был полон здоровья и красок. Каждая зелень была молодой, каждая пора открытой, а каждый стебель набухал от бьющего ключом сока. Бог ощутимо присутствовал в деревне, а дьявол вместе с миром отправился в город. Шелковистые сережки поздних сортов, побеги папоротника, похожие на епископские посохи, мошатель с квадратной головкой, странная кукушка-пинта, похожая на апоплексического удара святого в малахитовой нише, белоснежные дамские сорочки, зубочистка, напоминающая человеческую плоть, паслен чародея и скорбные колокольчики с черными лепестками, были одними из самых причудливых предметов растительного мира в Уэзербери и его окрестностях в это изобильное время; а из животных - преображенные цветы. фигуры мистера Яна Коггана, главного стригальщика; второго и третьего стригальщиков, которые путешествовали по роду своей деятельности и не требуют определения по именам; Хенери Фрэй, четвертого стригальщика, муж Сьюзен Толл — пятого, Джозеф Пурграсс—шестой, молодой Кейн Болл в качестве помощника стригальщика и Габриэль Оук в качестве главного контролера. Ни один из них не был одет в какой-либо степени, заслуживающей упоминания, каждый, по-видимому, достиг в вопросе одежды достойного среднего уровня между индусом высокой и низкой касты. Угловатость линий и неподвижность лицевого аппарата в целом свидетельствовали о том, что серьезная работа была в порядке вещей.

Они стригли в большом амбаре, который в последнее время назывался стригальным сараем, который на плане напоминал церковь с трансептами. Она не только повторяла форму соседней приходской церкви, но и соперничала с ней в древности. Составлял ли амбар когда-либо одну из групп монастырских построек, никто, казалось, не знал; от такого окружения не осталось и следа. Обширные портики по бокам, достаточно высокие, чтобы пропустить повозку, доверху нагруженную кукурузой в снопах, были перекрыты тяжелыми заостренными каменными арками, широко и смело вырезанными, сама простота которых была источником величия, не очевидного в зданиях, где было предпринято больше украшений. Темная, покрытая пленкой каштановая крыша, скрепленная огромными хомутами, изгибами и диагоналями, была гораздо благороднее по дизайну, потому что богаче материалом, чем девять десятых тех, что есть в наших современных церквях. Вдоль каждой боковой стены тянулся ряд выступающих контрфорсов, отбрасывающих глубокие тени на промежутки между ними, которые были прорезаны стрельчатыми отверстиями, сочетающими в своих пропорциях точные требования как к красоте, так и к вентиляции.

Об этом амбаре можно было сказать то, чего вряд ли можно было сказать о церкви или замке, родственных ему по возрасту и стилю, что цель, которая диктовала его первоначальное возведение, была той же, для чего он до сих пор использовался. В отличие от этих двух типичных пережитков средневековья и превосходя их, старый амбар воплощал в себе обычаи, которые не пострадали от рук времени. Здесь, по крайней мере, дух древних строителей был заодно с духом современного зрителя. Стоя перед этой истертой кучей, глаз рассматривал ее нынешнее использование, разум размышлял о ее прошлой истории с удовлетворенным чувством функциональной преемственности во всем — чувством почти благодарности и даже гордости за постоянство идеи, которая ее нагромоздила. Тот факт, что четыре столетия не доказали, что она основана на ошибке, не внушили никакой ненависти к ее цели и не вызвали никакой реакции, которая разрушила бы ее, придал этому простому серому усилию старых умов покой, если не величие, которое слишком любопытное отражение могло нарушить у его церковных и военных партнеров. В кои-то веки у средневековья и модернизма была общая точка зрения. Стрельчатые окна, изъеденные временем арочные камни и фаски, ориентация оси, туманно-каштановые стропила - все это не относилось к взорванному фортификационному искусству или устаревшему религиозному вероучению. Защита и спасение тела хлебом насущным по-прежнему остается предметом изучения, религией и желанием.

Сегодня большие боковые двери были распахнуты навстречу солнцу, чтобы впустить обильный свет в непосредственное место работы стригальщиков, которым являлось деревянное токальное поле в центре, сделанное из толстого дуба, почерневшего от возраста и отполированного ударами цепов в течение многих поколений, пока оно не стало таким же скользким и насыщенного оттенка, как полы парадных комнат елизаветинского особняка. Здесь стригальщики стояли на коленях, косые солнечные лучи падали на их выбеленные рубашки, загорелые руки и полированные ножницы, которыми они размахивали, заставляя их ощетиниваться тысячью лучей, достаточно сильных, чтобы ослепить слабоглазого человека. Под ними лежала, тяжело дыша, плененная овца, учащая дыхание по мере того, как дурные предчувствия сливались с ужасом, пока она не задрожала, как раскаленный пейзаж снаружи.

Эта сегодняшняя картина в рамке четырехсотлетней давности не создавала того заметного контраста между древностью и современностью, который подразумевается контрастом даты. По сравнению с городами Уэзербери был неизменен. Тогда горожанина - это сейчасдеревенского жителя. В Лондоне двадцать или тридцать лет назад - это старые времена; в Париже десять или пять лет; в Уэзербери три или четыре десятка лет были включены в простое настоящее, и ни много ни мало столетие наложило отпечаток на его облик или тон. Пять десятилетий едва ли на волос изменили покрой гетр, вышивку халата. Десяти поколениям не удалось изменить оборот ни одной фразы. В этих укромных уголках Уэссекса древние времена занятого аутсайдера кажутся всего лишь старыми; его старые времена все еще новы; его настоящее - это будущее.

Таким образом, сарай был естественным местом для стригальщиков, а стригальщицы находились в гармонии с сараем.

Просторные торцы здания, церковно соответствующие оконечностям нефа и алтаря, были огорожены заграждениями, все овцы были собраны толпой в этих двух загонах; а в одном углу был устроен загон для отлова, в котором постоянно содержались наготове три или четыре овцы, которых стригальщики могли схватить без потери времени. На заднем плане, смягченном рыжевато-коричневым оттенком, стояли три женщины, Мэриэнн Мани и Темперанс и Трезвость Миллер, собиравшие шерсть и скручивавшие шерстяные веревки с помощью плетенки, чтобы обвязать их. Старый солодовник оказывал им неоценимую помощь, которая, когда сезон пивоварения с октября по апрель миновал, могла пригодиться на любой из приграничных ферм.

Позади всех стояла Вирсавия, внимательно наблюдая за мужчинами, чтобы убедиться, что они не порезались из-за неосторожности и что животные были тщательно острижены. Габриэль, который порхал и парил под ее яркими глазами, как мотылек, не стриг постоянно, половину своего времени он тратил на то, чтобы присматривать за остальными и выбирать для них овец. В данный момент он был занят тем, что разносил по кругу кружку слабоалкогольного напитка из бочонка в углу и нарезал ломти хлеба и сыра.

Вирсавия, бросив взгляд сюда, предостережение туда и отчитав одного из молодых операторов, который позволил своей последней разделанной овце уйти в стадо, не поставив на ней заново ее инициалы, снова подошла к Габриэлю, когда он поставил на стол завтрак, чтобы оттащить испуганную овцу к месту стрижки, ловким поворотом руки перевернув ее на спину. Он срезал пряди с его головы и расстегнул шею и воротник, а его хозяйка спокойно наблюдала за этим.

— Она краснеет от оскорбления, - пробормотала Батшеба, наблюдая за розовым румянцем, который поднялся и покрыл шею и плечи овцы там, где они были обнажены щелкающими ножницами, - румянцу, который вызывал зависть из-за своей деликатности у многих королев общества, а из-за своей быстроты сделал бы честь любой женщине в мире.

Душа бедного Габриэля наслаждалась роскошью удовлетворения от того, что она была рядом с ним, ее глаза критически рассматривали его искусные ножницы, которые, очевидно, собирались срезать кусок плоти при каждом приближении, но так и не сделали этого. Как и Гильденстерн, Оук был счастлив в том смысле, что не был чрезмерно счастлив. У него не было никакого желания разговаривать с ней: достаточно было того, что его яркая леди и он сам составляли одну группу, исключительно свою собственную, и в нее не входило больше никого в мире.

Так что вся болтовня была на ее стороне. Есть болтливость, которая ничего не говорит, которая была присуща Вирсавии; и есть молчание, которое говорит о многом: это было молчание Гавриила. Полный этого смутного и умеренного блаженства, он перевалил овцу на другой бок, накрыв ее голову коленом, постепенно проводя ножницами линию за линией вокруг ее подвеса, затем по бокам и спине и заканчивая хвостом.

- Молодец, и быстро! - сказала Вирсавия, взглянув на часы, когда раздался последний щелчок.

- Как долго, мисс? - спросил Габриэль, вытирая лоб.

“ Двадцать три с половиной минуты с тех пор, как ты убрал первую прядь с его лба. Это первый раз, когда я вижу, чтобы что-то было сделано менее чем за полчаса ”.

Чистое, лоснящееся создание поднялось из—под своей шерсти — чтобы воплотить это в жизнь, нужно было увидеть, как Афродита поднимается из пены, - выглядя испуганным и застенчивым из-за потери своего одеяния, которое лежало на полу одним мягким облаком, единым по всей длине, видимой была только внутренняя поверхность, которая, никогда прежде не выставляясь напоказ, была белой, как снег, и без малейшего изъяна.

“Кейн Болл!”

- Да, мистер Оук, я здесь!

Кейни теперь бежит вперед с горшком для смолы. На стриженой коже заново выбито “Б. Э.”, и простая плотина, тяжело дыша, перепрыгивает через доску в стадо голышом снаружи. Затем появляется Мэриэнн; складывает распущенные пряди в середину шерсти, скручивает ее и относит на задний план в виде трех с половиной фунтов неподдельного тепла для зимнего наслаждения незнакомых и далеких людей, которые, однако, никогда не испытают превосходного комфорта, получаемого от шерсти в том виде, в каком она существует здесь, новая и чистая - до того, как ее елейная природа в живом состоянии высохнет, затвердеет и будет вымыта, - что делает ее прямо сейчас настолько же превосходящей все шерстяное, насколько сливки превосходят молоко - и—вода.

Но бессердечные обстоятельства не могли полностью лишить Габриэля утреннего счастья. Баранов, старых и двухстриженных овцематок должным образом разделали, и мужчины приступили к стрижке свиней, когда уверенность Оук в том, что она будет любезно стоять рядом и ждать, пока он закончит очередное представление, была болезненно прервана появлением фермера Болдвуда в самом дальнем углу сарая. Казалось, никто не заметил его появления, но он определенно был там. Болдвуд всегда создавал вокруг себя особую атмосферу общения, которую ощущали все, кто оказывался рядом с ним; и разговоры, которые несколько пресекало присутствие Вирсавии, теперь были полностью прекращены.

Он подошел к Вирсавии, которая с совершенной непринужденностью повернулась, чтобы поприветствовать его. Он заговорил с ней низким голосом, и она инстинктивно настроила свой собственный на ту же высоту, и в конце концов ее голос даже уловил интонации его голоса. Она была далека от желания казаться таинственно связанной с ним; но женщина в впечатлительном возрасте тяготеет к более крупному телу не только в выборе слов, что очевидно каждый день, но даже в оттенках тона и юмора, когда влияние велико.

То, о чем они разговаривали, не было слышно Габриэлю, который был слишком независим, чтобы приблизиться, хотя и слишком озабочен, чтобы не обращать внимания. Итогом их диалога стало то, что вежливый фермер взял ее за руку, чтобы помочь перелезть через расстеленную доску на яркое июньское солнце. Стоя рядом с уже остриженной овцой, они снова продолжили разговор. Относительно паствы? Очевидно, нет. Габриэль предположил, и не без правды, что при спокойном обсуждении любого вопроса, находящегося в пределах досягаемости глаз говорящих, они обычно сосредоточены на нем. Вирсавия скромно смотрела на презренную соломинку, валявшуюся на земле, и это наводило на мысль не столько о бараньей критике, сколько о женском смущении. Ее щеки более или менее покраснели, кровь колыхалась в неуверенном притоке и отлив по чувствительному месту между приливом и отливом. Габриэль продолжал, скованный и печальный.

Она отошла от Болдвуда, и он почти четверть часа ходил взад-вперед в одиночестве. Затем она появилась снова в своем новом миртово-зеленом костюме для верховой езды, который облегал ее до талии, как кожура облегает плод; молодой Боб Когген вел ее кобылу, а Болдвуд отвел свою лошадь от дерева, под которым она была привязана.

Оук не мог оторвать от них глаз; и, пытаясь продолжить стрижку, в то же время наблюдая за поведением Болдвуда, он ударил овцу ножом в пах. Животное нырнуло; Вирсавия мгновенно посмотрела в его сторону и увидела кровь.

“О, Габриэль! — воскликнула она с суровым упреком. - Ты, который так строг с другими мужчинами, посмотри, что ты делаешь сам!”

Постороннему человеку в этом замечании было не на что жаловаться; но для Оука, который знал, что Вирсавия прекрасно понимала, что она сама была причиной раны бедной овцы, потому что она ранила стригущего овцу в еще более жизненно важную часть, это было болью, которую не могло излечить стойкое чувство его неполноценности как по отношению к ней, так и к Болдвуду. Но мужественная решимость смело признать, что у него больше нет к ней любовного интереса, иногда помогала ему скрывать свои чувства.

“ Бутылка! ” крикнул он невозмутимым голосом обычного человека. Подбежал Кейни Болл, рану смазали, и стрижка продолжилась.

Болдвуд осторожно подсадил Вирсавию в седло, и, прежде чем они повернули прочь, она снова заговорила с Оуком с той же властной и дразнящей грацией.

“ Сейчас я иду посмотреть "Лестерс" мистера Болдвуда. Займи мое место в амбаре, Габриэль, и внимательно следи за тем, чтобы люди выполняли свою работу.

Лошади повернули головы, и они потрусили прочь.

Глубокая привязанность Болдвуда вызывала большой интерес у всех окружающих; но после того, как на протяжении стольких лет его считали идеальным образцом процветающего холостяка, его уход стал разочарованием, чем-то напоминающим смерть Сент-Джона Лонга от чахотки в разгар его доказательств того, что это не смертельная болезнь.

- Это означает супружество, - сказала Темперанс Миллер, провожая их взглядом.

- Я думаю, это подходящий размер, - сказал Когген, продолжая работать, не поднимая глаз.

“Что ж, лучше жениться на миксенах, чем на пустошах”, - сказал Лаван Толл, поворачивая свою овцу.

Заговорил Хенери Фрэй, при этом у него были несчастные глаза: “Я не понимаю, почему горничная должна выходить замуж, если она достаточно смелая, чтобы вести свои собственные сражения, и не хочет иметь дом, потому что это не пускает другую женщину. Но пусть будет так, потому что жаль, что он и она должны беспокоить два дома.

Как обычно с решительными персонажами, Вирсавия неизменно вызывала критику таких людей, как Хенери Фрэй. Ее главный недостаток заключался в том, что она была слишком резка в своих возражениях и недостаточно откровенна в своих симпатиях. Мы узнаем, что не лучи, которые тела поглощают, а те, которые они отклоняют, придают им цвета, под которыми они известны; и точно так же люди специализируются на своих неприязнях и антагонизмах, в то время как их доброжелательность вообще не рассматривается как атрибут.

Хенери продолжил в более покладистом настроении: “Однажды я намекнул ей, что думаю о нескольких вещах, насколько потрепанный кадр осмелился сделать это с таким неприветливым произведением. Вы все знаете, соседи, что я за человек и как я обрушиваюсь со своими сильными словами, когда моя гордость кипит от скарба?”

- Мы верим, мы верим, Генри.

“ Итак, я сказал: ‘Миссис Эвердин, есть свободные места, и есть желающие одаренные мужчины; но злоба’ — нет, не злоба, я не сказал злоба, — "но подлость противоположного рода, - сказал я (имея в виду женщин), - ‘не пускает их’. Это было не слишком сильно для нее, скажи?

“Сносно сформулировано”.

“ Да; и я сказал бы это, если бы смерть и спасение настигли меня за это. Таков мой дух, когда у меня есть разум.

“Настоящий мужчина и гордый, как люцифер”.

“Ты видишь всю эту хитрость? Ну, на самом деле это было о том, чтобы быть бейли; но я не выразился так ясно, чтобы она могла понять, что я имею в виду, поэтому я мог подчеркнуть это еще сильнее. В этом была моя глубина! ... Однако позволь ей выйти замуж, если она захочет. Возможно, настало время. Я верю, что фермер Болдвуд поцеловал ее на днях за грядкой для копья во время мытья овец - это точно.

- Какая ложь! - воскликнул Габриэль.

— А, сосед Оук, откуда ты знаешь? - мягко спросил Хенери.

“Потому что она рассказала мне все, что произошло”, - сказал Оук с фарисейским чувством, что он не такой, как другие ширеры в этом вопросе.

“У вас есть право верить в это, ” сказал Хенери с осуждением, “ совершенно верное право. Но я просто вижу некоторую дистанцию в вещах! Быть достаточно длинноголовым для должности судебного пристава — жалкий пустяк, но все же немного больше, чем ничего. Однако я смотрю на жизнь довольно хладнокровно. Вы обращаете на меня внимание, соседи? Мои слова, хотя и сделаны настолько простыми, насколько я могу, могут оказаться довольно глубокими для некоторых голов ”.

- О да, Генри, мы вполне прислушиваемся к тебе.

“Странный старый экспонат, гудмены, — его перекидывают с места на место, как будто я ничто! К тому же немного деформированный. Но у меня есть свои глубины; ха, и даже огромные глубины! Я мог бы препоясаться с определенным пастухом, мозг к мозгу. Но нет — о, нет!”

“ Странная старинная пьеса, вы говорите! ” брюзгливо вмешался солодовник. “В то же время ты не старик, достойный того, чтобы тебя называли стариком — вообще не старик. У тебя еще и половины зубов не выпало; а чего стоит старик, если у него и зубы не выпали? Разве я не был черствым в браке до того, как ты отбился от рук? Плохо доживать до шестидесяти, когда людям далеко за сорок - хвастовство слабое, как вода.

В Уэзербери существовал неизменный обычай устранять мелкие разногласия, когда нужно было утихомирить солодовника.

“Слабый, как вода! да, ” сказал Ян Когган. - Малтер, мы считаем тебя замечательным ветераном, и нободи может это опровергнуть.

“ Никто, ” ответил Джозеф Пурграсс. - Ты - очень редкое старинное зрелище, солодовник, и мы все восхищаемся твоим даром.

“Да, и в молодости, когда мои чувства были в расцвете, я тоже нравился немногим, кто меня знал”, - сказал солодовник.

—“Я не сомневался, что ты был...” - без сомнения.

Согнутый и седой мужчина был доволен, как, очевидно, и Генри Фрэй. О том, что дела должны продолжаться, заговорила приятная Мэриэнн, которая из—за своего смуглого цвета лица и рабочей накидки rusty linsey в настоящее время имела мягкий оттенок старого наброска маслом, особенно некоторых работ Николя Пуссена:

“ Кто-нибудь знает скрюченного человека, или хромого, или вообще кого-нибудь из подержанных, кто мог бы помочь бедняжке мне? ” спросила Мэриэнн. “ Идеальный, которого я не ожидаю получить в моем возрасте. Если бы я мог услышать о такой вещи, это принесло бы мне больше пользы, чем тосты и эль.

Когген дал подходящий ответ. Оук продолжал стричь и не сказал больше ни слова. Пришло отвратительное настроение и смяло его спокойствие. Вирсавия продемонстрировала признаки помазания его над его товарищами, назначив его судебным приставом, что настоятельно требовалось ферме. Он не домогался этой должности по отношению к ферме: по отношению к ней, любимой им и не состоящей в браке с другим, он домогался ее. Его представления о ней казались теперь туманными и расплывчатыми. Его лекция ей была, по его мнению, одной из самых нелепых ошибок. Отнюдь не кокетничая с Болдвудом, она подшутила над ним, притворяясь, что подшутила над другим. В глубине души он был убежден, что, в соответствии с ожиданиями его легкомысленных и еще хуже образованных товарищей, в этот день Болдвуд станет признанным мужем мисс Эвердин. Габриэль в этот период своей жизни перерос инстинктивную неприязнь, которую каждый мальчик-христианин испытывает к чтению Библии, и теперь перечитывал ее довольно часто, и про себя он сказал: “Я нахожу более горькой, чем смерть, женщину, чье сердце - ловушки и сети!” Это было простое восклицание — пена бури. Он все равно обожал Вирсавию.

“ Сегодня вечером у нас, рабочих, будет шикарная пирушка, ” сказал Кейни Болл, направляя свои мысли в новое русло. “ Сегодня утром я видел, как они лепят огромные пудинги в доильных ведрах - куски жира величиной с ваш большой палец, мистер Оук! За всю свою жизнь я никогда не видел таких великолепных больших бугорков жира — раньше они никогда не были больше конины. И на столе стоял большой черный кувшин с торчащими ножками, но я не знаю, что было внутри”.

- И еще два бушеля биффинов для яблочных пирогов, - добавила Мэриэнн.

“ Что ж, я надеюсь всем этим исполнить свой долг, ” сказал Джозеф Пурграсс в приятной манере предвкушения. “ Да, еда и выпивка - это веселая штука и действует на нервы тем, у кого нет нервов, если можно так выразиться. Это евангелие тела, без которого мы, так сказать, погибаем”.

OceanofPDF.com


Глава XXIII

Событие —Второе объявление

Для праздничного ужина на лужайке рядом с домом был накрыт длинный стол, конец которого был перекинут через подоконник широкого окна гостиной на фут или два вглубь комнаты. Мисс Эвердин сидела у окна, лицом к столу. Таким образом, она сидела во главе, не смешиваясь с мужчинами.

В этот вечер Вирсавия была необычайно взволнована, ее красные щеки и губы ярко контрастировали с растрепанными прядями темных волос. Казалось, она ожидала помощи, и место в конце стола по ее просьбе было оставлено свободным до тех пор, пока они не приступят к трапезе. Затем она попросила Габриэля занять это место и выполнить связанные с этим обязанности, что он и сделал с большой готовностью.

В этот момент в калитку вошел мистер Болдвуд и, перейдя лужайку, подошел к Вирсавии, стоявшей у окна. Он извинился за свое опоздание: очевидно, он прибыл по предварительной договоренности.

- Габриэль, - сказала она, - пожалуйста, подвинься еще раз и позволь мистеру Болдвуду прийти туда.

Оук молча вернулся на свое прежнее место.

Джентльмен-фермер был одет в веселом стиле, в новый сюртук и белый жилет, резко контрастировавшие с его обычными строгими серыми костюмами. Внутренне он тоже был беспечен и, следовательно, болтлив до исключительной степени. Таким же была и Вирсавия теперь, когда он пришел, хотя непрошеное присутствие Пеннивейза, судебного пристава, уволенного за воровство, на некоторое время нарушило ее спокойствие.

Когда ужин закончился, Когган начал от своего имени, не обращаясь к слушателям: —


Я потерял свою любовь, и мне все равно,

Я потерял свою любовь, и мне все равно;

Скоро у меня будет еще один

Это лучше, чем все остальное;

Я потерял свою любовь, и мне все равно.

Это стихотворение, когда оно было закончено, было встречено молчаливыми оценивающими взглядами сидящих за столом, подразумевая, что исполнение, как и работа тех признанных авторов, которые независимы от объявлений в газетах, вызвало общеизвестный восторг, который не требовал аплодисментов.

- А теперь, мастер Пурграсс, ваша песня! - сказал Когген.

“Я почти пьян, и мне не хватает дара”, - сказал Джозеф, принижая себя.

“Чепуха; ты никогда не был бы таким неблагодарным, Джозеф— никогда!” - сказал Когген, интонацией голоса выражая обиду. - И хозяйка пристально смотрит на тебя, как бы говоря: “Немедленно пой, Джозеф Пурграсс”.

“Вера, значит, она такая; что ж, я должен это вытерпеть! ... Просто посмотрите на мои черты лица и посмотрите, сильно ли меня перегревает кровь-предательница, соседи?”

- Нет, ваш румянец вполне оправдан, - сказал Когген.

“Я всегда стараюсь не краснеть, когда глаза красавицы останавливаются на мне, - сказал Джозеф по-другому, - но если такова их воля, они должны это сделать”.

- А теперь, Джозеф, спой, пожалуйста, свою песню, - сказала Вирсавия из окна.

“ Ну, в самом деле, мэм, - ответил он уступчивым тоном, - я не знаю, что сказать. Это был бы жалкий незамысловатый балет моего собственного самообладания”.

- Слушайте, слушайте! - воскликнули собравшиеся за ужином.

Пурграсс, уверенный таким образом, исполнил мерцающую, но похвальную сентиментальную мелодию, мелодия которой состояла из ключевой ноты и еще одной, причем последняя была звуком, на котором в основном останавливались. Это было настолько успешно, что он опрометчиво перешел ко второму на том же дыхании, после нескольких фальстартов: —


Я посеял это. . . . .

Я сею" - ред. . . . .

Я сею семена"любви",

Я - это был "весь" я" - той "-е весной",

Я -в’прил, Ма -ай,’под солнцем’, в’июне’,

Когда sma"все би" поют, они "делают".

“Мы вышли из-под контроля”, - сказал Когган в конце куплета. “”Они действительно поют" был очень захватывающим абзацем".

“ Да, и в ‘семенах любви’ было прелестное местечко. и оно было хорошо заполнено. Хотя ‘love’ - неприятный приподнятый момент, когда мужской голос сходит с ума. Следующий куплет, мастер Пурграсс.”

Но во время этого представления юный Боб Когган продемонстрировал одну из тех аномалий, которые поражают маленьких людей, когда другие люди особенно серьезны: пытаясь сдержать свой смех, он запихнул себе в горло столько скатерти, сколько смог удержать, когда, после непродолжительного пребывания в герметичной упаковке, его веселье вырвалось наружу через нос. Джозеф понял это и с пылающими от негодования щеками немедленно прекратил пение. Когган немедленно надрал Бобу уши.

“ Продолжай, Джозеф, продолжай, и не обращай внимания на юного негодяя, - сказал Когген. “ Это очень захватывающий балет. А теперь еще раз — следующий такт; я помогу тебе поднять пронзительные ноты там, где твой ветер довольно хриплый:—


“О, дерево ви—иль-ло" будет "изгибаться",

И очень низкий ”тре-и-ий" с плохим шпагатом".

Но певца так и не удалось снова завести. Боб Когган был отправлен домой за дурные манеры, и спокойствие было восстановлено Джейкобом Смолбери, который сочинил балладу, столь же всеобъемлющую и нескончаемую, как та, которой достойный пьяница старый Силен потешал по аналогичному поводу свиней Хромиса и Мнасилуса и других веселых собак своего времени.

Это было все еще лучезарное вечернее время, хотя ночь незаметно проступала низко над землей, западные полосы света прочерчивали землю, не приземляясь на нее ни в какой степени и вообще не освещая мертвые уровни. Солнце обошло дерево в качестве последнего усилия перед смертью, а затем начало опускаться, нижняя часть тела стригущих деревьев погрузилась в сгущающиеся сумерки, в то время как их головы и плечи все еще наслаждались днем, тронутые желтизной самоподдерживающегося блеска, который казался скорее врожденным, чем приобретенным.

Солнце скрылось в охристом тумане; но они продолжали сидеть, разговаривать и веселились, как боги на гомеровских небесах. Вирсавия по-прежнему сидела на троне у окна и занималась вязанием, оторвавшись от которого, она иногда поднимала глаза, чтобы посмотреть на угасающий пейзаж за окном. Медленные сумерки сгустились и полностью окутали их, прежде чем появились признаки движения.

Габриэлю вдруг стало не хватать фермера Болдвуда, сидевшего в конце стола. Как долго его не было, Оук не знал, но он, по-видимому, растворился в сгущающихся сумерках. Пока он думал об этом, Лидди принесла свечи в заднюю часть комнаты, откуда открывался вид на стригальщиков, и их новое живое пламя осветило стол и мужчин, а затем рассеялось в зеленых тенях позади. Фигура Вирсавии, все еще находившаяся в своем первоначальном положении, теперь снова была отчетливо видна их глазам и свету, который показал, что Болдвуд вошел в комнату и сел рядом с ней.

Затем последовал вопрос о сегодняшнем вечере. Споет ли мисс Эвердин им песню, которую она всегда так очаровательно пела, — “Берега Аллан—Уотер”, - прежде чем они разойдутся по домам?

После минутного раздумья Вирсавия согласилась, поманив Габриэля, который поспешил подняться в желанную атмосферу.

“ Ты захватил с собой флейту? прошептала она.

- Да, мисс.

- Тогда поиграй под мое пение.

Она встала в оконном проеме лицом к мужчинам, свечи горели у нее за спиной, Габриэль стоял по правую руку от нее, сразу за рамой. Болдвуд остановился слева от нее, в комнате. Поначалу ее пение было тихим и довольно дрожащим, но вскоре оно переросло в устойчивую чистоту. Последующие события привели к тому, что один из стихов запомнился на многие месяцы и даже годы многим из собравшихся там: —


Ее искал солдат Для своей невесты,

И обаятельный язычок у него был:

На берегу Аллан - Уотер

Никто не был таким веселым, как она!

В дополнение к нежным переливам флейты Габриэль, Болдвуд исполнил партию баса своим обычным глубоким голосом, однако произнося свои ноты так мягко, что песня совершенно не походила на обычный дуэт; они скорее образовывали богатую неизведанную тень, которая придавала ее тонам рельефность. Ширеры прислонились друг к другу, как за ужином в ранние века существования мира, и были так безмолвны и поглощены друг другом, что ее дыхание было почти слышно сквозь решетку; и в конце баллады, когда последняя нота приблизилась к невыразимому завершению, поднялся тот радостный гул, который является признаком аплодисментов.

Вряд ли нужно говорить, что Габриэль не мог не отметить поведение фермера сегодня вечером по отношению к их артисту. И все же в его действиях не было ничего исключительного, кроме того, что относилось ко времени их совершения. Болдвуд заметил ее, когда все остальные отвернулись; когда они смотрели на нее, он отворачивался; когда они благодарили или хвалили, он молчал; когда они были невнимательны, он бормотал слова благодарности. Смысл заключался в разнице между действиями, ни одно из которых не имело смысла само по себе; и необходимость ревновать, которая беспокоит влюбленных, не заставила Оука недооценивать эти признаки.

Затем Вирсавия пожелала им спокойной ночи, отошла от окна и удалилась в дальнюю часть комнаты, после чего Болдвуд закрыл раму и ставни и остался с ней внутри. Оук побрел прочь под тихими и благоухающими деревьями. Оправившись от более мягкого впечатления, произведенного голосом Вирсавии, ширеры поднялись, чтобы уйти, Когген повернулся к Пеннивейзу, отодвигая скамейку, чтобы отключиться: —

“Я люблю хвалить там, где это уместно, и человек этого заслуживает”, — заметил он, глядя на достойного вора так, словно тот был шедевром какого-то всемирно известного художника.

“Я уверен, что никогда бы в это не поверил, если бы мы не доказали, так сказать, - икнул Джозеф Пурграсс, - что каждая чашка, все лучшие ножи и вилки и каждая пустая бутылка находятся на своих местах так же идеально, как и в начале, и вообще ни одна не украдена”.

- Я уверен, что не заслуживаю и половины тех похвал, которые вы мне воздаете, - мрачно сказал добродетельный вор.

“Что ж, я скажу это в пользу Пеннивейза, - добавил Когген, - что всякий раз, когда он действительно принимает решение совершить благородный поступок, как я мог видеть по его лицу, что он сделал сегодня вечером, прежде чем сесть, он, как правило, способен его осуществить. Да, я с гордостью могу сказать, соседи, что он вообще ничего не украл”.

“Что ж, это честный поступок, и мы благодарим тебя за него, Пеннивейз”, - сказал Джозеф, к мнению которого остальные члены компании присоединились единогласно.

В это время отъезда, когда внутри гостиной не было видно ничего, кроме тонкой и неподвижной полоски света между ставнями, там разыгрывалась страстная сцена.

Мисс Эвердин и Болдвуд остались одни. Ее щеки в значительной степени утратили здоровый румянец из—за серьезности ее положения, но глаза сияли от возбуждения триумфа - хотя это был триумф, который скорее предполагался, чем желался.

Она стояла за низким креслом, с которого только что встала, а он стоял в нем на коленях, перегнувшись через спинку к ней и держа ее руку обеими руками. Его тело беспокойно двигалось, и это было то, что Китс изящно называет "слишком счастливым счастьем". Это непривычное пренебрежение любовью ко всякому достоинству со стороны мужчины, для которого оно всегда казалось главной составляющей, было, в силу своей удручающей несообразности, болью для нее, которая заглушала большую часть удовольствия, которое она получала от доказательства того, что ее боготворили.

“ Я постараюсь любить тебя, ” говорила она дрожащим голосом, совершенно не похожим на ее обычную уверенность в себе. “ И если я хоть как-то смогу поверить, что стану тебе хорошей женой, я действительно буду готов жениться на тебе. Но, мистер Болдвуд, нерешительность в столь важном вопросе достойна любой женщины, и я не хочу давать торжественных обещаний сегодня вечером. Я бы предпочел попросить вас подождать несколько недель, пока я не смогу лучше оценить свою ситуацию.

— Но у вас есть все основания полагать, что тогда...

“У меня есть все основания надеяться, что по истечении пяти или шести недель, между этим временем и сбором урожая, когда, по твоим словам, тебя не будет дома, я смогу пообещать стать твоей женой”, - твердо сказала она. “Но запомни это отчетливо, я пока ничего не обещаю”.

“Этого достаточно; я не прошу большего. Я могу подождать с этими дорогими словами. А теперь, мисс Эвердин, спокойной ночи!

— Спокойной ночи, - сказала она любезно, почти нежно, и Болдвуд удалился с безмятежной улыбкой.

Теперь Вирсавия знала о нем больше; он полностью обнажил перед ней свое сердце, даже до тех пор, пока в ее глазах у него почти не появился печальный вид величественной птицы без перьев, которые придают ей величие. Она была поражена своей прошлой безрассудностью и изо всех сил пыталась загладить вину, не думая о том, вполне ли этот грех заслуживает наказания, которое она приучила себя платить. Донести все это до ее ушей было ужасно; но через некоторое время ситуация стала не лишена пугающей радости. Легкость, с которой даже самые робкие женщины иногда получают удовольствие от ужасного, когда это сочетается с небольшим триумфом, изумительна.

OceanofPDF.com


Глава XXIV

Той же ночью — Еловая Плантация

Среди разнообразных обязанностей, которые Вирсавия добровольно возложила на себя, отказавшись от услуг судебного пристава, особой была проверка усадьбы перед тем, как лечь спать, чтобы убедиться, что на ночь все в порядке и безопасно. Габриэль почти постоянно сопровождал ее в этом обходе каждый вечер, наблюдая за ее делами так тщательно, как это мог бы сделать любой специально назначенный офицер наблюдения; но эта нежная преданность была в значительной степени неизвестна его хозяйке, и все, что было известно, было воспринято несколько неблагодарно. Женщины никогда не устают сетовать на непостоянство мужчины в любви, но, кажется, они лишь пренебрегают его постоянством.

Поскольку наблюдение лучше всего вести незаметно, она обычно носила в руке потайной фонарь и время от времени включала свет, чтобы обследовать укромные уголки с хладнокровием столичного полицейского. Это хладнокровие, возможно, было обязано своим существованием не столько ее бесстрашию перед ожидаемой опасностью, сколько ее свободе от любых подозрений; ее худшим ожидаемым открытием было то, что лошадь могла быть плохо уложена, птицы не все на месте или дверь не закрыта.

Этой ночью постройки были осмотрены, как обычно, и она отправилась к фермерскому загону. Здесь единственными звуками, нарушавшими тишину, были мерное чавканье множества ртов и громкое дыхание всех, кроме невидимых носов, заканчивающееся храпом и сопениями, похожими на медленное раздувание мехов. Затем жевание возобновлялось, когда живое воображение могло помочь глазу различить группу розово-белых ноздрей в форме пещер, с очень липкой и влажной поверхностью, не совсем приятных на ощупь, пока к ним не привыкнешь; рты под ними имели большое пристрастие смыкаться за любой свободный конец одеяния Вирсавии, который оказывался в пределах досягаемости их языков. Над каждым из них еще более острое видение наводило на мысль о коричневом лбу и двух пристальных, хотя и не враждебно устремленных глазах, а над всем этим - пара белесых рожек в форме полумесяца, похожих на две особенно молодые луны, случайное флегматичное “му!”, без тени сомнения заявляющее, что эти явления были чертами и личностями Дейзи, Уайтфут, Бонни-ласс, Джолли-О, Спот, Твинкл-эй и т.д. и т.п. — респектабельных девонских коров, принадлежащих вышеупомянутой Вирсавии.

Ее обратный путь к дому лежал по тропинке через молодую плантацию стройных елей, которые были посажены несколько лет назад, чтобы защитить помещение от северного ветра. Из-за густоты переплетающейся листвы над головой там было сумрачно в безоблачный полдень, сумеречно вечером, темно, как в полночь на закате, и черно, как девятая египетская чума в полночь. Описать это место - значит назвать его обширным, низким, естественной формы залом, перистый потолок которого поддерживался тонкими колоннами из живого дерева, пол был покрыт мягким серовато-коричневым ковром из засохших колосков и заплесневелых шишек, с пучками травинок тут и там.

Этот отрезок пути всегда был кульминацией ночной прогулки, хотя перед отправлением ее предчувствие опасности было недостаточно сильным, чтобы заставить ее взять с собой спутника. Проскользнув сюда незаметно, как Время, Вирсавии показалось, что она слышит шаги, приближающиеся к дорожке в противоположном конце. Это определенно был шорох шагов. Ее собственные тут же упали так же мягко, как снежинки. Она успокоила себя, вспомнив, что тропинка была безлюдной и что путешественник, вероятно, был каким-нибудь сельским жителем, возвращающимся домой; в то же время сожалея, что встреча вот-вот произойдет в самом темном месте ее маршрута, пусть даже совсем рядом с ее собственной дверью.

Шум приближался, приближался, и фигура, по-видимому, собиралась проскользнуть мимо нее, когда что-то дернуло ее за юбку и с силой прижало к земле. Мгновенный удар чуть не лишил Вирсавию равновесия. Приходя в себя, она ударилась о теплую одежду и пуговицы.

“ Отличное начало, клянусь душой! ” произнес мужской голос примерно в футе над ее головой. - Я причинил тебе боль, приятель?

- Нет, - сказала Вирсавия, пытаясь отстраниться.

- Я думаю, мы каким-то образом сошлись воедино.

-Да.

- Вы женщина? - спросил я.

-Да.

- Я бы сказал, леди.

- Это не имеет значения.

“Я мужчина”.

-О! -воскликнул

Вирсавия снова легонько потянула, но безрезультатно.

“Это у вас потайной фонарь? Мне так кажется”, - сказал мужчина.

-Да.

- Если ты позволишь, я открою его и освобожу тебя.

Чья-то рука схватила фонарь, дверь открылась, лучи вырвались из своей тюрьмы, и Вирсавия с изумлением оглядела свое положение.

Мужчина, к которому она прильнула, был одет в блестящие медные и алые доспехи. Он был солдатом. Его внезапное появление было для темноты тем же, чем звук трубы для тишины. Мрак, гениальное место до сих пор, теперь был полностью разрушен, не столько светом фонаря, сколько тем, что освещал фонарь. Контраст этого откровения с ее ожиданиями увидеть некую зловещую фигуру в мрачном одеянии был настолько велик, что это произвело на нее эффект сказочного преображения.

Сразу стало очевидно, что шпора военного запуталась в застежке, украшавшей подол ее платья. Он поймал взглядом ее лицо.

- Я сейчас отстегну вас, мисс, - сказал он с присущей ему галантностью.

“О нет, я сама справлюсь, спасибо”, — поспешно ответила она и наклонилась, готовясь к выступлению.

Расстегивание было не таким уж пустяковым делом. За эти несколько мгновений гребень шпоры так запутался в веревках, что отрыв, вероятно, был вопросом времени.

Он тоже наклонился, и фонарь, стоявший на земле между ними, отбрасывал свет открытой стороной на еловые иголки и стебли высокой влажной травы, создавая впечатление большого светлячка. Он лучился вверх, в их лица, и отбрасывал на половину плантации гигантские тени мужчины и женщины, каждая темная фигура искажалась и уродовалась на стволах деревьев, пока не превратилась в ничто.

Он пристально посмотрел ей в глаза, когда она на мгновение подняла их; Вирсавия снова опустила глаза, потому что его взгляд был слишком сильным, чтобы встретиться с ее собственным в упор. Но она мельком заметила, что он молод и стройен и что на рукаве у него три шеврона.

Вирсавия потянула снова.

“ Вы пленница, мисс; бесполезно закрывать глаза на это дело, ” сухо сказал солдат. - Я должна разрезать твое платье, если ты так спешишь.

— Да, пожалуйста, сделайте это! - беспомощно воскликнула она.

- В этом не было бы необходимости, если бы вы могли немного подождать, ” и он размотал шнурок от маленького колесика. Она отдернула руку, но, случайно или намеренно, он коснулся ее. Вирсавия была раздосадована, сама не зная почему.

Его распутывание продолжалось, но, тем не менее, казалось, что ему не будет конца. Она снова посмотрела на него.

- Благодарю вас за вид такого прекрасного лица! - без церемоний произнес молодой сержант.

Она покраснела от смущения. “Это было показано не по своей воле”, — ответила она натянуто и со всем достоинством, которого было очень мало, насколько она могла вложить в положение пленницы.

- За эту невежливость вы мне нравитесь еще больше, мисс, - сказал он.

“ Мне бы хотелось... я бы хотел, чтобы ты никогда не показывался мне на глаза, вторгаясь сюда! Она потянула снова, и складки ее платья начали расходиться, как лилипутские мушкетеры.

“Я заслуживаю наказания, которое мне преподносят твои слова. Но почему такая красивая и послушная девушка должна испытывать такое отвращение к полу своего отца?

- Идите своей дорогой, пожалуйста.

“Что, Красавица, тащить тебя за собой? Ты только посмотри, я никогда не видел такой путаницы!”

— О, как вам не стыдно; вы нарочно делали все только хуже, чтобы удержать меня здесь - вы сделали это!

- Право, я так не думаю, - сказал сержант, весело подмигнув.

“ Говорю же вам, что да! - воскликнула она в гневе. “ Я настаиваю на том, чтобы отменить это. А теперь позвольте мне!

“ Конечно, мисс, я не из стали. Он добавил вздох, в котором было столько лукавства, сколько только может быть во вздохе, не теряя при этом своей природы полностью. “Я благодарен за красоту, даже когда ее бросают мне, как кость собаке. Эти мгновения пройдут слишком скоро!”

Она сжала губы в решительном молчании.

Вирсавия размышляла, сможет ли она освободиться смелым и отчаянным рывком, рискуя при этом оставить юбку на себе. Мысль была слишком ужасной. Платье, которое она надела, чтобы выглядеть величественно на ужине, было украшением ее гардероба; ни одно другое платье из ее ассортимента не шло ей так хорошо. Какая женщина в положении Вирсавии, не робкая от природы и находящаяся в пределах досягаемости своих слуг, купила бы побег от лихого солдата такой дорогой ценой?

“Всему свое время; я полагаю, это скоро будет сделано”, - сказала ее хладнокровная подруга.

— Эта мелочь провоцирует, и... и...

“Не слишком жестоко!”

“...Оскорбляет меня!”

- Это сделано для того, чтобы я мог иметь удовольствие извиниться перед столь очаровательной женщиной, что я немедленно и смиренно делаю, мадам, - сказал он, низко кланяясь.

Вирсавия действительно не знала, что сказать.

“ Я повидал немало женщин на своем веку, - продолжал молодой человек вполголоса и более задумчиво, чем до сих пор, критически разглядывая ее склоненную голову, - но я никогда не видел такой красивой женщины, как вы. Принимай это или оставляй, обижайся или тебе это нравится — мне все равно”.

- Тогда кто же вы такой, что можете позволить себе так пренебрегать общественным мнением?

“ Не чужой. Сержант Трой. Я остаюсь в этом месте.— Вот! наконец-то, видите, все кончено. Твои легкие пальцы были более нетерпеливы, чем мои. Я бы хотел, чтобы это был узел из узлов, который невозможно развязать!”

Это становилось все хуже и хуже. Она встрепенулась, и он тоже. Как прилично уйти от него — вот в чем теперь заключалась ее трудность. Она отступала дюйм за дюймом с фонарем в руке, пока не перестала видеть красный цвет его пальто.

- Ах, Красавица, прощай! - сказал он.

Она ничего не ответила и, отойдя ярдов на двадцать-тридцать, развернулась и вбежала в дом.

Лидди только что ушла отдыхать. Поднявшись в свою комнату, Вирсавия приоткрыла дверь комнаты девушки на дюйм или два и, тяжело дыша, сказала:

— Лидди, в деревне остановился какой—нибудь солдат — какой-нибудь сержант - довольно джентльменский для сержанта и симпатичный - в красном мундире с синими оторочками?

“ Нет, мисс ... Нет, говорю я; но на самом деле это может быть сержант Трой, вернувшийся домой в отпуск, хотя я его не видел. Он был здесь однажды таким образом, когда полк стоял в Кэстербридже.

“ Да, это его имя. У него были усы — ни усов, ни бороды?

- Так и было.

- Что он за человек? - спросил я.

“О! мисс — мне стыдно это называть — гей! Но я знаю его как очень расторопного и аккуратного человека, который мог бы заработать тысячи, как сквайр. Какой он умный молодой денди! По имени он сын врача, а это очень много, и он сын графа по натуре!

“ Что намного больше. Подумать только! Это правда?

“ Да. И его так хорошо воспитали, что на долгие годы отправили в Кэстербриджскую среднюю школу. Выучил все языки, пока был там; и говорили, что он продвинулся так далеко, что мог стенографировать по-китайски; но за это я не отвечаю, поскольку об этом только сообщалось. Однако он растратил свой талант впустую и записался в солдаты; но даже тогда он дослужился до сержанта, совершенно не стараясь. Ах, какое счастье быть высокородным; благородство крови будет сиять даже в рядах. И он действительно вернулся домой, мисс?

“ Думаю, что да. Спокойной ночи, Лидди.

В конце концов, как может жизнерадостная обладательница юбок постоянно обижаться на этого мужчину? Бывают случаи, когда такие девушки, как Вирсавия, мирятся со многими проявлениями нетрадиционного поведения. Когда они хотят, чтобы их хвалили, что бывает часто, когда они хотят, чтобы ими управляли, что бывает иногда; и когда они не хотят ерунды, что бывает редко. Только что первое чувство было на подъеме у Вирсавии, с примесью второго. Более того, по воле случая или дьявольщины, служитель заранее был интересен тем, что был красивым незнакомцем, который, очевидно, знавал лучшие дни.

Поэтому она не могла четко решить, было ли, по ее мнению, что он оскорбил ее или нет.

“Когда-нибудь было что-нибудь настолько странное!” - наконец воскликнула она про себя в своей собственной комнате. “И было ли когда—нибудь что-нибудь столь же подлое, как то, что сделал я, - вот так прятаться от человека, который был всего лишь вежливым и добрым!” Очевидно, теперь она не считала его неприкрытую похвалу в ее адрес оскорблением.

Роковым упущением Болдвуда было то, что он ни разу не сказал ей, что она красива.

OceanofPDF.com


Глава XXV

Новый Знакомый Описал


Идиосинкразия и превратности судьбы объединились, чтобы сделать сержанта Троя существом исключительным. Он был человеком, для которого воспоминания были обременением, а ожидания - излишеством. Просто чувствуя, обдумывая и заботясь о том, что было перед его глазами, он был уязвим только в настоящем. Его взгляд на время был как мимолетная вспышка взгляда время от времени: та проекция сознания в минувшие и грядущие дни, которая превращает прошлое в синоним патетики, а будущее - в слово, обозначающее осмотрительность, была Трою чужда. Для него прошлое было вчера; будущее - завтра; никогда - послезавтра.

По этой причине он мог бы, при определенном освещении, считаться одним из самых удачливых представителей своего ордена. Ибо можно с большой долей правдоподобия утверждать, что воспоминание — это не столько дар, сколько болезнь, и что ожидание в его единственной удобной форме — абсолютной вере - практически невозможно; в то время как в форме надежды и вторичных составляющих - терпения, нетерпения, решимости, любопытства - это постоянное колебание между удовольствием и болью.

Сержант Трой, будучи совершенно незнаком с практикой ожидания, никогда не был разочарован. В противовес этому отрицательному выигрышу, возможно, были некоторые положительные потери из-за определенного сужения высших вкусов и ощущений, которые это повлекло за собой. Но ограничение возможностей никогда не признается проигравшим в качестве потери: в этом аспекте моральная или эстетическая бедность правдоподобно контрастирует с материальной, поскольку те, кто страдает, не возражают против этого, в то время как те, кто возражает, вскоре перестают страдать. То, что Трой всегда обходился без этого, ни в чем не является отрицанием, и он не упускал того, чем никогда не наслаждался; но, полностью осознавая, что то, чего не хватало трезвым людям, доставляло ему удовольствие, его способности, хотя и были на самом деле меньше, казались больше, чем у них.

Он был в меру правдив по отношению к мужчинам, но женщинам лгал, как критянин, — система этики превыше всех остальных, рассчитанная на завоевание популярности при первом же появлении в светском обществе; и возможность того, что завоеванная благосклонность окажется преходящей, имела отношение только к будущему.

Он никогда не переходил черту, отделяющую благородные пороки от уродливых; и поэтому, хотя его моральным принципам вряд ли аплодировали, неодобрение их часто смягчалось улыбкой. Такое обращение привело к тому, что он стал своего рода подражателем галантности других мужчин, скорее к собственному возвышению как коринфянина, чем к моральной выгоде своих слушателей.

Его разум и склонности редко оказывали взаимное влияние, поскольку они давно расстались по обоюдному согласию: поэтому иногда случалось, что, хотя его намерения были настолько благородны, насколько можно было пожелать, какой-либо конкретный поступок образовывал темный фон, который выделял их на свет божий. Поскольку порочные фазы сержанта были порождением импульсивности, а его добродетельные фазы - хладнокровного размышления, последний имел скромную склонность к тому, чтобы о нем чаще слышали, чем видели.

Трой был полон активности, но его деятельность носила скорее вегетативный характер; и, никогда не будучи основанной на каком-либо первоначальном выборе фундамента или направления, они осуществлялись с любой целью, которую случай мог поставить на их пути. Следовательно, в то время как он иногда достигал блеска в речи, потому что это было спонтанно, он опускался ниже банальности в действиях из-за неспособности направлять зарождающиеся усилия. У него было быстрое понимание и значительная сила характера; но, будучи не в состоянии объединить их, понимание занялось тривиальностями, ожидая, пока воля направит его, и сила растратилась впустую, не обращая внимания на понимание.

Он был довольно образованным человеком для представителя среднего класса — исключительно образованным для простого солдата. Он говорил бегло и без умолку. Таким образом, он мог быть одним, а казаться другим: например, он мог говорить о любви и думать об обеде; призывать мужа взглянуть на жену; быть готовым заплатить и намереваться быть должником.

Удивительная сила лести в пассадосах по отношению к женщине - это восприятие настолько универсальное, что многие люди отмечают его почти так же автоматически, как они повторяют пословицу или говорят, что они христиане и тому подобное, не задумываясь об огромных следствиях, которые вытекают из этого утверждения. Еще в меньшей степени это действует во благо упомянутого дополнения. У большинства такое мнение откладывается в долгий ящик вместе со всеми теми банальными афоризмами, которым требуется какая-то катастрофа, чтобы полностью донести их потрясающий смысл. Выраженная с некоторой долей рефлексии, она, по-видимому, согласуется с убеждением, что эта лесть должна быть разумной, чтобы быть эффективной. К чести людей, немногие пытаются разрешить этот вопрос экспериментальным путем, и, возможно, к их счастью, случайность никогда не решала его за них. Тем не менее, то, что мужчина-лицемер, который, заваливая ее несостоятельными выдумками, мудро очаровывает женщину, может приобрести силы, доходящие до крайности погибели, - это истина, которой многие научились в результате непрошеных и мучительных событий. И некоторые заявляют, что достигли того же знания путем экспериментов, что и вышеупомянутые, и беспечно продолжают потворствовать подобным экспериментам с ужасающим эффектом. Сержант Трой был одним из них.

Было известно, что он вскользь заметил, что в общении с женщинами единственной альтернативой лести являются ругательства. Третьего метода не существовало. “Относись к ним справедливо, и ты пропащий человек”, - говорил он.

Публичное появление этого человека в Уэзербери последовало сразу же за его прибытием туда. Через неделю или две после стрижки Батшеба, почувствовав необъяснимое облегчение духа из-за отсутствия Болдвуда, подошла к своим сенокосным полям и посмотрела через изгородь на сенокосилок. Они состояли примерно в равных пропорциях из скрюченных и гибких форм, первые были мужчинами, вторые - женщинами, которые носили наклонные шляпки, покрытые нанкой, которые занавесом висели у них на плечах. Когган и Марк Кларк косили на менее заметном лугу, Кларк напевал мелодию в такт движениям своей косы, в такт которым Ян даже не пытался подстроиться под его. В первый день они уже грузили сено: женщины сгребали его в петлицы и валки, а мужчины забрасывали на телегу.

Из-за фургона вынырнуло ярко-алое пятно и беззаботно продолжило погрузку вместе с остальными. Это был бравый сержант, который приехал на сенокос ради удовольствия; и никто не мог отрицать, что он оказал хозяйке фермы настоящую рыцарскую услугу, добровольно пожертвовав своим трудом в это напряженное время.

Как только она вышла на поле, Трой увидел ее и, воткнув вилы в землю и взяв свой кнут или трость, вышел вперед. Вирсавия покраснела от наполовину сердитого смущения и приспособила глаза, а также ноги к прямой линии своего пути.

OceanofPDF.com


Глава XXVI

Сцена на пороге Сенокоса

- А, мисс Эвердин! - сказал сержант, дотрагиваясь до своей миниатюрной фуражки. “Вот уж не думал, что это с тобой я разговаривал той ночью. И все же, если бы я задумался, ‘Королева кукурузного рынка" (правда есть правда в любое время дня и ночи, и я слышал, как вас так назвали вчера в Кэстербридже), "Королева кукурузного рынка’. Я говорю, это не могла быть никакая другая женщина. Я переступаю порог, чтобы тысячу раз попросить у вас прощения за то, что мои чувства побудили меня выразиться слишком резко для незнакомки. Конечно, я не новичок в этих местах — я сержант Трой, как я уже говорил вам, и я не раз помогал вашему дяде на этих полях, когда был мальчишкой. Сегодня я делал то же самое для тебя”.

- Полагаю, я должна поблагодарить вас за это, сержант Трой, - сказала Королева Кукурузного рынка равнодушно-благодарным тоном.

Сержант выглядел обиженным и печальным. “ Конечно, вы не должны, мисс Эвердин, - сказал он. “Почему ты мог подумать, что это необходимо?”

- Я рад, что это не так.

“ Почему? если позволите спросить без обид.

- Потому что я не очень-то хочу тебя за что-то благодарить.

“Боюсь, я проделал своим языком дыру, которую мое сердце никогда не залатает. О, эти невыносимые времена: что неудача должна преследовать мужчину за то, что он честно сказал женщине, что она красива! Это было самое большее, что я сказал — вы должны это признать; и самое меньшее, что я мог сказать, — что я признаю себя.

- Поговаривают, что без некоторых разговоров мне было бы легче обойтись, чем без денег.

“ Действительно. Это замечание - своего рода отступление.

“ Нет. Это значит, что я предпочел бы жить в твоей комнате, а не в твоем обществе.

- И я предпочел бы выслушивать проклятия от тебя, чем поцелуи от любой другой женщины, поэтому я останусь здесь.

Вирсавия лишилась дара речи. И все же она не могла отделаться от ощущения, что помощь, которую он оказывал, не допускала резкого отпора.

“ Что ж, ” продолжала Трой, - я полагаю, что есть похвала, которая является грубостью, и она может быть моей. В то же время существует несправедливое отношение, и оно может быть вашим. Из-за того, что простой, прямолинейный человек, которого никогда не учили скрывать, высказывает свое мнение, сам того не желая, его следует отшить, как сына грешника ”.

“ На самом деле между нами такого дела нет, ” сказала она, отворачиваясь. “Я не позволяю незнакомцам быть смелыми и бесцеремонными — даже в похвалу мне”.

“Ах— вас оскорбляет не факт, а метод”, - небрежно сказал он. “Но я испытываю печальное удовлетворение от осознания того, что мои слова, будь то приятные или оскорбительные, безошибочно правдивы. Хотели бы вы, чтобы я посмотрел на вас и сказал моему знакомому, что вы вполне заурядная женщина, чтобы избавить вас от смущения от того, что на вас будут пялиться, если они приблизятся к вам? Не я. Я не мог бы рассказать такую нелепую ложь о красоте, чтобы побудить одинокую женщину в Англии к чрезмерной скромности ”.

“ То, что ты говоришь, — сплошное притворство! ” воскликнула Батшеба, невольно рассмеявшись такому хитрому способу. “ У вас редкая выдумка, сержант Трой. Почему вы не могли пройти мимо меня той ночью и ничего не сказать? — Это все, в чем я хотел вас упрекнуть.

“ Потому что я не собирался. Половина удовольствия от чувства заключается в возможности выразить его под влиянием момента, и я выплескиваю свое. Было бы точно так же, если бы ты был противоположным человеком — уродливым и старым, — я бы точно так же воскликнул по этому поводу”.

- Тогда сколько времени прошло с тех пор, как тебя так сильно одолевали чувства?

- О, с тех пор, как я стала достаточно большой, чтобы отличать красоту от уродства.

- Остается надеяться, что ваше чувство разницы, о котором вы говорите, не ограничивается лицами, но распространяется и на мораль.

“Я не буду говорить о морали или религии - ни моей, ни чьей-либо еще. Хотя, возможно, я был бы очень хорошим христианином, если бы вы, милые женщины, не сделали из меня идолопоклонника.

Вирсавия отошла, чтобы скрыть неудержимые ямочки на щеках от веселья. Трой последовал за ней, размахивая хлыстом.

— Но, мисс Эвердин, вы ведь прощаете меня?

-Врядли.

-Почему? -спросиля

- Ты говоришь такие вещи.

“Я сказал, что ты прекрасна, и я скажу это до сих пор; ибо, клянусь— Так оно и есть! Прекраснее всех, кого я когда-либо видел, или пусть я упаду замертво сию минуту!" Почему, клянусь моим...

“Ненадо—ненадо! Я не буду тебя слушать — ты такой богохульник!” - сказала она, разрываясь между отчаянием оттого, что услышала его, и склонностью услышать больше.

“Я снова говорю, что вы самая очаровательная женщина. В моих словах нет ничего примечательного, не так ли? Я уверен, что этот факт достаточно очевиден. Мисс Эвердин, мое мнение может быть слишком резким, чтобы доставить вам удовольствие, и, если уж на то пошло, слишком незначительным, чтобы убедить вас, но, несомненно, оно честное, и почему его нельзя извинить?

“Потому что это ... это неправильно”, — женственно пробормотала она.

“О, тьфу—тьфу! Неужели я хуже из-за того, что разбил третью из этой Ужасной Десятки, чем ты из-за того, что разбил девятую?”

- Ну, мне кажется, что это не совсем правда, что я очаровательна, - уклончиво ответила она.

“ Для вас это не так; тогда я говорю со всем уважением, что, если это так, то это благодаря вашей скромности, мисс Эвердин. Но наверняка вам все говорили о том, что все замечают? И вы должны поверить их словам ”.

- Они так точно не говорят.

“О да, они должны!”

“Ну, я имею в виду, в лицо, как и ты”, - продолжила она, позволяя втянуть себя еще больше в разговор, который она строжайше запрещала.

- Но ты знаешь, что они так думают?

— Нет... то есть... я, конечно, слышала, как Лидди говорила, что они это делают, но... — Она сделала паузу.

Капитуляция — таков был смысл простого ответа, каким бы осторожным он ни был — капитуляция, неизвестная ей самой. Никогда хрупкое бесхвостое предложение не передавало более совершенного смысла. Беспечный сержант улыбнулся про себя, и, вероятно, дьявол тоже улыбнулся из лазейки в Тофете, ибо этот момент стал поворотным в его карьере. Ее тон и выражение лица безошибочно свидетельствовали о том, что семя, которое должно было заложить фундамент, пустило корни в трещине: остальное было всего лишь вопросом времени и естественных изменений.

“Вот тут-то правда и выходит наружу!” - сказал в ответ солдат. “Никогда не говори мне, что молодая леди может жить в восторге, ничего об этом не зная. Ну что ж, мисс Эвердин, вы — простите мою прямоту — скорее наносите ущерб нашей расе, чем что-либо другое.

“ Как— в самом деле? - спросила она, открывая глаза.

“О, это чистая правда. С таким же успехом я могу быть повешен за овцу, как и за ягненка (старая деревенская поговорка, не имеющая большого значения, но для грубого солдата сойдет), и поэтому я буду высказывать свое мнение, независимо от вашего удовольствия, и без надежды или намерения получить ваше прощение. Что ж, мисс Эвердин, именно таким образом ваша привлекательная внешность может принести миру больше вреда, чем пользы. Сержант критически оглядел медовуху. “Вероятно, в каждую обычную женщину в среднем влюбляется какой-нибудь мужчина. Она может выйти за него замуж: он доволен и ведет полезную жизнь. Таких женщин, как ты, всегда жаждут сотни мужчин — твои глаза будут завораживать десятки раз, превращая их в бесплодную фантазию для тебя — ты можешь жениться только на одной из этого множества. Из них, скажем, двадцать попытаются утопить горечь отвергнутой любви в выпивке; еще двадцать будут хандрить всю жизнь, не имея желания или попытки оставить след в мире, потому что у них нет никаких амбиций, кроме привязанности к вам; еще двадцать — возможно, среди них и я, восприимчивый человек, — будут всегда тащиться за вами, попадая туда, где они могут вас просто увидеть, совершая отчаянные поступки. Мужчины - такие вечные дураки! Остальные могут пытаться преодолеть свою страсть с большим или меньшим успехом. Но все эти мужчины будут опечалены. И не только эти девяносто девять мужчин, но и девяносто девять женщин, на которых они могли бы жениться, опечалены вместе с ними. Вот моя история. Вот почему я говорю, что такая очаровательная женщина, как вы, мисс Эвердин, вряд ли является благословением для своей расы.

Черты лица красивого сержанта во время этой речи были такими же жесткими, как у Джона Нокса, когда он обращался к своей веселой молодой королеве.

Видя, что она не отвечает, он спросил: “Вы читаете по-французски?”

“Нет, я начала, но когда дошла до глаголов, отец умер”, - просто ответила она.

— Я так и делаю — когда у меня есть возможность, что в последнее время случалось нечасто (моя мать была парижанкой), - и у них есть пословица: Qui aime bien châtie bien...Тот наказывает, кто хорошо любит’. Ты понимаешь меня?”

“ Ах! ” ответила она, и в голосе обычно невозмутимой девушки послышалась даже легкая дрожь. “ Если ты умеешь сражаться хотя бы наполовину так же убедительно, как говорить, ты способна доставить удовольствие штыковой ране! И тогда бедная Вирсавия мгновенно осознала свою ошибку, сделав это признание: поспешно пытаясь исправить его, она становилась все хуже и хуже. - Однако не думайте, что я получаю какое-либо удовольствие от того, что вы мне рассказываете.

“ Я знаю, что ты этого не хочешь, я прекрасно это знаю, ” сказал Трой с искренней убежденностью на лице и изменив выражение на капризное. “ когда дюжина мужчин готовы говорить с тобой нежно и выражать восхищение, которого ты заслуживаешь, не добавляя необходимого предупреждения, само собой разумеется, что моя бедная смесь похвалы и порицания не доставит особого удовольствия. Каким бы глупцом я ни был, я не настолько тщеславен, чтобы предполагать это!”

“Я думаю, ты ... тем не менее, тщеславен”, — сказала Батшеба, искоса поглядывая на тростинку, которую она судорожно теребила одной рукой, в последнее время ее лихорадило от системы солдатских процедур — не потому, что природа его обольщения была совершенно незаметна, а потому, что его сила была ошеломляющей.

“ Я бы не признался в этом никому другому — и не признаюсь точно тебе. И все же, возможно, в моем глупом предположении прошлой ночью было некоторое самомнение. Я знал, что то, что я высказал в восхищении, может быть мнением, которое вам слишком часто навязывают, чтобы доставить удовольствие, но я, конечно, думал, что доброта вашей натуры помешает вам резко судить о несдержанном языке — что вы и сделали — и думать плохо обо мне и ранить меня сегодня утром, когда я усердно работаю, спасая ваше сено ”.

“Ну, вам не нужно больше думать об этом: возможно, вы не хотели быть грубым со мной, высказывая свое мнение; на самом деле, я верю, что вы этого не делали”, - сказала проницательная женщина с болезненно невинной серьезностью. “И я благодарю вас за оказанную помощь здесь. Но ... но имейте в виду, вы больше не разговариваете со мной в таком тоне или каким—либо другим, пока я не обращусь к вам”.

“ О, мисс Батшеба! Это слишком тяжело!

“ Нет, это не так. Почему это так?

“ Ты никогда не заговоришь со мной, потому что я пробуду здесь недолго. Скоро я снова вернусь к жалкой монотонности строевой подготовки — и, возможно, нашему полку скоро прикажут выдвигаться. И все же ты отнимаешь у меня ту маленькую радость, которая есть у меня в этой моей скучной жизни. Что ж, возможно, щедрость - не самая заметная черта характера женщины ”.

- Когда ты уезжаешь отсюда? - спросила она с некоторым интересом.

- Через месяц.

- Но как вам может доставлять удовольствие разговаривать со мной?

— Не могли бы вы спросить мисс Эвердин, зная, как вы это делаете, на чем основано мое преступление?

“Если тебя так волнует подобный глупый пустяк, тогда я не возражаю сделать это”, - неуверенно ответила она. “Но неужели тебе действительно наплевать на мои слова? ты только так говоришь — я думаю, ты только так говоришь”.

“ Это несправедливо, но я не буду повторять это замечание. Я слишком польщен тем, что получил такой знак вашей дружбы любой ценой, чтобы придираться к тону. Я действительно, мисс Эвердин, забочусь об этом. Вы можете подумать, что мужчина глуп, если хочет просто сказать — просто пожелать доброго утра. Возможно, так оно и есть - я не знаю. Но ты никогда не был мужчиной, смотрящим на женщину, и на эту женщину тоже.

-Чтож.

— Значит, ты ничего не знаешь о том, на что похож подобный опыт, и не дай Бог, чтобы ты когда-нибудь узнал!

“ Чепуха, льстец! На что это похоже? Мне интересно знать.

“Короче говоря, это неспособность думать, слышать или смотреть в каком-либо направлении, кроме одного, без страдания, а там и без пыток”.

“Ах, сержант, так не пойдет — вы притворяетесь!” - сказала она, качая головой. “Твои слова слишком смелы, чтобы быть правдой”.

- Клянусь честью солдата, это не так.

— Но почему это так? - Конечно, я прошу просто развлечься.

“Потому что ты так отвлекаешь — и я так отвлекаюсь”.

- Ты выглядишь именно так.

- Это действительно так.

- Да ведь ты видел меня всего лишь прошлой ночью!

“ Это ничего не меняет. Молния срабатывает мгновенно. Я полюбил тебя тогда, сразу — как люблю и сейчас.

Вирсавия с любопытством оглядела его с ног до головы, настолько высоко, насколько ей хотелось поднять взгляд, который был не так высок, как его глаза.

“Ты не можешь и не хочешь”, - скромно сказала она. “У людей не бывает таких внезапных чувств. Я больше не буду тебя слушать. Послушай меня, хотел бы я знать, который час... Я ухожу... Я и так уже потратил здесь слишком много времени!”

Сержант посмотрел на часы и сказал ей. “ Что, у вас нет часов, мисс? - спросил он.

“У меня есть не только сейчас — я собираюсь обзавестись новым”.

“ Нет. Вам его вручат. Да, вручат. Подарок, мисс Эвердин, подарок.

И прежде чем она поняла, что задумал молодой человек, в ее руке оказались тяжелые золотые часы.

“Это необычайно хорошие часы для такого человека, как я”, - спокойно сказал он. “У этих часов история. Нажми на пружину и открой заднюю крышку.

Она так и сделала.

- Что ты видишь? - спросил я.

“Герб и девиз”.

- Пятиконечная диадема, а под ней: Cedit amor rebus- "Любовь уступает обстоятельствам’. Это девиз графов Северн. Эти часы принадлежали последнему лорду и были подарены мужу моей матери, врачу, в его пользование до моего совершеннолетия, когда они должны были перейти ко мне. Это было все состояние, которое я когда-либо унаследовал. В свое время эти часы регулировали интересы империи — величественный церемониал, придворные свидания, помпезные путешествия и царственные сны. Теперь это твое”.

“ Но, сержант Трой, я не могу взять это ... не могу! ” воскликнула она, изумленно округлив глаза. “ Золотые часы! Что вы делаете? Не будь таким лицемером!”

Сержант отступил, чтобы не получить обратно свой подарок, который она настойчиво протягивала ему. Вирсавия последовала за ним, когда он удалился.

“Сохраните это, сделайте, мисс Эвердин— сохраните это!” - сказало сумасбродное дитя импульса. “ Тот факт, что ты обладаешь им, делает его для меня в десять раз дороже. Более плебейский вариант с таким же успехом подойдет для моей цели, а удовольствие знать, против чьего сердца бьется мое старое, — ну, об этом я говорить не буду. Он находится в гораздо более достойных руках, чем когда-либо прежде ”.

“Но я действительно не могу этого допустить!” - сказала она в совершенном отчаянии. “О, как ты можешь так поступать, если ты действительно это имеешь в виду! Отдай мне часы твоего покойного отца, и такие ценные! В самом деле, сержант Трой, вам не следовало быть таким безрассудным!

“Я любила своего отца: хорошо; но что еще лучше, я люблю тебя больше. Вот как я могу это сделать, ” сказал сержант с интонацией такой изысканной верности природе, что было очевидно, что сейчас не все было разыграно. Ее красота, которую он хвалил в шутку, пока она была безмятежной, в оживленных фазах заставляла его говорить серьезно; и хотя серьезность его была меньше, чем она представляла, вероятно, она была больше, чем он сам воображал.

Вирсавию переполняло взволнованное замешательство, и она сказала с чувством, наполовину подозрительным: “Неужели это возможно? О, как это может быть, что я тебе небезразлична, и так внезапно! Ты так мало меня видел: возможно, я на самом деле не так... не так хороша собой, как тебе кажусь. Пожалуйста, возьмите это, о, возьмите! Я не могу и не хочу этого. Поверьте мне, ваша щедрость слишком велика. Я никогда не делал тебе ничего доброго, и почему ты должен быть так добр ко мне?”

Нарочитый ответ снова был готов сорваться с его губ, но он снова замолчал, и он посмотрел на нее остановившимся взглядом. Правда заключалась в том, что сейчас, когда она стояла — возбужденная, необузданная и честная, как день, — ее манящая красота настолько полно подтверждала эпитеты, которыми он ее наградил, что он был весьма поражен своей безрассудностью, назвав их ложными. Он машинально произнес: “Ах, почему?” - и продолжал смотреть на нее.

“ И мои рабочие видят, что я хожу за тобой по полю, и удивляются. О, это ужасно! - продолжала она, не сознавая, какую трансформацию производит.

“ Сначала я не совсем хотел, чтобы вы приняли это, потому что это был мой единственный жалкий знак благородства, - резко выпалил он, - но, клянусь душой, я хочу, чтобы вы приняли это сейчас. Без всякого притворства, приходи! Не лишай меня счастья надеть это ради меня. Но ты слишком мила, чтобы хотеть быть доброй, как другие ”.

“ Нет, нет, не говорите так! У меня есть причины для сдержанности, которые я не могу объяснить.

“ Тогда пусть будет так, пусть будет так, - сказал он, наконец получая обратно часы. “ Сейчас я должен вас покинуть. И ты будешь говорить со мной в течение этих нескольких недель моего пребывания?

“ Конечно, приду. И все же я не знаю, приду ли! О, зачем ты пришел и так побеспокоил меня!

“ Возможно, когда я готовил джин, я поймал себя на этом. Такое случалось. Что ж, вы позволите мне работать на ваших полях? он уговаривал.

- Да, я полагаю, что так; если это доставит вам удовольствие.

- Благодарю вас, мисс Эвердин.

-Нет, нет.

“Досвидания!”

Сержант поднес руку к фуражке, сдвинутой на затылок, отдал честь и вернулся к стоявшей вдалеке группе копателей сена.

Вирсавия не могла сейчас смотреть в лицо сенокосцам. Ее сердце беспорядочно металось туда-сюда от растерянного возбуждения, разгоряченная, почти со слезами на глазах, она вернулась домой, бормоча: “О, что я наделала! Что это значит! Хотел бы я знать, сколько из этого было правды!”

OceanofPDF.com


Глава XXVII

Выращивание пчел

Пчелы Уэзербери в этом году запоздали с роением. Это было во второй половине июня, на следующий день после беседы с Троем на сенокосе, когда Вирсавия стояла в своем саду, наблюдая за роем в воздухе и прикидывая, где они, вероятно, поселятся. В этом году они не только опоздали, но и были неуправляемыми. Иногда в течение целого сезона все стаи садились на самую низкую достижимую ветку — например, на часть куста смородины или шпалерной яблони; на следующий год они с таким же единодушием отправлялись прямиком на самый верхний член какого-нибудь высокого, тощего кустарника или куоррендена и там бросали вызов всем захватчикам, которые не приходили, вооруженные лестницами и палками, чтобы взять их.

Так обстояло дело и в настоящее время. Глаза Вирсавии, прикрываемые рукой, следили за поднимающейся толпой на фоне необъяснимой синевы, пока они, наконец, не остановились у одного из громоздких деревьев, о которых говорилось. Можно было наблюдать процесс, в чем-то аналогичный процессу предполагаемого образования Вселенной много-много веков назад. Суетливый рой окутал небо рассеянной и однородной дымкой, которая теперь сгустилась до туманного очага; она скользнула на ветку и стала еще плотнее, пока не образовала сплошное черное пятно на свету.

Поскольку все мужчины и женщины были заняты сбором сена — даже Лидди вышла из дома, чтобы подсобить, — Вирсавия решила сама собрать пчел, если это возможно. Она натерла улей травами и медом, принесла стремянку, щетку и посох, сделала себя неуязвимой в доспехах из кожаных перчаток, соломенной шляпы и большой газовой вуали — когда-то зеленой, но теперь выцветшей до табачного цвета - и поднялась на дюжину ступенек лестницы. И тут же менее чем в десяти ярдах от себя она услышала голос, который начинал приобретать странную силу, возбуждая ее.

- Мисс Эвердин, позвольте мне помочь вам; вам не следует предпринимать ничего подобного в одиночку.

Трой как раз открывал садовую калитку.

Вирсавия швырнула на землю щетку, посох и пустой улей, в страшном порыве поплотнее запахнула юбку своего платья вокруг лодыжек и со всей возможной ловкостью соскользнула вниз по лестнице. К тому времени, как она добралась до дна, Трой тоже был там и наклонился, чтобы поднять улей.

- Как мне повезло, что я зашел именно в этот момент! - воскликнул сержант.

Через минуту она обрела дар речи. “ Что? и ты вытряхнешь их для меня? - спросила она, что для дерзкой девушки было неуверенностью, хотя для робкой девушки это показалось бы достаточно смелым способом.

“ Обязательно! ” сказала Трой. “ Ну, конечно, обязательно. Ты сегодня такая цветущая! Трой бросил трость и поставил ногу на лестницу, чтобы подняться.

- Но ты должна быть в вуали и перчатках, иначе тебя страшно ужалят!

“ Ах, да. Я должна надеть вуаль и перчатки. Не будете ли вы так любезны показать мне, как их правильно закрепить?

- И у тебя тоже должна быть широкополая шляпа, потому что у твоей шляпы нет полей, чтобы не закрывать вуаль, и она достанет тебе до лица.

- И широкополую шляпу, разумеется, тоже.

Итак, капризная судьба распорядилась так, что ее шляпка была снята — вуаль и все остальное прикреплено — и надета ему на голову, а свою Трой швырнул в куст крыжовника. Затем вуаль нужно было завязать нижним краем вокруг его воротника и надеть на него перчатки.

В этом обличье он выглядел таким необычным существом, что, как бы она ни была взволнована, она не смогла удержаться от откровенного смеха. Это было удаление еще одного кола из частокола холодных манер, который удерживал его на расстоянии.

Вирсавия наблюдала с земли, как он подметал и стряхивал пчел с дерева, придерживая другой рукой улей, чтобы они упали в него. Она воспользовалась минутой, оставшейся незамеченной, пока его внимание было поглощено операцией, чтобы немного поправить ее перья. Он спустился, держа улей на расстоянии вытянутой руки, за которым тянулась туча пчел.

“ Клянусь жизнью, - сказала Трой сквозь завесу, - от удержания этого улья рука болит сильнее, чем от недели упражнений с мечом. Когда маневр был завершен, он подошел к ней. “Не будете ли вы так добры развязать меня и выпустить? Я почти задыхаюсь в этой шелковой клетке”.

Чтобы скрыть свое смущение во время непривычного процесса развязывания шнурка у него на шее, она сказала: —

- Я никогда не видел того, о чем вы говорили.

-Что? -спросиля

“Упражнение с мечом”.

“ А! а тебе бы хотелось? - спросила Трой.

Вирсавия колебалась. Время от времени она слышала удивительные рассказы жителей Уэзербери, случайно оказавшихся на некоторое время в Кэстербридже, недалеко от казарм, об этом странном и великолепном представлении - упражнении с мечом. Мужчины и юноши, которые заглядывали во двор казармы через щели или через стены, возвращались с рассказами о том, что это было самое блестящее мероприятие, какое только можно себе представить; снаряжение и оружие блестели, как звезды, — здесь, там, вокруг, — но все по правилам и компасу. Поэтому она мягко высказала то, что сильно чувствовала.

- Да, я бы очень хотел на это посмотреть.

- Так и будет; ты увидишь, как я пройду через это.

“ Нет! Как?

- Дай мне подумать.

“ Только не тростью - я не хочу на это смотреть. Это, должно быть, настоящий меч.

“ Да, я знаю; и у меня здесь нет меча, но я думаю, что смогу достать его к вечеру. Теперь ты сделаешь это?”

Трой склонился над ней и тихо пробормотал какое-то предложение.

“ О нет, конечно! ” ответила Вирсавия, краснея. - Большое вам спасибо, но я ни в коем случае не могла.

“ Ты, конечно, мог бы? Никто не узнает.

Она покачала головой, но со слабым отрицанием. “ Если бы я хотела, - сказала она, - я должна была бы взять с собой и Лидди. Могу я не делать этого?”

Трой смотрела куда-то вдаль. - Не понимаю, зачем тебе приводить ее, - холодно сказал он.

Бессознательное выражение согласия в глазах Вирсавии выдавало, что нечто большее, чем его холодность, заставило ее также почувствовать, что Лидди будет лишней в предложенной сцене. Она чувствовала это, даже делая предложение.

“ Ну, я не приведу Лидди - и я приду. Но только на очень короткое время, - добавила она, - очень короткое время.

- Это не займет и пяти минут, - сказала Трой.

OceanofPDF.com


Глава XXVIII

Лощина Среди папоротников

Холм напротив жилища Вирсавии простирался на милю в сторону, переходя в невозделанный участок земли, усеянный в это время года высокими зарослями папоротника, густого и прозрачного от недавнего быстрого роста, сияющего оттенками чистой и незапятнанной зелени.

В восемь часов этим летним вечером, когда золотой шар на западе все еще касался верхушек папоротников своими длинными, роскошными лучами, среди них послышалось мягкое шуршание одежд, и среди них появилась Вирсавия, их мягкие, покрытые перьями руки ласкали ее до плеч. Она остановилась, повернулась, спустилась с холма и прошла половину пути до своей двери, откуда бросила прощальный взгляд на место, которое только что покинула, решив, в конце концов, не оставаться поблизости от этого места.

Она увидела тусклое пятно искусственного красного цвета, движущееся по краю холма. Оно исчезло на другой стороне.

Она подождала минуту—две, думая о разочаровании Троя из-за невыполнения обещанного обязательства, пока снова не побежала по полю, не перелезла через насыпь и не пошла в первоначальном направлении. Теперь она буквально дрожала и задыхалась от своей смелости в таком странном предприятии; ее дыхание учащалось, а глаза сияли нечастым светом. И все же она должна была идти. Она добралась до края ямы посреди папоротников. Трой стоял на дне, глядя на нее снизу вверх.

- Я услышал, как ты шуршишь в папоротнике, прежде чем увидел тебя, - сказал он, подходя и подавая ей руку, чтобы помочь спуститься по склону.

Яма была вогнутой в форме блюдца естественной формы, с верхним диаметром около тридцати футов и достаточно неглубокой, чтобы солнечный свет достигал их голов. Находясь в центре, небо над головой встречалось с круглым горизонтом папоротника: он доходил почти до подножия склона, а затем резко обрывался. Середина зеленого пояса была устлана толстым ворсистым ковром из мха и травы вперемешку, таким податливым, что нога наполовину утопала в нем.

“ Теперь, ” сказал Трой, доставая меч, который, когда он поднял его к солнечному свету, приветственно сверкнул, как живое существо, - сначала у нас есть четыре удара справа и четыре удара слева; четыре удара справа и четыре удара слева. На мой взгляд, пехотные рубящие и гвардейские удары интереснее наших; но они не такие хлесткие. У них семь рубящих и три укола. Так, предварительные. Что ж, следующий наш срез - это как если бы вы сеяли кукурузу — вот так. Вирсавия увидела в воздухе что-то вроде перевернутой радуги, и рука Троя снова замерла. “Срежьте два, как будто вы подстригаете изгородь — вот так. Три, как будто вы жнете — вот так. Четыре, как будто вы молотите — вот так. Затем то же самое слева. Толчки следующие: раз, два, три, четыре справа; раз, два, три, четыре слева. Он повторил их. “Опять?” - спросил он. — Раз, два...

Она поспешно перебила: “Я бы предпочла этого не делать; хотя я не возражаю против твоих двоек и четверок, но твои единицы и тройки ужасны!”

“ Очень хорошо. Я освобождаю тебя от единиц и троек. Далее - все сокращения, поинты и защиты. Трой должным образом продемонстрировал их. “Тогда есть продолжение практики, таким образом”. Он повторил движения, как и раньше. “Вот, это стереотипные формы. У пехоты есть два самых дьявольских удара сверху, которые мы слишком гуманны, чтобы использовать. Вот так — три, четыре.”

“Какой кровожадный!”

“Они довольно смертоносны. Теперь я буду более интересным и покажу вам несколько свободных приемов игры — наносить все удары и поинты, пехоте и кавалерии, быстрее молнии и так же беспорядочно - с достаточным количеством правил, чтобы регулировать инстинкт и в то же время не сковывать его. Ты мой противник, с тем отличием от реальной войны, что я каждый раз буду промахиваться мимо тебя на волосок, а может быть, и на два. Смотри, не вздрагивай, что бы ты ни делал.

- Я буду уверена, что не сделаю этого! - непреклонно заявила она.

Он указал примерно на ярд перед собой.

Авантюрный дух Вирсавии начинал находить какие-то крупицы удовольствия в этих в высшей степени новых действиях. Она заняла свою позицию, как было указано, лицом к Трою.

- А теперь, чтобы узнать, хватит ли у тебя мужества позволить мне делать то, что я хочу, я проведу предварительный тест.

Он взмахнул мечом в качестве вступления номер два, и следующее, что она осознала, было то, что острие и лезвие меча со сверканием устремились к ее левому боку, чуть выше бедра; затем они снова появились на ее правом боку, как бы выходя из-под ребер, очевидно, пройдя сквозь ее тело. Третьим элементом сознания было видение того же самого меча, идеально чистого и без следов крови, который Трой держал вертикально в руке (в положении, технически называемом “восстановить мечи”). Все произошло быстро, как удар тока.

“ О! ” испуганно вскрикнула она, прижимая руку к боку. “ Вы проткнули меня насквозь? — Нет, не проткнули! Что бы ты ни натворил!”

“ Я не прикасался к тебе, - тихо сказал Трой. “ Это была просто ловкость рук. Меч пролетел у тебя за спиной. Теперь ты не боишься, не так ли? Потому что, если это так, я не смогу выступать. Я даю слово, что не только не причиню тебе боли, но и ни разу не прикоснусь к тебе”.

“ Не думаю, что я боюсь. Ты совершенно уверен, что не причинишь мне вреда?

- Совершенно уверен.

- Меч очень острый? - спросил я.

“ О нет— просто стой неподвижно, как статуя. Сейчас же!

В одно мгновение атмосфера преобразилась в глазах Вирсавии. Лучи света, пойманные лучами низкого солнца, над ней, вокруг, перед ней, почти закрывали землю и небеса — все это излучалось в чудесных эволюциях отражающего клинка Троя, который, казалось, был везде сразу, и в то же время нигде особенно. Эти кружащиеся отблески сопровождались резким порывом, который был почти свистом — также раздававшимся со всех сторон от нее одновременно. Короче говоря, она была окружена небесным сводом из света и резкого шипения, напоминающим небо, полное метеоров совсем рядом.

Никогда с тех пор, как палаш стал национальным оружием, руки сержанта Троя не проявляли большей ловкости в обращении с ним, и никогда он не был в таком великолепном настроении перед выступлением, как сейчас, под вечерним солнцем, среди папоротников с Вирсавией. Относительно близости нанесенных им порезов можно с уверенностью утверждать, что если бы острие меча могло оставлять в воздухе постоянную субстанцию везде, где бы оно ни пролетало, пространство, оставшееся нетронутым, было бы почти слепком с фигуры Вирсавии.

За светящимися потоками этого военного сиянияона могла видеть оттенок рукояти меча Троя, растекающейся алой дымкой по всему пространству, покрываемому его движениями, подобно натянутой струне арфы, а позади всего этого - самого Троя, в основном лицом к ней; иногда, чтобы показать порезы на спине, он полуотвернулся, его глаз, тем не менее, всегда внимательно оценивал ее ширину и очертания, а губы были плотно сжаты в постоянном усилии. Затем его движения стали медленнее, и она могла видеть их по отдельности. Шипение меча прекратилось, и он остановился полностью.

“ Эту выбившуюся прядь волос нужно привести в порядок, - сказал он, прежде чем она успела пошевелиться или заговорить. “Подожди, я сделаю это за тебя”.

На ее правом боку сверкнула серебряная дуга: меч опустился. Замок упал на землю.

“ Храбро перенесла! - воскликнула Трой. “ Ты не дрогнула ни на йоту. Замечательно в женщине!

“Это потому, что я этого не ожидала. О, ты испортил мне прическу!”

-Только еще раз.

“No—no! Я боюсь тебя, в самом деле боюсь! — воскликнула она.

“ Я вообще не прикоснусь к тебе — даже к твоим волосам. Я только убью ту гусеницу, которая села на тебя. Теперь: все еще!”

Оказалось, что гусеница выбралась из папоротника и выбрала местом своего упокоения перед ее корсажа. Она увидела, как острие, поблескивая, направилось к ее груди и, казалось, вошло в нее. Вирсавия закрыла глаза в полной уверенности, что наконец-то ее убили. Однако, чувствуя себя как обычно, она снова открыла их.

- Вот оно, смотри, - сказал сержант, держа свой меч перед ее глазами.

Гусеница была насажена на острие.

- Да это же волшебство! - изумленно воскликнула Вирсавия.

“ О нет, ловкость. Я просто указал на твою грудь, где была гусеница, и вместо того, чтобы проткнуть тебя насквозь, проверил расширение на тысячную долю дюйма ниже твоей поверхности.

- Но как ты мог отрубить локон моих волос мечом, у которого нет лезвия?

“ Лезвия нет! Этот меч режет как бритва. Посмотри сюда.

Он коснулся лезвием своей ладони, а затем, подняв его, показал ей тонкую полоску кожи, свисающую с нее.

- Но перед началом ты сказал, что он тупой и не сможет меня порезать!

“ Это было сделано для того, чтобы заставить вас стоять спокойно и таким образом убедиться в вашей безопасности. Риск травмировать тебя во время твоего переезда был слишком велик, чтобы не заставить меня рассказать тебе ложь, чтобы избежать этого ”.

Она вздрогнула. - Я была на волосок от своей жизни и не знала этого!

- Точнее говоря, ты двести девяносто пять раз был на волосок от того, чтобы остаться в живых.

“Жестоко, жестоко, это с твоей стороны!”

“ Тем не менее, ты был в полной безопасности. Мой меч никогда не ошибается. И Трой вернул оружие в ножны.

Вирсавия, охваченная сотней бурных чувств, вызванных этой сценой, рассеянно присела на пучок вереска.

- А теперь я должна покинуть тебя, ” тихо сказала Трой. - И я рискну взять и сохранить это на память о тебе.

Она увидела, как он наклонился к траве, поднял вьющуюся прядь, которую он оторвал от ее многочисленных локонов, накрутил ее на пальцы, расстегнул пуговицу на груди сюртука и осторожно положил внутрь. Она чувствовала себя бессильной противостоять ему или отказать. Он был совершенно непосильным для нее, и Вирсавия походила на человека, который, столкнувшись с оживающим ветром, обнаруживает, что он дует так сильно, что перехватывает дыхание. Он подошел ближе и сказал: “Я должен покинуть тебя”.

Он подошел еще ближе. Минуту спустя она увидела, как его алая фигура исчезла в папоротниковых зарослях почти в мгновение ока, словно кто-то быстро взмахнул клеймом.

От этого минутного промежутка кровь бросилась ей в лицо, жжение охватило ее, словно пламя, до самых впадин под ногами, а эмоции расширились до такой степени, что совершенно затопили мысли. Это вызвало у нее инсульт, вылившийся, как и у Моисея на Хориве, в жидкий поток — здесь в поток слез. Она чувствовала себя человеком, совершившим великий грех.

Обстоятельством было нежное прикосновение губ Троя к ее собственным губам. Он поцеловал ее.

OceanofPDF.com


Глава XXIX

Подробности сумеречной прогулки

Теперь мы видим, что элемент безумия отчетливо сочетается со многими различными чертами характера Вирсавии Эвердин. Это было почти чуждо ее внутренней природе. Введенный как лимфа на стреле Эроса, он в конечном итоге пропитал и окрасил все ее тело. Вирсавия, хотя и обладала слишком большим пониманием, чтобы полностью полагаться на свою женственность, обладала слишком большим количеством женственности, чтобы использовать свое понимание с максимальной пользой. Пожалуй, ни в чем незначительном женщина не удивляет своего партнера больше, чем в той странной силе, которой она обладает, веря в уловки, которые, как она знает, ложны, — за исключением, конечно, крайнего скептицизма по отношению к утверждениям, которые, как она знает, являются правдой.

Вирсавия любила Трою так, как любят только уверенные в себе женщины, когда они отказываются от своей уверенности в себе. Когда сильная женщина безрассудно растрачивает свою силу, она хуже слабой женщины, у которой никогда не было силы, которой можно было бы пожертвовать. Одним из источников ее неадекватности является новизна ситуации. У нее никогда не было практики извлекать максимум пользы из такого состояния. Слабость вдвойне слабее, потому что она новичок.

Вирсавия не сознавала лукавства в этом вопросе. Хотя в каком-то смысле она была светской женщиной, в конце концов, это был тот мир дневных тусовок и зеленых ковров, где скот образует проходящую толпу и ветер издает деловитый гул; где тихое семейство кроликов живет по другую сторону стены вашей вечеринки, где ваш сосед - это все в доме и где расчеты ограничиваются базарными днями. О сфабрикованных вкусах хорошего светского общества она знала очень мало, а о формализованном потакании своим желаниям плохого - вообще ничего. Если бы ее крайние мысли в этом направлении были четко сформулированы (а ею самой они никогда не были сформулированы), они привели бы лишь к тому, что она почувствовала, что ее импульсы являются более приятными проводниками, чем ее благоразумие. Ее любовь была цельной, как у ребенка, и хотя теплой, как лето, она была свежей, как весна. Ее вина заключалась в том, что она не пыталась контролировать чувства, тонко и тщательно обдумывая последствия. Она могла показать другим крутой и тернистый путь, но “не рассчитывала на собственную правоту”.

И уродства Троя лежали глубоко под глазами женщины, в то время как его украшения были на самой поверхности; таким образом, он контрастировал с невзрачным Дубом, недостатки которого были очевидны самым слепым, а достоинства были подобны металлам в руднике.

Разница между любовью и уважением была заметно видна в ее поведении. Вирсавия с величайшей откровенностью рассказала Лидди о своем интересе к Болдвуду, но о Трои она говорила только со своим сердцем.

Все это увлечение Габриэль видел и был обеспокоен этим со времени своего ежедневного путешествия в поле до момента своего возвращения и далее, до предрассветных часов многих ночей. То, что он не был любим, до сих пор было его великой печалью; то, что Вирсавия попала в ловушку, теперь было печалью еще большей, чем первая, и почти затмевало ее. Это был результат, который соответствовал часто цитируемому наблюдению Гиппократа о физических болях.

Это благородная, хотя, возможно, и бесперспективная любовь, которую даже страх вызвать отвращение в груди единственного возлюбленного не может удержать от борьбы с его или ее ошибками. Оук решил поговорить со своей любовницей. Он обосновал свою апелляцию тем, что, по его мнению, она несправедливо обошлась с фермером Болдвудом, которого сейчас нет дома.

Однажды вечером, когда она отправилась на короткую прогулку по тропинке через соседние кукурузные поля, представилась возможность. Уже смеркалось, когда Оук, который в тот день был недалеко от поля, пошел той же тропой и встретил ее возвращающейся, довольно задумчивой, как ему показалось.

Пшеница теперь была высокой, а тропинка узкой; таким образом, дорога представляла собой довольно глубокую канавку между густыми зарослями по обе стороны. Два человека не могли пройти рядом, не повредив урожай, и Оук посторонился, чтобы пропустить ее.

“ О, это Габриэль? - спросила она. “ Ты тоже идешь гулять. Спокойной ночи.

- Я подумал, что мне стоит встретиться с вами, так как уже довольно поздно, - сказал Оук, поворачиваясь и следуя за ней по пятам, когда она довольно быстро прошла мимо него.

- Конечно, спасибо, но я не очень-то боюсь.

“О нет, но здесь есть плохие персонажи”.

- Я никогда с ними не встречаюсь.

Теперь Оук, проявив поразительную изобретательность, собирался представить бравого сержанта через посредство "плохих персонажей”. Но внезапно схема рухнула, ему внезапно пришло в голову, что это был довольно неуклюжий способ и слишком откровенный для начала. Он попробовал другую преамбулу.

“И поскольку человек, который, естественно, пришел бы познакомиться с вами, тоже находится вдали от дома — я имею в виду фермера Болдвуда, — что ж, думаю, я пойду”, - сказал он.

“ Ах, да. Она шла, не поворачивая головы, и на протяжении многих шагов с ее стороны не было слышно ничего, кроме шороха ее платья по тяжелым кукурузным початкам. Затем она довольно резко продолжила:

- Я не совсем понимаю, что вы имели в виду, говоря, что мистер Болдвуд, естественно, пойдет мне навстречу.

Я имел в виду свадьбу, которая, как говорят, скорее всего состоится между вами и ним, мисс. Простите, что говорю прямо.

“Они говорят неправду”. Она быстро ответила. “Между нами, скорее всего, не будет брака”.

Теперь Габриэль высказал свое незамутненное мнение, ибо момент настал. “Что ж, мисс Эвердин, - сказал он, - оставляя в стороне то, что говорят люди, я никогда в жизни не видел никакого ухаживания, если только это не ухаживание с вашей стороны”.

Вирсавия, вероятно, тут же прекратила бы разговор, категорически запретив обсуждать эту тему, если бы сознание слабости своего положения не побудило ее увиливать и спорить, пытаясь улучшить ситуацию.

“Поскольку эта тема была затронута, ” сказала она очень выразительно, - я рада возможности прояснить ошибку, которая является очень распространенной и очень провоцирующей. Я определенно ничего не обещала мистеру Болдвуду. Он мне никогда не нравился. Я уважаю его, и он убеждал меня выйти за него замуж. Но я не дала ему внятного ответа. Как только он вернется, я так и сделаю; и ответом будет то, что я не могу думать о браке с ним”.

“Похоже, люди полны ошибок”.

-Так и есть.

На днях они говорили, что ты шутишь с ним, и ты почти доказал, что это не так; в последнее время они говорят, что это не так, и ты сразу начинаешь показывать...

- Полагаю, ты имеешь в виду, что я такой и есть.

- Что ж, я надеюсь, они говорят правду.

“Они есть, но неправильно применены. Я не шучу с ним; но, с другой стороны, я не имею к нему никакого отношения”.

В конце концов, Оук, к сожалению, заговорил с ней о сопернице Болдвуда в неподобающем тоне. - Лучше бы вы никогда не встречали этого молодого сержанта Троя, мисс, - вздохнул он.

Шаги Вирсавии стали слегка судорожными. “Почему?” - спросила она.

“Он недостаточно хорош для тебя”.

- Кто-нибудь просил тебя так со мной разговаривать?

- Вообще никто.

“ Тогда мне кажется, что сержант Трой нас здесь не касается, ” упрямо сказала она. “ И все же я должен сказать, что сержант Трой образованный человек и вполне достоин любой женщины. Он благородного происхождения.

То, что он выше по образованию и происхождению, чем обычные солдаты, - это что угодно, только не доказательство его ценности. Это показывает, что его курс направлен вниз”.

“ Я не понимаю, какое отношение это имеет к нашему разговору. Курс мистера Троя ни в коем случае не направлен вниз, и его превосходство является доказательством его ценности!”

“ Я думаю, у него совсем нет совести. И я не могу не умолять вас, мисс, не иметь с ним ничего общего. Послушай меня хоть раз — только один раз! Я не говорю, что он такой плохой человек, каким я его себе представляла — я молю Бога, чтобы это было не так. Но поскольку мы точно не знаем, кто он такой, почему бы не вести себя так, как будто он может быть плохим, просто ради вашей собственной безопасности? Не доверяйте ему, госпожа; я прошу вас не доверять ему так сильно.

- Почему, скажите на милость?

“Мне нравятся солдаты, но этот мне не нравится”, - твердо сказал он. “ Его сообразительность в его профессии, возможно, сбила его с пути истинного, и то, что является радостью для соседей, для женщины - гибель. Когда он снова попытается заговорить с вами, почему бы не отвернуться с коротким ‘Добрый день’; а когда вы увидите, что он направляется в одну сторону, повернитесь в другую. Когда он говорит что-нибудь смешное, не понимайте смысла и не улыбайтесь, а говорите о нем в присутствии тех, кто сообщит о ваших словах, как об "этом фантастическом человеке" или "этом сержанте, как там его зовут’. ‘Тот мужчина из семьи, который попал к собакам’. Не будь невежлив с эном, но безобидно- нецивилизованным, и поэтому избавься от этого человека”.

Ни одна рождественская малиновка, задержанная оконным стеклом, никогда не пульсировала так, как сейчас Вирсавия.

“ Я говорю — повторяю еще раз, — что тебе не подобает говорить о нем. Почему его нужно упоминать, для меня совершенно непонятно! ” в отчаянии воскликнула она. “Я знаю это, э-э-э, что он абсолютно добросовестный человек — иногда прямолинейный даже до грубости, — но всегда прямо говорит вам в лицо то, что о вас думает!”

“О”.

“Он такой же хороший, как и все в этом приходе! Он тоже очень разборчив в посещении церкви — да, это так!”

“ Боюсь, никто его там не видел. Я, конечно, никогда не видел.

“ Причина этого в том, ” нетерпеливо объяснила она, “ что он входит тайком через старую башенную дверь, как раз когда начинается служба, и садится в глубине галереи. Он мне так и сказал.

Этот высший пример доброты Троя поразил слух Габриэля, как тринадцатый удар сумасшедших часов. Оно было не только воспринято с крайним недоверием к самому себе, но и поставило под сомнение все предшествовавшие ему заверения.

Оук был огорчен, обнаружив, насколько всецело она ему доверяла. Его переполняло глубокое чувство, когда он ответил ровным голосом, уравновешенность которого была испорчена ощутимым усилием, которое он прилагал, чтобы сохранить ее такой:

“ Ты знаешь, госпожа, что я люблю тебя и буду любить всегда. Я упоминаю об этом только для того, чтобы напомнить вам, что, во всяком случае, я не хотел бы причинить вам никакого вреда; кроме того, я откладываю это в сторону. Я проиграл в гонке за деньгами и хорошими вещами, и я не такой дурак, чтобы притворяться, что теперь я беден, а ты совершенно выше меня. Но Вирсавия, дорогая госпожа, я прошу тебя подумать вот о чем: тебе следует быть более сдержанной по отношению к этому солдату как для того, чтобы сохранить уважение к себе среди рабочих, так и из общего великодушия по отношению к благородному человеку, который любит тебя так же, как и я.

- Не надо, не надо, не надо! - воскликнула она срывающимся голосом.

“ Ты для меня не больше, чем мои собственные дела и даже жизнь! ” продолжал он. “ Ну же, послушай меня! Я на шесть лет старше вас, а мистер Болдвуд на десять лет старше меня, и подумайте — я умоляю вас подумать, пока не стало слишком поздно, — в какой безопасности вы были бы в его руках!

Намек Оука на его собственную любовь к ней до некоторой степени уменьшил ее гнев из-за его вмешательства; но на самом деле она не могла простить ему того, что его желание жениться на ней затмилось желанием сделать ей добро, так же как и пренебрежительного отношения к Трою.

“Я хочу, чтобы ты уехал куда-нибудь еще”, - приказала она, и дрожащие слова показали невидимую глазу бледность ее лица. “Не оставайся больше на этой ферме. Я не хочу тебя — я умоляю тебя уйти!”

“Это чепуха, ” спокойно сказал Оук. - Вы уже второй раз делаете вид, что увольняете меня, и что в этом толку?

“ Притворялся! Вы должны уйти, сэр, я не желаю слушать ваши нотации! Я здесь хозяйка.

“В самом деле, иди — какую глупость ты скажешь дальше? Обращаешься со мной, как с Диком, Томом и Гарри, когда знаешь, что совсем недавно мое положение было таким же хорошим, как и твое! Клянусь жизнью, Вирсавия, это слишком откровенно. Ты также знаешь, что я не могу уйти, не поставив ситуацию в такое затруднительное положение, из которого тебе не выбраться, я не могу сказать когда. Если, конечно, ты не пообещаешь, что у тебя будет понимающий человек в качестве судебного пристава, или управляющего, или что-то в этом роде. Я немедленно уйду, если ты пообещаешь это.

“У меня не будет судебного пристава; я по-прежнему буду сама себе хозяйкой”, - решительно заявила она.

“ Тогда очень хорошо; ты должен быть благодарен мне за то, что я выжидал. Как бы жила ферма, если бы никто не заботился о ней, кроме женщины? Но учтите, я не хочу, чтобы вы чувствовали, что вы мне чем-то обязаны. Не я. Что я делаю, то я и делаю. Иногда я говорю, что должен быть рад, как птица, покинуть это место, потому что не думайте, что я доволен тем, что я никто. Я был создан для лучшего. Тем не менее, мне не нравится видеть, как ваши опасения рушатся, а они должны рухнуть, если вы будете помнить об этом . . . . Я ненавижу так четко оценивать свои поступки, но, клянусь жизнью, ваши провокационные манеры заставляют мужчину говорить то, о чем он и мечтать не мог в другое время! Я признаю, что довольно мешаю вам. Но ты достаточно хорошо знаешь, как это бывает и кто она такая, что мне слишком нравится, и я чувствую себя слишком глупо, чтобы быть с ней вежливым!

Более чем вероятно, что она втайне и подсознательно немного уважала его за эту мрачную верность, которая сквозила в его тоне даже больше, чем в словах. Во всяком случае, она пробормотала что-то в том смысле, что он может остаться, если хочет. Она сказала более отчетливо: “Теперь ты оставишь меня в покое? Я приказываю это не как любовница — я прошу об этом как женщина и ожидаю, что вы не будете настолько невежливы, чтобы отказаться.

“ Конечно, я так и сделаю, мисс Эвердин, ” мягко сказал Габриэль. Он удивился, что просьба поступила именно в этот момент, потому что борьба закончилась, и они находились на самом пустынном холме, вдали от всякого человеческого жилья, а час был уже поздний. Он стоял неподвижно и позволил ей уйти далеко вперед, пока не смог разглядеть только ее очертания на фоне неба.

Последовало удручающее объяснение этого стремления избавиться от него в тот момент. Рядом с ней, по-видимому, из земли поднялась фигура. Фигура, вне всякого сомнения, принадлежала Трою. Оук не пожелал быть даже возможным слушателем и сразу же повернул назад, пока между ним и влюбленными не осталось добрых двести ярдов.

Габриэль пошел домой через церковный двор. Проходя мимо башни, он подумал о том, что она сказала о добродетельной привычке сержанта входить в церковь незамеченным в начале службы. Полагая, что маленькой дверью в галерею, о которой шла речь, совершенно не пользовались, он поднялся по внешней лестнице, на верху которой она стояла, и осмотрел ее. Бледного сияния, все еще висевшего на северо-западе небес, было достаточно, чтобы показать, что веточка плюща выросла из стены напротив двери на длину более фута, изящно привязывая панель к каменному косяку. Это было убедительным доказательством того, что дверь не открывали по крайней мере с тех пор, как Трой вернулся в Уэзербери.

OceanofPDF.com


Глава XXX

Горячие Щеки и Заплаканные глаза

Полчаса спустя Вирсавия вошла в свой собственный дом. Когда она встретилась со светом свечей, на ее лице вспыхнули румянец и возбуждение, которые сейчас были у нее чуть ли не хроническими. Прощальные слова Троя, который провожал ее до самой двери, все еще звучали в ее ушах. Он попрощался с ней на два дня, которые, по его словам, должны были пройти в Бате в гостях у друзей. Он также поцеловал ее во второй раз.

Будет только справедливо по отношению к Вирсавии объяснить здесь небольшой факт, который стал известен лишь долгое время спустя: то, что Трой так удачно представился сегодня вечером на обочине дороги, не было явно предопределено заранее. Он намекнул — она запретила; и только надеясь, что он все еще придет, она отпустила Оука, опасаясь встречи между ними именно тогда.

Теперь она опустилась на стул, дикая и встревоженная всеми этими новыми и лихорадочными эпизодами. Затем она решительно вскочила и взяла с бокового столика свой письменный стол.

За три минуты, без пауз и изменений, она написала письмо Болдвуду по адресу за Кэстербриджем, в котором мягко, но твердо сообщала, что хорошо обдумала всю тему, которую он затронул, и любезно дала ей время принять решение; что ее окончательное решение заключается в том, что она не может выйти за него замуж. Она выразила Оуку намерение подождать, пока Болдвуд вернется домой, прежде чем сообщить ему свой окончательный ответ. Но Вирсавия поняла, что не может ждать.

Отправить это письмо раньше следующего дня было невозможно; и все же, чтобы избавиться от беспокойства, взяв его из рук и, так сказать, приведя дело в действие, она встала, чтобы отнести его любой из женщин, которые могли быть на кухне.

Она остановилась в коридоре. На кухне шел диалог, и темой его были Вирсавия и Трой.

- Если он женится на ней, она займется сельским хозяйством.

“Это будет доблестная жизнь, но может принести некоторые неприятности в перерывах между весельем — так говорю я”.

- Хотела бы я, чтобы у меня была хотя бы половина такого мужа.

У Вирсавии было слишком много здравого смысла, чтобы всерьез обращать внимание на то, что говорили о ней ее слуги; но слишком много женской избыточности в речах, чтобы оставить в покое сказанное, пока оно не умрет естественной смертью неосознанных вещей. Она ворвалась к ним.

- О ком ты говоришь? - спросила она.

Возникла пауза, прежде чем кто-либо ответил. Наконец Лидди откровенно сказала: “То, что было сказано, - это несколько слов о вас, мисс”.

“ Я так и думал! Мэриэнн, Лидди и Темперанс — теперь я запрещаю тебе думать о таких вещах. Вы знаете, что мистер Трой меня нисколько не волнует — только не я. Всем известно, как сильно я ненавижу его. — Да, - повторила холодная молодая особа, - ненавижу его!

- Мы знаем, что вы любите, мисс, - сказала Лидди, - и мы все тоже.

- Я тоже его ненавижу, - сказала Мэриэнн.

“ Мэриэнн— ах ты лжесвидетельница! Как ты можешь рассказывать эту ужасную историю! ” взволнованно воскликнула Вирсавия. “Ты восхищалась им от всего сердца только этим утром в этом мире, ты восхищалась. Да, Мэриэнн, ты это знаешь!”

“ Да, мисс, но и вы тоже. Теперь он дикий негодяй, и вы правы, ненавидя его.

- Он не дикий негодяй! Как ты смеешь говорить мне в лицо! Я не имею права ненавидеть ни его, ни тебя, ни кого-либо еще. Но я глупая женщина! Какое мне дело до того, кто он? Ты знаешь, что это ничего не значит. Он мне безразличен; я не собираюсь защищать его доброе имя, только не я. Имейте в виду, если кто-нибудь из вас скажет хоть слово против него, вы будете немедленно уволены!”

Она бросила письмо и бросилась обратно в гостиную с большим сердцем и полными слез глазами, Лидди последовала за ней.

“ О мисс! ” сказала кроткая Лидди, с жалостью глядя в лицо Батшебе. “ Простите, что мы вас так перепутали! Я действительно думал, что он тебе небезразличен, но теперь вижу, что это не так.

- Закрой дверь, Лидди.

Лидди закрыла дверь и продолжала: “Люди всегда говорят такие глупости, мисс. Отныне я отвечу: ”Конечно, такая леди, как мисс Эвердин, не может любить его"; я скажу это простым черным по белому.

Вирсавия вспыхнула: “О Лидди, неужели ты такая простушка? Ты что, не умеешь разгадывать загадки? Разве ты не видишь? А вы сами женщина?

Ясные глаза Лидди округлились от изумления.

“Да, ты, должно быть, слепая, Лидди!” - сказала она с безрассудной заброшенностью и горем. “О, я люблю его до безумия, до горя и агонии! Не бойся меня, хотя, возможно, меня достаточно, чтобы напугать любую невинную женщину. Подойди ближе, еще ближе”. Она обняла Лидди за шею. “Я должна кому-нибудь признаться в этом; это изматывает меня! Неужели ты еще недостаточно меня знаешь, чтобы понять мое жалкое отрицание насквозь? О Боже, какая это была ложь! Небеса и Любовь моя, простите меня. И разве вы не знаете, что женщина, которая любит вообще, не думает о лжесвидетельстве, когда оно уравновешивается ее любовью? Ну вот, выйди из комнаты, я хочу побыть совсем одна.

Лидди направилась к двери.

“ Лидди, иди сюда. Торжественно поклянись мне, что он не быстрый человек; что все, что о нем говорят, ложь!

— Но, мисс, как я могу утверждать, что это не так, если...

“ Ты безжалостная девчонка! Как у тебя хватает жестокости повторять то, что они говорят? Ты бесчувственная тварь... Но я посмотрю, осмелишься ли ты или кто-нибудь еще в деревне или городе совершить такое!” Она двинулась прочь, расхаживая от камина к двери и обратно.

“Нет, мисс. Я не... я знаю, что это неправда! — воскликнула Лидди, напуганная непривычной горячностью Вирсавии.

“ Я полагаю, ты соглашаешься со мной таким образом только для того, чтобы доставить мне удовольствие. Но, Лидди, он не может быть плохим, как говорят. Ты слышишь?

- Да, мисс, да.

- И вы не верите, что это так?

“ Я не знаю, что сказать, мисс, ” сказала Лидди, начиная плакать. “Если я скажу ”Нет", ты мне не поверишь; а если я скажу "Да", ты разозлишься на меня!"

“Скажи, что ты в это не веришь, скажи, что ты в это не веришь!”

- Я не верю, что он такой плохой, каким его изображают.

“Он совсем не плох ... Моя бедная жизнь и сердце, как я слаба!” - простонала она расслабленно, отрывисто, не обращая внимания на присутствие Лидди. “О, как бы я хотела никогда его не видеть! Любовь всегда приносит женщинам несчастье. Я никогда не прощу Бога за то, что он создал меня женщиной, и дорого начинаю расплачиваться за честь обладать хорошеньким личиком. Она оживилась и внезапно повернулась к Лидди. “Имей в виду, Лидия Смоллбери, если ты повторишь где—нибудь хоть одно слово из того, что я сказал тебе за этой закрытой дверью, я никогда не буду доверять тебе, или любить тебя, или быть с тобой рядом ни мгновения дольше - ни мгновения!”

“ Я не хочу ничего повторять, ” сказала Лидди с женственным достоинством уменьшительного порядка, “ но я не хочу оставаться с тобой. И, если вам угодно, я уеду в конце сбора урожая, или на этой неделе, или сегодня. ... Я не вижу, чтобы я заслуживала того, чтобы на меня нападали ни за что! ” - важно заключила маленькая женщина.

“ Нет, нет, Лидди, ты должна остаться! ” сказала Батшеба, переходя от высокомерия к мольбе с капризной непоследовательностью. “Ты, должно быть, не заметил, что я сейчас принимаю участие. Ты не как слуга — ты мой компаньон. Дорогой, дорогой, я не знаю, что я делаю, с тех пор как эта жалкая боль в моем сердце так отягощает и изматывает меня! К чему я приду? Полагаю, я буду все больше и больше попадать в неприятности. Иногда я думаю, не обречен ли я умереть в Союзе. Видит Бог, у меня и так мало друзей!”

- Я ничего не замечу и не оставлю тебя! - всхлипнула Лидди, порывисто подставляя губы Вирсавии и целуя ее.

Затем Вирсавия поцеловала Лидди, и все снова стало гладко.

“Я не часто плачу, не так ли, Лидд? но из-за тебя у меня на глаза навернулись слезы”, - сказала она, и улыбка засияла сквозь влагу. - Постарайся считать его хорошим человеком, правда, дорогая Лидди?

- Я так и сделаю, мисс, в самом деле.

“Знаете, он в некотором роде уравновешенный человек на свой дикий лад. Это лучше, чем быть такими, как некоторые, неукротимыми на свой лад. Боюсь, что я такой и есть. И пообещай мне сохранить мой секрет — обещай, Лидди! И не говори им, что я плакала о нем, потому что это будет ужасно для меня и не принесет ему, бедняжке, никакой пользы!”

“Сама мертвая голова не отнимет у меня это, госпожа, если я захочу что-нибудь сохранить; и я всегда буду вашим другом”, - решительно ответила Лидди, в то же время вызвав еще несколько слез на своих глазах, не из какой-то особой необходимости, а из художественного чувства, что нужно соответствовать остальной части картины, что, кажется, влияет на женщин в такие моменты. “Я думаю, Богу нравится, чтобы мы были хорошими друзьями, а тебе?”

- Действительно, хочу.

“ И, дорогая мисс, вы не станете преследовать меня и набрасываться на меня, не так ли? потому что тогда вы кажетесь такой высокой, как лев, и это пугает меня! Знаешь, мне кажется, ты была бы достойной парой для любого мужчины, когда занимаешься одним из своих дел.

“ Никогда! а ты? - спросила Вирсавия, слегка рассмеявшись, хотя и несколько встревоженная этим своим амазонским образом. — Надеюсь, я не слишком дерзкая девица? - продолжала она с некоторым беспокойством.

“О нет, не по-мужски, но так всемогуще по-женски, что иногда это переходит все границы. Ах, мисс, - сказала она после того, как очень печально вдохнула и очень печально выпустила воздух, - хотела бы я, чтобы у меня была хотя бы половина ваших неудач в этом плане. ”Это отличная защита для бедной девушки в наши дни внебрачной пары!"

OceanofPDF.com


Глава XXXI

Вина—Ярость

На следующий вечер Батшеба, намереваясь убраться с дороги мистера Болдвуда в случае его возвращения, чтобы лично ответить на ее записку, приступила к выполнению обязательства, заключенного с Лидди несколькими часами ранее. Спутнице Вирсавии в знак их примирения был предоставлен недельный отпуск, чтобы навестить свою сестру, которая была замужем за преуспевающим бегуном с препятствиями и изготовителем яслей для скота, живущим в восхитительном лабиринте орешниковых зарослей недалеко от Йелбери. Договоренность заключалась в том, что мисс Эвердин окажет им честь, приехав туда на день или два, чтобы осмотреть некоторые хитроумные приспособления, которые этот лесной человек внедрил в свои изделия.

Оставив свои инструкции Габриэлю и Мэриэнн, чтобы они проследили, чтобы все было тщательно заперто на ночь, она вышла из дома как раз в тот момент, когда прогремел своевременный ливень, очистивший воздух и изящно омывший землю, хотя под ней, как всегда, было сухо. От разнообразных очертаний берегов и впадин веяло свежестью, как будто земля дышала девственным дыханием; и довольные птицы пели гимны этому зрелищу. Перед ней, среди облаков, был контраст в форме логовищ яростного света, которые проявлялись по соседству со скрытым солнцем, задерживаясь в самом дальнем северо-западном углу небес, который позволял этот летний сезон.

Она прошла почти две мили своего путешествия, наблюдая, как уходит день, и думая о том, как время дел незаметно сменяется временем раздумий, чтобы, в свою очередь, уступить место времени молитвы и сна, когда увидела приближающегося к Йелбери-хилл того самого человека, от которого она так отчаянно стремилась ускользнуть. Болдвуд шел вперед не той спокойной поступью сдержанной силы, которая была его обычной походкой, в которой он всегда, казалось, балансировал между двумя мыслями. Теперь его манеры были ошеломленными и вялыми.

Болдвуд впервые осознала привилегии женщины в общении, даже когда это связано с возможным ущербом для другого человека. То, что Вирсавия была твердой и уверенной в себе девушкой, гораздо менее непоследовательной, чем ее сверстницы, было самой слабой его надеждой; ибо он считал, что эти качества заставят ее придерживаться прямого курса ради последовательности и принять его, хотя ее воображение, возможно, и не зальет его радужными красками некритичной любви. Но теперь аргумент вернулся, как жалкие отблески в разбитом зеркале. Открытие было не меньшим бедствием, чем неожиданностью.

Он продолжал смотреть в землю и не видел Вирсавию, пока они не оказались на расстоянии броска камня друг от друга. Он поднял голову, услышав ее похлопывание, и его изменившийся вид в достаточной степени показал ей глубину и силу чувств, парализованных ее письмом.

- О, это вы, мистер Болдвуд? - запинаясь, спросила она, виноватый румянец разлился по ее лицу.

Те, кто обладает способностью упрекать молча, могут счесть это средство более эффективным, чем слова. В глазах есть акценты, которых нет на языке, и с бледных губ слетает больше историй, чем может дойти до слуха. Величие и боль отдаленных настроений заключаются в том, что они избегают пути звука. Взгляд Болдвуда был неопровержим.

Увидев, что она немного отвернулась в сторону, он спросил: “Ты что, меня боишься?”

- Почему ты так говоришь? - спросила Вирсавия.

“Мне показалось, что вы так выглядите”, - сказал он. “И это очень странно, потому что это контрастирует с моим чувством к вам”.

Она взяла себя в руки, спокойно посмотрела в глаза и стала ждать.

“ Вы знаете, что это за чувство, ” неторопливо продолжал Болдвуд. “ Сильное, как смерть. Никакое увольнение поспешным письмом не повлияет на это ”.

“ Я бы хотела, чтобы ты не испытывал ко мне таких сильных чувств, ” пробормотала она. - Это великодушно с вашей стороны, и это больше, чем я заслуживаю, но я не должна слышать это сейчас.

“Слышишь? Тогда что, по-твоему, я должен сказать? Я не собираюсь выходить за тебя замуж, и этого достаточно. Твое письмо было предельно ясным. Я хочу, чтобы ты ничего не слышал — только не я.

Вирсавия была не в состоянии направить свою волю в какое-либо определенное русло, чтобы выйти из этого пугающе неловкого положения. Она смущенно сказала “Добрый вечер” и пошла дальше. Болдвуд подошел к ней тяжело и уныло.

— Вирсавия, дорогая, это действительно конец?

- Действительно, это так.

“ О, Вирсавия— сжалься надо мной! Болдвуд взорвался. “ Ради Бога, да, я опустился до такой низкой ступени — просить женщину о жалости! И все же она — это ты, она - это ты.

Вирсавия хорошо владела собой. Но ей с трудом удалось внятно произнести то, что инстинктивно сорвалось с ее губ: “В этих словах мало чести для женщины”. Об этом говорили только шепотом, потому что что-то невыразимо скорбное, не менее удручающее в этом зрелище мужчины, демонстрирующего себя целиком во власти страсти, ослабило женский инстинкт пунктуальности.

“Я вне себя из-за этого и схожу с ума”, - сказал он. “Я вовсе не стоик, чтобы умолять здесь; но я умоляю вас. Я хотел бы, чтобы вы знали, какая во мне есть преданность вам; но это невозможно, это. Из чистого человеческого милосердия к одинокому мужчине, не бросай меня сейчас!”

“Я не отталкиваю тебя — в самом деле, как я могу? У меня никогда не было тебя.” В ясном, как полдень, сознании, что она никогда его не любила, она на мгновение забыла о своей необдуманной позиции в тот февральский день.

“ Но было время, когда ты обратился ко мне, еще до того, как я подумал о тебе! Я не упрекаю тебя, ибо даже сейчас я чувствую, что невежественная и холодная тьма, в которой я жил бы, если бы ты не привлекла меня тем письмом — валентиной, как ты это называешь, — была бы хуже, чем мое знание о тебе, хотя оно и принесло мне это несчастье. Но, повторяю, было время, когда я ничего о тебе не знал и не заботился о тебе, и все же ты привлекла меня. И если вы говорите, что не поощряли меня, я не могу не возразить вам”.

То, что вы называете поощрением, было детской игрой в минуту праздности. Я горько раскаялся в этом — да, горько и со слезами. Ты все еще можешь продолжать напоминать мне об этом?”

“ Я не обвиняю вас в этом — я сожалею об этом. Я всерьез воспринял то, на чем ты настаиваешь, как на шутке, и теперь то, что я молюсь, чтобы было шуткой, ты называешь ужасной, жалкой серьезностью. Наши настроения встречаются не там, где надо. Я бы хотел, чтобы твои чувства были больше похожи на мои, или чтобы мои чувства были больше похожи на твои! О, если бы я только мог предвидеть, к каким мучениям приведет меня эта пустяковая уловка, как я проклял бы тебя; но только теперь, когда я смог увидеть это с тех пор, я не могу этого сделать, потому что я слишком сильно люблю тебя! Но продолжать в том же духе - слабость, праздный бред . . . . Вирсавия, ты первая женщина любого оттенка или характера, которую я когда-либо видел, которую полюбил, и именно то, что я был так близок к тому, чтобы признать тебя своей, делает это отрицание таким трудным для меня. Как почти ты пообещал мне! Но я говорю сейчас не для того, чтобы тронуть твое сердце и заставить тебя горевать из-за моей боли; это бесполезно. Я должен вынести это; моя боль не станет меньше, если я причиню тебе боль”.

— Но мне действительно жаль тебя ... Глубоко ... о, так глубоко! — искренне сказала она.

“Не делай этого— не делай этого. Твоя дорогая любовь, Вирсавия, так велика по сравнению с твоей жалостью, что потеря твоей жалости, равно как и твоей любви, не является большим дополнением к моей печали, и обретение твоей жалости не делает ее ощутимо меньше. О милая, как нежно ты говорила со мной за грядкой для копья у бассейна для стирки, и в сарае во время стрижки, и в тот самый дорогой последний раз вечером у тебя дома! Куда подевались все твои приятные слова— твоя искренняя надежда на то, что ты сможешь полюбить меня? Где твоя твердая уверенность в том, что я буду тебе очень дорога? Неужели забыли? —правда?”

Она сдержала эмоции, спокойно и ясно посмотрела ему в лицо и сказала своим низким, твердым голосом: “Мистер Болдвуд, я вам ничего не обещала. Хотел бы ты, чтобы я была женщиной из глины, когда делал мне самый большой комплимент, который мужчина может сделать женщине, — говорил ей, что любит ее? Я была обязана проявить какие-то чувства, если не хотела быть безжалостной мегерой. И все же каждое из этих удовольствий было только на день — день только для удовольствия. Откуда мне было знать, что то, что для всех других мужчин было развлечением, для тебя было смертью? Имей разум, действуй и думай обо мне добрее!”

“ Ладно, не бери в голову спорить — не бери в голову. Одно я знаю наверняка: ты была почти моей, а теперь ты и близко не моя. Все изменилось, и это благодаря тебе одной, помни. Когда-то ты был ничем для меня, и я был доволен; теперь ты снова ничто для меня, и как отличается второе ничто от первого! Молю Бога, чтобы ты никогда не поднимал меня наверх, ведь это было только для того, чтобы сбросить вниз!”

Вирсавия, несмотря на свой характер, начала безошибочно ощущать признаки того, что она от природы была более слабым сосудом. Она отчаянно боролась с этой женственностью, которая настаивала на том, чтобы давать непрошеным эмоциям все более сильный ток. Она пыталась не поддаваться волнению, сосредоточившись на деревьях, небе, любом тривиальном предмете перед глазами, пока сыпались его упреки, но сейчас изобретательность не могла спасти ее.

“ Я не брала тебя наверх, конечно, не брала! ” ответила она так героически, как только могла. “ Но не будь в таком настроении со мной. Я могу вынести, когда мне говорят, что я не прав, если ты только скажешь мне это мягко! О сэр, неужели ты не простишь меня и не посмотришь на это радостно?”

“ Весело! Может ли человек, одураченный до полного горения сердца, найти причину для веселья? Если я проиграл, как я могу вести себя так, как будто я выиграл? Боже мой, вы, должно быть, совершенно бессердечны! Если бы я знал, какой ужасно горькой сладостью это будет, я бы избегал вас, никогда вас не видел и был глух к вам. Я говорю тебе все это, но какое тебе дело! Тебе все равно”.

Она ответила безмолвным и слабым опровержением его обвинений и отчаянно замотала головой, словно пытаясь оттолкнуть слова, которые градом лились к ее ушам с губ дрожащего мужчины в расцвете сил, с его бронзовым римским лицом и изящной фигурой.

“Дорогая, любимая, даже сейчас я колеблюсь между двумя противоположностями: безрассудно отречься от тебя и снова смиренно трудиться для тебя. Забудьте, что вы сказали "Нет", и пусть все будет так, как было! Скажи, Вирсавия, что ты написала мне этот отказ только ради забавы — ну же, скажи это мне!”

Это было бы неправдой и причиняло боль нам обоим. Ты переоцениваешь мою способность любить. Я не обладаю и половиной той теплоты натуры, которой, как ты считаешь, я обладаю. Незащищенное детство в холодном мире выбило из меня мягкость”.

Он тут же сказал с еще большим негодованием: “В какой-то степени это может быть правдой; но ах, мисс Эвердин, это не годится в качестве причины! Ты не такая холодная женщина, какой хотела бы меня видеть. Нет, нет! Это не потому, что в тебе нет чувства, что ты меня не любишь. Естественно, ты заставляешь меня так думать - ты скрываешь от меня, что у тебя такое же пылающее сердце, как у меня. У тебя достаточно любви, но она направлена в другое русло. Я знаю, где.

Стремительная музыка ее сердца превратилась теперь в гул, и она трепетала до предела. Он приближался к Трое. Значит, он знал, что произошло! И в следующее мгновение это имя сорвалось с его губ.

“Почему Трой не оставил мое сокровище в покое?” яростно спросил он. “Когда у меня и в мыслях не было причинять ему вред, почему он навязался тебе? До того, как он побеспокоил тебя, твоим желанием было заполучить меня; когда бы я пришел к тебе в следующий раз, твой ответ был бы "Да". Можете ли вы это отрицать — я спрашиваю, можете ли вы это отрицать?”

Она помедлила с ответом, но была слишком честна, чтобы промолчать. - Я не могу, - прошептала она.

“ Я знаю, что ты не можешь. Но он прокрался в мое отсутствие и ограбил меня. Почему он не увел тебя раньше, когда никто бы не горевал?—когда никто бы не стал рассказывать сказки. Теперь люди насмехаются надо мной — сами холмы и небо, кажется, смеются надо мной, пока я не начинаю стыдливо краснеть за свою глупость. Я потеряла свое уважение, свое доброе имя, свое положение — потеряла, чтобы никогда не получить его снова. Иди и выходи замуж за своего мужчину — продолжай!”

— О, сэр, мистер Болдвуд!

“ Можешь. У меня больше нет на тебя прав. Что касается меня, мне лучше уйти куда-нибудь одному, спрятаться и молиться. Когда-то я любил женщину. Теперь мне стыдно. Когда я умру, они скажут, что он был несчастным, больным любовью человеком. Небеса— небеса— если бы меня тайно бросили, и о бесчестии никто не узнал, и мое положение сохранилось! Но неважно, оно ушло, а женщина не завоевана. Позор ему, позор!”

Его беспричинный гнев привел ее в ужас, и она выскользнула от него, не двигаясь с места, сказав: “Я всего лишь девушка — не говори со мной так!”

“ Все это время ты знал — как хорошо ты знал, — что твой новый урод был моим несчастьем. Ослепленная медью и алым — о, Вирсавия, это поистине женская глупость!”

Она сразу вспылила. “Ты слишком много на себя берешь!” - яростно заявила она. “Все на меня сваливают - абсолютно все. Это не по-мужски - так нападать на женщину! Во всем мире нет никого, кто сражался бы за меня в моих битвах; но милосердия не проявлено. И все же, если тысяча из вас будет насмехаться и говорить что-то против меня, я не потерплю поражение!”

“ Ты, несомненно, поболтаешь с ним обо мне. Скажи ему: ‘Болдвуд умер бы за меня’. Да, и ты уступила ему, зная, что он не тот мужчина, который тебе нужен. Он поцеловал тебя — заявил, что ты принадлежишь ему. Ты слышишь — он поцеловал тебя. Отрицай это!”

Самая трагичная женщина запугана трагическим мужчиной, и хотя Болдвуд в своей горячности и пылкости почти сама превратилась в представительницу другого пола, щеки Вирсавии задрожали. Она задыхалась: “Оставьте меня, сэр— оставьте меня! Я для вас никто. Позвольте мне продолжать!”

- Отрицай, что он целовал тебя.

- Я этого не сделаю.

— Ха, значит, так и есть! - хрипло отозвался фермер.

“ Так и есть, ” сказала она медленно и, несмотря на свой страх, вызывающе. “Я не стыжусь говорить правду”.

“ Тогда прокляните его; и еще раз прокляните! ” сказал Болдвуд, впадая в ярость шепотом. “В то время как я бы отдал миры, чтобы коснуться твоей руки, ты позволила повесе войти без права или церемоний и — поцеловать тебя! Милосердие Небес — поцеловать тебя! ... Ах, настанет время в его жизни, когда ему придется раскаяться и с горечью подумать о боли, которую он причинил другому человеку; и тогда пусть он будет страдать, желать, проклинать и тосковать — как я сейчас!”

“ Не надо, не надо, о, не моли о нем зла! ” жалобно взмолилась она. — Все, что угодно, только не это ... все, что угодно. О, будьте добры к нему, сэр, потому что я искренне люблю его!”

Идеи Болдвуда достигли той точки слияния, при которой контуры и последовательность полностью исчезают. Надвигающаяся ночь, казалось, сосредоточилась в его глазах. Теперь он ее совсем не слышал.

“ Я накажу его — клянусь своей душой, я накажу! Я встречусь с ним, солдат он или нет, и выпорю безвременно ушедшего юношу за эту безрассудную кражу моей единственной радости. Будь он сотней мужчин, я бы выпорол его— - Он внезапно неестественно понизил голос. “ Вирсавия, милая, заблудшая кокетка, прости меня! Я обвинял тебя, угрожал тебе, вел себя с тобой как деревенщина, в то время как он величайший грешник. Он украл твое дорогое сердце своей непостижимой ложью! .. Ему повезло, что он вернулся в свой полк - что он далеко за городом, а не здесь! Я надеюсь, что он, возможно, еще не вернется сюда. Я молю Бога, чтобы он не попался мне на глаза, ибо я могу поддаться искушению, превосходящему мои возможности. О, Вирсавия, держи его подальше — да, держи его подальше от меня!”

Какое-то мгновение Болдвуд стоял так неподвижно после этих слов, что, казалось, его душа полностью испарилась вместе с дыханием его страстных слов. Он отвернулся и удалился, и вскоре его фигуру скрыли сумерки, когда его шаги смешались с тихим шелестом листвы деревьев.

Вирсавия, которая все это время стояла неподвижно, как натурщица, закрыла лицо руками и отчаянно попыталась поразмыслить о только что прошедшей выставке. Такие поразительные кладези лихорадочных чувств в таком спокойном человеке, как мистер Болдвуд, были непостижимы, ужасны. Вместо того чтобы быть человеком, приученным к подавлению, он был таким, каким она его видела.

Сила угроз фермера заключалась в их связи с обстоятельством, известным в настоящее время только ей самой: ее возлюбленный возвращался в Уэзербери в течение следующего дня или двух. Трой не вернулся в свои отдаленные казармы, как предполагали Болдвуд и другие, а просто отправился навестить какого-то знакомого в Бате, и до его отпуска оставалась еще неделя или больше.

Она была совершенно уверена, что, если бы он вернулся к ней именно в этот самый момент и вступил в контакт с Болдвудом, следствием была бы жестокая ссора. Она задыхалась от беспокойства, когда думала о возможном ранении Троя. Малейшая искра разжигала в фермере ярость и ревность; он терял самообладание, как это было сегодня вечером; беспечность Троя могла стать агрессивной; это могло вылиться в насмешку, и тогда гнев Болдвуда мог перерасти в месть.

С почти болезненным страхом прослыть восторженной девушкой, эта бесхитростная женщина слишком хорошо скрывала от мира под манерой небрежности теплые глубины своих сильных эмоций. Но теперь сдержанности не было. В растерянности, вместо того чтобы идти дальше, она ходила взад-вперед, молотя пальцами по воздуху, прижимая ладонь ко лбу и прерывисто всхлипывая про себя. Затем она села на груду камней у дороги, чтобы подумать. Там она оставалась долго. Над темным краем земли появились береговые линии и мысы медно-красных облаков, обрамлявших зеленое и прозрачное пространство на западе неба. Затем на них появились амарантовые отблески, и беспокойный мир развернул ее к контрастной перспективе на востоке в виде нерешительных и трепещущих звезд. Она смотрела на их безмолвные муки среди теней космоса, но ничего не понимала. Ее встревоженный дух был далеко, с Троей.

OceanofPDF.com


Глава XXXII

Топот Ночных Лошадей

В деревне Уэзербери было тихо, как на кладбище, и живые лежали почти так же тихо, как мертвые. Церковные часы пробили одиннадцать. Воздух был настолько пуст от других звуков, что было отчетливо слышно жужжание часового механизма непосредственно перед ударами, а также щелчок того же самого при их закрытии. Ноты летели вперед с обычной слепой тупостью неодушевленных предметов — хлопая и отскакивая от стен, колыхаясь на фоне рассеянных облаков, распространяясь через их промежутки в неизведанные мили космоса.

Потрескавшиеся и заплесневелые залы Вирсавии сегодня вечером были заняты только Мэриэнн, Лидди, как уже говорилось, находилась со своей сестрой, которую Вирсавия собиралась навестить. Через несколько минут после одиннадцати Мэриэнн повернулась в своей постели с чувством, что ее потревожили. Она совершенно не осознавала природу того, что прервало ее сон. Это привело к сновидению, а сон - к пробуждению с тревожным ощущением, что что-то произошло. Она встала с кровати и выглянула в окно. Загон примыкал к этому торцу здания, и в загоне она могла различить только неясный серый цвет движущейся фигуры, приближающейся к лошади, которая там паслась. Фигура схватила лошадь за холку и отвела ее в угол поля. Здесь она увидела какой-то предмет, который, как оказалось, был транспортным средством, поскольку через несколько минут, потраченных, по-видимому, на запрягание, она услышала топот лошади по дороге, смешанный со звуком легких колес.

Только две разновидности человечества могли войти в загон призрачной походкой этой таинственной фигуры. Это были женщина и мужчина-цыган. О женщине, занимающейся подобным занятием в этот час, не могло быть и речи, а пришедший мог быть не кем иным, как вором, который, вероятно, знал о слабости домашнего хозяйства в эту конкретную ночь и поэтому выбрал его для своей дерзкой попытки. Более того, чтобы возбудить подозрение до самого приговора, в Уэзербери Боттом были цыгане.

Мэриэнн, которая боялась кричать в присутствии грабителя, увидев, как он уходит, не испытала страха. Она поспешно натянула одежду, спустилась по полуразрушенной лестнице с сотней скрипов, побежала к Коггану, ближайшему дому, и подняла тревогу. Когген позвал Габриэля, который теперь снова жил в своем доме, как и вначале, и они вместе отправились в загон. Вне всякого сомнения, лошадь исчезла.

- Слушайте! - сказал Габриэль.

Они прислушались. В застоявшемся воздухе отчетливо послышался топот лошади, рысью проезжавшей по Лонгпаддл—лейн - сразу за цыганским лагерем в Уэзербери Боттом.

“Это наше Лакомство — я готов поклясться ее походкой”, - сказал Ян.

“ Боже мой! Не будет же миссис Шторм называть нас глупцами, когда вернется! - простонала Мэриэнн. “Как бы я хотел, чтобы это произошло, когда она была дома, и никто из нас не был ответственен!”

“ После этого мы должны ехать верхом, ” решительно сказал Габриэль. - Я буду отвечать перед мисс Эвердин за то, что мы сделаем. Да, мы последуем за вами.

“ Честное слово, я не вижу, как это сделать, - сказал Когген. “ Все наши лошади слишком тяжелы для этого трюка, кроме крошки Поппет, а кто она между нами двумя?— Если бы у нас только была эта пара за изгородью, мы могли бы что-нибудь сделать”.

- Какая пара? - спросил я.

- Мистер Болдвуд опрятен.

“Тогда подожди здесь, пока я не приду сюда снова”, - сказал Габриэль. Он побежал вниз по холму к фермеру Болдвуду.

- Фермера Болдвуда нет дома, - сказала Мэриэнн.

“ Тем лучше, ” сказал Когген. - Я знаю, зачем он ушел.

Не прошло и пяти минут, как Оук снова появился, бежал в том же темпе, с двумя поводьями, болтающимися у него в руке.

- Где ты их нашел? - спросил Когген, поворачиваясь и запрыгивая на изгородь, не дожидаясь ответа.

“ Под карнизом. Я знал, где они хранятся, ” сказал Габриэль, следуя за ним. “ Когген, ты можешь ехать верхом с голой спиной? у нас нет времени искать седла.

- Как герой! - воскликнул Ян.

- Мэриэнн, иди спать, - крикнул ей Габриэль с верхушки живой изгороди.

Спустившись на пастбище Болдвуда, каждый сунул недоуздок в карман, чтобы спрятать его от лошадей, которые, видя, что у мужчин пустые руки, послушно позволили схватить себя за гриву, когда недоуздки были ловко надеты. Не имея ни удил, ни уздечки, Оук и Когган импровизировали первое, пропуская веревку в каждом случае через рот животного и завязывая ее петлей с другой стороны. Оук вскочил верхом, а Когген вскарабкался наверх с помощью насыпи, когда они добрались до ворот и галопом помчались в том направлении, куда уехали лошадь Вирсавии и грабитель. В чью повозку была запряжена лошадь, оставалось вопросом некоторой неопределенности.

До Уэзербери Боттом они добрались за три-четыре минуты. Они внимательно осмотрели тенистый зеленый участок у обочины. Цыгане ушли.

“ Негодяи! ” воскликнул Габриэль. - Интересно, куда они подевались?

“прямолинейно, так же верно, как то, что Бог создал маленькие яблочки”, - сказал Ян.

“ Очень хорошо; у нас лучшие лошади, и мы должны обогнать их, ” сказал Оук. - Теперь во весь опор!

Теперь не было слышно ни звука о мотоциклисте в их фургоне. По мере того как Уэзербери оставался позади, дорожное покрытие становилось мягче и глинистее, а поздний дождь увлажнил его поверхность до пластичного, но не грязного состояния. Они подъехали к перекрестку. Когган внезапно подтянул Молл и соскользнул с нее.

- В чем дело? - спросил Габриэль.

“ Мы должны попытаться выследить их, раз уж мы их не слышим, ” сказал Ян, роясь в карманах. Он чиркнул зажигалкой и поднес спичку к земле. Дождь здесь был сильнее, и все следы ног и лошадей, оставленные до грозы, были стерты и размыты каплями, и теперь они представляли собой множество маленьких капелек воды, в которых пламя спички отражалось, как глаза. Одна колея была свежей, и в ней не было воды; одна пара колей тоже была пустой, а не маленькими каналами, как остальные. Следы, образующие это недавнее впечатление, содержали информацию о темпе ходьбы; они располагались парами на равном расстоянии, на расстоянии трех-четырех футов друг от друга, правая и левая ступни каждой пары находились точно напротив друг друга.

“Вперед!” воскликнул Ян. “Такие следы означают сильный галоп. Неудивительно, что мы его не слышим. И лошадь запряжена — посмотри на колеи. Да, это точно наша кобыла!”

- Откуда ты знаешь? - спросил я.

- Старина Джимми Харрис подковал ее только на прошлой неделе, и я готов поклясться, что его марка одна из десяти тысяч.

“ Должно быть, остальные цыгане ушли раньше или каким-то другим способом, ” сказал Оук. - Вы видели, что других следов не было?

“ Верно. Долгое, утомительное время они ехали молча. У Коггана был старый ретранслятор pinchbeck, который он унаследовал от какого-то гения в своей семье; и теперь он поразил одного из них. Он зажег еще одну спичку и снова осмотрел землю.

“Теперь это легкий галоп”, - сказал он, убирая фонарь. “Извилистый, шаткий темп для двуколки. Дело в том, что они обогнали ее при старте; мы их еще поймаем.

Они снова ускорили шаг и въехали в долину Блэкмор. Часы Коггана пробили час. Когда они посмотрели снова, следы копыт были расположены на таком расстоянии друг от друга, что при соединении образовывали своего рода зигзаг, как фонари вдоль улицы.

“Это рысь, я знаю”, - сказал Габриэль.

“ Теперь только рысью, ” весело сказал Когген. - Мы догоним его вовремя.

Они быстро проехали еще две или три мили. “ А! минутку, - сказала Джен. - Давайте посмотрим, как ее загнали на этот холм. Это нам поможет. Как и прежде, на его гетры тут же посветили и произвели осмотр.

“ Ура! ” воскликнул Когген. “ Она пришла сюда пешком — и вполне могла. Мы поймаем их за две мили, за крону.

Они ехали втроем и прислушивались. Не было слышно ни звука, кроме хриплого журчания воды из мельничного пруда через люк, наводившего на мрачные мысли о возможности утонуть, прыгнув в него. Габриэль спешился, когда они подъехали к повороту. Следы были абсолютно единственным ориентиром относительно направления, которое у них теперь было, и требовалась большая осторожность, чтобы не спутать их с некоторыми другими, появившимися в последнее время.

“Что это значит? — хотя я догадываюсь”, - сказал Габриэль, глядя снизу вверх на Коггана, когда тот передвигал спичку по земле около поворота. Когган, который в последнее время не меньше, чем запыхавшиеся лошади, проявлял признаки усталости, снова внимательно изучил мистические символы. На этот раз только три были правильной формы подковы. Каждая четвертая была точкой.

Он скривил лицо и издал протяжное “Фью-у-у!”

- Неубедительно, - сказал Оук.

“Да. Лакомка хромает, почти на фут впереди, - медленно произнес Когген, все еще глядя на следы.

- Мы продолжим, - сказал Габриэль, снова садясь на своего взмокшего коня.

Хотя дорога на большей ее части была не хуже любой другой магистрали в стране, номинально это был всего лишь объездной путь. Последний поворот вывел их на шоссе, ведущее в Бат. Когген опомнился.

- Теперь он у нас в руках! - воскликнул он.

-Где? -спросиля.

“ Шертон-Тернпайк. Страж этих ворот — самый сонный человек отсюда до Лондона - Дэн Рэндалл, так его зовут, которого я знал много лет, когда он был на Кэстербридж-гейт. Между хромотой и воротами дело сделано”.

Теперь они продвигались вперед с особой осторожностью. Не было сказано ни слова до тех пор, пока на тенистом фоне листвы не стали видны пять белых полос, пересекавших их маршрут немного впереди.

— Тише, мы почти рядом! - сказал Габриэль.

- Ступайте по траве, - сказал Когген.

Белые полосы были перечеркнуты посередине какой-то темной фигурой перед ними. Тишину этого одинокого времени прорезало восклицание с той стороны.

“Эй, эй! Ворота!”

Оказалось, что кто-то звонил раньше, но они этого не заметили, потому что, когда они подошли совсем близко, дверь дома у заставы открылась, и оттуда вышел полуодетый сторож со свечой в руке. Лучи осветили всю группу.

“ Закрой ворота! - крикнул Габриэль. - Он украл лошадь!

- Кто? - спросил сторож у заставы.

Габриэль посмотрел на кучера двуколки и увидел женщину — Вирсавию, свою любовницу.

Услышав его голос, она отвернулась от света. Однако Когган тем временем заметил ее.

— Да это же госпожа... Я готов поклясться! - изумленно воскликнул он.

Несомненно, это была Вирсавия, и к этому времени она проделала трюк, который так хорошо удавался ей в кризисных ситуациях, не связанных с любовью, а именно: замаскировала удивление холодностью манер.

- Ну, Габриэль, - тихо спросила она, - куда ты направляешься?

— Мы думали... - начал Габриэль.

“ Я еду в Бат, ” сказала она, пользуясь уверенностью, которой недоставало Габриэлю. “ Важное дело заставило меня отказаться от визита к Лидди и немедленно уехать. Тогда почему вы следили за мной?

- Мы думали, что лошадь украли.

“ Ну и ну! Как глупо с твоей стороны было не знать, что я забрал двуколку и лошадь. Я не мог ни разбудить Мэриэнн, ни проникнуть в дом, хотя и колотил в течение десяти минут по ее подоконнику. К счастью, я смог достать ключ от каретного сарая, поэтому больше никого не беспокоил. Тебе не показалось, что это могу быть я?

- С какой стати нам это делать, мисс?

“ Возможно, и нет. Да ведь это никогда не лошади фермера Болдвуда! Боже милосердный! что ты делал — навлекал на меня неприятности таким образом? Что! разве леди не должна отойти хоть на дюйм от своей двери, чтобы за ней не следили, как за воровкой?

“ Но откуда нам было знать, если вы не оставили отчета о своих действиях? - и леди не садятся за руль в такое время, мисс, - возразил Когген, - это общее правило общества.

“Я действительно оставил аккаунт - и вы бы увидели его утром. Я написал мелом на дверях каретного сарая, что вернулся за лошадью и двуколкой, и уехал; что я никого не смог разбудить и скоро вернусь”.

- Но учтите, мэм, что мы не могли этого разглядеть до рассвета.

“Верно”, - сказала она, и хотя поначалу была раздосадована, у нее хватило здравого смысла долго или всерьез винить их за преданность ей, которая была столь же ценной, сколь и редкой. Она добавила с очень милой грацией: “Что ж, я действительно сердечно благодарю вас за то, что вы взяли на себя все эти хлопоты; но я хотела бы, чтобы вы позаимствовали чьих-нибудь лошадей, кроме лошадей мистера Болдвуда”.

“ Дэйнти хромает, мисс, ” сказал Когген. - Вы можете продолжать?

“ Это был всего лишь камень в ее ботинке. Я наклонился и вытащил его ярдах в ста назад. Я прекрасно справлюсь, спасибо. Я буду в Бате к рассвету. Теперь ты вернешься, пожалуйста?

Она повернула голову — при этом свеча привратника отразилась в ее быстрых, ясных глазах, — прошла через ворота и вскоре оказалась в обволакивающих тенях таинственных летних ветвей. Когген и Габриэль расседлали своих лошадей и, обдуваемые бархатистым воздухом июльской ночи, отправились обратно по дороге, по которой приехали.

- Странный у нее каприз, не правда ли, Оук? - с любопытством спросил Когген.

- Да, - коротко ответил Габриэль.

- Ни свет ни заря ее не будет в Бате!

- Когген, как насчет того, чтобы сделать работу этой ночью как можно более тихой?

“Я придерживаюсь одного и того же мнения”.

“ Очень хорошо. Мы будем дома часа в три или около того и сможем пробраться в приход, как ягнята.

Тревожные размышления Вирсавии на обочине дороги в конечном счете привели к выводу, что есть только два выхода из нынешнего отчаянного положения дел. Первый состоял в том, чтобы просто держать Троя подальше от Уэзербери, пока не остынет негодование Болдвуда; второй - прислушаться к мольбам Оука и обвинениям Болдвуда и вообще отказаться от Троя.

Увы! Могла ли она отказаться от этой новой любви — заставить его отречься от нее, сказав, что он ей не нравится, — не могла больше разговаривать с ним и умолять его, ради ее блага, закончить свой отпуск в Бате и больше не видеть ее и Уэзербери?

Это была картина, полная горя, но какое—то время она твердо созерцала ее, позволив себе, тем не менее, как это свойственно девушкам, поразмыслить о счастливой жизни, которой она наслаждалась бы, будь Трой Болдвудом, и о том, что путь любви — это путь долга, - причиняя себе беспричинные муки, представляя его любовником другой женщины после того, как забыл ее; ибо она проникла в природу Троя настолько, что довольно точно оценила его склонности, но, к сожалению, любила его не меньше, думая, что он скоро разлюбит ее - на самом деле, значительно больше.

Она вскочила на ноги. Она немедленно увидится с ним. Да, она будет умолять его устно помочь ей в этой дилемме. Письмо с просьбой не пускать его могло не дойти до него вовремя, даже если бы он был расположен его выслушать.

Была ли Вирсавия совершенно слепа к очевидному факту, что поддержка объятий возлюбленного не из тех, что лучше всего помогают принять решение отречься от него? Или она софистически рассудила, с трепетом наслаждения, что, приняв этот курс на избавление от него, она, во всяком случае, обеспечила себе встречу с ним еще раз?

Уже стемнело, и было, должно быть, около десяти. Единственным способом достичь своей цели было отказаться от идеи навестить Лидди в Йелбери, вернуться на ферму Уэзербери, запрячь лошадь в двуколку и сразу же ехать в Бат. Поначалу этот план казался невыполнимым: по ее собственным оценкам, путешествие было ужасно тяжелым даже для сильной лошади; и она сильно недооценила расстояние. Это было самое рискованное для женщины - ночью и в одиночестве.

Но могла ли она пойти к Лидди и оставить все как есть? Нет, нет; что угодно, только не это. Вирсавия была полна возбуждающего волнения, рядом с которым осторожность тщетно молила о том, чтобы ее услышали. Она повернулась обратно к деревне.

Она шла медленно, потому что не хотела входить в Уэзербери, пока дачники не лягут спать, и особенно пока Болдвуд не будет в безопасности. Теперь ее план состоял в том, чтобы ночью съездить в Бат, утром повидаться с сержантом Троем, прежде чем он отправится к ней, попрощаться с ним и отпустить его; затем хорошенько дать лошади отдохнуть (а самой поплакать при этом, подумала она), а на следующее утро рано отправиться в обратный путь. Благодаря этому она могла весь день скакать Изящной рысцой, вечером добраться до Лидди в Йелбери и возвращаться с ней домой в Уэзербери, когда они захотят, — так что никто и не узнает, что она вообще была в Бате. Таков был план Вирсавии. Но из-за своего топографического невежества, как человека, поздно прибывшего в это место, она неверно оценила расстояние своего путешествия как немногим более половины того, что было на самом деле.

Эту идею она приступила к осуществлению, в чем мы уже убедились на начальном этапе.

OceanofPDF.com


Глава XXXIII

На Солнце —Предвестник

Прошла неделя, а от Вирсавии не было никаких известий; не было и никаких объяснений по поводу ее проделок с Гилпином.

Затем для Мэриэнн пришла записка, в которой говорилось, что дело, вызвавшее ее госпожу в Бат, все еще задерживает ее там, но что она надеется вернуться в течение следующей недели.

Прошла еще неделя. Началась уборка овса, и все мужчины были в поле под однотонным небом Ламмас, среди дрожащего воздуха и коротких полуденных теней. В помещении не было слышно ничего, кроме жужжания синих бутылочных мух; на улице слышалось точение кос и шипение трущихся друг о друга колосьев овса тресси, когда их перпендикулярные янтарно-желтые стебли тяжело падали на каждый рядок. Каждая капля влаги, которой не было в бутылках и кувшинах мужчин в виде сидра, стекала дождем в виде пота с их лбов и щек. Засуха была повсюду.

Они уже собирались ненадолго укрыться в благотворной тени дерева за оградой, когда Когген увидел фигуру в синем сюртуке с медными пуговицами, бегущую к ним через поле.

“ Интересно, кто это? - спросил он.

“Надеюсь, с хозяйкой все в порядке”, - сказала Мэриэнн, которая вместе с несколькими другими женщинами завязывала вязанки (на этой ферме всегда убирали овес), “но сегодня утром в доме ко мне пришел несчастливый знак. Я пошел отпереть дверь и уронил ключ, он упал на каменный пол и разломился на две части. Сломанный ключ - ужасное предзнаменование. Хотел бы я, чтобы миссис была дома.

- Это Каин Болл, - сказал Габриэль, перестав точить свой охотничий крюк.

Оук не был связан своим согласием помогать на кукурузном поле; но месяц сбора урожая - тревожное время для фермера, а кукуруза принадлежала Вирсавии, поэтому он помог.

“Он одет в свою лучшую одежду”, - сказал Мэтью Мун. “Его не было дома несколько дней, с тех пор как этот преступник повис у него на пальце; он сказал, что, поскольку я не могу работать, у меня будет выходной”.

“ Хорошее времяпрепровождение для одного — ’отличное времяпрепровождение”, - сказал Джозеф Пурграсс, распрямляя спину; ибо он, как и некоторые другие, имел обыкновение отдыхать от работы в такие жаркие дни по неестественно незначительным причинам, из которых появление Кейна Болла в будний день в воскресной одежде было одним из первых. “Больная нога позволила мне прочесть ”Путешествие пилигрима", а Марк Кларк выучился на четвереньках в уитлоу".

- Да, и мой отец вывихнул руку, чтобы успеть поухаживать за кем-нибудь, - сказал Ян Когген мрачным тоном, вытирая лицо рукавом рубашки и сдвинув шляпу на затылок.

К этому времени Кейни приблизился к группе сборщиков урожая, и было замечено, что он несет в одной руке большой ломоть хлеба и ветчины, из которого на бегу откусывал по полной, а другая была замотана бинтом. Когда он подошел ближе, его рот принял форму раструба, и он начал сильно кашлять.

“ Ну, Кейни! ” строго сказал Габриэль. - Сколько еще раз я должен повторять тебе, чтобы ты не бегала так быстро, когда ешь? Когда-нибудь ты сам себя задушишь, вот что ты сделаешь, Кейн Болл.

“Хок-хок-хок!” - ответил Каин. “Крошка из моих припасов попала не туда - хок-хок! Вот в чем дело, мистер Оук! И я приезжал в Бат, потому что у меня на большом пальце был уголовник; да, и я видел ...хок—хок!”

Как только Каин упомянул Бата, все они побросали свои крючки и вилки и столпились вокруг него. К сожалению, беспорядочная болтовня не улучшила его повествовательных способностей, и дополнительным препятствием стало то, что он чихнул, выдернув из кармана свои довольно большие часы, которые маятником покачивались перед молодым человеком.

— Да, — продолжил он, обратив свои мысли к Бату и позволив себе проследить за ним взглядом, — наконец-то я засеял мир - да - и я засеял нашу несчастную - ахок-хок-хок!

“ Приставай к мальчику! ” сказал Габриэль. “Что-то всегда попадает тебе не в то горло, так что ты не можешь понять, что необходимо сказать”.

“ Ахок! вот! Пожалуйста, мистер Оук, комар только что залетел ко мне в желудок и снова вызвал кашель!

“ Да, именно так. У тебя всегда открыт рот, юный негодяй!

- Это ужасно, когда комар залетает тебе в глотку, порский мальчик! - сказал Мэтью Мун.

— Ну, в Бате вы видели... - подсказал Габриэль.

“Я увидел нашу хозяйку, ” продолжал младший пастух, “ и странника, который шел рядом. И постепенно они становились все ближе и ближе, а потом пошли рука об руку, словно ухаживая за кем-то по-настоящему —хок-хок! например, полное ухаживание — хок! - полное ухаживание—” Потеряв нить своего повествования в этот момент одновременно с потерей дыхания, их информатор оглядел поле вверх и вниз, очевидно, в поисках какого-то ключа к разгадке. “Ну вот, я вижу нашу хозяйку и солдата—а-ха-а-ук!”

- Черт бы побрал этого мальчишку! - сказал Габриэль.

- Это всего лишь мои манеры, мистер Оук, если вы позволите, - сказал Кейн Болл, укоризненно глядя на Оука глазами, мокрыми от собственной росы.

“Вот ему немного сидра — это вылечит его горло”, - сказал Ян Когган, поднимая бутыль с сидром, вытаскивая пробку и прикладывая отверстие ко рту Кейни; Джозеф Пурграсс тем временем с опаской подумал о серьезных последствиях, которые последуют за удушающим кашлем Кейни Болла, и о том, что история его приключений в Ванне умрет вместе с ним.

“ Что касается меня, то я всегда говорю "пожалуйста, Боже", прежде чем что-либо делать, - сказал Джозеф без всякого хвастовства в голосе. - и тебе следовало бы сделать то же самое, Кейн Болл. Это отличная защита, и, возможно, когда-нибудь она спасет тебя от удушения”.

Мистер Когган с безграничной щедростью влил ликер в круглый рот страдающего Каина; половина его стекала по стенке бутыли, а половина того, что попадало ему в рот, стекала за пределы горла, а половина того, что попадало не туда, и при кашле и чихании окутывала лица собравшихся жнецов в виде сидрового тумана, который на мгновение повисал в солнечном воздухе, как слабый выдох.

“Какой ужасный неуклюжий чих! Почему ты не можешь вести себя получше, юный пес? - сказал Когген, убирая бутыль.

- Сидр попал мне в нос! - воскликнул Кейни, как только обрел дар речи. - а теперь он потек по моей шее, в моего бедного бессловесного преступника, на мои блестящие пуговицы и всю мою лучшую одежду!

“Кашель бедняги - это ужасно прискорбно”, - сказал Мэтью Мун. “И к тому же у него на руках великая история. Стукни его по спине, пастух.

“Это моя натура”, - скорбел Каин. “Мама говорит, что я всегда был таким возбудимым, когда мои чувства накалялись до предела!”

“Верно, верно”, - сказал Джозеф Пурграсс. “Боллы всегда были очень возбудимой семьей. Я знал дедушку мальчика — по-настоящему нервного и скромного человека, даже для благородных людей. Это было краснеть, краснеть перед ним почти так же сильно, как передо мной — нет, но это мой недостаток!”

“ Вовсе нет, мастер Пурграсс, ” сказал Когген. - В вас есть очень благородное качество.

“ Хе-хе! что ж, я не хочу поднимать шум за границей — совсем ничего, - робко пробормотал Пурграсс. “Но мы рождаемся для разных вещей - это правда. И все же я бы предпочел, чтобы моя безделица была спрятана; хотя, возможно, высокая натура - это немного высоковато, и при моем рождении моему Создателю все было возможно, и он, возможно, не жалел даров ... Но под твоим спудом, Джозеф! под вашим спудом с ’ии! Странное желание, соседи, это желание спрятаться, и никакой похвалы не заслуживает. И все же есть Нагорная проповедь с календарем блаженных во главе, и в ней могут быть названы некоторые кроткие люди ”.

“Дедушка Кейни был очень умным человеком”, - сказал Мэтью Мун. “Изобрел "яблоню" из собственной головы, которая и по сей день называется его именем — "Ранний бал". Ты их знаешь, Ян? Куорренден, привитый к удару Тома, и снова созревший к тому же. ”Это трю "а привык слоняться в трактире с женщиной, до которой по праву не имел никакого дела, но там... "а" был умным человеком в полном смысле этого слова".

- Итак, - нетерпеливо сказал Габриэль, - что ты видел, Каин?

“Я думаю, что наша хозяйка пойдет в нечто вроде парка, где есть скамейки, кусты и цветы, рука об руку с посетителем”, - твердо продолжал Кейни со смутным ощущением, что его слова были очень эффективны в отношении эмоций Габриэля. “И я думаю, что задержанным был сержант Трой. И они сидели там вместе больше получаса, разговаривая о трогательных вещах, и однажды она плакала почти до смерти. И когда они вышли, ее глаза сияли, и она была бела, как лилия; и они посмотрели друг другу в лицо так дружелюбно, как только могут быть мужчина и женщина”.

Черты лица Габриэля, казалось, стали тоньше. - Ну, а что ты видел помимо этого?

- О, всякие.

“ Белая, как лилия? Ты уверен, что это была она?

-Да.

- Ну, а кроме того, что?

“Огромные стеклянные витрины магазинов, и огромные облака в небе, полные дождя, и старые деревянные деревья за городом”.

“ Ты оглушаешь! Что ты скажешь дальше? - спросил Когген.

“Оставь Эна в покое”, - вмешался Джозеф Пурграсс. “Мальчик имеет в виду, что небо и земля в королевстве Бат не совсем отличаются от наших здесь. Для нашего же блага получать знания о чужих городах, и поэтому к словам мальчика следует, так сказать, отнестись с пониманием.

- А жителям Бата, - продолжал Каин, - никогда не нужно разжигать костры, разве что в качестве роскоши, потому что вода бьет из земли кипяченой для использования.

“Это верно, как свет”, - подтвердил Мэтью Мун. “Я слышал, как другие мореплаватели говорили то же самое”.

“Они там больше ничего не пьют, - сказал Каин, - и, кажется, им это нравится, если посмотреть, как они это проглатывают”.

“Ну, нам это кажется вполне варварским обычаем, но, осмелюсь сказать, местные жители ничего об этом не думают”, - сказал Мэтью.

- А разве еда не появляется так же быстро, как и выпивка? - спросил Когген, вращая глазами.

“Нет, я признаюсь, что там, в Бате, было пятно - настоящее пятно. Бог не снабдил их ни едой, ни выпивкой, и это был недостаток, с которым я вообще не мог смириться ”.

- Что ж, это, мягко говоря, любопытное место, - заметил Мун, - и, должно быть, там живут любопытные люди.

- Вы говорите, мисс Эвердин и солдат прогуливались вместе? - спросил Габриэль, возвращаясь к группе.

“ Да, и на ней было красивое шелковое платье золотистого цвета, отделанное черным кружевом, которое при необходимости могло бы оставаться отдельно от ног. Это было очень привлекательное зрелище; и волосы у нее были великолепно причесаны. А когда солнце засияло на ярком платье и его красном камзоле — боже мой! какими красивыми они выглядели. Их было видно по всей длине улицы.

- И что потом? - пробормотал Габриэль.

“ А потом я зашел в "Гриффинз" почистить ботинки, а потом зашел в кондитерскую "Бэтти-кейк" Риггса и попросил у них на пенни самых дешевых и вкусных черствых продуктов, которые были почти заплесневелыми, но не совсем. И пока я их разжевывал, я прошел дальше и увидел часы с циферблатом размером с форму для выпечки ...

- Но это не имеет никакого отношения к госпоже!

“ Я подойду к этому, если вы оставите меня в покое, мистер Оук! ” возмутилась Кейни. “Если ты будешь меня возбуждать, возможно, ты вызовешь у меня кашель, и тогда я ничего не смогу тебе сказать”.

“Да, пусть он расскажет это по—своему”, - сказал Когген.

Габриэль принял отчаянно терпеливый вид, а Кейни продолжала: —

“И там были большие дома, и людей всю неделю гуляло больше, чем в клубе "Уэзербери" по белым вторникам. И я ходил по большим церквям и часовням. А как бы молился пастор! Да, он преклонял колени и складывал руки вместе, и святые золотые кольца на его пальцах блестели и мерцали в ваших глазах, что он заслужил, так превосходно помолившись!— Ах да, хотел бы я там жить”.

“ У нашего бедного пастора в-третьих, нет денег, чтобы купить такие кольца, ” задумчиво произнес Мэтью Мун. “ И самый хороший человек, какой когда-либо был. Я не верю, что у бедных Людей есть хоть один такой, даже из самого простого олова или меди. Каким великолепным украшением они были бы для него в пасмурный полдень, когда он стоит за кафедрой, освещенный восковыми свечами! Но это невозможно, бедняга. Ах, подумать только, насколько все неравноценно”.

“Возможно, он сделан не из того материала, чтобы носить их”, - мрачно сказал Габриэль. “Ну, хватит об этом. Давай, Кейни, быстрее.

“О, и пасторы нового стиля носят усы и длинные бороды, — продолжал знаменитый путешественник, - и выглядят как Моисей и Аарон, и заставляют нас, прихожан, чувствовать себя детьми Израиля”.

“Очень правильное чувство, очень”, — сказал Джозеф Пурграсс.

“И сейчас в стране существуют две религии — Высокая церковь и Высокая часовня. И, думаю, я буду играть честно; поэтому утром я пошел в Хай-Черч, а днем - в Хай-Чапел”.

“Правильный мальчик”, - сказал Джозеф Пурграсс.

“ Ну, в Высокой Церкви молятся с пением и поклоняются всем цветам радуги; а в Высокой часовне молятся с проповедями и поклоняются только серому и выбеленному. А потом... я вообще больше не видел мисс Эвердин.

- Тогда почему вы не сказали об этом раньше? - воскликнул Оук с большим разочарованием.

“Ах, - сказал Мэтью Мун, - она пожалеет, что у нее нет теста для пирога, если она слишком близка с этим мужчиной”.

- Она не слишком близка с ним, - возмущенно сказал Габриэль.

“ Ей следовало бы знать лучше, ” сказал Когган. - У нашей хозяйки слишком много здравого смысла под копной черных волос, чтобы совершить такой безумный поступок.

“ Видите ли, он не грубый, невежественный человек, потому что был хорошо воспитан, ” с сомнением сказал Мэтью. - Только необузданность сделала его солдатом, а служанки больше похожи на твоего грешника.

- Итак, Кейн Болл, - беспокойно сказал Габриэль, - можете ли вы поклясться в самой ужасной форме, что женщина, которую вы видели, была мисс Эвердин?

“Каин Болл, ты больше не младенец и не сосунк, ” сказал Джозеф замогильным тоном, которого требовали обстоятельства, “ и ты знаешь, что такое давать клятву. Имейте в виду, это ужасный завет, который вы произносите и скрепляете своим кровавым камнем, а пророк Матфей говорит нам, что на кого бы он ни упал, он сотрет его в порошок. А теперь, перед всеми собравшимися здесь рабочими, можете ли вы поклясться в верности своим словам, как просит вас пастух?

“ Пожалуйста, не надо, мистер Оук! ” взмолилась Кейни, переводя взгляд с одного на другого с большим беспокойством из-за духовного значения своего положения. - Я не против сказать, что это правда, но мне не нравится говорить, что это чертовски верно, если ты это имеешь в виду.

“Каин, Каин, как ты можешь!” - строго спросил Джозеф. “Тебя просят поклясться свято, и ты клянешься, как нечестивый Шимей, сын Геры, который проклинал, когда кончал. Молодой человек, тьфу!”

“Нет, не знаю! ’ Это ты хочешь разбазарить душу мелкого паренька, Джозеф Пурграсс, вот что это такое! - сказал Кейн, начиная плакать. “Все, что я знаю, это то, что по общепринятой правде это были мисс Эвердин и сержант Трой, но по ужасной, да поможет мне бог, правде, которую вы хотите из этого сделать, возможно, это был кто-то другой!”

- От этого никуда не денешься, - сказал Габриэль, возвращаясь к своей работе.

“Кейн Болл, ты получишь кусок хлеба!” - простонал Джозеф Пурграсс.

Затем снова взмахнули крюки жнецов, и зазвучали старые звуки. Габриэль, нисколько не притворяясь оживленным, не делал ничего, чтобы показать, что он особенно скучен. Однако Когган почти знал, как лежит земля, и когда они оказались в укромном уголке, он сказал:

“ Не придирайся к ней, Габриэль. Какая разница, чья она возлюбленная, если она не может быть твоей?

“Именно это я и говорю себе”, - сказал Габриэль.

OceanofPDF.com


Глава XXXIV

Снова дома —Обманщик

Тем же вечером, в сумерках, Габриэль перегнулся через садовую калитку Коггана, осматривая дом сверху донизу, прежде чем отправиться отдыхать.

По заросшему травой краю дороги тихо полз какой-то автомобиль. Оттуда доносились голоса двух женщин. Тона были естественными и нисколько не приглушенными. Оук сразу узнал голоса Вирсавии и Лидди.

Карета остановилась напротив и проехала мимо. Это была двуколка мисс Эвердин, и Лидди и ее хозяйка были единственными пассажирами на сиденье. Лидди задавала вопросы о городе Бат, а ее спутница отвечала на них вяло и беззаботно. И Вирсавия, и лошадь казались усталыми.

Восхитительное облегчение от того, что она снова здесь, целая и невредимая, пересилило все размышления, и Оук могла только наслаждаться этим ощущением. Все серьезные сообщения были забыты.

Он все медлил и медлил, пока не исчезла разница между восточным и западным пространствами неба, и робкие зайцы не начали храбро прихрамывать вокруг неясных пригорков. Габриэль, возможно, пробыл там еще полчаса, когда мимо медленно прошла темная фигура. “Спокойной ночи, Габриэль”, - сказал прохожий.

Это был Болдвуд. - Спокойной ночи, сэр, - сказал Габриэль.

Болдвуд тоже исчез на дороге, и Оук вскоре после этого отправился домой спать.

Фермер Болдвуд направился к дому мисс Эвердин. Он дошел до парадного входа и, подойдя ко входу, увидел свет в гостиной. Штора не была опущена, и в комнате находилась Вирсавия, просматривавшая какие-то бумаги или письма. Она стояла спиной к Болдвуду. Он подошел к двери, постучал и стал ждать с напряженными мышцами и ноющим лбом.

Болдвуд не выходил за пределы своего сада с тех пор, как встретился с Вирсавией по дороге в Йелбери. Молчаливый и одинокий, он пребывал в угрюмых раздумьях о повадках женщин, считая неотъемлемой чертой всего пола несчастные случаи с единственной из их числа, которую он когда-либо близко видел. Постепенно в нем проснулся более милосердный настрой, и это стало причиной его сегодняшней вылазки. Он пришел извиниться и вымолить прощение у Вирсавии с чем—то вроде чувства стыда за свою жестокость, ведь только сейчас узнал, что она вернулась - всего лишь из визита к Лидди, как он предположил, поскольку выходка в Бате была ему совершенно неизвестна.

Он спросил о мисс Эвердин. Поведение Лидди было странным, но он этого не заметил. Она вошла, оставив его стоять там, и в ее отсутствие шторы в комнате, где находилась Вирсавия, были опущены. Этот знак предвещал беду. Вышла Лидди.

- Моя хозяйка не может принять вас, сэр, - сказала она.

Фермер немедленно вышел за ворота. Он был непрощен — вот в чем была причина всего этого. Он видел ее, которая была для него одновременно радостью и пыткой, сидящей в комнате, которую он делил с ней в качестве особо привилегированного гостя всего лишь немного раньше летом, а теперь она отказала ему во входе.

Болдвуд не спешил домой. Было по меньшей мере десять часов, когда, неторопливо прогуливаясь по нижней части Уэзербери, он услышал, как рессорный фургон перевозчика въезжает в деревню. Фургон курсировал в город в северном направлении и обратно, и принадлежал он мужчине из Уэзербери, у дверей дома которого он сейчас остановился. Лампа, прикрепленная к изголовью капюшона, освещала алую с позолотой фигуру, которая вышла первой.

“Ах! - сказал себе Болдвуд. - пришел снова ее увидеть”.

Трой вошел в дом перевозчика, в котором он останавливался во время своего последнего визита на родину. Болдвуда охватила внезапная решимость. Он поспешил домой. Через десять минут он вернулся и сделал вид, что собирается навестить Троя у возчика. Но когда он приблизился, кто-то открыл дверь и вышел. Он слышал, как этот человек сказал “Спокойной ночи” заключенным, и голос принадлежал Трою. Это было странно - услышать сразу после его прибытия. Болдвуд, однако, поспешил к нему. В руке у Троя было что—то похожее на саквояж - тот самый, который он принес с собой. Казалось, что он снова собирается уходить этой же ночью.

Трой повернул на холм и ускорил шаг. Болдвуд шагнул вперед.

- Сержант Трой?

— Да, я сержант Трой.

- Кажется, только что прибыл с окраины?

- Только что приехал из Бата.

- Я Уильям Болдвуд.

-Всамомделе.

Тон, которым было произнесено это слово, был всем, что требовалось, чтобы подвести Болдвуда к сути дела.

- Я хочу перекинуться с вами парой слов, - сказал он.

- По какому поводу?

— О ней, которая живет вон там, впереди, и о женщине, с которой ты поступил несправедливо.

- Я удивляюсь твоей дерзости, - сказала Трой, двигаясь дальше.

- Послушайте, - сказал Болдвуд, встав перед ним, - интересно вам это или нет, но вы собираетесь поговорить со мной.

Трой услышала глухую решимость в голосе Болдвуда, посмотрела на его крепкую фигуру, затем на толстую дубинку, которую он держал в руке. Он вспомнил, что был уже одиннадцатый час. Казалось, стоит быть вежливым с Болдвудом.

- Очень хорошо, я с удовольствием послушаю, - сказал Трой, ставя свою сумку на землю. - только говори тише, потому что кто-нибудь может подслушать нас на ферме.

“ Что ж— тогда я многое знаю о привязанности к тебе твоей Фанни Робин. Могу также сказать, что, по-моему, я единственный человек в деревне, за исключением Габриэля Оука, который знает это. Ты должен жениться на ней.

“ Полагаю, я должен. На самом деле, я хотел бы, но не могу.

-Почему? -спросиля

Трой собирался что-то поспешно сказать, но затем сдержался и сказал: “Я слишком беден”. Его голос изменился. Раньше в нем звучал беспечный тон. Теперь это был голос обманщика.

Нынешнее настроение Болдвуда было недостаточно критичным, чтобы замечать интонации. Он продолжил: “Я могу также говорить прямо; и поймите, я не хочу вдаваться в вопросы о добре или зле, женской чести и позоре или высказывать какое-либо мнение о вашем поведении. Я намерен заключить с вами деловую сделку”.

“ Понятно, ” сказала Трой. - Может, присядем здесь?

Прямо напротив, под живой изгородью, лежал ствол старого дерева, и они сели.

— Я был помолвлен с мисс Эвердин, - сказал Болдвуд, - но вы пришли и...

- Не помолвлена, - ответила Трой.

- Все равно что помолвлены.

- Если бы я не появился, она могла бы обручиться с тобой.

“Повеситься можно!”

- Значит, захотелбы.

— Если бы вы не пришли, я бы наверняка - да, конечно— был принят к этому времени. Если бы вы ее не видели, вы могли бы быть женаты на Фанни. Что ж, слишком большая разница между положением мисс Эвердин и вашим собственным, чтобы этот флирт с ней когда-либо пошел вам на пользу, закончившись браком. Так что все, о чем я прошу, это не приставай к ней больше. Женись на Фанни. Я сделаю так, что это того стоит.

- И как же ты поступишь?

“ Я хорошо заплачу тебе сейчас, выделю ей определенную сумму денег и позабочусь о том, чтобы ты не страдал от бедности в будущем. Я выражусь ясно. Вирсавия всего лишь играет с тобой: ты слишком беден для нее, как я уже сказал; так что перестань тратить время на выдающуюся партию, которой у тебя никогда не получится, ради скромной и достойной партии, которую ты можешь устроить завтра; возьми свой саквояж, разворачивайся, уезжай из Уэзербери сейчас, этой ночью, и ты заберешь с собой пятьдесят фунтов. Фанни получит пятьдесят долларов на подготовку к свадьбе, когда вы скажете мне, где она живет, а пятьсот она получит в день свадьбы.

В голосе Болдвуда, делавшего это заявление, слишком ясно слышалось сознание слабости его позиции, его целей и его метода. Его манеры совершенно отошли от твердого и исполненного достоинства Болдвуда прежних времен, и всего несколько месяцев назад он осудил бы тот план, в который он сейчас ввязался, как по-детски глупый. Мы видим в влюбленном великую силу, которой ему не хватает, пока он свободный человек; но в свободном человеке есть широта видения, которую мы тщетно ищем в влюбленном. Там, где много предвзятости, должна быть и некоторая ограниченность, а любовь, хотя и добавляющая эмоций, является убывающей способностью. Болдвуд иллюстрировал это до ненормальной степени: он ничего не знал об обстоятельствах или местонахождении Фанни Робин, он ничего не знал о возможностях Троя, и все же это было то, что он сказал.

“ Фанни мне нравится больше всех, ” сказала Трой. “ и если, как ты говоришь, мисс Эвердин вне моей досягаемости, то почему я только выиграю, приняв твои деньги и женившись на Фэн? Но она всего лишь служанка.

— Неважно, ты согласен на мое предложение?

- Я верю.

“ А! ” сказал Болдвуд более бодрым голосом. “О, Трой, если она тебе нравится больше всего, почему тогда ты ворвался сюда и разрушил мое счастье?”

“ Теперь я люблю Фанни больше всех, ” сказала Трой. “ Но Батш— мисс Эвердин воспламенила меня и на время вытеснила Фанни. Теперь все кончено”.

“ Почему это должно было закончиться так быстро? И почему тогда ты снова пришел сюда?

“ На то есть веские причины. Вы сказали, пятьдесят фунтов сразу!

“ Я так и сделал, - сказал Болдвуд, - и вот они — пятьдесят соверенов. Он протянул Трой маленький пакетик.

— У вас все готово - похоже, вы рассчитывали на то, что я их приму, - сказал сержант, беря пакет.

- Я подумал, что вы могли бы их принять, - сказал Болдвуд.

- У вас есть только мое слово, что программа будет соблюдаться, пока у меня, по крайней мере, есть пятьдесят фунтов.

— Я думал об этом, и я решил, что если я не могу воззвать к вашей чести, то могу положиться на вашу — ну, назовем это проницательностью - проницательность в том, что вы не потеряете пятьсот фунтов в перспективе, а также не наживете злейшего врага в лице человека, который готов быть чрезвычайно полезным другом.

- Остановись, послушай! - шепотом сказала Трой.

На дороге прямо над ними послышался легкий хлопок.

“Клянусь Джорджем, это она”, - продолжил он. “Я должен пойти и встретиться с ней”.

“Она—кто?”

“Вирсавия”.

“ Вирсавия —одна на улице в такое позднее время! ” изумленно воскликнул Болдвуд и вскочил. - Почему ты должен с ней встретиться?

— Она ждала меня сегодня вечером, и теперь я должен поговорить с ней и пожелать ей прощания, как вы того пожелаете.

- Я не вижу необходимости говорить.

“ Вреда от этого не будет, и она будет бродить по округе в поисках меня, если я этого не сделаю. Ты услышишь все, что я ей скажу. Это поможет тебе заниматься любовью, когда меня не станет”.

- Твой тон насмешливый.

“О нет. И помни вот что: если она не узнает, что со мной стало, она будет думать обо мне больше, чем если я прямо скажу ей, что пришел, чтобы бросить ее ”.

“ Вы ограничите свои слова только этим пунктом?- Я должен слышать каждое ваше слово?

“ Каждое слово. А теперь сиди тихо, подержи мою дорожную сумку и запомни то, что услышишь.

Легкие шаги приближались, время от времени останавливаясь, как будто идущий прислушивался к какому-то звуку. Трой просвистел двойную ноту мягким, мелодичным тоном флейты.

- Ну что, дошло до этого? - беспокойно пробормотал Болдвуд.

- Ты обещал молчать, - сказала Трой.

- Я снова обещаю.

Трой шагнул вперед.

“ Фрэнк, дорогой, это ты? Голос принадлежал Вирсавии.

- О Боже! - воскликнул Болдвуд.

- Да, - ответила ей Трой.

“ Как ты опаздываешь? - нежно спросила она. “ Ты приехал на почтовом извозчике? Я прислушался и услышал, как его колеса въезжают в деревню, но это было некоторое время назад, и я почти отказался от тебя, Фрэнк.

“ Я был уверен, что приду, ” сказал Фрэнк. - Ты знал, что я должен, не так ли?

“ Ну, я так и думала, что ты придешь, - игриво сказала она. - И, Фрэнк, тебе так повезло! Сегодня вечером в моем доме нет ни души, кроме меня. Я упаковал их все, чтобы никто на земле не узнал о твоем визите в беседку твоей госпожи. Лидди хотела пойти к дедушке, чтобы рассказать ему о своих каникулах, и я сказал, что она может остаться у них до завтра, когда ты снова уедешь.

“ Превосходно, ” сказала Трой. “Но, боже мой, мне лучше вернуться за своей сумкой, потому что в ней мои тапочки, щетка и расческа; ты сбегай домой, пока я за ней схожу, и я обещаю быть в твоей гостиной через десять минут”.

“ Да. Она повернулась и снова побежала вверх по склону.

Во время этого диалога плотно сжатые губы Болдвуда нервно подергивались, а лицо покрылось липкой росой. Теперь он направился к Трою. Трой повернулся к нему и взял сумку.

- Сказать ей, что я пришел бросить ее и не могу жениться на ней? - насмешливо спросил солдат.

“ Нет, нет, подождите минутку. Я хочу сказать вам больше... больше для вас! — сказал Болдвуд хриплым шепотом.

“ Теперь, ” сказал Трой, “ вы видите мою дилемму. Возможно, я плохой человек — жертва своих импульсов, которого увели делать то, что я должен был оставить незавершенным. Однако я не могу жениться на них обоих. И у меня есть две причины выбрать Фанни. Во-первых, в целом она мне нравится больше всех, а во-вторых, благодаря тебе это стоит моих усилий.

В тот же миг Болдвуд прыгнул на него и схватил за шею. Трой почувствовал, как хватка Болдвуда медленно сжимается. Этот шаг был абсолютно неожиданным.

“ Минутку, ” выдохнул он. - Ты причиняешь вред той, кого любишь!

“Ну, что вы имеете в виду?” - спросил фермер.

- Дай мне отдышаться, - попросила Трой.

Болдвуд разжал руку и сказал: “Клянусь Небом, я собираюсь убить тебя!”

- И погубить ее.

- Спаси ее.

- О, как же ее теперь спасти, если я не женюсь на ней?

Болдвуд застонал. Он неохотно отпустил солдата и отшвырнул его к изгороди. - Дьявол, ты меня мучаешь! - сказал он.

Трой отскочил, как мячик, и собирался броситься на фермера, но тот сдержался, сказав небрежно:

“Не стоит меряться с вами силами. Действительно, это варварский способ улаживания ссоры. Я вскоре покину армию из-за того же убеждения. Теперь, после того откровения о том, что земля принадлежит Вирсавии, было бы ошибкой убивать меня, не так ли?”

- Было бы ошибкой убивать вас, - машинально повторил Болдвуд, опустив голову.

“Лучше покончи с собой”.

- Гораздо лучше.

- Я рад, что ты это видишь.

“ Трой, сделай ее своей женой и не делай того, о чем я только что договорился. Альтернатива ужасна, но возьми Вирсавию; я отказываюсь от нее! Должно быть, она действительно любит тебя, раз продала тебе душу и тело так беззаветно, как она это сделала. Несчастная женщина, обманутая женщина — ты, Вирсавия!”

- А как насчет Фанни? - спросил я.

- Вирсавия - женщина состоятельная, - продолжал Болдвуд, нервничая, - и, Трой, из нее выйдет хорошая жена; и, право же, она стоит того, чтобы ты поторопился с женитьбой на ней!

“ Но у нее есть воля, чтобы не сказать вспыльчивый характер, и я буду для нее просто рабом. Я мог бы сделать с бедняжкой Фанни Робин все, что угодно.

- Трой, - умоляюще сказал Болдвуд, - я сделаю для тебя все, что угодно, только не бросай ее, прошу тебя, не бросай ее, Трой.

- Что именно, бедняжка Фанни?

“ Нет, Вирсавия Эвердин. Люби ее больше всех! Люби ее нежно! Как мне заставить вас понять, насколько выгодно для вас будет заполучить ее немедленно?

- Я не хочу обеспечивать ее безопасность каким-либо новым способом.

Рука Болдвуда снова судорожно дернулась к телу Троя. Он подавил инстинкт, и его тело поникло, как от боли.

Трой продолжал:

— Я скоро получу увольнение, и тогда...

“ Но я желаю тебе поторопиться с этим браком! Так будет лучше для вас обоих. Вы любите друг друга, и вы должны позволить мне помочь вам в этом”.

-Какимобразом?

“ Ну, выплатив пятьсот Вирсавии вместо Фанни, чтобы ты мог сразу жениться. Нет, она этого от меня не дождется. Я заплачу тебе эту сумму в день свадьбы”.

Трой остановился, втайне пораженный дикой страстью Болдвуда. Он небрежно спросил: “А мне теперь что-нибудь будет?”

“ Да, если ты хочешь. Но у меня с собой не так уж много дополнительных денег. Я не ожидал этого, но все, что у меня есть, - твое”.

Болдвуд, больше похожий на сомнамбулу, чем на бодрствующего человека, вытащил большую холщовую сумку, которую носил вместо кошелька, и порылся в ней.

“ У меня с собой еще двадцать один фунт, ” сказал он. “ Две банкноты и соверен. Но прежде чем я покину вас, я должен подписать бумагу...

“ Заплатите мне деньги, и мы отправимся прямо в ее гостиную и договоримся о чем угодно, чтобы я выполнил ваши пожелания. Но она не должна ничего знать об этих денежных делах.

“ Ничего, ничего, ” поспешно заверил Болдвуд. “Вот сумма, и если вы приедете ко мне домой, мы напишем соглашение на оставшуюся часть, а также условия”.

- Сначала мы навестим ее.

“ Но почему? Пойдем со мной сегодня вечером, а завтра сходим к суррогатной матери.

- Но с ней нужно посоветоваться; во всяком случае, проинформировать.

-Очень хорошо, продолжайте.

Они поднялись на холм к дому Вирсавии. Когда они остановились у входа, Трой сказал: “Подожди здесь минутку”. Открыв дверь, он скользнул внутрь, оставив ее приоткрытой.

Болдвуд подождал. Через две минуты в коридоре показался свет. Затем Болдвуд увидел, что дверь заперта на цепочку. В комнате появился Трой, неся подсвечник из спальни.

- Вы что, думали, я вломлюсь? - презрительно спросил Болдвуд.

“О, нет, это просто мой юмор - беречь вещи. Ты не прочтешь это минутку? Я подержу свет”.

Трой просунула сложенную газету в щель между дверью и косяком и поднесла свечу поближе. “Это абзац”, - сказал он, ткнув пальцем в строку.

Болдвуд посмотрел и прочел:


Браки.


17 сентября в церкви Святого Амвросия в Бате преподобный Г. Минсинг, урожденный Фрэнсис Трой, единственный сын покойного Эдварда Троя, эсквайра, доктора медицины из Уэзербери и сержанта драгунской гвардии, посвятил Вирсавию, единственную оставшуюся в живых дочь покойного мистера Джона Эвердина из Кэстербриджа.

“ Это можно назвать встречей в форте Файбл, а, Болдвуд? ” спросила Трой. За этими словами последовал низкий булькающий смешок.

Бумага выпала из рук Болдвуда. Трой продолжил:

“Пятьдесят фунтов, чтобы жениться на Фанни. Хорошо. Двадцать один фунт за то, чтобы жениться не на Фанни, а на Вирсавии. Хорошо. Финал: уже муж Вирсавии. Теперь, Болдвуд, твоя нелепая судьба, которая всегда сопутствует вмешательству между мужчиной и его женой. И еще одно слово. Каким бы плохим я ни был, я не такой негодяй, чтобы превращать брак или несчастье какой-либо женщины в предмет торгашества и продажи. Фанни давно ушла от меня. Я не знаю, где она. Я искал везде. Еще одно слово. Ты говоришь, что любишь Вирсавию; и все же на основании малейшего очевидного доказательства ты немедленно веришь в ее бесчестье. Фига себе за такую любовь! Теперь, когда я преподал тебе урок, забери свои деньги обратно”.

- Я не буду, я не буду! - прошипел Болдвуд.

“ В любом случае я этого не потерплю, ” презрительно сказала Трой. Он завернул пакет с золотом в банкноты и выбросил все это на дорогу.

Болдвуд погрозил ему сжатым кулаком. “ Ты, жонглер сатаны! Ты, черный пес! Но я еще накажу тебя; помяни мое слово, я еще накажу тебя!”

Еще один взрыв смеха. Затем Трой закрыл дверь и заперся изнутри.

На протяжении всей той ночи можно было видеть темную фигуру Болдвуда, расхаживающую по холмам и низинам Уэзербери, словно несчастная Тень по Скорбным полям Ашерона.

OceanofPDF.com


Глава XXXV

У Верхнего Окна

На следующее утро было очень рано — время солнца и росы. Сбивчивые зачатки пения многих птиц разносились в чистом воздухе, и тусклая синева небес была тут и там покрыта тонкой паутиной бестелесных облаков, которые не производили никакого эффекта при дневном освещении. Весь свет на сцене был желтого цвета, а все тени были ослаблены по форме. Ползучие растения вокруг старого особняка были усыпаны рядами тяжелых капель воды, которые производили на предметы позади них эффект миниатюрных линз с высокой увеличительной способностью.

Незадолго до того, как часы пробили пять, Габриэль Оук и Когген миновали деревенский крест и вместе направились в поля. Они едва успели разглядеть дом своей хозяйки, когда Оуку показалось, что он заметил открывающуюся створку в одном из верхних окон. В этот момент двое мужчин были частично скрыты кустом бузины, который теперь начал обрастать черными гроздьями плодов, и они остановились, прежде чем выйти из его тени.

Красивый мужчина лениво облокотился о решетку. Он посмотрел на восток, потом на запад, как человек, производящий первую утреннюю разведку. Этим человеком был сержант Трой. Его красная куртка была наброшена небрежно, но не застегнута, и в целом у него была непринужденная осанка солдата, отдыхающего.

Когген заговорил первым, спокойно глядя в окно.

- Она вышла за него замуж! - сказал он.

Габриэль уже видел это зрелище, и теперь он стоял, повернувшись спиной, ничего не отвечая.

“ Я подумал, что сегодня мы должны кое-что узнать, ” продолжал Когген. “ Я услышал, как мимо моей двери проехали колеса, сразу после наступления темноты — ты был где-то далеко. Он оглянулся на Габриэля. - Святые небеса над нами, Оук, какое у тебя белое лицо; ты похож на труп!

- Правда? - спросил Оук со слабой улыбкой.

- Обопрись на калитку, я немного подожду.

- Ладно, ладно.

Некоторое время они стояли у ворот, Габриэль вяло смотрел в землю. Его разум устремился в будущее и увидел там разыгравшиеся в годы досуга сцены раскаяния, которые последуют за этой поспешной работой. То, что они женаты, он решил мгновенно. Почему это было сделано так таинственно? Стало известно, что у нее было трудное путешествие в Бат из-за того, что она неправильно рассчитала расстояние: что лошадь сломалась и что она добиралась туда более двух дней. Не в характере Вирсавии было действовать украдкой. При всех ее недостатках, она была сама искренность. Могла ли она попасть в ловушку? Этот союз был не только невыразимым горем для него: он поразил его, несмотря на то, что всю предыдущую неделю он подозревал, что именно к этому могло привести то, что Трой встречался с ней вдали от дома. Ее тихое возвращение с Лидди в какой-то степени рассеяло страх. Подобно тому, как неуловимое движение, кажущееся неподвижным, бесконечно отличается по своим свойствам от самого покоя, так и его надежда, неотличимая от отчаяния, действительно отличалась от отчаяния.

Через несколько минут они снова двинулись к дому. Сержант все еще смотрел в окно.

- Доброе утро, товарищи! - крикнул он бодрым голосом, когда они подошли.

Когген ответил на приветствие. “ Ты не собираешься ответить этому человеку? затем он обратился к Габриэлю. “Я бы сказал ”доброе утро" — вам не нужно тратить на это ни гроша смысла, и все же будьте с человеком вежливы".

Вскоре Габриэль тоже решил, что, раз дело сделано, выставить все на вид было бы величайшей добротой по отношению к той, кого он любил.

- Доброе утро, сержант Трой, - ответил он жутким голосом.

- Какой беспорядочный, мрачный дом, - сказала Трой, улыбаясь.

— Ну... они могут и не быть женаты! ” предположил Когген. - Возможно, ее там нет.

Габриэль покачал головой. Солдат немного повернулся к востоку, и солнце окрасило его алый мундир в оранжевый цвет.

“Но это хороший старый дом”, - ответил Габриэль.

“ Да, полагаю, что так; но здесь я чувствую себя как молодое вино в старой бутылке. Я считаю, что повсюду должны быть установлены створчатые окна, а стены, обшитые старыми деревянными панелями, немного посветлели; или дуб совсем убрали, а стены оклеили обоями”.

- Я думаю, это было бы жаль.

“ Ну, нет. Один философ однажды сказал в моем присутствии, что древние строители, работавшие, когда искусство было живым существом, не испытывали никакого уважения к труду строителей, которые были до них, но разрушали и переделывали так, как считали нужным; а почему бы и нам не уважать? ‘Создание и сохранение плохо сочетаются друг с другом, ’ говорит он, ‘ и миллион антикваров не могут изобрести стиль". Я за то, чтобы сделать это место более современным, чтобы мы могли быть веселыми, пока можем ”.

Военный повернулся и осмотрел интерьер комнаты, чтобы подкрепить свои идеи об улучшении в этом направлении. Габриэль и Когген двинулись дальше.

- О, Когген, - сказала Трой, словно вдохновленная воспоминанием, - ты не знаешь, проявлялось ли когда-нибудь помешательство в семье мистера Болдвуда?

Ян на мгновение задумался.

“Я как-то слышал, что у его дяди были странности с головой, но я не знаю, на что он был прав”, - сказал он.

“ Это не имеет значения, ” беспечно ответила Трой. “Что ж, я буду с вами в полях где-нибудь на этой неделе; но сначала мне нужно уладить несколько дел. Итак, хорошего вам дня. Мы, конечно, останемся в таких же дружеских отношениях, как обычно. Я не гордый человек: никто никогда не сможет сказать этого о сержанте Трое. Однако чему быть, того не миновать, и вот вам, мужчины, полкроны, чтобы выпить за мое здоровье”.

Трой ловко бросил монету через палисадник и через забор в сторону Габриэля, который увернулся от нее при падении, его лицо покраснело от злости. Когган закатил глаза, подался вперед и поймал монету, срикошетившую от дороги.

“Очень хорошо — оставь это себе, Когген”, - сказал Габриэль с презрением и почти свирепо. “Что касается меня, то я обойдусь без подарков от него!”

“ Не показывай этого слишком сильно, ” задумчиво сказал Когген. “ Потому что, если он женат на ней, попомните мои слова, он купит себе увольнение и будет здесь нашим хозяином. Поэтому хорошо говорить ”Друг" внешне, хотя внутри ты говоришь "Приют для беспокойства".

“ Что ж, возможно, лучше всего промолчать, но дальше этого я пойти не могу. Я не умею льстить, и если мое место здесь можно сохранить, только приласкав его, то мое место должно быть потеряно ”.

Всадник, которого они некоторое время видели вдалеке, теперь появился совсем рядом с ними.

“ А вот и мистер Болдвуд, ” сказал Оук. - Интересно, что Трой имел в виду своим вопросом.

Когген и Оук почтительно кивнули фермеру, просто остановились, проверяя, не нужны ли они, и, обнаружив, что их нет, отступили, пропуская его дальше.

Единственными признаками ужасного горя, с которым Болдвуд боролся всю ночь и боролся сейчас, были побледневшее его четко очерченное лицо, вздувшиеся вены на лбу и висках и более резкие линии вокруг рта. Лошадь унесла его прочь, и сам шаг животного, казалось, свидетельствовал о упорном отчаянии. Габриэль на минуту поднялся над собственным горем, заметив горе Болдвуда. Он увидел квадратную фигуру, сидящую прямо на лошади, голова не повернута ни в одну сторону, локти уперты в бедра, поля шляпы ровные и нетронутые в своем движении вперед, пока острые очертания фигуры Болдвуда постепенно не скрылись за холмом. Для того, кто знал этого человека и его историю, в этой неподвижности было что-то более поразительное, чем в обмороке. Столкновение диссонанса между настроением и материей болезненно отозвалось в сердце; и, как в смехе есть более ужасные фазы, чем в слезах, так и в стойкости этого измученного человека было выражение более глубокое, чем крик.

OceanofPDF.com


Глава XXXVI

Богатство в опасности—The Revel

Однажды ночью, в конце августа, когда опыт Вирсавии как замужней женщины был еще в новинку, а погода по-прежнему стояла сухая и знойная, мужчина неподвижно стоял на скотном дворе Верхней фермы Уэзербери, глядя на луну и небо.

Ночь имела зловещий вид. Горячий бриз с юга медленно раздувал вершины высоких объектов, и в небе полосы плавучих облаков плыли курсом под прямым углом к курсу другого слоя, ни одно из них не было направлено в направлении ветра внизу. Луна, видимая на этих пленках, имела зловещий металлический вид. Поля были желтоватыми от нечистого света, и все было окрашено в монохромный цвет, как будто смотрело через витражное стекло. В тот же вечер овцы брели домой голова к хвосту, поведение грачей было растерянным, а лошади двигались робко и осторожно.

Гром был неизбежен, и, принимая во внимание некоторые второстепенные явления, за ним, вероятно, последует один из затяжных дождей, которые знаменуют окончание сухой погоды в этом сезоне. Не пройдет и двенадцати часов, как атмосфера сбора урожая уйдет в прошлое.

Оук с опаской посмотрел на восемь голых и незащищенных стогов, массивных и отяжелевших от богатой продукции половины фермы в том году. Он направился к сараю.

Это был вечер, выбранный сержантом Троем — правившим сейчас в комнате своей жены - для проведения ужина в честь сбора урожая и танцев. По мере того как Оук приближался к зданию, звуки скрипок и тамбурина, а также мерный топот множества ног становились все отчетливее. Он подошел вплотную к большим дверям, одна из которых была слегка приоткрыта, и заглянул внутрь.

Центральное пространство вместе с нишей на одном конце было освобождено от всех помех, и это пространство, занимавшее примерно две трети всего помещения, было отведено для собраний, а оставшийся конец, который был до потолка завален овсом, был отгорожен парусиной. Пучки и гирлянды зеленой листвы украшали стены, балки и импровизированные люстры, а прямо напротив Дуба была воздвигнута трибуна со столом и стульями. Здесь сидели три скрипача, а рядом с ними стоял обезумевший человек с волосами дыбом, пот струился по его щекам, а в руке дрожал бубен.

Танец закончился, и на черном дубовом полу в середине образовался новый ряд пар для следующего.

- А теперь, мэм, надеюсь, без обид, я спрашиваю, какой танец вы хотели бы танцевать следующим? - сказала первая скрипка.

“На самом деле, это не имеет значения”, - раздался чистый голос Вирсавии, которая стояла во внутреннем конце здания, наблюдая за происходящим из-за стола, уставленного чашами и яствами. Трой развалился рядом с ней.

“Тогда, — сказал скрипач, — я рискну назвать эту вещь правильной ”Солдатской радостью“ - поскольку доблестный солдат женился на ферме ... Эй, сыночки мои, и все джентльмены?”

“Это будет ”Солдатская радость", - воскликнул хор.

“ Спасибо за комплимент, ” весело сказал сержант, беря Вирсавию за руку и ведя ее к началу танца. “Ибо, хотя я выкупил свое увольнение из кавалерийского полка 11-го гвардейского драгунского полка Ее Всемилостивейшего Величества, чтобы приступить к новым обязанностям, ожидающим меня здесь, я останусь солдатом духом и чувствами до конца своих дней”.

Итак, танец начался. Что касается достоинств “Солдатской радости”, то здесь не может быть и никогда не было двух мнений. В музыкальных кругах Уэзербери и его окрестностей было замечено, что эта мелодия в конце трех четвертей часа оглушительного топота все еще обладает более стимулирующими свойствами для пятки и носка, чем большинство других танцев при их первом вступлении. “Радость солдата” также обладает дополнительным очарованием в том, что она так превосходно адаптирована к вышеупомянутому тамбурину — неплохому инструменту в руках исполнителя, который понимает надлежащие конвульсии, спазмы, танцы Святого Витта и устрашающее неистовство, необходимые для передачи его звуков в их высочайшем совершенстве.

Бессмертная мелодия закончилась, прекрасное ДД вырвалось из басовой виолы со звучностью канонады, и Габриэль больше не откладывал свое вступление. Он обошел Вирсавию стороной и подобрался как можно ближе к помосту, где сейчас сидел сержант Трой, попивая бренди с водой, хотя остальные без исключения пили сидр и эль. Габриэлю было нелегко приблизиться к сержанту на расстояние разговора, и он отправил сообщение, попросив его спуститься на минутку. Сержант сказал, что не сможет присутствовать.

- Тогда, может быть, ты скажешь ему, - сказал Габриэль, - что я зашел сюда только для того, чтобы сказать, что скоро наверняка пойдет сильный дождь и что нужно что-то предпринять для защиты стогов?

- Мистер Трой говорит, что дождя не будет, - ответил посыльный, - и он не может остановиться, чтобы поговорить с вами о таких беспокойствах.

По сравнению с Троем Оук был склонен к меланхолии и выглядел как свеча рядом с газом, и, чувствуя себя не в своей тарелке, он снова вышел, думая, что пойдет домой; поскольку в сложившихся обстоятельствах ему не по душе была сцена в амбаре. У двери он на мгновение остановился: говорил Трой.

“Друзья, сегодня вечером мы празднуем не только праздник сбора урожая, но и Свадебный пир. Некоторое время назад я имел счастье вести к алтарю эту леди, вашу любовницу, и до сих пор нам не удавалось придать этому событию в Уэзербери какой-либо общественный резонанс. Чтобы все было сделано как следует и чтобы каждый мужчина мог с удовольствием лечь спать, я распорядился принести сюда несколько бутылок бренди и чайники с горячей водой. Каждому гостю будет вручен кубок тройной крепости”.

Вирсавия положила руку ему на плечо и, подняв бледное лицо, умоляюще сказала: “Нет, не отдавай им это, умоляю, не отдавай, Фрэнк! Это принесет им только вред: с них всего хватит”.

“Верно, большего мы и не желаем, спасибо”, — сказали один или двое.

“ Фу ты! ” презрительно сказал сержант и повысил голос, словно озаренный новой идеей. “Друзья, ” сказал он, “ мы отправим женщин по домам! Им пора в постель. Тогда мы, петушки, устроим себе веселую пирушку! Если кто-нибудь из мужчин покажет белое перо, пусть поищет работу на зиму в другом месте.

Вирсавия с негодованием покинула сарай, за ней последовали все женщины и дети. Музыканты, не считая себя "компанией”, тихо проскользнули к своему рессорному фургону и запрягли лошадь. Таким образом, Трой и мужчины с фермы остались единственными обитателями этого места. Оук, чтобы не показаться излишне неприятным, немного посидел; затем он тоже встал и тихо удалился, сопровождаемый дружеским ругательством сержанта за то, что тот не остался на вторую порцию грога.

Габриэль направился к своему дому. Подходя к двери, он пнул ногой что-то мягкое, кожистое и раздутое, похожее на боксерскую перчатку. Это была большая жаба, смиренно бредущая по тропинке. Оук поднял его, думая, что, возможно, было бы лучше убить существо, чтобы избавить его от боли; но, обнаружив, что оно не пострадало, он снова положил его в траву. Он знал, что означало это прямое послание от Великой Матери. А вскоре появился еще один.

Когда он зажег свет в помещении, на столе появилась тонкая блестящая полоска, как будто по ней слегка провели кисточкой с лаком. Глаза Оука проследили за змеевидным блеском на другой стороне, где он вел к огромному коричневому садовому слизняку, который сегодня вечером забрался в дом по своим собственным причинам. Это был второй способ Природы намекнуть ему, что он должен подготовиться к плохой погоде.

Оук медитировал почти час. За это время два черных паука, из тех, что водятся в домах с соломенными крышами, прошлись по потолку и в конце концов опустились на пол. Это напомнило ему, что если и был какой-то класс проявлений в этом вопросе, который он досконально понимал, то это были инстинкты овец. Он вышел из комнаты, пробежал через два или три поля к стаду, забрался на изгородь и огляделся среди них.

Они столпились вплотную друг к другу на другой стороне вокруг каких-то кустов дрока, и первой заметной особенностью было то, что при внезапном появлении головы Оука над забором они не пошевелились и не убежали. Теперь они испытывали ужас перед чем-то большим, чем их ужас перед человеком. Но это была не самая примечательная особенность: все они были сгруппированы таким образом, что их хвосты, без единого исключения, были направлены к той половине горизонта, с которой угрожал шторм. Внутренний круг был тесно прижат друг к другу, а за его пределами они расходились шире друг от друга, узор, образованный стадом в целом, мало чем отличался от кружевного воротника с вандайками, к которому на месте шеи владельца прикреплялись заросли дрока.

Этого было достаточно, чтобы восстановить его в первоначальном мнении. Теперь он знал, что был прав, а Трой ошибался. Каждый голос в природе был единодушен в призывах к переменам. Но к этим немым выражениям прилагались два разных перевода. Очевидно, должна была начаться гроза, а затем холодный непрерывный дождь. Ползучие твари, казалось, знали все о более позднем дожде, но мало о вставленной грозе; в то время как овцы знали все о грозе и ничего о более позднем дожде.

Такое осложнение погоды было необычным, и этого следовало опасаться еще больше. Оук вернулся на склад. Здесь все было тихо, и конусообразные концы скирд мрачно торчали в небо. На этом дворе было пять скирд пшеницы и три стога ячменя. При обмолоте пшеницы в среднем приходилось около тридцати четвертей на каждый стог; ячменя - не менее сорока. Их ценность для Вирсавии, да и вообще для кого бы то ни было, Оук мысленно оценил следующим простым подсчетом: —


5 x 30 = 150 четвертей = 500 л.

3 x 40 = 120 четвертей = 250 л.

Всего . . 750 л.

Семьсот пятьдесят фунтов в самой божественной форме, какую только могут иметь деньги, — в виде необходимой пищи для человека и скота: стоит ли рисковать тем, что эта масса зерна упадет менее чем вдвое из-за нестабильности женщины? “Никогда, если я смогу предотвратить это!” - сказал Габриэль.

Таков был аргумент, который Оук внешне выдвинул перед собой. Но человек даже для самого себя - это палимпсест, имеющий видимую надпись, а под строками - другую. Вполне возможно, что под утилитарной была такая золотая легенда: “Я до последнего буду помогать женщине, которую я так нежно любил”.

Он вернулся в сарай, чтобы попытаться попросить помощи для укрытия стогов в ту же ночь. Внутри все было тихо, и он прошел бы дальше, полагая, что вечеринка закончилась, если бы не тусклый свет, желтый, как шафран, по контрасту с зеленоватой белизной снаружи, лившийся через дырочку в раздвижных дверях.

Габриэль заглянул внутрь. Его взгляду предстала необычная картина.

Свечи, подвешенные среди вечнозеленых растений, сгорели до самых розеток, а в некоторых случаях обгорели листья, обвязанные вокруг них. Многие лампы совсем погасли, другие дымились и воняли, жир капал с них на пол. Здесь, под столом, прислонившись к скамейкам и стульям во всех мыслимых позах, кроме перпендикулярной, сидели с несчастными лицами все рабочие, волосы на их головах, убранные так низко, наводили на мысль о швабрах. Посреди них ярко выделялась красным фигура сержанта Троя, откинувшегося на спинку стула. Когган лежал на спине с открытым ртом, издавая жужжащий храп, как и несколько других; объединенное дыхание горизонтального скопления образовывало приглушенный рев, похожий на лондонский на расстоянии. Джозеф Пурграсс свернулся калачиком на манер ежа, очевидно, пытаясь выставить воздуху как можно меньшую часть своей поверхности; а позади него смутно виднелись неважные останки Уильяма Смоллбери. Стаканы все еще стояли на столе, кувшин с водой был опрокинут, из которого тонкая струйка, с поразительной точностью проследив свой путь по центру длинного стола, упала на шею лежащего без сознания Марка Кларка ровной, монотонной каплей, похожей на то, как капает вода со сталактита в пещере.

Габриэль безнадежно взглянул на группу, которая, за одним или двумя исключениями, состояла из всех трудоспособных мужчин на ферме. Он сразу понял, что, если нужно спасти скирды этой ночью или даже на следующее утро, он должен спасти их своими собственными руками.

Из-под жилета Коггана донеслось слабое “тинг-тинг”. Часы Коггана пробили два часа.

Оук подошел к лежащему Мэтью Муну, который обычно выполнял грубую работу по укладке кровли в усадьбе, и встряхнул его. Встряхивание не возымело никакого эффекта.

Габриэль прокричал ему в ухо: “Где твой тэтчинг битл, рикстик и лонжероны?”

- Под стэддлами, - машинально ответил Мун с бессознательной быстротой медиума.

Габриэль отпустил его голову, и она упала на пол, как чаша. Затем он подошел к мужу Сьюзен Толл.

- Где ключ от амбара? - спросил я.

Ответа не последовало. Вопрос повторили с тем же результатом. Очевидно, что мужу Сьюзен Толл, на которого кричали ночью, было в новинку не так много, как Мэтью Муну. Оук снова швырнул голову Талла в угол и отвернулся.

Справедливости ради, мужчины не были сильно виноваты в этом болезненном и деморализующем прекращении вечерних развлечений. Сержант Трой с бокалом в руке так настойчиво настаивал на том, что выпивка должна стать скрепой их союза, что тем, кто хотел отказаться, вряд ли понравилось вести себя столь невежливо в данных обстоятельствах. Поскольку они с юности были совершенно непривычны к каким-либо напиткам крепче сидра или слабого эля, неудивительно, что по прошествии примерно часа они сдались, все до единого, с необычайным единообразием.

Габриэль был сильно подавлен. Этот разврат не предвещал ничего хорошего для своенравной и обворожительной любовницы, которую верный мужчина даже сейчас ощущал в себе воплощением всего сладкого, светлого и безнадежного.

Он погасил гаснущий свет, чтобы не подвергать опасности сарай, закрыл дверь, оставив людей погруженными в глубокий и беспамятный сон, и снова погрузился в безлюдную ночь. Горячий бриз, словно вырывавшийся из приоткрытой пасти какого-то дракона, готового проглотить земной шар, обдувал его с юга, в то время как прямо напротив, на севере, в самых зубах ветра, поднималось мрачное бесформенное облако. Он поднимался так неестественно, что можно было подумать, будто его поднимают снизу с помощью механизмов. Тем временем слабые облачка улетели обратно в юго-восточный угол неба, словно в ужасе от большого облака, словно молодой выводок, на который смотрит какое-то чудовище.

Направляясь в деревню, Оук бросил небольшой камень в окно спальни Лабана Толла, ожидая, что Сьюзен откроет его, но никто не пошевелился. Он подошел к задней двери, которая была оставлена незапертой для входа Лавана, и прошел к подножию лестницы.

“Миссис Толл, я пришел за ключом от зернохранилища, чтобы забрать скатерти, - зычным голосом сказал Оук.

- Это вы? - спросила миссис Сьюзен Толл, наполовину проснувшись.

- Да, - сказал Габриэль.

“Иди в постель, ду, ты, жулик с запирающимися дверями, - вот так заставляешь тело бодрствовать!”

“ Это не Лаван, это Габриэль Оук. Мне нужен ключ от зернохранилища.

“Габриэль! Зачем, во имя фортуны, ты прикидывался Лаваном?

“ Я этого не делал. Я думал, ты имеешь в виду...

“ Да, это ты! Что тебе здесь нужно?

“Ключ от зернохранилища”.

“ Тогда бери. Дело в шляпе. Люди, беспокоящие женщин в такое время ночи, должны...

Габриэль взял ключ, не дожидаясь окончания тирады. Через десять минут можно было увидеть его одинокую фигуру, волочащую по двору четыре больших водонепроницаемых покрывала, и вскоре две из этих куч зерна были плотно укрыты — по два полотнища на каждую. Было закреплено двести фунтов. Три стопки пшеницы остались открытыми, а салфеток больше не было. Оук заглянул под скатерти и нашел вилку. Он установил третью кучу богатства и приступил к работе, приняв план укладки верхних снопов один на другой; и, кроме того, заполнив промежутки материалом от нескольких несвязанных снопов.

Пока все было хорошо. Благодаря этому поспешному изобретению запасы пшеницы Вирсавии были в безопасности, по крайней мере, неделю или две, при условии, что не будет сильного ветра.

Следующим шел ячмень. Защитить его можно было только систематическим опрыскиванием. Время шло, и луна исчезла, чтобы больше не появиться. Это было прощание посла перед войной. Ночь имела изможденный вид, как у больного существа; и, наконец, со всего неба повеяло воздухом в виде легкого дуновения ветерка, которое можно было бы сравнить со смертью. И теперь во дворе не было слышно ничего, кроме глухих ударов жука, который загонял перекладины, и шороха соломы в промежутках.

OceanofPDF.com


Глава XXXVII

Шторм —Вдвоем

Свет захлопал над сценой, словно отразившись от фосфоресцирующих крыльев, пересекающих небо, и воздух наполнился грохотом. Это было первое движение надвигающейся бури.

Второй раскат был шумным, со сравнительно небольшим количеством видимых молний. Габриэль увидел, что в спальне Вирсавии горит свеча, и вскоре по шторе туда-сюда заметалась тень.

Затем последовала третья вспышка. В обширных небесных впадинах над головой происходили маневры самого необычного рода. Молнии теперь были серебристого цвета и сверкали в небесах, как армия в кольчугах. Грохот превратился в треск. Габриэль со своего возвышения мог видеть пейзаж по крайней мере на полдюжины миль впереди. Каждая изгородь, куст и дерево были отчетливы, как на линейной гравюре. В загоне в том же направлении находилось стадо телок, и в этот момент были видны их очертания: они скакали галопом в самом диком и безумном смятении, высоко подбрасывая пятки и хвосты в воздух, опустив головы к земле. Тополь на переднем плане походил на чернильный росчерк по полированной жести. Затем картинка исчезла, оставив темноту настолько плотной, что Габриэль работал исключительно ощупью.

Он воткнул свой жезл для ворошения стога, или кинжал, как его безразлично называли, — длинное железное копье, отполированное при обращении, — в стог, который использовался для поддержки снопов вместо опоры, называемой конюхом, используемой в домах. Голубой огонек появился в зените и каким-то неописуемым образом замерцал у вершины стержня. Это была четвертая из самых крупных вспышек. Мгновение спустя раздался хлопок — резкий, четкий и короткий. Габриэль почувствовал, что его положение далеко не безопасное, и решил спуститься.

Пока еще не упало ни капли дождя. Он устало вытер лоб и снова посмотрел на черные очертания незащищенных штабелей. Была ли его жизнь в конце концов так ценна для него? Каковы были его перспективы, что он так боялся рисковать, когда важную и срочную работу невозможно было выполнять без такого риска? Он решил придерживаться скирды. Однако он принял меры предосторожности. Под стэддлами была длинная привязная цепь, используемая для предотвращения побега заблудившихся лошадей. Он отнес ее наверх по лестнице и, просунув прут с одного конца в пробку, позволил другому концу цепи волочиться по земле. Он воткнул прикрепленный к ней шип. В тени этого импровизированного громоотвода он чувствовал себя в относительной безопасности.

Прежде чем Оук снова взялся за свои инструменты, оттуда выскочила пятая вспышка с прыжком змеи и криком дьявола. Он был зеленым, как изумруд, и его отражение было ошеломляющим. Что это за свет открылся ему? На открытой земле перед ним, когда он выглянул из-за гребня стога, виднелась темная фигура, по-видимому женская. Могла ли это быть единственная отважная женщина в приходе — Вирсавия? Фигура сдвинулась на шаг, потом он больше ничего не мог видеть.

- Это вы, мэм? - обратился Габриэль к темноте.

- Кто там? - раздался голос Вирсавии.

“ Габриэль. Я на скирде, занимаюсь тэтчингом.

“О, Габриэль! — А ты? Я пришел из-за них. Меня разбудила погода, и я подумал о кукурузе. Я так расстроена из—за этого - можем ли мы все-таки спасти это? Я не могу найти своего мужа. Он с тобой?”

- Его здесь нет.

- Вы знаете, где он? - спросил я.

“Спит в сарае”.

“ Он обещал, что за стеллажами присмотрят, а теперь ими всеми пренебрегли! Могу ли я чем-нибудь помочь? Лидди боится выходить. Странно видеть вас здесь в такой поздний час! Я, конечно, могу что-нибудь сделать?”

“ Вы можете принести мне наверх несколько снопов тростника, один за другим, мэм, если не боитесь подниматься по лестнице в темноте, ” сказал Габриэль. “Сейчас ценно каждое мгновение, и это сэкономило бы много времени. Когда молния немного гаснет, становится не очень темно”.

“ Я сделаю все, что угодно! - решительно заявила она. Она мгновенно взвалила сноп на плечо, вскарабкалась ему на пятки, спрятала его за прут и спустилась за другим. На третьем подъеме стог внезапно озарился медным блеском сияющей майолики — был виден каждый сучок, каждая соломинка. На склоне перед ним появились две человеческие фигуры, черные как смоль. Скирда потеряла блеск — очертания исчезли. Габриэль повернул голову. Это была шестая вспышка, пришедшая с востока позади него, и две темные фигуры на склоне были тенями его самого и Вирсавии.

Затем раздался перезвон. Едва ли можно было поверить, что такой небесный свет мог быть источником такого дьявольского звука.

“ Какой ужас! ” воскликнула она и схватила его за рукав. Габриэль повернулся и помог ей удержаться на воздушном насесте, взяв за руку. В тот же момент, когда он все еще находился в обратном положении, стало светлее, и он увидел, так сказать, копию высокого тополя на холме, нарисованную черным цветом на стене сарая. Это была тень того дерева, отброшенная вторичной вспышкой на западе.

Полыхнула следующая вспышка. Вирсавия теперь была на земле, взваливая на плечи еще один сноп, и она, не дрогнув, перенесла его ослепление — гром и все такое — и снова поднялась с ношей. Затем на четыре или пять минут повсюду воцарилась тишина, и снова был отчетливо слышен хруст лонжеронов, когда Габриэль поспешно загонял их внутрь. Он думал, что кризис шторма миновал. Но тут вспыхнул свет.

- Подожди! - сказал Габриэль, снимая связку с ее плеча и снова хватая ее за руку.

Тогда действительно разверзлись небеса. Вспышка была слишком новой, чтобы сразу осознать ее невыразимо опасную природу, и они могли только постичь великолепие ее красоты. Он возник с востока, запада, севера, юга и был совершенным танцем смерти. В воздухе появились очертания скелетов, облитых голубым огнем вместо костей — танцующих, прыгающих, шагающих, носящихся вокруг и смешивающихся в неслыханном беспорядке. С ними переплетались волнистые зеленые змеи, а за ними виднелась широкая масса меньшего света. Одновременно со всех сторон падающего неба донеслось то, что можно назвать криком; поскольку, хотя ни один крик никогда не приближался к нему, он был больше похож на крик, чем на что-либо другое земное. Тем временем одна из ужасных фигур уселась на кончик жезла Габриэля и невидимо сбежала по нему, вниз по цепи, в землю. Габриэль был почти ослеплен и чувствовал, как теплая рука Вирсавии дрожит в его руке — ощущение новое и достаточно волнующее; но любовь, жизнь, все человеческое казалось мелким и ничтожным в таком близком соседстве с разъяренной вселенной.

Едва Оук успела сложить эти впечатления в мысль и разглядеть, как странно сверкнуло красное перо ее шляпы при этом освещении, как высокое дерево на упомянутом выше холме, казалось, загорелось добела, и новый из этих ужасных голосов смешался с последним треском предыдущих. Это был оглушительный грохот, резкий и безжалостный, и он обрушился на их уши глухим, ровным ударом, без того отзвука, который придает звуки барабана более отдаленному грому. По блеску, отражавшемуся от каждой части земли и от широкого куполообразного черпака над ней, он увидел, что дерево было срезано по всей длине его высокого прямого ствола, очевидно, была сброшена огромная полоса коры. Другая часть оставалась прямой, и обнаженная поверхность была видна в виде белой полосы спереди. В дерево ударила молния. Воздух наполнился сернистым запахом; затем все стихло и стало черным, как пещера в Хинноме.

“ Мы едва спаслись! ” поспешно сказал Габриэль. - Вам лучше спуститься.

Вирсавия ничего не сказала, но он отчетливо слышал ее ритмичное дыхание и повторяющийся шелест снопа рядом с ней в ответ на ее испуганные пульсации. Она спустилась по лестнице, и, поразмыслив, он последовал за ней. Темнота теперь была непроницаема для самого острого зрения. Они оба неподвижно стояли внизу, бок о бок. Вирсавия, казалось, думала только о погоде — в тот момент Оук думал только о ней. Наконец он сказал:

- Во всяком случае, сейчас буря, кажется, миновала.

“Я тоже так думаю”, - сказала Вирсавия. “Хотя здесь много отсветов, посмотри!”

Небо теперь было наполнено непрекращающимся светом, частое повторение которого сливалось в полную непрерывность, подобно тому, как непрерывный звук возникает в результате последовательных ударов в гонг.

“Ничего серьезного”, - сказал он. “Я не могу понять, почему не идет дождь. Но, хвала небесам, для нас это к лучшему. Теперь я снова поднимаюсь наверх”.

“Габриэль, ты добрее, чем я заслуживаю! Я останусь и помогу тебе. О, почему здесь нет никого из остальных!”

- Они были бы здесь, если бы могли, - нерешительно сказал Оук.

“ О, я знаю это все—все, - сказала она и медленно добавила: “ Они все спят в сарае пьяным сном, и мой муж среди них. Вот и все, не так ли? Не думай, что я робкая женщина и не могу ничего вынести”.

“Я не уверен”, - сказал Габриэль. “Я пойду и посмотрю”.

Он направился к сараю, оставив ее там одну. Он заглянул в щель двери. Все было погружено в кромешную тьму, как он и оставил, и, как и в прошлый раз, оттуда все еще доносился ровный гул множества храпов.

Он почувствовал, как зефир обвевает его щеку, и обернулся. Это было дыхание Вирсавии — она последовала за ним и смотрела в ту же щель.

Он попытался отвлечь их от насущной и болезненной темы для размышлений, мягко заметив: “Если вы зайдете снова, мисс... мэм, и принесете еще немного; это сэкономило бы много времени”.

Затем Оук снова вернулся, поднялся на вершину, для пущей наглядности сошел с лестницы и продолжил тэтчинг. Она последовала за ним, но без связки.

- Габриэль, - сказала она странным и внушительным голосом.

Оук поднял на нее глаза. Она не произнесла ни слова с тех пор, как он вышел из сарая. Мягкое и непрерывное мерцание умирающей молнии высвечивало мраморное лицо высоко на фоне черного неба противоположного квартала. Вирсавия сидела почти на вершине штабеля, подобрав под себя ноги и опираясь на верхний виток лестницы.

- Да, госпожа, - сказал он.

- Полагаю, ты подумал, что, когда я ускакала в Бат той ночью, это было сделано специально, чтобы выйти замуж?

— В конце концов, а не сразу, - ответил он, несколько удивленный резкостью, с которой была затронута эта новая тема.

-И другие тоже так думали?

-Да.

- И ты винил в этом меня?

—Ну...немного.

“ Я так и думал. А теперь мне немного важно ваше доброе мнение, и я хочу кое-что объяснить — я мечтал сделать это с тех пор, как вернулся, и вы так серьезно смотрели на меня. Потому что, если я умру — а я могу умереть скоро, — было бы ужасно, если бы ты всегда ошибочно думал обо мне. А теперь послушай.

Габриэль перестал шуршать.

В тот вечер я отправилась в Бат с твердым намерением разорвать свою помолвку с мистером Троем. Именно благодаря обстоятельствам, которые произошли после того, как я приехала туда, мы поженились. Теперь вы видите это дело в новом свете?

— Да- отчасти.

“ Полагаю, теперь, когда я начал, я должен сказать больше. И, возможно, в этом нет ничего плохого, потому что ты, конечно, не заблуждаешься, что я когда-либо любил тебя или что у меня может быть какая-то цель в разговоре, большая, чем та, о которой я упомянул. Итак, я был один в незнакомом городе, и лошадь захромала. И в конце концов я не знал, что делать. Когда было уже слишком поздно, я поняла, что скандал может разразиться из-за того, что я встретилась с ним наедине таким образом. Но я уже собиралась уходить, когда он вдруг сказал, что в тот день видел женщину красивее меня, и что на его постоянство нельзя рассчитывать, если я сразу не стану его ... И я была опечалена и встревожена — ” Она прокашлялась и немного подождала, словно собираясь с духом. - И тогда, охваченная ревностью и безумием, я вышла за него замуж! - прошептала она с отчаянной порывистостью.

Габриэль ничего не ответил.

“Он не был виноват, потому что это была чистая правда о — о том, что он встречался с кем-то другим”, - быстро добавила она. “ А теперь я не желаю слышать от вас ни единого замечания на эту тему — более того, я запрещаю это. Я только хотел, чтобы вы узнали эту непонятую часть моей истории, прежде чем наступит время, когда вы никогда не сможете этого узнать.—Хотите еще несколько снопов?”

Она спустилась по лестнице, и работа продолжилась. Вскоре Габриэль заметил вялость в движениях своей любовницы вверх и вниз и сказал ей нежно, как мать:

“ Я думаю, тебе лучше пойти в дом, ты устала. Остальное я могу закончить сама. Если ветер не переменится, дождь, скорее всего, прекратится”.

“ Если от меня не будет толку, я уйду, ” сказала Вирсавия слабеющим голосом. “Но, о, если бы твоя жизнь была потеряна!”

“ Ты не бесполезен, но я бы не хотел тебя больше утомлять. Ты хорошо поработал.

“ И тебе того лучше! - сказала она с благодарностью. “ Тысячу раз благодарю тебя за твою преданность, Габриэль! Спокойной ночи — я знаю, ты делаешь для меня все, что в твоих силах.

Она уменьшилась во мраке и исчезла, и он услышал, как лязгнула щеколда калитки, когда она проходила через нее. Теперь он работал в задумчивости, размышляя над ее историей и о противоречивости того женского сердца, которое заставило ее говорить с ним сегодня вечером более тепло, чем когда-либо, пока она была не замужем и могла говорить так тепло, как ей хотелось.

Его размышления были прерваны скрежещущим звуком, доносившимся из каретного сарая. Это повернулась лопасть на крыше, и эта перемена ветра послужила сигналом к сильному дождю.

OceanofPDF.com


Глава XXXVIII

Дождь —Один Одиночка Встречается С Другим

Было уже пять часов, и рассвет обещал разразиться серыми и пепельными красками.

Воздух изменил температуру и стал более энергичным. Прохладный ветерок прозрачными вихрями кружил вокруг лица Оука. Ветер переменился еще на один-два балла и задул сильнее. Через десять минут все небесные ветра, казалось, разгулялись на свободе. Часть соломы на пшеничных штабелях теперь фантастически закручивалась вверх, и ее пришлось заменить и утяжелить несколькими рейками, которые лежали под рукой. После этого Оук снова принялся за ячмень. Огромная капля дождя ударила ему в лицо, ветер выл из-за каждого угла, деревья раскачивались до основания своих стволов, и сучья сцеплялись в борьбе. Двигаясь на лонжеронах в любой точке и по любой системе, дюйм за дюймом он все более надежно защищал от разрушения это отвлекающее олицетворение в семьсот фунтов. Дождь разразился не на шутку, и вскоре Оук почувствовал, что вода прокладывает холодные и липкие дорожки по его спине. В конце концов он превратился почти в однородную массу, а краски с его одежды стекали вниз и собирались в лужицу у подножия лестницы. Дождь косо тянулся сквозь тусклую атмосферу жидкими колючками, не прерываясь в непрерывности между их зарождением в облаках и их точками в нем.

Оук вдруг вспомнил, что восемь месяцев назад он боролся с огнем на том же самом месте так же отчаянно, как сейчас борется с водой, — и из-за тщетной любви к той же женщине. Что касается нее... Но Оук был великодушен и правдив и отмахнулся от своих размышлений.

Было около семи часов свинцово-темного утра, когда Габриэль спустился с последнего штабеля и с благодарностью воскликнул: “Дело сделано!” Он был промокшим, усталым и печальным, и все же не настолько печальным, сколько промокшим и измученным, потому что его подбадривало чувство успеха в благом деле.

Из сарая донеслись слабые звуки, и он посмотрел в ту сторону. Фигуры поодиночке и парами входили в двери - все шли неловко и смущенно, за исключением первого, который был одет в красную куртку и продвигался вперед, засунув руки в карманы и насвистывая. Остальные поплелись следом с видом убитых совестью: вся процессия мало чем отличалась от группы поклонников Флэксмена, ковылявших в адские края под предводительством Меркурия. Скрюченные фигуры вошли в деревню, Трой, их предводитель, вошел в фермерский дом. Ни один из них не повернулся лицом к стогам и, по-видимому, не подумал об их состоянии.

Вскоре Оук тоже отправился домой, но другим путем, чем они. Перед собой на мокром глазурованном покрытии дорожки он увидел человека, идущего под зонтиком еще медленнее, чем он сам. Мужчина обернулся и явно вздрогнул; это был Болдвуд.

- Как вы себя чувствуете сегодня утром, сэр? - спросил Оук.

“ Да, сегодня дождливый день.— О, у меня все хорошо, очень хорошо, благодарю вас, совсем хорошо.

- Рад это слышать, сэр.

Болдвуд, казалось, постепенно приходил в себя. - Ты выглядишь усталым и больным, Оук, - сказал он затем, рассеянно глядя на своего спутника.

“ Я устал. Вы выглядите странно изменившимся, сэр.

“ Я? Ни капельки: я достаточно здоров. Что вбило тебе это в голову?

- Мне просто показалось, что ты выглядишь не так шикарно, как раньше, вот и все.

“ В таком случае вы ошибаетесь, - коротко ответил Болдвуд. “ У меня ничего не болит. У меня железное телосложение.

“Я усердно работал, чтобы прикрыть наши скирды, и едва успел. Никогда в жизни у меня не было такой борьбы ... Ваши, конечно, в безопасности, сэр.

- Ах да, - добавил Болдвуд после некоторого молчания. - О чем ты спрашивал, Оук?

- Все ваши скирды накрыты до этого времени?

“Нет”.

- Во всяком случае, те, что побольше, на каменных ступеньках?

- Это не так.

- Они под изгородью?

“Нет. Я забыл сказать тэтчер, чтобы она занялась этим”.

- И малышка у изгороди тоже?

“ И малышка у забора тоже. В этом году я не обратил внимания на скирды.

- Тогда и десятой доли вашего зерна не хватит на отмерку, сэр.

- Возможно, и нет.

“Проглядел их”, - медленно повторил Габриэль про себя. Трудно описать, какой драматический эффект произвело на Оука это заявление в такой момент. Всю ночь он чувствовал, что запущенность, над устранением которой он трудился, была ненормальной и единичной — единственный подобный случай в округе. И все же в это самое время в том же приходе происходило еще большее расточительство, на которое никто не жаловался и которым пренебрегали. Несколькими месяцами ранее то, что Болдвуд забыл о своем хозяйстве, было бы такой же нелепой идеей, как моряк, забывающий, что он на корабле. Оук как раз думал о том, что, несмотря на то, что он сам, возможно, пострадал от брака Вирсавии, этот человек пострадал больше, когда Болдвуд заговорил изменившимся голосом — голосом человека, который жаждал довериться и облегчить свое сердце излиянием.

“ Оук, ты не хуже меня знаешь, что в последнее время у меня все пошло наперекосяк. Я могу признаться в этом. Я собирался немного устроиться в жизни, но в некотором роде мой план провалился”.

“Я думал, моя хозяйка вышла бы за тебя замуж”, - сказал Габриэль, не зная достаточно о всей глубине любви Болдвуда, чтобы хранить молчание на счет фермера, и решив не уклоняться от дисциплины, поступая так самостоятельно. “Однако иногда так бывает, и не происходит ничего из того, чего мы ожидаем”, - добавил он со спокойствием человека, которого несчастье скорее вынудило, чем подчинило.

- Осмелюсь предположить, что я - посмешище для всего прихода, - сказал Болдвуд, как будто эта тема сама собой вертелась у него на языке и с жалкой легкостью хотела выразить его безразличие.

— О нет, я так не думаю.

“—Но настоящая правда заключается в том, что, как некоторые воображают, никакого отказа с ее стороны не было. Никакой помолвки между мной и мисс Эвердин никогда не было. Люди так говорят, но это неправда: она никогда не давала мне обещания! Теперь Болдвуд стоял неподвижно и повернул свое дикое лицо к Оук. “О, Габриэль, ” продолжал он, “ я слаб и глуп, и я не знаю, что именно, и я не могу справиться со своим несчастным горем! ... У меня была слабая вера в милосердие Божье, пока я не потерял ту женщину. Да, Он приготовил тыкву, чтобы укрыть меня, и, подобно пророку, я поблагодарил Его и обрадовался. Но на следующий день Он приготовил червя, который поразил тыкву и иссушил ее; и я чувствую, что лучше умереть, чем жить!”

Последовало молчание. Болдвуд очнулся от мимолетного настроения уверенности, в которое впал, и снова зашагал вперед, вернувшись к своей обычной сдержанности.

“ Нет, Габриэль, - продолжил он с небрежностью, которая была похожа на улыбку на лице черепа. - Это было сделано другими людьми в большей степени, чем когда-либо нами. Иногда я действительно испытываю легкое сожаление, но ни одна женщина никогда не имела власти надо мной в течение длительного времени. Что ж, доброе утро; я могу быть уверен, что вы никому не расскажете о том, что произошло между нами здесь.

OceanofPDF.com


Глава XXXIX

Возвращение домой —Крик

На тернпайк-роуд, между Кэстербриджем и Уэзербери, примерно в трех милях от прежнего места, находится Йелбери-Хилл, один из тех крутых длинных подъемов, которыми пронизаны шоссе в этой холмистой части Южного Уэссекса. Возвращаясь с рынка, фермеры и прочая мелкота обычно выходят из двуколки внизу и поднимаются пешком.

Однажды субботним вечером в октябре месяце машина Вирсавии должным образом поднималась по этому склону. Она вяло сидела на втором сиденье двуколки, а рядом с ней шел прямой, хорошо сложенный молодой человек в фермерском рекламном костюме необычно модного покроя. Хотя он шел пешком, он держал поводья и хлыст и время от времени наносил легкие удары концом плети по уху лошади, чтобы развлечься. Этим человеком был ее муж, бывший сержант Трой, который, выкупив свое увольнение на деньги Вирсавии, постепенно превращался в энергичного фермера с очень современной школой. Люди с неизменными взглядами все еще настаивали на том, чтобы при встрече называть его “сержантом”, что в какой-то степени объяснялось тем, что он все еще сохранил красиво очерченные усы военных времен и солдатскую выправку, неотделимую от его формы и выучки.

- Да, любовь моя, - говорил он, - если бы не этот проклятый дождь, я бы с легкостью преодолел двести миль. “ Разве ты не видишь, что это изменило все шансы? Говоря языком книги, которую я когда-то читал, дождливая погода - это повествование, а погожие дни - эпизоды истории нашей страны; разве это не так?”

- Но сейчас пришло время переменчивой погоды.

“Ну да. Дело в том, что эти осенние скачки всех разоряют. Никогда еще я не видел такого дня, как сегодня! Это дикое открытое место, недалеко от Бадмута, и серое море накатывало на нас, как жидкая мука. Ветер и дождь — Боже милостивый! Темно? Да ведь перед последним заездом она была такой же черной, как моя шляпа. Было пять часов, и вы не могли разглядеть лошадей, пока они почти не вышли, не говоря уже о масти. Земля была тяжелой, как свинец, и все суждения, основанные на опыте товарища, пропадали даром. Лошадей, всадников, людей - всех несло, как корабли в море. Три кабинки были опрокинуты, и несчастные, находившиеся внутри, выползли наружу на четвереньках; а на соседнем поле одновременно оказалось до дюжины шляп. Да, ”Первоцвет" регулярно застревал на расстоянии примерно шестидесяти ярдов, и когда я видел, как Полис наступает на меня, мое сердце действительно билось о ребра, уверяю тебя, любовь моя!"

“ И ты хочешь сказать, Фрэнк, — печально произнесла Батшеба - ее голос был болезненно понижен из-за полноты и бодрости предыдущего лета, — что ты похудел больше чем на сто фунтов за месяц из-за этих ужасных скачек? О, Фрэнк, это жестоко; глупо с твоей стороны так отбирать у меня деньги. Нам придется уехать с фермы; на этом все закончится!”

“ Вздор о жестокости. Ну вот, опять — включи водопровод; это на тебя похоже.

“ Но ты пообещаешь мне не ходить на второе собрание в Бадмуте, правда? ” взмолилась она. Вирсавия готова была расплакаться, но глаза у нее оставались сухими.

- Не понимаю, зачем мне это делать; на самом деле, если день окажется погожим, я подумывал взять тебя с собой.

“Никогда, никогда! Сначала я проеду сотню миль в другую сторону. Я ненавижу само звучание этого слова!”

Но вопрос о том, пойти посмотреть гонку или остаться дома, имеет очень мало общего с этим вопросом. Все ставки бронируются достаточно надежно до начала гонки, можете не сомневаться. Будет ли это плохая гонка для меня или хорошая, это не будет иметь большого отношения к нашей поездке туда в следующий понедельник ”.

- Но ты же не хочешь сказать, что и в этом случае чем-то рисковал! - воскликнула она с мучительным видом.

“ Ну вот, не будь маленькой дурочкой. Подожди, пока тебе не скажут. Батшеба, ты растеряла всю свою прежнюю отвагу и дерзость, и, клянусь жизнью, если бы я знал, какой трусливой тварью ты была при всей своей смелости, у меня никогда бы не было... Я знаю чего.

Вспышку негодования можно было заметить в темных глазах Вирсавии, когда после этого ответа она решительно посмотрела вперед. Они двинулись дальше без дальнейших разговоров, несколько рано увядших листьев с деревьев, которые закрывали дорогу в этом месте, время от времени падали вниз, преграждая им путь к земле.

На гребне холма появилась женщина. Гребень был изрезан, так что она оказалась совсем рядом с мужем и женой, прежде чем ее стало видно. Трой повернулся к двуколке, чтобы снова сесть в нее, и, когда он ставил ногу на ступеньку, женщина прошла мимо него.

Хотя нависшие деревья и приближение вечера окутали их мраком, Вирсавия могла видеть достаточно ясно, чтобы различить крайнюю бедность одежды женщины и печаль на ее лице.

- Пожалуйста, сэр, вы не знаете, в какое время Кэстербридж Юнион-хаус закрывается на ночь?

Женщина сказала эти слова Трою через его плечо.

Трой заметно вздрогнул при звуке этого голоса, но, казалось, к нему вернулось достаточное присутствие духа, чтобы не поддаться порыву внезапно повернуться к ней лицом. Он медленно произнес:

- Я не знаю.

Женщина, услышав, что он говорит, быстро подняла глаза, изучила половину его лица и узнала солдата под одеждой йомена. На ее лице появилось выражение, в котором смешались радость и мука. Она истерически вскрикнула и упала.

- О, бедняжка! - воскликнула Вирсавия, мгновенно собираясь выйти.

“ Оставайся на месте и займись лошадью! ” сказал Трой, безапелляционно бросая ей поводья и хлыст. - Веди лошадь наверх, а я присмотрю за женщиной.

— Но я...

“ Ты слышишь? Клац—Куколка!

Лошадь, двуколка и Вирсавия двинулись дальше.

“ Как, черт возьми, ты сюда попал? Я думал, ты за много миль отсюда или мертв! Почему ты не написала мне? - обратился Трой к женщине странно нежным, но в то же время торопливым голосом, поднимая ее на руки.

- Я боялся этого.

- У тебя есть деньги? - спросил я.

-Никаких.

“Боже милостивый— как бы я хотел дать тебе больше! Вот — несчастный! — сущий пустяк. Это все, что у меня осталось. У меня нет ничего, кроме того, что дает мне моя жена, ты же знаешь, и я не могу попросить ее сейчас.

Женщина ничего не ответила.

“ У меня есть всего одна минута, ” продолжала Трой, “ а теперь послушай. Куда ты идешь сегодня вечером? Кэстербридж Юнион?

- Да, я думал съездить туда.

“ Ты не пойдешь туда; все же подожди. Да, возможно, сегодня вечером; я не могу сделать ничего лучше — еще хуже! Переночуй там сегодня и останься там завтра. Понедельник - мой первый свободный день; и в понедельник утром, ровно в десять, встретимся на Грей-Бридж за городом. Я привезу все деньги, которые смогу собрать. Ты не будешь нуждаться — я позабочусь об этом, Фанни; тогда я найду тебе где-нибудь жилье. До свидания. Я скотина — но до свидания!”

Преодолев расстояние, завершавшее подъем на холм, Вирсавия повернула голову. Женщина была на ногах, и Вирсавия увидела, как она отступает от Трои и, пошатываясь, спускается с холма у третьей вехи от Кэстербриджа. Затем Трой подошел к своей жене, сел в двуколку, взял поводья из ее рук и, не обращая никакого внимания, пустил лошадь рысью. Он был довольно взволнован.

- Ты знаешь, кто была эта женщина? - спросила Вирсавия, испытующе глядя ему в лицо.

- Да, - сказал он, смело глядя ей в глаза.

“ Я так и думала, ” сказала она с сердитым высокомерием, по-прежнему глядя на него. - Кто она?

Ему вдруг показалось, что откровенность не пойдет на пользу ни одной из женщин.

“ Ничего для нас обоих, - сказал он. - Я знаю ее в лицо.

- Как ее зовут? - спросил я.

“Откуда мне знать ее имя?”

- Думаю, да.

“ Думай, если хочешь, и будь— - Фраза была завершена ловким ударом хлыста по боку Поппет, отчего животное понеслось вперед с дикой скоростью. Больше ничего сказано не было.

OceanofPDF.com


Глава XL

На Кэстербридж -Хайвей

Довольно долго женщина шла вперед. Ее шаги стали слабее, и она напрягла зрение, чтобы разглядеть вдалеке голую дорогу, теперь неразличимую в полутени ночи. Наконец ее походка сократилась до еле заметной нетвердости, и она открыла калитку, за которой стоял стог сена. Она села под ним и вскоре заснула.

Когда женщина проснулась, то обнаружила, что находится в глубине безлунной и беззвездной ночи. Тяжелая сплошная корка облаков тянулась по небу, закрывая каждую частичку неба; и далекий ореол, нависший над городом Кэстербридж, был виден на фоне черной впадины, свечение которой казалось еще ярче из-за резкого контраста с окружающей темнотой. Женщина обратила свой взор в сторону этого слабого, мягкого свечения.

“Если бы я только могла попасть туда!” - сказала она. “Встретимся с ним послезавтра: помоги мне Бог! Возможно, к тому времени я уже буду в могиле”.

Часы на особняке из дальних глубин тени пробили час, час ночи, тихим, приглушенным тоном. После полуночи звук часов, кажется, теряет как в ширине, так и в длине и превращается в тонкий фальцет.

Затем свет — два огонька - возник в отдаленной тени и стал больше. Карета покатила по жабе и миновала ворота. Вероятно, там были какие-то поздние посетители, пришедшие поужинать. Лучи одной лампы на мгновение осветили скорчившуюся женщину и осветили ее лицо с живым облегчением. Лицо было молодым в основе, старым в отделке; общие контуры были гибкими и детскими, но более тонкие черты стали резкими.

Пешеходка встала, очевидно, с возродившейся решимостью, и огляделась. Дорога показалась ей знакомой, и она внимательно осмотрела забор, медленно идя вдоль него. Вскоре стал виден неясный белый силуэт; это была еще одна веха. Она провела пальцами по его поверхности, чтобы почувствовать отметины.

- Еще двое! - сказала она.

Она прислонилась к камню, чтобы немного отдохнуть, затем встрепенулась и снова продолжила свой путь. Некоторое расстояние она держалась храбро, а затем снова ослабла. Это было рядом с одинокой рощицей, где кучи белых щепок, разбросанные по покрытой листвой земле, свидетельствовали о том, что лесорубы в течение дня собирали хворост и сооружали препятствия. Теперь не было слышно ни шороха, ни дуновения ветерка, ни малейшего шороха веток, чтобы составить ей компанию. Женщина посмотрела через калитку, открыла ее и вошла. Рядом с входом стоял ряд вязанок хвороста, связанных и не связанных, а также колья всех размеров.

Несколько секунд путник стоял в той напряженной неподвижности, которая сама по себе означает не конец, а всего лишь приостановку предыдущего движения. Ее позиция была позицией человека, который прислушивается либо к внешнему миру звуков, либо к воображаемому дискурсу мыслей. Внимательный критик мог бы обнаружить признаки, доказывающие, что она была настроена на последнюю альтернативу. Более того, как показало последующее, она странным образом проявляла способность к изобретательству в области специальности умного Жаке Дро, разработчика автоматических заменителей человеческих конечностей.

С помощью кэстербриджского аврората и ощупью женщина выбрала из кучи две палочки. Эти палочки были почти прямыми на высоте трех или четырех футов, где каждая разветвлялась в виде развилки, похожей на букву Y. Она села, обломала маленькие верхние веточки и унесла остальные с собой на дорогу. Она взяла по одной из этих вилок под каждую руку в качестве костыля, проверила их, робко навалилась на них всем своим весом — таким маленьким, что это было невозможно, - и качнулась вперед. Девушка оказала себе материальную помощь.

Костыли слушались хорошо. Топот ее ног и постукивание палок по дороге - вот и все звуки, которые теперь издавала путешественница. Она преодолела последнюю веху на приличное расстояние и начала с тоской поглядывать в сторону берега, как будто рассчитывала, что скоро наступит еще одна веха. Костыли, хотя и были очень полезны, имели свои пределы прочности. Механизм только переносит труд, будучи бессилен заменить его, и первоначальное количество усилий не исчезло; оно было брошено на тело и руки. Она была измучена, и каждый взмах вперед становился все слабее. Наконец она покачнулась вбок и упала.

Так она лежала бесформенной кучей минут десять, а то и больше. Утренний ветер начал глухо гудеть над равниной и вновь зашевелил мертвые листья, которые лежали неподвижно со вчерашнего дня. Женщина в отчаянии повернулась на коленях, а затем поднялась на ноги. Опираясь на один костыль, она попыталась сделать шаг, затем другой, затем третий, используя костыли теперь только как трости для ходьбы. Так она продвигалась до тех пор, пока на спуске с Меллсток-Хилл не появилась еще одна веха, и вскоре в поле зрения появилось начало ограды с железными перилами. Она, пошатываясь, добралась до первого столба, ухватилась за него и огляделась.

Огни Кэстербриджа теперь были видны по отдельности, близилось утро, и можно было надеяться на транспорт, если не ожидать его в ближайшее время. Она прислушалась. Не было слышно ни малейшего признака жизни, кроме этого апогея и возвышения всех мрачных звуков - лая лисы, три глухие ноты которого раздавались с интервалом в минуту с точностью похоронного колокола.

“ Меньше мили! ” пробормотала женщина. “ Нет, больше, ” добавила она после паузы. “Миля до здания муниципалитета, а мое пристанище находится по другую сторону Кэстербриджа. Чуть больше мили, и вот я здесь!” После паузы она снова заговорила. “ Пять или шесть шагов на ярд, возможно, шесть. Мне нужно пройти тысячу семьсот ярдов. Сто раз по шесть, шестьсот. В семнадцать раз больше. О, сжалься надо мной, Господи!”

Держась за поручни, она двинулась вперед, протянув вперед одну руку, затем другую, затем перегнулась через них, волоча ноги под собой.

Эта женщина не была склонна к монологам; но крайность чувств уменьшает индивидуальность слабого, в то время как усиливает индивидуальность сильного. Она повторила тем же тоном: “Я буду верить, что конец лежит на пять столбов вперед, не дальше, и поэтому наберусь сил, чтобы пройти их”.

Это было практическое применение принципа, согласно которому наполовину притворная вера лучше, чем полное отсутствие веры.

Она миновала пять столбов и держалась за пятый.

“Я пройду еще пять, полагая, что мое желанное место - на следующем пятом. Я справлюсь”.

Она миновала еще пять.

- Это всего в пяти шагах отсюда.

Она миновала еще пять.

- Но это еще на пять шагов дальше.

Она прошла мимо них.

“Этот каменный мост - конец моего путешествия”, - сказала она, когда показался мост через Фрум.

Она поползла к мосту. Во время этого усилия каждый вздох женщины уносился в воздух, словно для того, чтобы никогда больше не вернуться.

“Теперь о сути дела”, - сказала она, садясь. “Правда в том, что мне осталось пройти меньше полумили”. Самообман тем, что, как она все время знала, было фальшивым, придал ей сил преодолеть полмили, с которыми она была бы бессильна справиться в такой глыбе. Уловка показала, что женщина, благодаря какой-то таинственной интуиции, постигла парадоксальную истину о том, что слепота может действовать более энергично, чем предвидение, а близорукость - сильнее, чем дальновидность; что для нанесения удара необходима ограниченность, а не всесторонность.

Полумила стояла теперь перед больной и измученной женщиной, как флегматичный Джаггернаут. Это был бесстрастный Король ее мира. Дорога здесь проходила через Дарноверскую пустошь, открытую с обеих сторон. Она оглядела широкое пространство, огни, себя, вздохнула и легла, прислонившись к ограждающему камню моста.

Никогда еще изобретательность не проявлялась так остро, как здесь проявила себя путешественница. Все мыслимые средства, методы, уловки, механизмы, с помощью которых человек мог бы преодолеть эти последние отчаянные восемьсот ярдов незамеченным, прокрутились в ее напряженном мозгу и были отвергнуты как неосуществимые. Она подумала о палках, колесах, ползании — она даже подумала о перекатывании. Но усилие, которого требовало любое из этих двух последних действий, было больше, чем ходить прямо. Способность к изобретательству была исчерпана. Наконец-то пришла безнадежность.

- Хватит! - прошептала она и закрыла глаза.

От полосы тени на противоположной стороне моста, казалось, отделилась часть тени и выделилась на бледно-белом фоне дороги. Он бесшумно скользнул к лежащей женщине.

Она почувствовала, как что-то коснулось ее руки; это было мягко и тепло. Она открыла глаза, и вещество коснулось ее лица. Собака лизала ее в щеку.

Он был огромным, тяжелым и тихим существом, мрачно возвышавшимся на фоне низкого горизонта и по меньшей мере на два фута выше, чем она могла видеть сейчас. Был ли это ньюфаундленд, мастиф, ищейка или что-то еще, сказать было невозможно. Он казался слишком странным и загадочным человеком, чтобы принадлежать к какой-либо разновидности популярной номенклатуры. Будучи, таким образом, не относящимся ни к одной породе, он был идеальным воплощением собачьего величия — обобщением того, что было общим для всех. Ночь, в ее печальном, торжественном и благожелательном аспекте, помимо ее скрытной и жестокой стороны, была олицетворена в этой форме. Тьма наделяет маленьких и заурядных людей среди человечества поэтической силой, и даже страдающая женщина воплотила свою идею в жизнь.

В своем лежачем положении она смотрела на него снизу вверх точно так же, как раньше, стоя, смотрела на мужчину снизу вверх. Животное, которое было таким же бездомным, как и она, почтительно отступило на шаг или два, когда женщина двинулась с места, и, видя, что она не отталкивает его, снова лизнуло ей руку.

Мысль пронеслась в ней подобно молнии. “Возможно, я смогу использовать его — тогда я смогу это сделать!”

Она указала в сторону Кэстербриджа, и пес, казалось, не понял: он потрусил дальше. Затем, обнаружив, что она не может последовать за ним, он вернулся и заскулил.

Наивысшая и самая печальная необычность женских усилий и изобретательности была достигнута, когда, учащенно дыша, она встала в сутулую позу и, положив свои маленькие ручки на плечи собаки, крепко оперлась на них и пробормотала ободряющие слова. В то время как в глубине души она скорбела, она подбадривала своим голосом, и что было более странным, чем то, что сильные нуждаются в поддержке слабых, так это то, что жизнерадостность так хорошо стимулировалась таким крайним унынием. Ее друг медленно двинулся вперед, и она мелкими семенящими шажками двинулась рядом с ним, половина ее веса приходилась на животное. Иногда она опускалась, как опускалась от прямой ходьбы, от костылей, от перил. Пес, который теперь полностью понимал ее желание и ее неспособность, в таких случаях неистовствовал в своем отчаянии; он дергал ее за платье и бежал вперед. Она всегда перезванивала ему, и теперь можно было заметить, что женщина прислушивалась к человеческим звукам только для того, чтобы избежать их. Было очевидно, что у нее была цель сохранить в тайне свое присутствие на дороге и свое несчастное состояние.

Их продвижение неизбежно было очень медленным. Они добрались до нижней части города, и фонари Кэстербриджа лежали перед ними, как упавшие Плеяды, когда они повернули налево, в густую тень пустынной каштановой аллеи, и таким образом обогнули городок. Таким образом, город был пройден, и цель достигнута.

В этом столь желанном месте за городом возвышалось живописное здание. Первоначально это было просто помещение для содержания людей. Панцирь был таким тонким, таким лишенным наростов и так плотно прилегал к предоставленному приспособлению, что мрачный характер того, что находилось под ним, проступал сквозь него, как форма тела видна под покрывалом.

Затем Природа, словно оскорбленная, протянула руку помощи. Заросли плюща полностью покрывали стены, пока здание не стало похоже на аббатство; и было обнаружено, что вид спереди, на трубы Кэстербриджа, был одним из самых великолепных в графстве. Соседний граф однажды сказал, что он отказался бы от годовой аренды, чтобы иметь у своей двери вид, которым наслаждаются заключенные из их дома, — и, очень вероятно, заключенные отказались бы от этого вида ради его годовой аренды.

Это каменное сооружение состояло из центральной части и двух крыльев, на которых, как часовые, стояли несколько тонких дымовых труб, сейчас печально журчавших на слабом ветру. В стене была калитка, а рядом с калиткой - шнурок звонка, сделанный из свисающей проволоки. Женщина приподнялась на коленях как можно выше и едва смогла дотянуться до ручки. Она пошевелила им и упала вперед в согнутой позе, спрятав лицо на груди.

Время близилось к шести часам, и внутри здания, которое было пристанищем для этой измученной души, послышались звуки движения. Маленькая дверь рядом с большой открылась, и внутри появился мужчина. Он различил тяжело дышащую кучу одежды, вернулся за фонарем и вернулся снова. Он вошел во второй раз и вернулся с двумя женщинами.

Они подняли распростертую фигуру и помогли ей пройти через дверной проем. Затем мужчина закрыл дверь.

“Как она сюда попала?” - спросила одна из женщин.

“Господь знает”, - сказал другой.

“Снаружи собака”, - пробормотал ошеломленный путешественник. “Куда она ушла? Он помог мне”.

“Я забросал его камнями”, - сказал мужчина.

Затем маленькая процессия двинулась вперед — мужчина впереди нес свет, две костлявые женщины следом, поддерживая между собой маленькую и гибкую. Таким образом, они вошли в дом и исчезли.

OceanofPDF.com


Глава XLI

Подозрение — Послали за Фанни

Весь тот вечер, пока они возвращались с рынка, Вирсавия очень мало говорила своему мужу, да и он не был расположен много говорить с ней. Он демонстрировал неприятное сочетание беспокойного состояния с немым языком. Следующий день, воскресенье, прошел почти так же, если судить по их молчаливости, Вирсавия ходила в церковь утром и днем. Это было за день до скачек в Бадмуте. Вечером Трой вдруг сказал:

- Вирсавия, не могла бы ты дать мне двадцать фунтов?

Ее лицо мгновенно поникло. - Двадцать фунтов? - переспросила она.

“ Дело в том, что я очень этого хочу. Тревога на лице Троя была необычной и очень заметной. Это была кульминация настроения, в котором он пребывал весь день.

“ Ах! ради завтрашних скачек.

Какое-то время Трой ничего не отвечала. Ее ошибка имела свои преимущества для человека, который боялся, что его разум проверят, как он это сделал сейчас. “Ну, предположим, я действительно хочу это для скачек?” сказал он, наконец.

“О, Фрэнк!” Ответила Вирсавия, и в ее словах было столько мольбы. “Всего несколько недель назад ты сказал, что я намного слаще всех твоих других удовольствий, вместе взятых, и что ты откажешься от них ради меня; а теперь, неужели ты не откажешься от этого, которое вызывает больше беспокойства, чем удовольствия? Делай, Фрэнк. Давай, позволь мне очаровать тебя всем, что я могу сделать — красивыми словами и красивыми взглядами, и всем, что я могу придумать, — чтобы остаться дома. Скажи ”да" своей жене — скажи "да"!"

Теперь проявились самые нежные и мягчайшие стороны натуры Вирсавии — она импульсивно стремилась к его принятию, без каких-либо маскировок и защит, которые настороженность ее характера, когда она была слишком хладнокровна, бросала поверх них. Мало кто из мужчин смог бы устоять перед лукавой, но исполненной достоинства мольбой прекрасного лица, слегка откинутого назад и вбок в хорошо известной позе, которая выражает больше, чем сопровождающие ее слова, и которая, кажется, была создана для этих особых случаев. Если бы эта женщина не была его женой, Трой уступил бы мгновенно; как бы то ни было, он думал, что не станет больше обманывать ее.

“Деньги вообще не нужны для покрытия гоночных долгов”, - сказал он.

“ Для чего это? ” спросила она. - Ты меня очень беспокоишь своими таинственными обязанностями, Фрэнк.

Трой колебался. Сейчас он не любил ее настолько, чтобы позволить ей завести себя слишком далеко. И все же необходимо было вести себя вежливо. “Вы обижаете меня такой подозрительной манерой”, - сказал он. “Такая смирительная рубашка, какой вы меня угощаете, вам не к лицу на столь раннем свидании”.

“Я думаю, что у меня есть право немного поворчать, если я плачу”, - сказала она с выражением между улыбкой и надутыми губами.

“ Совершенно верно; и поскольку первое сделано, предположим, мы перейдем ко второму. Вирсавия, веселье - это все очень хорошо, но не заходи слишком далеко, иначе у тебя может быть повод о чем-то пожалеть.

Она покраснела. - Я уже это делаю, - быстро ответила она.

- О чем ты сожалеешь?

- Что мой роман подошел к концу.

“Все романы заканчиваются свадьбой”.

“ Я бы хотел, чтобы ты так не говорил. Ты огорчаешь меня до глубины души, ведя себя умно за мой счет.

“ У меня ты и так скучный. Я верю, что ты меня ненавидишь.

“ Не ты — только твои недостатки. Я их ненавижу.

“ Было бы гораздо лучше, если бы ты взялся за их лечение. Пойдем, сравняем счет с двадцатью фунтами и станем друзьями.

Она обреченно вздохнула. “ У меня здесь примерно такая сумма на домашние расходы. Если тебе так нужно, возьми.

“Очень хорошо. Спасибо. Полагаю, я уйду завтра до того, как вы сядете завтракать.

“ А тебе обязательно уезжать? Ах! было время, Фрэнк, когда потребовалось бы немало обещаний другим людям, чтобы оттащить тебя от меня. Тогда ты называл меня дорогой. Но для тебя не имеет значения, как проходят мои дни сейчас.

“ Я должен уйти, несмотря на все сантименты. Говоря это, Трой посмотрел на свои часы и, очевидно, руководствуясь принципами, не относящимися к lucendo, открыл футляр сзади, обнажив аккуратно уложенный в нем небольшой пучок волос.

В этот момент Вирсавия случайно подняла глаза, увидела это действие и волосы. Она покраснела от боли и удивления, и несколько слов вырвались у нее прежде, чем она успела подумать, разумно ли их произносить. “Женский локон!” - сказала она. “О, Фрэнк, чья это?”

Трой мгновенно закрыл часы. Он небрежно ответил, как человек, скрывающий чувства, которые вызвало это зрелище. “Ну, твои, конечно. Чей он должен быть? Я совсем забыл, что он у меня есть.

- Что за ужасная ложь, Фрэнк!

- Говорю вам, я забыл об этом! - громко сказал он.

— Я не это имел в виду - у него были желтые волосы.

-Чепуха.

“ Это оскорбляет меня. Я знаю, что оно было желтым. Теперь, чье это было? Я хочу знать.

“ Очень хорошо, я расскажу тебе, так что больше не поднимай шума. Это волосы молодой женщины, на которой я собирался жениться еще до того, как познакомился с тобой.

- Тогда вам следует назвать мне ее имя.

-Я не могу этого сделать.

- Она еще не замужем? - спросил я.

“Нет”.

- Она жива? - спросил я.

-Да.

- Она хорошенькая? - спросил я

-Да.

- Просто удивительно, как она может переживать, бедняжка, при таком ужасном несчастье!

“ Недуг— какой недуг? быстро спросил он.

- У тебя волосы такого ужасного цвета.

“ О—хо—хо, мне это нравится! ” сказал Трой, приходя в себя. “Ну, ее волосами восхищались все, кто ее видел, с тех пор как она распустила их, что было не так уж и долго. Это красивые волосы. Люди обычно поворачивали головы, чтобы посмотреть на нее, бедняжку!”

“Пух! это ерунда, это ерунда!” - воскликнула она с начинающимся раздражением. “Если бы я заботился о твоей любви так же сильно, как раньше, я мог бы сказать, что люди оборачивались, чтобы посмотреть на мою”.

“ Вирсавия, не будь такой вспыльчивой и ревнивой. Ты знала, какой будет супружеская жизнь, и не должна была вступать в нее, если боялась таких непредвиденных обстоятельств”.

К этому времени Трой довел ее до отчаяния: сердце билось где-то в горле, а глазные протоки были болезненно переполнены. Как ни стыдно ей было проявлять эмоции, наконец она выпалила: —

“Это все, что я получаю за то, что так сильно люблю тебя! Ах! когда я женился на тебе, твоя жизнь была мне дороже моей собственной. Я бы умер за тебя — насколько правдиво я могу сказать, что я бы умер за тебя! А теперь ты насмехаешься над моей глупостью, когда я женился на тебе. О, любезно ли с моей стороны бросать мне в лицо мою ошибку? Какого бы мнения ты ни был о моей мудрости, тебе не следует говорить мне об этом так безжалостно, теперь, когда я в твоей власти.

- Я ничего не могу поделать с тем, как все складывается, - сказала Трой. - клянусь сердцем, женщины сведут меня в могилу!

“ Ну, тебе не следует хранить чужие волосы. Ты ведь сожжешь их, правда, Фрэнк?

Фрэнк продолжал, как будто не слышал ее. “Есть соображения, которые стоят даже выше моего отношения к вам; необходимо возместить ущерб — связи, о которых вы ничего не знаете. Если ты раскаиваешься в женитьбе, то и я раскаиваюсь”

Дрожа, она положила руку ему на плечо и сказала тоном, в котором слышались горечь и мольба: “Я раскаиваюсь только в том, что ты не любишь меня больше, чем любую женщину в мире! Я не думаю иначе, Фрэнк. Ты не раскаиваешься, потому что уже любишь кого-то больше, чем меня, не так ли?

“ Я не знаю. Почему ты так говоришь?

“ Ты не сожжешь этот локон. Тебе нравится женщина, у которой такие красивые волосы — да, они красивые, красивее, чем моя жалкая черная грива! Что ж, это бесполезно; я не могу не быть уродливой. Она должна нравиться тебе больше всех, если хочешь!

— До сегодняшнего дня, когда я достал его из ящика стола, я ни разу не видел этот клочок волос в течение нескольких месяцев - в этом я готов поклясться.

— Но только что вы сказали “узы”, а потом... та женщина, которую мы встретили?

- Именно встреча с ней напомнила мне о волосах.

- Значит, это ее?

“ Да. Ну вот, теперь, когда ты вытянул это из меня, я надеюсь, ты доволен.

- А что это за связи? - спросил я.

“ О! это ничего не значило — просто шутка.

“ Просто шутка! ” воскликнула она в скорбном изумлении. “ Как ты можешь шутить, когда я говорю так ужасно серьезно? Скажи мне правду, Фрэнк. Знаешь, я не дура, хотя я женщина, и у меня бывают женские моменты. Давай! относитесь ко мне справедливо, ” сказала она, честно и бесстрашно глядя ему в лицо. “Я многого не хочу; простая справедливость — вот и все! Ах! когда-то я чувствовала, что не могу быть довольна ничем иным, как высочайшим уважением со стороны мужа, которого я должна выбрать. Теперь меня удовлетворит все, кроме жестокости. Да! независимая и энергичная Вирсавия дошла до этого!”

“ Ради Бога, не впадай в такое отчаяние! Трой резко поднялся и вышел из комнаты.

Как только он ушел, Вирсавия разразилась громкими рыданиями — рыданиями с сухими глазами, которые резали по мере того, как подступали, нисколько не смягчаясь слезами. Но она решила подавить все проявления чувств. Она была побеждена, но никогда в жизни не призналась бы в этом. Ее гордость действительно была унижена отчаянным открытием того, что она была опозорена браком с менее чистой натурой, чем ее собственная. Она металась взад и вперед в бунтарском порыве, как леопард в клетке; вся ее душа была в оружии, и кровь прилила к ее лицу. До встречи с Троем Вирсавия гордилась своим женским положением; для нее было счастьем знать, что ее губ не касался ни один мужчина на земле, что ее талию никогда не обнимала рука любовника. Теперь она ненавидела себя. В те далекие дни она всегда питала тайное презрение к девушкам, которые становились рабынями первого же симпатичного молодого человека, который решал поприветствовать их. Ей никогда не нравилась абстрактная идея брака, как большинству женщин, которых она видела вокруг себя. Охваченная тревогой за своего возлюбленного, она согласилась выйти за него замуж; но ощущение, сопровождавшее ее самые счастливые часы из-за этого, было скорее ощущением самопожертвования, чем продвижения по службе и чести. Хотя она едва знала имя божества, Диана была богиней, которую Вирсавия инстинктивно обожала. То, что она никогда ни взглядом, ни словом, ни жестом не побуждала мужчину приблизиться к ней, что она чувствовала себя самодостаточной и в независимости своего девичьего сердца воображала, что есть определенная унизительность в отказе от простоты девичьего существования ради того, чтобы стать более скромной половиной равнодушного супружеского целого, — вот факты, которые теперь вспоминаются с горечью. О, если бы она никогда не опускалась до подобного безрассудства, каким бы респектабельным оно ни было, и могла бы только снова встать, как стояла на холме в Норкомбе, и бросить вызов Трою или любому другому мужчине, который своим вмешательством осквернил хотя бы волос на ее голове!

На следующее утро она встала раньше обычного и велела оседлать лошадь для поездки по ферме обычным способом. Когда она вернулась в половине девятого - в это время они обычно завтракали, — ей сообщили, что ее муж встал, позавтракал и уехал в Кэстербридж на двуколке с куклой.

После завтрака она была хладнокровна и собранна — на самом деле, вполне в себе — и побрела к воротам, намереваясь прогуляться в другую часть фермы, за которой она по-прежнему лично присматривала, насколько позволяли ее обязанности по дому, однако постоянно обнаруживала, что ее предусмотрительно опережает Габриэль Оук, к которой она начала питать искреннюю сестринскую дружбу. Конечно, иногда она думала о нем как о старом любовнике и на мгновение представляла себе, какой была бы жизнь с ним в качестве мужа; а также о жизни с Болдвудом в тех же условиях. Но Вирсавия, хотя и могла чувствовать, не была склонна к бесплодным мечтам, и ее размышления на эту тему были короткими и полностью ограничивались теми временами, когда пренебрежение Троем было более чем обычно очевидным.

Она увидела идущего по дороге мужчину, похожего на мистера Болдвуда. Это был мистер Болдвуд. Вирсавия мучительно покраснела и стала наблюдать. Фермер остановился, когда до него было еще далеко, и поднял руку, приветствуя Габриэля Оука, который шел по тропинке через поле. Затем двое мужчин подошли друг к другу и, казалось, завязали серьезный разговор.

Так продолжалось долгое время. Теперь рядом с ними прошел Джозеф Пурграсс, который катил тележку с яблоками вверх по холму, к резиденции Вирсавии. Болдвуд и Габриэль окликнули его, поговорили с ним несколько минут, а затем все трое расстались, и Джозеф немедленно поднялся на холм со своей тачкой.

Вирсавия, с некоторым удивлением наблюдавшая за этой пантомимой, испытала огромное облегчение, когда Болдвуд снова повернулся. “Ну, и что же ты хочешь сказать, Джозеф?” - спросила она.

Он поставил свою тачку и, напустив на себя утонченный вид, которого требовал разговор с леди, обратился к Вирсавии через калитку.

— Вы больше никогда не увидите Фанни Робин — ни полезной, ни директрисы, мэм.

-Почему? -спросиля

“Потому что она умерла в Союзе”.

“Фанни мертва — никогда!”

-Да, мэм.

- От чего она умерла? - спросил я.

“ Я не знаю наверняка, но я склонен думать, что это было из-за общего несовершенства телосложения. Она была такой гибкой служанкой, что "а" не выносила никаких трудностей, даже когда я ее знал, и "а" ходила как огарок свечи, так говорят. Утром ей стало плохо, и, будучи совсем слабой и измученной, вечером она умерла. По закону она принадлежит нашему приходу, и мистер Болдвуд собирается прислать фургон сегодня в три часа дня, чтобы привезти ее сюда и похоронить.

“ В самом деле, я не позволю мистеру Болдвуду сделать ничего подобного — я сделаю это! Фанни была служанкой моего дяди, и, хотя я знал ее всего пару дней, она принадлежит мне. Как это очень, очень печально! — мысль о том, что Фанни окажется в работном доме. Батшеба начала понимать, что такое страдание, и говорила с искренним чувством. . . . ”Пошлите к мистеру Болдвуду и скажите, что миссис Трой возьмет на себя обязанность привезти старую служанку семьи . . . . Нам не следует запрягать ее в повозку; мы наймем катафалк”.

- Вряд ли у нас будет время, мэм, не так ли?

“ Пожалуй, нет, ” задумчиво произнесла она. — Когда, ты сказал, мы должны быть у двери - в три часа?

- В три часа пополудни, мэм, если можно так выразиться.

— Очень хорошо, соглашайся. В конце концов, красивая повозка лучше уродливого катафалка. Джозеф, возьми новый рессорный фургон с синим кузовом и красными колесами и вымой его как следует. И, Джозеф...

-Да, мэм.

“Захватите с собой немного вечнозеленых растений и цветов, чтобы возложить их на ее гроб — более того, соберите их очень много и полностью закопайте ее в них. Возьмите несколько веточек лаврушки, и самшита пестрого, и тиса, и любви мальчика; да, и несколько букетиков хризантем. И пусть старый Плезант нарисует ее, потому что она так хорошо его знала”.

“Я так и сделаю, мэм. Я должен был сказать, что Профсоюз в виде четырех рабочих встретит меня, когда я доберусь до ворот нашего кладбища, заберет ее и похоронит по обрядам Попечительского совета, как предписано законом ”.

“ Боже мой— Кэстербридж Юнион, а Фанни дошла до этого? ” задумчиво спросила Батшеба. “ Жаль, что я не узнала об этом раньше. Я думал, она далеко. Как долго она там живет?

- Я пробыл там день или два.

“О! — значит, она не оставалась там как обычная заключенная?”

“Нет. Сначала она переехала жить в гарнизонный городок на другой стороне Уэссекса, и с тех пор уже несколько месяцев зарабатывает на жизнь в симстеринге в Мелчестере, в доме очень респектабельной вдовы, которая берет на себя подобную работу. Она добралась до Дома Профсоюзов только в воскресенье утром, и кое-где поговаривают, что она проделала весь этот путь от Мелчестера. Почему она ушла из своего дома, я не могу сказать, потому что не знаю; а что касается лжи, то почему, я бы ее не сказал. Вот и вся история вкратце, мэм.

“А-а-а!”

Ни один драгоценный камень никогда не менял свой розовый оттенок на белый быстрее, чем выражение лица молодой жены, когда это слово вырвалось у нее на долгом выдохе. “Она шла по нашей дороге?” - спросила она внезапно взволнованным и нетерпеливым голосом.

“ Полагаю, что да. . . . Мэм, мне позвонить Лидди? Вам, конечно, нехорошо, мэм? Ты похожа на лилию — такая бледная и хрупкая!”

“ Нет, не звони ей, ничего страшного. Когда она проезжала Уэзербери?

- В прошлую субботу вечером.

- Хватит, Джозеф, теперь ты можешь идти.

-Разумеется, мэм.

“ Джозеф, подойди сюда на минутку. Какого цвета были волосы у Фанни Робин?

- Право, госпожа, теперь, когда это преподнесено мне в роли судьи и присяжных, я не могу вспомнить, если вы мне поверите!

“Не обращай внимания; иди и делай, что я тебе сказал. Остановись — ну нет, продолжай”.

Она отвернулась от него, чтобы он больше не замечал того настроения, которое так явно отразилось на ней, и вошла в дом с удручающим ощущением слабости и пульсирующим лбом. Примерно через час она услышала шум подъезжающей повозки и вышла, все еще с болью сознавая свой растерянный и встревоженный вид. Джозеф, одетый в свой лучший костюм, готовил лошадь к старту. Кусты и цветы были сложены в повозку, как она и велела; теперь Вирсавия их почти не видела.

- Ты сказал, чья возлюбленная, Джозеф?

- Я не знаю, мэм.

- Вы совершенно уверены? - спросил я.

- Да, мэм, совершенно уверен.

- Уверен в чем?

“Я уверен, что все, что я знаю, это то, что она прибыла утром и умерла вечером без дальнейших переговоров. Оук и мистер Болдвуд рассказали мне всего несколько слов. ‘ Маленькая Фанни Робин умерла, Джозеф, ’ сказал Габриэль, глядя мне в лицо своим прежним твердым взглядом. Мне было очень жаль, и я сказал: ‘Ах! — и как же она умерла?’ ‘ Ну, она умерла в Кэстербридж Юнион, - сказал он, - и, возможно, не так уж важно, как она умерла. Она приехала в Юнион рано утром в воскресенье, а днем умерла — это достаточно ясно.’ Потом я спросил, чем она занималась в последнее время, и тогда мистер Болдвуд повернулся ко мне и перестал выплевывать чертополох концом своей палки. Он рассказал мне о том, что она жила на берегу моря в Мелчестере, как я вам уже упоминал, и что она шла оттуда пешком в конце прошлой недели, проходя неподалеку отсюда субботним вечером в сумерках. Затем они сказали, что мне лучше просто намекнуть вам на ее смерть, и ушли. Вы знаете, мэм, ее смерть могла наступить из-за того, что она пережидала ночной ветер, потому что люди говорили, что у нее наступит упадок сил: зимой она часто кашляла. Однако сейчас у нас нет особых шансов на это, потому что все кончено.

“ Ты слышал совсем другую историю? Она посмотрела на него так пристально, что глаза Джозефа дрогнули.

“Ни слова, госпожа, уверяю вас!” - сказал он. “Вряд ли кто-нибудь в приходе еще знает эту новость”.

“ Интересно, почему Габриэль сам не передал мне сообщение. В основном он считает своим долгом встретиться со мной по самому пустяковому делу. Эти слова были просто произнесены шепотом, и она смотрела в землю.

“ Возможно, он был занят, мэм, ” предположил Джозеф. “И иногда он, кажется, страдает от того, что у него на уме, связанного с тем временем, когда ему было лучше, чем сейчас. ”А - довольно любопытный субъект, но очень понимающий пастух, о котором читали в книгах".

- Вам не показалось, что у него что-нибудь было на уме, когда он говорил с вами об этом?

“ Не могу не сказать, что так оно и было, мэм. Он был ужасно подавлен, как и фермер Болдвуд.

- Спасибо, Джозеф. Этого достаточно. Иди, а то опоздаешь.

Вирсавия, все еще недовольная, снова ушла в дом. Днем она спросила Лидди, которой сообщили о случившемся: “Какого цвета были волосы у бедняжки Фанни Робин? Ты знаешь? Я не могу вспомнить — я видел ее всего день или два.

“ Оно было легким, мэм, но она носила его довольно коротко и убирала под чепец, так что вы его почти не заметили. Но я видел, как она распустила их, когда ложилась спать, и тогда они выглядели прекрасно. Настоящие золотые волосы ”.

- Ее молодой человек был солдатом, не так ли?

“ Да. Служил в том же полку, что и мистер Трой. Он говорит, что очень хорошо его знал.

“ Что, мистер Трой так говорит? Как ему пришло в голову это сказать?

“Однажды я просто назвала ему это имя и спросила, знает ли он молодого человека Фанни. Он сказал: ”О да, он знал этого молодого человека так же хорошо, как самого себя, и что в полку не было человека, который нравился бы ему больше".

“ А! Он это сказал, да?

— Да; и он сказал, что между ним и другим молодым человеком было сильное сходство, так что иногда люди путали их...

- Лидди, ради Бога, перестань болтать! - сказала Батшеба с нервной раздражительностью, которая возникает из-за тревожных ощущений.

OceanofPDF.com


Глава XLII

Джозеф и его ноша—Голова Оленя

Стенка граничит на сайте Кэстербридж Союз-дома, исключая часть пути конец. Здесь выделялся высокий фронтон, который, как и фасад, был увит плющом. В этом фронтоне не было ни окон, ни дымохода, ни каких-либо украшений или выступов. Единственной принадлежавшей ему чертой, за простором темно-зеленых листьев, была маленькая дверь.

Положение двери было странным. Подоконник находился на высоте трех или четырех футов над землей, и на мгновение человек терялся в догадках, чем объясняется такая исключительная высота, пока колеи непосредственно под ним не наводили на мысль, что дверь использовалась исключительно для прохода предметов и людей на уровень транспортного средства, стоящего снаружи, и обратно. В целом, дверь, казалось, рекламировала себя как разновидность Врат Предателя, перенесенных в другую сферу. То, что вход и выход были здесь лишь с редкими интервалами, стало очевидным, когда я заметил, что пучкам травы было позволено беспрепятственно расти в щелях подоконника.

Когда часы над богадельней на Саут-стрит показывали без пяти три, синяя рессорная повозка, отделанная красным, с ветками и цветами, проехала в конце улицы и направилась к этой стороне здания. Пока куранты, запинаясь, отыгрывали разбитую вдребезги “Мальбрук", Джозеф Пурграсс позвонил в колокольчик и получил указание прислонить свой фургон к высокой двери под фронтоном. Затем дверь открылась, и оттуда медленно выдвинули простой гроб из вяза, который двое мужчин в фастианских одеждах поставили посередине повозки.

Затем один из мужчин подошел к ней, достал из кармана кусок мела и написал на обложке название и еще несколько слов крупным каракулистым почерком. (Мы считаем, что теперь они делают эти вещи более бережно и предоставляют тарелку.) Он накрыл все это черной тканью, поношенной, но приличной, задний борт фургона был возвращен на свое место, один из мужчин вручил Пурграссу свидетельство о регистрации, и оба вошли в дверь, закрыв ее за собой. Их связь с ней, какой бы короткой она ни была, оборвалась навсегда.

Затем Джозеф расставил цветы, как было предписано, и вечнозеленые растения вокруг цветов, пока не стало трудно угадать, что находится в повозке; он щелкнул кнутом, и довольно симпатичная похоронная машина поползла вниз с холма по дороге в Уэзербери.

День быстро клонился к вечеру, и, посмотрев направо, на море, когда он шел рядом с лошадью, Пурграсс увидел странные облака и завитки тумана, клубящиеся над длинными хребтами, опоясывающими местность в этом квартале. Они прибывали в еще большем количестве и лениво ползли по разделяющим их долинам, огибая увядшие бумажные флаги болот и приречных берегов. Затем их промозглые губчатые формы сомкнулись на фоне неба. Это было внезапное разрастание атмосферных грибов, корни которых уходили в соседнее море, и к тому времени, когда лошадь, человек и труп вошли в Йелбери Грейт Вуд, эти безмолвные действия невидимой руки достигли их, и они были полностью окутаны, что стало первым приходом осенних туманов и первым туманом из серии.

Воздух был подобен внезапно ослепшему глазу. Повозка и ее груз больше не катились по горизонтальной границе между прозрачностью и непрозрачностью, а были заключены в эластичное тело монотонной бледности на всем протяжении. В воздухе не было заметно никакого движения, ни одна видимая капля воды не упала ни на один лист буков, берез и елей, составляющих лес по обе стороны от дома. Деревья стояли в напряженной позе, словно с тоской ждали, когда налетит ветер и раскачает их. Поразительная тишина нависла над всеми окружающими вещами — настолько полная, что скрип колес повозки казался громким шумом, а мелкие шорохи, которые никто не слышал, кроме как ночью, были отчетливо различимы.

Джозеф Пурграсс оглядел свою печальную ношу, смутно вырисовывавшуюся на фоне цветущего лаврушника, затем - непроницаемый мрак среди высоких деревьев по обе стороны, расплывчатых, лишенных теней и похожих на призраков в их монохромно-сером цвете. Он чувствовал себя далеко не веселым и пожалел, что у него нет компании хотя бы с ребенком или собакой. Остановив лошадь, он прислушался. Нигде вокруг не было слышно ни шагов, ни колес, и мертвую тишину нарушал только тяжелый шорох, падавший с дерева сквозь вечнозеленые заросли и с громким стуком опускавшийся на гроб бедняжки Фанни. Туман к этому времени пропитал деревья, и это была первая капля воды с переполненных листьев. Глухое эхо ее падения болезненно напомнило вознице о мрачном Уравнителе. Затем рядом упала еще одна капля, затем две или три. Вскоре послышался непрерывный стук этих тяжелых капель по опавшим листьям, дороге и путешественникам. Ближайшие ветви были покрыты бусинами тумана до серости пожилых людей, а ржаво-красные листья буков были усыпаны такими же каплями, как бриллианты на каштановых волосах.

В придорожной деревушке под названием Рой-Таун, сразу за этим лесом, находилась старая гостиница "Голова Бака". Это было примерно в полутора милях от Уэзербери, и во времена расцвета почтовых дилижансов это было место, где многие кареты менялись местами и держали своих лошадей. Все старые конюшни теперь снесли, и мало что осталось, кроме самой пригодной для жилья гостиницы, которая, стоя немного в стороне от дороги, оповещала о своем существовании людей далеко вверх и вниз по шоссе вывеской, свисавшей с горизонтальной ветки вяза на противоположной стороне дороги.

Путешественники — поскольку разновидность туристов в то время едва выделилась в отдельный вид — иногда говорили мимоходом, когда поднимали глаза на дерево с вывеской, что художникам нравилось изображать вывеску висящей таким образом, но что сами они никогда раньше не замечали столь совершенного экземпляра в действительном рабочем состоянии. Именно возле этого дерева стояла повозка, в которую забрался Габриэль Оук во время своего первого путешествия в Уэзербери; но из-за темноты вывеску и гостиницу никто не заметил.

Нравы в трактире были старомодными. Действительно, в умах его завсегдатаев они существовали как неизменные формулы: например—


Постучите по донышку пинты, чтобы добавить еще ликера.

За табаком кричи.

Вызывая служанку, скажите: “Горничная!”

То же самое для хозяйки: “Старая душа!” и т.д., и т.п.

Сердце Джозефа наполнилось облегчением, когда в поле зрения появилась дружелюбная вывеска, и, остановив свою лошадь прямо под ней, он приступил к выполнению намерения, принятого давным-давно. Бодрость духа совсем покинула его. Он повернул лошадь к зеленому берегу и зашел в гостиницу выпить кружку эля.

Спустившись в кухню гостиницы, пол которой находился на ступеньку ниже коридора, который, в свою очередь, был на ступеньку ниже дороги снаружи, Джозеф увидел не что иное, что порадовало бы его взор, как два диска медного цвета в виде лиц мистера Яна Коггана и мистера Марка Кларка. Эти обладатели двух самых благодарных глотков в округе, в рамках респектабельности, теперь сидели лицом к лицу за круглым столом на трех ножках с железным бортиком, предохраняющим чашки и горшки от случайного столкновения локтями; можно было бы сказать, что они напоминали заходящее солнце и полную луну, сияющие по отношению к всему земному шару.

“Да это же сосед Пурграсс!” - воскликнул Марк Кларк. - Я уверен, Джозеф, что твое выражение лица не подходит для стола твоей хозяйки.

“ Последние четыре мили у меня был очень бледный спутник, ” сказал Джозеф, сдерживая дрожь, смягченную смирением. “ И, по правде говоря, это начало сказываться на мне. Уверяю вас, я не замечал цвета съестных припасов и напитков с самого завтрака этим утром, и это было не более чем капелькой росы на поле.

- Тогда пей, Джозеф, и не сдерживайся! - сказал Когген, протягивая ему кружку, наполненную на три четверти.

Джозеф пил умеренно долго, затем еще дольше, говоря, опуская кувшин: “Приятно выпить, очень приятно выпить, и я более чем рад выполнить свое меланхолическое поручение, если можно так выразиться”.

- Верно, выпивка доставляет приятное наслаждение, - сказал Ян, как человек, который повторяет прописную истину, настолько знакомую его мозгу, что он едва замечает, как она слетает с языка; и, подняв чашку, Когген с закрытыми глазами медленно запрокинул голову назад, чтобы неуместное окружение ни на мгновение не отвлекло его душу от блаженства.

“Ну что ж, мне пора снова включаться”, - сказал Пурграсс. - Не то чтобы я хотел еще раз с вами пообщаться, но приход может потерять ко мне доверие, если я останусь здесь.

- Тогда куда же ты собираешься сегодня отправиться, Джозеф?

“ Возвращаемся в Уэзербери. У меня в фургоне бедняжка Фанни Робин, и без четверти пять я должен быть с ней у ворот церковного двора.

“ Да, я слышал об этом. И вот, в конце концов, она прибита к приходским доскам, и некому заплатить шиллинг за звонок и полкроны за могилу.

“Приход платит за могилу полкроны, но не за колокол шиллинг, потому что колокол - роскошь, но "а" вряд ли может обойтись без могилы, бедное тело. Однако я ожидаю, что наша хозяйка все оплатит.

“ Я никогда не видел такой хорошенькой девушки! Но куда ты торопишься, Джозеф? Женщина-пора мертва, и ты не можешь вернуть ее к жизни, так что можешь с таким же успехом сесть поудобнее и допить с нами еще одну.

“ Я не возражаю взять с собой хотя бы наперсток, о большем вы только можете мечтать, сынки. Но только на несколько минут, потому что все как есть.

“ Конечно, ты выпьешь еще. После этого мужчина становится вдвое лучше. Тебе так тепло и восхитительно, и ты хлопаешь себя по рукам и ногам без каких-либо проблем, и все идет своим чередом, как ломающиеся палочки. Слишком много спиртного - это плохо, и оно приводит нас к тому рогатому мужчине в прокуренном доме; но, в конце концов, многие люди не обладают даром наслаждаться выпивкой, и поскольку мы пользуемся такой силой, мы должны извлечь из этого максимум пользы ”.

“Верно”, - сказал Марк Кларк. “Это талант, которым Господь милостиво наградил нас, и мы не должны им пренебрегать. Но с приходами священников, клерков, школьников и серьезными чаепитиями веселые старые обычаи хорошей жизни пошли прахом — клянусь моим телом, пошли!”

“Ну, в самом деле, мне пора снова двигаться вперед”, - сказал Джозеф.

“ Ну, ну, Джозеф, ерунда! Бедная женщина мертва, не так ли, и куда ты спешишь?

“ Что ж, я надеюсь, Провидение не будет иметь ко мне никакого отношения за мои поступки, ” сказал Джозеф, снова садясь. “В последнее время меня беспокоили моменты слабости, это правда. В этом месяце я уже один раз напился, по воскресеньям не ходил в церковь, а вчера произнес пару проклятий, так что ради своей безопасности я не хочу заходить слишком далеко. Твой следующий мир - это твой следующий мир, и его нельзя растрачивать просто так”.

“ Я верю, что ты член церкви, Джозеф. Это так.

“ О, нет, нет! Я не зайду так далеко.

“Что касается меня, - сказал Когган, - то я верный член Англиканской церкви”.

“Да, и, поверьте, я тоже”, - сказал Марк Кларк.

“Я мало что скажу в свое оправдание; я не хочу этого делать, ” продолжал Когген с той склонностью рассуждать о принципах, которая характерна для ячменного зерна. “Но я никогда не менял ни одной доктрины: я приклеился, как пластырь, к старой вере, в которой родился. Да, это можно сказать и о Церкви: человек может принадлежать к Церкви и жить в своей веселой старой гостинице, и вообще никогда не беспокоиться о доктринах. Но чтобы быть митингующим, вы должны ходить в церковь при любом ветре и погоде и быть таким же неистовым, как пародист. Это не значит, что члены церкви по-своему достаточно умны. Они могут сами возносить прекрасные молитвы о своих семьях и кораблекрушениях в газетах ”.

“Они могут, они могут”, — сказал Марк Кларк с чувством подтверждения. “Но, видите ли, мы, церковники, должны напечатать все это от руки, иначе, черт возьми, мы будем знать, что сказать такому великому старику, как Господь, не больше, чем нерожденные младенцы”.

- Служители Церкви должны быть более близки с ними, чем мы, - задумчиво сказал Джозеф.

“Да”, - сказал Когген. “Мы очень хорошо знаем, что если кто-то и попадет на небеса, то именно он. Они усердно трудились ради этого, и они заслуживают того, чтобы иметь это, как сейчас. Я не такой дурак, чтобы притворяться, что у нас, верующих в Церковь, есть те же шансы, что и у них, потому что мы знаем, что у нас их нет. Но я ненавижу парня, который изменит своим старым доктринам ради того, чтобы попасть на небеса. Я бы скорее отдал королевское свидетельство за те несколько фунтов, которые ты получишь. Знаете, соседи, когда все мои булочки покрылись инеем, наш пастор В-третьих, был тем человеком, который дал мне мешок семян, хотя у него почти не было ни одного для собственного употребления, и не было денег, чтобы их купить. Если бы не он, у меня не было бы тети, которую я могла бы посадить в своем саду. Думаешь, я бы отвернулась после этого? Нет, я останусь на своей стороне; и если мы окажемся неправы, так тому и быть: я паду вместе с падшими!”

“Хорошо сказано, очень хорошо сказано, — заметил Джозеф. - Однако, ребята, мне пора двигаться, клянусь жизнью, я должен. Отец Третий будет ждать у церковных ворот, а вон та женщина ждет снаружи в повозке.

“Джозеф Пурграсс, не будь таким несчастным! Папа Третий не будет возражать. Он щедрый человек; он много лет находил меня в брошюрах, и я съел их немало за свою долгую и сомнительную жизнь; но он никогда не был тем человеком, который жаловался на такие расходы. Садись.

Чем дольше оставался Джозеф Пурграсс, тем меньше его беспокоили обязанности, которые легли на него сегодня днем. Минуты текли неисчислимо, пока вечерние сумерки не начали заметно сгущаться, и глаза троих не превратились в сверкающие точки на поверхности тьмы. Ретранслятор Коггана, извлеченный из кармана, пробил шесть, как обычно, тихими тихими звуками.

В этот момент в прихожей послышались торопливые шаги, дверь отворилась, и на пороге появилась фигура Габриэля Оука, за которым следовала служанка со свечой. Он сурово уставился на одно вытянутое и два круглых лица сидящих, которые смотрели на него с выражением скрипки и пары разогревающихся сковородок. Джозеф Пурграсс моргнул и на несколько дюймов отодвинулся на задний план.

“ Клянусь душой, мне за тебя стыдно; это позор, Джозеф, позор! ” с негодованием воскликнул Габриэль. - Когген, ты называешь себя мужчиной и не знаешь ничего лучшего, чем это.

Когган неопределенно посмотрел на Оука, то один, то другой его глаз время от времени открывался и закрывался сам по себе, как будто это был не член клуба, а сонный индивид с ярко выраженной индивидуальностью.

“Не принимай так близко к сердцу, пастух!” - сказал Марк Кларк, укоризненно глядя на свечу, которая, казалось, обладала особыми свойствами, представляющими интерес для его глаз.

“ Никто не может причинить вред мертвой женщине, ” наконец сказал Когген с точностью автомата. “Все, что можно было для нее сделать, сделано - она выше нас: и зачем мужчине так спешить к безжизненной глине, которая не может ни чувствовать, ни видеть, и вообще не знает, что с ней делать? Если бы она была жива, я бы первым пришел ей на помощь. Если бы ей сейчас понадобились продукты и выпивка, я бы заплатил за это, наличными. Но она мертва, и никакая наша скорость не вернет ее к жизни. Женщина прошла мимо нас — время, потраченное на нее, выброшено на ветер: почему мы должны спешить делать то, что не требуется? Пей, пастух, и будь друзьями, ибо завтра мы, возможно, станем такими же, как она.

“Мы можем”, — решительно добавил Марк Кларк, сразу же напившись, чтобы больше не рисковать потерять свой шанс из-за упомянутого события, а Ян тем временем объединил свои дополнительные мысли о завтрашнем дне в песню:-


К-мор-греби, к-мор-греби!

И пока я нахожу покой и изобилие за своим столом,

С сердцем, свободным от болезней и огорчений,

Поделюсь ли я со своими друзьями тем, что может произойти сегодня,

И пусть они выкладывают тесто в один ряд.

К-мор-греби, к-мор—

- Придержи-ка свой рог, Ян! - сказал Оук и, повернувшись к Пурграссу , добавил: - Что касается тебя, Джозеф, который совершает свои нечестивые поступки такими чертовски святыми способами, то ты пьян настолько, насколько можешь стоять.

“ Нет, Шепард Оук, нет! Прислушайся к голосу разума, шепард. Все, что со мной происходит, — это недуг, называемый ”увеличивающийся глаз", и именно поэтому я кажусь тебе двоящимся - я имею в виду, ты кажешься мне двоящимся ".

“Увеличивающийся глаз - это очень плохо”, - сказал Марк Кларк.

“Это всегда начинается, когда я немного нахожусь в публичном доме”, - кротко сказал Джозеф Пурграсс. “Да, я вижу двоих всякого рода, как будто я какой-нибудь святой человек, живущий во времена царя Ноя и входящий в ковчег . . . . Д-д-д-да ”, - добавил он, сильно растроганный картиной себя брошенным человеком и проливая слезы. “Я чувствую себя слишком хорошо для Англии: я должен был жить в Книге Бытия по праву, как другие люди, приносящие жертвы, и тогда меня не должны были б-б-называть д-д-пьяницей таким образом!”

“Я бы хотел, чтобы ты показал себя человеком с характером, а не сидел и ныл!”

“Показать себя человеком духа? . . . Ну что ж! позволь мне смиренно принять имя пьяницы, позволь мне быть человеком с раскаявшимися коленями — пусть так и будет! Я знаю, что я всегда говорю ‘Пожалуйста, Боже’ перед тем, как что-либо сделать, начиная с того, как я встаю и кончаю тем же самым, и я готов принять на себя столько позора, сколько есть в этом святом поступке. Хах, да! . . . Но не человек духа? Я когда-нибудь позволял задирать носок гордости за мои ягодицы без мужественного стона, что я подвергаю сомнению право на это? Я смело задаю этот вопрос?”

“Мы не можем сказать, что у тебя есть, Герой Пурграсс”, - признался Ян.

“Я никогда не допускал, чтобы подобное обращение оставалось без вопросов! И все же пастырь говорит перед лицом этого богатого свидетельства, что я не человек духа! Что ж, пусть это пройдет мимо, а смерть - добрый друг!”

Габриэль, видя, что ни один из троих не в состоянии управлять фургоном до конца путешествия, ничего не ответил, но, снова закрыв за ними дверцу, направился туда, где стоял экипаж, теперь уже почти неразличимый в тумане и сумраке этого заплесневелого времени. Он оторвал голову лошади от большого участка дерна, который она обнажила, поправил ветки над гробом и поехал дальше сквозь непроглядную ночь.

Постепенно по деревне поползли слухи, что тело, которое должны были принести и похоронить в тот день, было всем, что осталось от несчастной Фанни Робин, которая следовала за Одиннадцатым из Кэстербриджа через Мелчестер и далее. Но благодаря сдержанности Болдвуда и щедрости Оука любовник, за которым она последовала, никогда не был индивидуализирован как Трой. Габриэль надеялся, что вся правда об этом деле не будет обнародована, по крайней мере, до тех пор, пока девушка не пробудет в могиле несколько дней, когда преграды земли и времени и ощущение того, что события были в какой-то степени преданы забвению, притупят боль, которую откровение и язвительные замечания нанесут Вирсавии прямо сейчас.

К тому времени, когда Габриэль добрался до старого поместья, ее резиденции, которая находилась на его пути к церкви, уже совсем стемнело. Из ворот вышел мужчина и сказал сквозь туман, который висел между ними, как сдутая мука:

- Это Пурграсс с трупом? - спросил я.

Габриэль узнал голос священника.

- Труп здесь, сэр, - сказал Габриэль.

“ Я только что заходил узнать у миссис Трой, не может ли она сообщить мне причину задержки. Боюсь, сейчас уже слишком поздно, чтобы похороны можно было провести пристойно. У вас есть свидетельство регистратора?”

“Нет”, - сказал Габриэль. “Я думаю, что у Пурграсса это есть; и он в центре внимания. Я забыла попросить его об этом.

“ Тогда это решает вопрос. Похороны отложим до завтрашнего утра. Тело можно отнести в церковь, а можно оставить здесь, на ферме, и носильщики заберут его утром. Они ждали больше часа и теперь разошлись по домам”.

У Габриэля были свои причины считать последний план крайне нежелательным, несмотря на то, что Фанни несколько лет жила на ферме при жизни дяди Вирсавии. Видения нескольких неприятных случайностей, которые могли возникнуть из-за этой задержки, промелькнули перед ним. Но его воля не была законом, и он вошел в дом, чтобы узнать у своей хозяйки, каковы ее пожелания по этому поводу. Он застал ее в необычном настроении: ее глаза, когда она посмотрела на него снизу вверх, были подозрительными и озадаченными, как будто она о чем-то задумалась. Трой еще не вернулась. Сначала Вирсавия с видом полного безразличия согласилась на его предложение немедленно отправиться в церковь со своей ношей; но сразу же после этого, следуя за Габриэлем к воротам, она проявила крайнюю заботу о Фанни и пожелала, чтобы девочку внесли в дом. Оук спорил об удобстве оставить ее в повозке, как она лежала сейчас, окруженная цветами и зелеными листьями, просто вкатить экипаж в каретный сарай до утра, но безрезультатно. “Это жестоко и не по-христиански, - сказала она, - оставлять бедняжку на всю ночь в каретном сарае”.

“Тогда очень хорошо”, - сказал священник. “И я позабочусь о том, чтобы похороны состоялись завтра рано утром. Возможно, миссис Трой права, полагая, что мы не можем относиться к умершему ближнему слишком трепетно. Мы должны помнить, что, хотя она, возможно, совершила ужасную ошибку, покинув свой дом, она все еще наша сестра, и следует верить, что на нее простираются неизреченные милости Бога и что она является членом стада Христова ”.

Слова пастора разнеслись в тяжелом воздухе с печальной, но невозмутимой интонацией, и Габриэль искренне прослезился. Вирсавия казалась невозмутимой. Затем мистер Третий покинул их, и Габриэль зажег фонарь. Позвав на помощь еще троих мужчин, они отнесли потерявшего сознание прогульщика в дом и поставили гроб на две скамьи посреди маленькой гостиной рядом с холлом, как велела Вирсавия.

Затем все, кроме Габриэля Оука, покинули комнату. Он все еще нерешительно задержался возле тела. Он был глубоко обеспокоен той ужасной иронией, которую обстоятельства придавали жене Троя, и своим собственным бессилием противостоять им. Несмотря на его тщательные маневры весь этот день, сейчас произошло самое худшее событие, которое каким-либо образом могло произойти в связи с похоронами. Оук представил себе ужасное открытие, сделанное в результате сегодняшней дневной работы, которое могло бы бросить на жизнь Вирсавии тень, которую вмешательство многих прошедших лет могло бы лишь незначительно осветлить и которую вообще ничто не могло бы полностью стереть.

Внезапно, словно в последней попытке спасти Вирсавию, по крайней мере, от немедленных мучений, он снова, как и раньше, посмотрел на надпись мелом на крышке гроба. Каракули были такими простыми: “Фанни Робин с ребенком”. Габриэль взял свой носовой платок и тщательно стер два последних слова, оставив видимой только надпись “Фанни Робин”. Затем он вышел из комнаты и тихо вышел через парадную дверь.

OceanofPDF.com


Глава XLIII

Месть Фанни

- Я вам еще нужна, мэм? - спросила Лидди поздним вечером того же дня, стоя в дверях с подсвечником в руке и обращаясь к Батшебе, которая уныло и одиноко сидела в большой гостиной у первого в этом сезоне камина.

- Сегодня больше никаких разговоров, Лидди.

“ Если хотите, я посижу с хозяином, мэм. Я нисколько не боюсь Фанни, если можно, я посижу у себя в комнате со свечой. Она была таким по-детски наивным созданием, что я совершенно уверен, что ее дух не смог бы явиться никому, даже если бы попытался ”.

“ О нет, нет! Ты иди спать. Я сам посижу с ним до двенадцати часов, и если он не приедет к тому времени, я оставлю его и тоже лягу спать”.

- Сейчас половина одиннадцатого.

“ О! неужели?

- Почему бы вам не сесть наверху, мэм?

“ Почему бы и нет? ” отрывисто спросила Вирсавия. “ Это бесполезно — здесь горит камин, Лидди. Внезапно она воскликнула импульсивным и взволнованным шепотом: “Вы слышали что-нибудь странное о Фанни?” Не успели эти слова сорваться с ее губ, как выражение невыразимого сожаления появилось на ее лице, и она разрыдалась.

“ Нет— ни слова! ” воскликнула Лидди, с удивлением глядя на плачущую женщину. “Что заставляет вас так плакать, мэм; у вас что-нибудь болит?” Она подошла к Вирсавии с лицом, полным сочувствия.

“Нет, Лидди, я больше не хочу тебя. Я с трудом могу сказать, почему в последнее время я начал плакать: раньше я никогда не плакал. Спокойной ночи.

Затем Лидди вышла из гостиной и закрыла дверь.

Теперь Вирсавия была одинока и несчастна; на самом деле она была не более одинока, чем до замужества; но ее тогдашнее одиночество было по сравнению с нынешним, как одиночество горы по сравнению с одиночеством пещеры. А в последние день или два у нее появились эти тревожные мысли о прошлом мужа. Ее своенравное высказывание в тот вечер относительно места временного упокоения Фанни было результатом странного смешения импульсов в груди Вирсавии. Возможно, точнее было бы описать это как решительный бунт против ее предрассудков, отвращение к низменному инстинкту жестокости, который лишил бы покойную женщину всякого сочувствия, потому что при жизни она опередила Вирсавию во внимании мужчины, которого Вирсавия ни в коем случае не переставала любить, хотя сейчас ее любовь была смертельно опасна из-за серьезности дальнейших опасений.

Через пять или десять минут в дверь снова постучали. Снова появилась Лидди и, подойдя немного ближе, постояла в нерешительности, пока, наконец, не сказала: “Мэриэнн только что услышала кое-что очень странное, но я знаю, что это неправда. И мы обязательно узнаем, насколько это правильно, через день или два ”.

- В чем дело? - спросил я.

“ О, ничего, связанного с вами или с нами, мэм. Это по поводу Фанни. То же самое, что вы слышали.

- Я ничего не слышал.

— Я имею в виду, что за этот последний час до Уэзербери дошла ужасная история, которая... — Лидди подошла вплотную к своей хозяйке и медленно прошептала остаток фразы ей на ухо, наклонив голову в сторону комнаты, где лежала Фанни.

Вирсавия задрожала с головы до ног.

“ Я не могу в это поверить! ” взволнованно воскликнула она. - И на крышке гроба написано только одно имя.

“Ятоже, мэм. И очень многие другие этого не знают, потому что нам наверняка рассказали бы об этом больше, если бы это было правдой — вы так не думаете, мэм?

“Мы могли бы, а могли и не быть”.

Вирсавия повернулась и посмотрела в огонь, чтобы Лидди не видела ее лица. Поняв, что ее хозяйка больше ничего не собирается говорить, Лидди выскользнула из комнаты, тихо прикрыла дверь и легла спать.

Лицо Вирсавии, когда в тот вечер она продолжала смотреть в огонь, могло бы вызвать беспокойство за нее даже у тех, кто любил ее меньше всего. Печальная судьба Фанни Робин не сделала Вирсавию славной, хотя она была Эстер для этой бедняжки Вашти, и можно предположить, что их судьбы в некоторых отношениях контрастируют друг с другом. Когда Лидди вошла в комнату во второй раз, в прекрасных глазах, которые встретились с ее взглядом, было вялое, усталое выражение. Когда она вышла, рассказав историю, они выражали несчастье в полной мере. Ее простая деревенская натура, питавшаяся старомодными принципами, была обеспокоена тем, что мало обеспокоило бы светскую женщину: и Фанни, и ее ребенок, если бы он у нее был, были мертвы.

У Вирсавии были основания предполагать связь между ее собственной историей и смутно подозреваемой трагедией конца Фанни, которую Оук и Болдвуд ни на минуту не приписывали ей. Встреча с одинокой женщиной прошлой субботней ночью была незамеченной и о ней не говорилось вслух. Возможно, у Оука были самые благие намерения, скрывая как можно больше дней подробности того, что случилось с Фанни; но если бы он знал, что восприятие Вирсавии уже проявилось в этом вопросе, он бы ничего не сделал, чтобы продлить минуты ожидания, которые она сейчас переживала, когда определенность, которая должна положить этому конец, была бы худшим фактом из всех возможных.

Она внезапно ощутила страстное желание поговорить с кем-то более сильным, чем она сама, и таким образом набраться сил, чтобы достойно отстаивать свое предположительное положение и стоически скрывать свои сомнения. Где она могла найти такого друга? нигде в доме. Она была, безусловно, самой крутой из женщин, живших под ее крышей. Терпение и воздержание от суждений на несколько часов - вот чему она хотела научиться, а научить ее было некому. Могла бы она пойти к Гэбриэлу Оуку!— но этого не могло быть. "Что за манера у Оука терпеть все", - подумала она. Болдвуд, который казался намного глубже, возвышеннее и сильнее в чувствах, чем Габриэль, еще не усвоил, так же как и она сама, простого урока, который Оук демонстрировал каждым своим поворотом и взглядом, — что среди множества интересов, которыми он был окружен, те, которые влияли на его личное благополучие, не были в его глазах самыми захватывающими и важными. Оук задумчиво взирал на горизонт обстоятельств, не обращая особого внимания на свою собственную точку зрения. Именно такой она хотела бы быть. Но тогда Оука не терзала неуверенность в самом сокровенном, что было у него на душе, как в этот момент ее. Оук знал о Фанни все, что хотел знать, — она была убеждена в этом. Если бы она сейчас же подошла к нему и сказала не более этих нескольких слов: “В чем правда этой истории?” он счел бы долгом чести рассказать ей. Это было бы невыразимым облегчением. Больше не нужно было бы произносить никаких слов. Он знал ее так хорошо, что никакая эксцентричность в ее поведении не встревожила бы его.

Она набросила на себя плащ, подошла к двери и открыла ее. Каждая травинка, каждая веточка были неподвижны. Воздух все еще был насыщен влагой, хотя и несколько менее густой, чем днем, и равномерный стук капель по опавшим листьям под ветвями казался почти музыкальным в своей успокаивающей размеренности. Казалось, лучше быть вне дома, чем в нем, и Вирсавия закрыла дверь и медленно пошла по дорожке, пока не оказалась напротив коттеджа Габриэля, где он теперь жил один, покинув дом Коггана из-за нехватки места. Свет горел только в одном окне, и то на первом этаже. Ставни не были закрыты, на окне не было ни штор, ни занавесок, и ни ограбление, ни наблюдение не были непредвиденными обстоятельствами, которые могли бы нанести большой вред обитателю жилища. Да, это был сам Габриэль, который сидел: он читал. Со своего места на дороге она могла ясно видеть его, сидевшего совершенно неподвижно, подперев светлую кудрявую голову рукой, и лишь изредка поднимавшего глаза, чтобы задуть свечу, стоявшую рядом с ним. Наконец он посмотрел на часы, казалось, удивленный поздним часом, закрыл книгу и встал. Она знала, что он ложится спать, и если она постучит, то это должно быть сделано немедленно.

Увы ее решимости! Она чувствовала, что не сможет этого сделать. Теперь она ни за что на свете не смогла бы намекнуть ему о своих страданиях, не говоря уже о том, чтобы прямо попросить у него информацию о причине смерти Фанни. Она должна подозревать, и гадать, и раздражаться, и переносить все это в одиночку.

Как бездомная скиталица, она задержалась на берегу, словно убаюканная и очарованная атмосферой умиротворения, которая, казалось, распространялась от этого маленького жилища и которой так прискорбно не хватало в ее собственном. Гавриил появился в верхней комнате, поставил свой светильник на подоконник, а затем опустился на колени, чтобы помолиться. Контраст этой картины с ее мятежным и взволнованным существованием в то же время был слишком велик для нее, чтобы дольше смотреть на это. Не в ее правилах было заключать перемирие с неприятностями любыми подобными средствами. Она должна довести свое головокружительное отвлекающее мероприятие до последней ноты, как и начала его. С сильно бьющимся сердцем она снова пошла по дорожке и вошла в свою дверь.

Еще больше взволнованная реакцией на первые чувства, которые вызвал в ней пример Оука, она остановилась в холле, глядя на дверь комнаты, где лежала Фанни. Она сцепила пальцы, запрокинула голову и крепко прижала горячие ладони ко лбу, говоря с истерическим всхлипыванием: “Если бы, ради Бога, ты заговорила и открыла мне свою тайну, Фанни! .. О, я надеюсь, надеюсь, что это неправда, что вас двое! ... Если бы я только мог взглянуть на тебя хоть на одну короткую минуту, я бы знал все!”

Прошло несколько мгновений, и она медленно добавила: “И я буду”.

Впоследствии Вирсавия никогда не могла оценить настроение, которое руководило ею во время действий, последовавших за этим произнесенным вполголоса решением в этот памятный вечер ее жизни. Она подошла к кладовке за отверткой. По прошествии короткого, хотя и неопределенного времени она обнаружила, что находится в маленькой комнате, дрожа от волнения, с туманом перед глазами и мучительной пульсацией в мозгу, стоит возле открытого гроба девушки, предположительный конец которой так всецело поглотил ее, и говорит себе хриплым голосом, глядя внутрь:

“Лучше было знать худшее, и теперь я это знаю!”

Она сознавала, что спровоцировала эту ситуацию серией действий, совершенных, как в экстравагантном сне; следуя той идее относительно метода, которая с поразительной очевидностью посетила ее в холле, она проскользнула на верхнюю площадку лестницы, убедилась, прислушиваясь к тяжелому дыханию своих служанок, что они спят, снова проскользнула вниз, повернула ручку двери, за которой лежала молодая девушка, и намеренно заставила себя сделать то, что, если бы она предвидела какое-либо подобное предприятие ночью и в одиночестве, привело бы ее в ужас, но что, когда она сделала это, она поняла, что это не так. , было не так ужасно, как неопровержимое доказательство поведения ее мужа, которое пришло после того, как она, без сомнения, узнала последнюю главу истории Фанни.

Голова Вирсавии опустилась на грудь, и дыхание, затаенное в напряжении, любопытстве и заинтересованности, вырвалось теперь в виде шепота: “О-х-х!” - сказала она, и тишина в комнате усилила ее стон.

Ее слезы быстро закапали рядом с лежащей в гробу парой, потерявшей сознание: слезы сложного происхождения, природу которых невозможно описать, почти неопределимо, за исключением слез простой печали. Несомненно, их заветный огонь должен был гореть на пепелище Фанни, когда события сложились так, что она оказалась здесь таким естественным, ненавязчивым, но действенным образом. Фанни совершила единственный подвиг — подвиг смерти, — благодаря которому ничтожное состояние могло превратиться в великое. И с этим судьба связала сегодняшнее повторное столкновение, которое, по буйному воображению Вирсавии, превратило неудачу ее спутницы в успех, ее унижение - в триумф, ее невезение - в возвышение; оно бросило на нее яркую насмешку и вызвало во всем, что ее окружало, ироническую улыбку.

Лицо Фанни было обрамлено ее желтыми волосами, и больше не оставалось места для сомнений относительно происхождения локона, принадлежавшего Трою. В разгоряченном воображении Вирсавии невинное белое личико выражало смутное торжествующее сознание боли, на которую она мстила за свою боль со всей безжалостной строгостью Моисеева закона: “Горение за горение; рана за рану; борьба за борьбу”.

Вирсавия предавалась размышлениям о выходе из своего положения путем немедленной смерти, которая, как ей казалось, хотя и была неудобным и ужасным способом, имела пределы неудобству и ужасу, которые невозможно было преодолеть; в то время как позор жизни был безмерен. И все же даже эта схема вымирания через смерть была всего лишь покорным копированием метода ее соперницы без тех причин, которые прославили его в случае с ее соперницей. Она быстро скользила взад и вперед по комнате, что было в основном ее привычкой, когда она была взволнована, сложив руки перед собой, как она думала и частично выражала прерывистыми словами: “О, я ненавижу ее, но я не имею в виду, что я ненавижу ее, потому что это тяжело и порочно; и все же я немного ненавижу ее! Да, моя плоть настаивает на ненависти к ней, хочет того мой дух или нет! ... Если бы она только была жива, я мог бы быть злым и жестоким по отношению к ней с некоторым оправданием; но быть мстительным по отношению к бедной мертвой женщине отвратительно для самого себя. О Боже, смилуйся! Я несчастен из-за всего этого!”

Вирсавия в этот момент так испугалась собственного душевного состояния, что огляделась вокруг в поисках какого-нибудь убежища от самой себя. Видение Оука, преклонившего колени в ту ночь, вспомнилось ей, и с присущим женщинам инстинктом подражания она ухватилась за эту идею, решив преклонить колени и, если возможно, помолиться. Габриэль молился; она тоже будет молиться.

Она опустилась на колени рядом с гробом, закрыла лицо руками, и на какое-то время в комнате воцарилась гробовая тишина. То ли чисто механически, то ли по какой-то другой причине, но когда Вирсавия встала, это было с успокоенным духом и сожалением о тех антагонистических инстинктах, которые овладели ею незадолго до этого.

В своем желании искупить вину она взяла цветы из вазы у окна и начала возлагать их вокруг головы умершей девушки. Вирсавия не знала другого способа проявить доброту к ушедшим, кроме как подарить им цветы. Она не знала, как долго оставалась занятой этим. Она забыла о времени, о жизни, о том, где она была, что делала. Хлопанье дверей каретного сарая во дворе снова привело ее в себя. Мгновение спустя входная дверь открылась и закрылась, шаги пересекли холл, и ее муж появился на пороге комнаты, глядя на нее.

Он постепенно осознал все это, ошеломленно уставившись на происходящее, словно считал это иллюзией, вызванной каким-то дьявольским заклинанием. Вирсавия, бледная, как встающий дыбом труп, смотрела на него таким же диким взглядом.

Инстинктивные догадки так мало являются плодом законной индукции, что в этот момент, стоя с дверью в руке, Трой ни разу не подумал о Фанни в связи с тем, что он увидел. Его первой смутной мыслью было, что кто-то в доме умер.

— Что “Ну”? - растерянно переспросила Трой.

“ Я должна идти! Я должна идти! ” сказала Вирсавия больше себе, чем ему. Она направилась к двери, вытаращив глаза, чтобы протиснуться мимо него.

“ В чем дело, ради всего Святого? кто умер? - спросила Трой.

“Я не могу сказать; позвольте мне выйти. Я хочу подышать свежим воздухом!” - продолжала она.

“ Но нет, останься, я настаиваю! Он схватил ее за руку, и затем воля, казалось, покинула ее, и она погрузилась в состояние пассивности. Он, все еще держа ее, пересек комнату, и так, рука об руку, Трой и Вирсавия приблизились к гробу.

Свеча стояла на бюро рядом с ними, и свет падал косо, отчетливо освещая холодные черты матери и младенца. Трой заглянул внутрь, отпустил руку жены, осознание всего этого нахлынуло на него зловещим сиянием, и он замер.

Он оставался таким неподвижным, что можно было вообразить, будто в нем не осталось никакой движущей силы. Столкновения чувств во всех направлениях смешивали друг друга, создавали нейтралитет, и ни в одном из них не было движения.

- Ты ее знаешь? - спросила Вирсавия тихим замкнутым эхом, словно из глубины камеры.

- Я верю, - сказала Трой.

- Это она? - спросил я.

-Так и есть.

Изначально он стоял совершенно прямо. И теперь в почти застывшей неподвижности его тела можно было различить зарождающееся движение, как в самую темную ночь через некоторое время можно различить свет. Он постепенно подавался вперед. Черты его лица смягчились, и смятение сменилось безграничной печалью. Вирсавия смотрела на него с другой стороны, все еще с приоткрытыми губами и рассеянным взглядом. Способность к сильным чувствам пропорциональна общей интенсивности натуры, и, возможно, во всех страданиях Фанни, гораздо больших по сравнению с ее силой, никогда не было случая, чтобы она страдала в абсолютном смысле так, как Вирсавия страдала сейчас.

Что сделал Трой, так это опустился на колени с выражением невыразимого раскаяния и благоговения на лице и, склонившись над Фанни Робин, нежно поцеловал ее, как целуют спящего младенца, чтобы не разбудить его.

При виде и звуке этого, для нее, невыносимого поступка Вирсавия бросилась к нему. Все сильные чувства, которые были рассеяны по всему ее существованию с тех пор, как она узнала, что такое чувство, теперь, казалось, собрались вместе в одну пульсацию. Отвращение к ее возмущенному настроению, возникшему немного раньше, когда она размышляла о скомпрометированной чести, опережении, затмении материнства другим человеком, было сильным и всеобъемлющим. Все это было забыто в простой и все еще сильной привязанности жены к мужу. Тогда она вздыхала о своей самореализации, а теперь громко оплакивала разрыв союза, о котором сожалела. Она обвила руками шею Троя, дико восклицая из самой глубины своего сердца:

“ Не— не целуй их! О, Фрэнк, я этого не вынесу — я не могу! Я люблю тебя больше, чем она: поцелуй меня тоже, Фрэнк, поцелуй меня! Ты тоже поцелуешь меня, Фрэнк!”

Было что-то настолько ненормальное и поразительное в детской боли и простоте этого обращения женщины такого масштаба и независимости, как Вирсавия, что Трой, убрав крепко сцепленные руки со своей шеи, посмотрел на нее в замешательстве. Это было таким неожиданным открытием того, что все женщины в душе одинаковы, даже такие разные по внешнему виду, как Фанни и эта, рядом с ним, что Трой с трудом мог поверить, что она - его гордая жена Вирсавия. Собственный дух Фанни, казалось, оживлял ее фигуру. Но таково было настроение всего на несколько мгновений. Когда мимолетное удивление прошло, выражение его лица сменилось властным взглядом, заставляющим замолчать.

- Я не буду тебя целовать! - сказал он, отталкивая ее.

Утеперь была жена, но дальше этого дело не пошло. И все же, возможно, в этих душераздирающих обстоятельствах высказаться было единственным неправильным поступком, который можно было бы лучше понять, если не простить ей, чем правильный и политичный поступок, поскольку ее соперница теперь была всего лишь трупом. Все чувства, которые ее заставили проявить обманом, она снова загнала в себя напряженным усилием самообладания.

— Что ты можешь сказать в качестве причины? - спросила она, и ее горький голос прозвучал странно тихо - теперь он принадлежал совсем другой женщине.

“Я должен сказать, что я был плохим, черносотенным человеком”, - ответил он.

- И что эта женщина - ваша жертва, и я не меньше, чем она.

“ Ах! не дразните меня, мадам. Эта женщина, мертвая, значит для меня больше, чем вы когда-либо были, или есть, или можете быть. Если бы сатана не искушал меня твоим лицом и этим проклятым кокетством, я бы женился на ней. У меня никогда не было другой мысли, пока ты не встала у меня на пути. Молю Бога, чтобы я это сделал, но уже слишком поздно! Затем он повернулся к Фанни. “Но не обращай внимания, дорогая, - сказал он. - в глазах Небес ты моя настоящая жена!”

При этих словах с губ Вирсавии сорвался протяжный, низкий крик безмерного отчаяния и негодования, такой вопль муки, какого никогда прежде не слышали в этих старых стенах. Это был ΤετέΛεσται4 ее союз с Троей.

“Если она — это, — то—что- я?” - добавила она, продолжая тот же крик, и жалобно всхлипнула: и редкость для нее такой покинутости только усугубила положение.

“ Ты для меня никто, ничтожество, ” бессердечно сказала Трой. “ Церемония в присутствии священника не является заключением брака. Я не принадлежу тебе морально”.

Сейчас Вирсавией овладело неистовое желание убежать от него, убежать из этого места, спрятаться и избежать его слов любой ценой, не останавливаясь перед самой смертью. Она не стала ждать ни мгновения, повернулась к двери и выбежала.


4 "Все кончено".

OceanofPDF.com


Глава XLIV

Под деревом—Реакция

Вирсавия шла по темной дороге, не зная и не заботясь о направлении своего бегства. Впервые она определенно заметила свое местоположение, когда подошла к воротам, ведущим в заросли, над которыми нависали несколько больших дубов и буков. Приглядевшись к этому месту, ей пришло в голову, что она уже видела его при дневном свете в какой-то предыдущий раз, и что то, что казалось непроходимой чащей, на самом деле было зарослями папоротника, который сейчас быстро увядает. Она не могла придумать ничего лучшего, чтобы справиться со своим трепетом, чем войти сюда и спрятаться; и, войдя, она остановилась на месте, защищенном от сырого тумана наклоняющимся стволом, где опустилась на спутанную подстилку из листьев и стеблей. Она машинально завернулась в несколько охапок, защищаясь от порывов ветра, и закрыла глаза.

Спала ли она в ту ночь или нет, Вирсавия толком не сознавала. Но именно благодаря освеженному существованию и более холодному мозгу спустя долгое время она осознала некоторые интересные события, происходившие на деревьях над ее головой и вокруг.

Первым звуком была хриплая болтовня.

Это был только что проснувшийся воробей.

Далее: “Чи-ви-ви-ви!” из другого убежища.

Это был зяблик.

Третий: “Дзынь-дзынь-дзынь-а-дзынь!” - донеслось из-за живой изгороди.

Это была малиновка.

“Чак-чак-чак” над головой.

Белка.

Затем с дороги: “С моим ра-та-та и моим ром-тум-тум!”

Это был мальчик-пахарь. Вскоре он оказался напротив, и по его голосу она поняла, что это один из мальчиков с ее собственной фермы. За ним послышался шаркающий топот тяжелых ног, и, выглянув из-за папоротников, Вирсавия едва различила в тусклом свете рассвета упряжку своих собственных лошадей. Они остановились попить у пруда на другой стороне дороги. Она смотрела, как они барахтаются в бассейне, пьют, запрокидывают головы, снова пьют, вода серебряными нитями стекает с их губ. Послышался еще один всплеск, и они вышли из пруда и снова повернули к ферме.

Она огляделась по сторонам. День только начинался, и на фоне его прохладного воздуха и красок ее горячие действия и решения, принятые ночью, выделялись зловещим контрастом. Она заметила, что у нее на коленях и к волосам прилипли красные и желтые листья, которые спустились с дерева и тихо опустились на нее во время ее полусонного сна. Вирсавия встряхнула свое платье, чтобы избавиться от них, когда множество членов той же семьи, лежавших вокруг нее, поднялись и унеслись прочь на созданном таким образом ветерке, “как убегающие призраки от чародея”.

Там был проход на восток, и сияние еще не взошедшего солнца привлекло ее взгляд туда. От ее ног и между красивыми желтеющими папоротниками с их пушистыми ветвями земля спускалась к ложбине, в которой было что-то вроде болота, усеянного грибами. Сейчас над ним висел утренний туман — густая, но великолепная серебристая вуаль, полная солнечного света, но полупрозрачная — живая изгородь за ним была в какой-то степени скрыта его туманным свечением. По бокам этой впадины росли пучки обычного тростника, а кое-где виднелись своеобразные флаги, лезвия которых блестели в лучах восходящего солнца, как косы. Но общий вид болота был зловещим. От его влажной и ядовитой оболочки, казалось, веяло сущностью зла, таящегося в земле и в водах под землей. Грибы росли в самых разных местах на гниющих листьях и пнях деревьев, некоторые открывали ее вялому взору свои липкие верхушки, другие - сочащиеся жабры. Некоторые были отмечены большими пятнами, красными, как артериальная кровь, другие были шафраново-желтыми, а третьи высокими и тонкими, со стеблями, похожими на макароны. Некоторые были кожистыми и насыщенного коричневого цвета. Лощина казалась рассадником мора, малого и большого, в непосредственной близости от комфорта и здоровья, и Вирсавия встала с трепетом при мысли о том, что провела ночь на пороге столь мрачного места.

Теперь на дороге послышались другие шаги. Нервы Вирсавии все еще были натянуты: она снова присела на корточки, скрывшись из виду, и в поле зрения появился пешеход. Это был школьник с перекинутой через плечо сумкой с обедом и книгой в руке. Он остановился у калитки и, не поднимая глаз, продолжал бормотать слова достаточно громко, чтобы они достигли ее ушей.

“О Господи, о Господи, О Господи, О Господи, О Господи’ — это я знаю из книги. ‘Дай нам, дай нам, дай нам, дай нам, дай нам’ — это я знаю. ‘Благодать та, благодать та, благодать та, благодать та’ — это я знаю”. Последовали другие слова с тем же эффектом. Мальчик, по-видимому, принадлежал к классу тупиц; книга была псалтирью, и это был его способ изучения коллекционирования. В самых тяжелых приступах неприятностей, по-видимому, всегда остается поверхностная пленка сознания, которая остается незамеченной и открытой для внимания к мелочам, и Вирсавию слегка забавлял метод мальчика, пока он тоже не ушел из жизни.

К этому времени оцепенение уступило место тревоге, а тревога начала уступать место голоду и жажде. Теперь на возвышенности по другую сторону болота появилась фигура, наполовину скрытая туманом, и направилась к Вирсавии. Женщина — ибо это была женщина — приблизилась, скосив глаза, как будто внимательно оглядывая себя со всех сторон. Повернув еще немного влево и подойдя ближе, Батшеба смогла разглядеть профиль незнакомки на фоне солнечного неба и поняла, что волнистая линия от лба до подбородка, в которой нигде не было ни угла, ни решительной линии, - знакомый контур Лидди Смоллбери.

Сердце Вирсавии подпрыгнуло от благодарности при мысли, что она не совсем покинута, и она вскочила. “ О, Лидди! ” сказала она или попыталась сказать, но слова только слетели с ее губ; с них не сорвалось ни звука. Она потеряла дар речи из-за того, что все эти ночные часы находилась в напряженной атмосфере.

“О, мэм! Я так рада, что нашла вас”, - сказала девушка, как только увидела Вирсавию.

“ Ты не можешь переправиться, ” сказала Вирсавия шепотом, который она тщетно пыталась сделать достаточно громким, чтобы донести до ушей Лидди. Лидди, не зная этого, ступила на болото, сказав при этом: “Думаю, оно выдержит меня”.

Вирсавия никогда не забудет ту мимолетную картинку, на которой Лидди пересекает болото в утреннем свете. Радужные пузырьки сырого подземного дыхания поднимались от потного дерна у ног служанки, когда она ступала, с шипением лопаясь и расширяясь, чтобы присоединиться к покрытому паром небосводу наверху. Лидди не утонула, как ожидала Вирсавия.

Она благополучно приземлилась на другой стороне и посмотрела в красивое, хотя и бледное и усталое лицо своей молодой хозяйки.

“ Бедняжка! ” сказала Лидди со слезами на глазах. - Ободритесь немного, мэм. Однако...

— Я не могу говорить громче шепота - у меня сейчас пропал голос, ” поспешно сказала Вирсавия. “ Полагаю, влажный воздух из той лощины унес его прочь. Лидди, не спрашивай меня, имей в виду. Кто тебя послал — кто угодно?

“ Никто. Когда я обнаружил, что тебя нет дома, я подумал, что случилось что-то жестокое. Мне кажется, я слышал его голос вчера поздно вечером, и поэтому, понимая, что что—то не так...

- Он дома? - спросил я.

- Нет, он ушел как раз перед тем, как я вышел.

- Фанни увезли? - спросил я.

“ Пока нет. Она скоро будет — в девять часов.

“ Тогда мы пока не пойдем домой. Может, прогуляемся по этому лесу?

Лидди, не совсем понимая всего или что-либо еще в этом эпизоде, согласилась, и они вместе пошли дальше среди деревьев.

“ Но вам лучше войти, мэм, и что-нибудь поесть. Вы умрете от простуды!

— Я пока не вернусь в дом - возможно, никогда.

- Принести тебе что-нибудь поесть и накинуть на голову что-нибудь еще, кроме этой маленькой шали?

- Если ты не против, Лидди.

Лидди исчезла и через двадцать минут вернулась с плащом, шляпой, несколькими ломтиками хлеба с маслом, чайной чашкой и горячим чаем в маленьком фарфоровом кувшинчике.

- Фанни ушла? - спросила Батшеба.

- Нет, - ответила ее спутница, разливая чай.

Вирсавия поплотнее закуталась и стала экономно есть и пить. Затем ее голос зазвучал немного четче, а на лицо вернулся легкий румянец. - А теперь мы снова прогуляемся, - сказала она.

Они бродили по лесу почти два часа, Батшеба односложно отвечала на болтовню Лидди, потому что ее мысли были заняты одним-единственным предметом. Она прервала его словами...

- Интересно, Фанни к этому времени уже ушла?

- Я пойду и посмотрю.

Она вернулась с сообщением, что мужчины как раз забирают труп; что спрашивали о Вирсавии; что она ответила, что ее госпоже нездоровится и ее нельзя увидеть.

- Значит, они думают, что я в своей спальне?

— Да. - Затем Лидди осмелилась добавить: - Когда я впервые нашла вас, вы сказали, что, возможно, никогда больше не вернетесь домой - вы ведь это имели в виду, мэм?

“ Нет, я передумала. Только женщины, лишенные гордости, убегают от своих мужей. Есть одно положение хуже, чем быть найденной мертвой в доме вашего мужа из-за его жестокого обращения, а именно быть найденной живой из-за того, что ушла в дом к кому-то другому. Я думал обо всем этом сегодня утром и выбрал свой курс. Сбежавшая жена — это обуза для всех, бремя для нее самой и притча во языцех — все это составляет кучу страданий, более тяжких, чем те, которые приносит пребывание дома, хотя сюда могут входить такие пустяки, как оскорбления, побои и голодная смерть. Лидди, если ты когда—нибудь выйдешь замуж - не дай Бог, чтобы ты когда-нибудь это сделала!—ты окажешься в ужасной ситуации; но запомни это, не вздрагивай. Стой на своем, и пусть тебя разорвут на куски. Вот что я собираюсь сделать”.

“ О, хозяйка, не говорите так! - сказала Лидди, беря ее за руку. - Но я знала, что у вас слишком много здравого смысла, чтобы уклоняться. Могу я спросить, что за ужасная вещь произошла между вами?

- Ты можешь спрашивать, но я не могу сказать.

Примерно через десять минут они вернулись к дому кружным путем, войдя с тыла. Вирсавия скользнула по задней лестнице на заброшенный чердак, и ее спутник последовал за ней.

“ Лидди, — сказала она с облегчением на сердце, потому что молодость и надежда начали возрождаться. — На данный момент ты должна быть моей наперсницей - кто-то должен быть, - и я выбираю тебя. Что ж, я на некоторое время поселюсь здесь. Не могли бы вы разжечь огонь, расстелить кусок ковра и помочь мне обустроить это место поудобнее? Потом я хочу, чтобы вы с Мэриэнн принесли сюда ту маленькую деревянную кровать в маленькой комнате, и принадлежащую к ней кровать, и стол, и еще кое-какие вещи . . . . Что мне сделать, чтобы скоротать тяжелое время?”

- Подшивать носовые платки - очень хорошее занятие, - сказала Лидди.

“ О нет, нет! Я ненавижу рукоделие — всегда ненавидела.

-Вяжешь?

- И это тоже.

“Ты мог бы закончить свой сэмплер. Нужно заполнить только гвоздики и павлинов, и тогда его можно было бы вставить в рамку, покрыть глазурью и повесить рядом с портретом вашей тети ”мэм".

“Сэмплеры устарели — ужасно устаревшие. Нет, Лидди, я почитаю. Принеси несколько книг — не новых. У меня нет желания читать что-то новое”.

- Что-нибудь из старых вещей вашего дяди, мэм?

“ Да. Некоторые из них мы сложили в коробки. Слабый проблеск юмора промелькнул на ее лице, когда она сказала: “Принесите ”ТрагедиюслужанкиMourning Bride, and—let me see—Night Thoughts, and the Vanity of Human Wishes., - сказала она. - принесите "......"

“ А эта история о чернокожем мужчине, который убил свою жену Дездемону? Это милое унылое платье, которое тебе сейчас очень подошло бы.

“ Послушай, Лидди, ты рылась в моих бухгалтерских книгах, не предупредив меня; а я просил тебя не делать этого! Откуда ты знаешь, что мне это подойдет? Мне бы это совсем не подошло.

— Но если это сделают другие...

“Нет, они этого не делают; и я не буду читать унылые книги. В самом деле, зачем мне читать унылые книги? Принеси мне ”Любовь в деревне", и "Служанку с мельницы", и "Доктора Синтаксиса", и несколько томов "Зрителя.

Весь тот день Вирсавия и Лидди прожили на чердаке, забаррикадировавшись; предосторожность, которая оказалась излишней по отношению к Трою, поскольку он не появлялся поблизости и вообще не беспокоил их. Вирсавия просидела у окна до заката, иногда пытаясь читать, в другое время бесцельно наблюдая за каждым движением снаружи и без особого интереса прислушиваясь к каждому звуку.

В ту ночь солнце село почти кроваво-красным, и его лучи на востоке застилали багровые облака. На этом темном фоне отчетливо вырисовывался западный фасад церковной башни — единственной части здания, видимой из окон фермерского дома, - с флюгером на вершине, ощетинившимся лучами. Примерно в шесть часов деревенская молодежь собралась, по своему обыкновению, поиграть в "базу заключенных". Это место было освящено для этого древнего развлечения с незапамятных времен, старые колодки удобно образовывали основание, обращенное к границе церковного двора, перед которым игроки топтали твердую и голую, как мостовая, землю. Она могла видеть каштановые и черные головы молодых парней, снующих направо и налево, рукава их белых рубашек блестели на солнце; время от времени крики и раскаты сердечного смеха нарушали тишину вечернего воздуха. Они продолжали играть еще с четверть часа или около того, когда игра внезапно закончилась, и игроки перепрыгнули через стену и исчезли на другой стороне за тисом, который также наполовину скрывался за буком, теперь раскинувшимся сплошной массой золотистой листвы, на которой ветви прочерчивали черные линии.

“ Почему игроки основы так внезапно закончили свою игру? - Спросила Вирсавия, когда Лидди в следующий раз вошла в комнату.

“Я думаю, это потому, что как раз в это время из Кэстербриджа приехали двое мужчин и начали устанавливать грандиозное резное надгробие”, - сказала Лидди. - Ребята пошли посмотреть, чья это была машина.

“ Ты знаешь? - Спросила Вирсавия.

- А я нет, - ответила Лидди.

OceanofPDF.com


Глава XLV

Романтизм Трои

Когда жена Троя ушла из дома в предыдущую полночь, его первым делом было спрятать мертвеца с глаз долой. Сделав это, он поднялся по лестнице и, бросившись на кровать одетым, как был, с несчастным видом стал ждать утра.

Судьба сурово обошлась с ним за последние двадцать четыре часа. Его день прошел так, что он весьма существенно расходился с его намерениями относительно этого. Всегда существует инерция, которую необходимо преодолеть, вырабатывая новую линию поведения — похоже, не в большей степени в нас самих, чем в ограничении событий, которые кажутся как бы объединенными, чтобы не допускать никаких новшеств на пути улучшения.

Получив от Вирсавии двадцать фунтов, он сумел добавить к этой сумме все, что смог собрать, за свой счет, а это было семь фунтов десять центов. С этими деньгами, всего в двадцать семь фунтов десять центов, он в то утро поспешно отъехал от ворот, чтобы успеть на встречу с Фанни Робин.

Добравшись до Кэстербриджа, он оставил лошадь и двуколку на постоялом дворе, а без пяти десять вернулся к мосту в нижней части города и уселся на парапет. Часы пробили положенный час, а Фанни так и не появилась. На самом деле, в тот момент две служанки профсоюзной богадельни облачали ее в надгробные одежды — первые и последние утомительные женщины, которыми когда-либо удостаивалось это нежное создание. Прошла четверть часа, прошло полчаса. Пока Трой ждал, на него нахлынули воспоминания: это был второй раз, когда она разорвала серьезную помолвку с ним. В гневе он поклялся, что это будет последним, и в одиннадцать часов, когда он задержался и смотрел на камни моста, пока не узнал каждый лишайник на их лице, и не услышал шорох волн под ними, пока они не угнетали его, он вскочил со своего места, пошел в гостиницу за своей двуколкой и в горьком настроении безразличия к прошлому и безрассудства по поводу будущего поехал на скачки в Бадмауте.

Он добрался до ипподрома в два часа и оставался либо там, либо в городе до девяти. Но образ Фанни, каким он предстал перед ним в мрачных сумерках того субботнего вечера, вернулся к нему в памяти, подкрепленный упреками Вирсавии. Он поклялся, что не будет заключать пари, и сдержал свое обещание, потому что, покидая город в девять часов вечера, он уменьшил свои наличные деньги всего на несколько шиллингов.

Он медленно побрел домой, и только сейчас его впервые поразила мысль, что болезнь действительно помешала Фанни сдержать свое обещание. На этот раз она не могла ошибиться. Он пожалел, что не остался в Кэстербридже и не навел справки. Добравшись до дома, он спокойно распряг лошадь и, войдя в дом, как мы уже видели, испытал страшное потрясение, которое его ожидало.

Как только стало достаточно светло, чтобы можно было различать предметы, Трой поднялся с кровати, покрытой покрывалом, и в настроении абсолютного безразличия к местонахождению Вирсавии, почти забыв о ее существовании, спустился по лестнице и вышел из дома через заднюю дверь. Его путь лежал к церковному двору, войдя в который, он осмотрелся, пока не нашел недавно вырытую незанятую могилу — могилу, вырытую накануне для Фанни. Отметив это место, он поспешил в Кэстербридж, ненадолго остановившись и поразмышляв у холма, на котором в последний раз видел Фанни живой.

Добравшись до города, Трой свернул на боковую улочку и вошел в пару ворот, увенчанных табличкой с надписью “Лестер, каменщик”. Внутри лежали камни всех размеров и рисунков с надписями, посвященными памяти неназванных людей, которые еще не умерли.

Сейчас Трой был так непохож на себя во взгляде, словах и поступках, что отсутствие сходства ощущалось даже в его собственном сознании. Его метод вовлечения в это дело по покупке гробницы был методом абсолютно неопытного человека. Он не мог заставить себя обдумывать, рассчитывать или экономить. Он страстно желал чего-то и стремился получить это, как ребенок в детской. “Я хочу хорошую могилу”, - сказал он человеку, который стоял в маленьком кабинете во дворе. - Я хочу такую же хорошую, какую вы сможете дать мне за двадцать семь фунтов.

Это были все деньги, которые у него были.

- Эта сумма включает в себя все?

“ Все. Сокращаю название, отправляю в Уэзербери и устанавливаю. И я хочу это сейчас, немедленно.

“На этой неделе нам не удалось проработать ничего особенного”.

- Я должен получить это сейчас.

“Если вы хотите иметь что-нибудь подобное в наличии, его можно приготовить немедленно”.

“ Очень хорошо, ” нетерпеливо сказала Трой. - Давай посмотрим, что у тебя есть.

“Лучшее, что у меня есть на складе, - это вот это”, - сказал каменотес, заходя в сарай. “Вот мраморное надгробие, красиво украшенное черепицей, с медальонами под типичными сюжетами; вот подножие по тому же образцу, а вот ограждение могилы. Одна только полировка набора обошлась мне в одиннадцать фунтов — плиты лучшие в своем роде, и я могу гарантировать, что они будут противостоять дождю и морозу в течение ста лет, не разлетаясь ”.

-И сколько же?

- Ну, я мог бы добавить имя и выставить его в Уэзербери за сумму, которую вы назвали.

“Сделайте это сегодня, и я заплачу деньги сейчас”.

Мужчина согласился и удивился такому настроению посетителя, на котором не было ни малейшего намека на траур. Затем Трой написал слова, которые должны были составить надпись, расплатился по счету и ушел. Во второй половине дня он вернулся снова и обнаружил, что надпись почти готова. Он подождал во дворе, пока могила была упакована, и увидел, как ее погрузили в повозку и отправили в Уэзербери, дав указания двум мужчинам, которые должны были сопровождать ее, узнать у могильщика, где могила человека, указанного в надписи.

Было уже совсем темно, когда Трой вышел из Кэстербриджа. На руке у него была довольно тяжелая корзина, с которой он угрюмо шагал по дороге, время от времени останавливаясь у мостов и ворот, где оставлял на время свою ношу. На полпути своего путешествия он встретил возвращавшихся в темноте людей и повозку, которые перевозили гробницу. Он просто поинтересовался, выполнена ли работа, и, получив заверение, что так оно и есть, снова прошел дальше.

Трой вошел на кладбище церкви Уэзербери около десяти часов и сразу же направился к тому углу, где ранним утром отметил пустующую могилу. Он находился на темной стороне башни, в значительной степени скрытый от глаз прохожих вдоль дороги, — место, которое до недавнего времени было заброшено грудами камней и кустами ольхи, но теперь его расчистили и привели в порядок для погребения по причине быстрого засыпания земли в других местах.

Теперь здесь стояла гробница, как и говорили мужчины, белоснежная и изящная в полумраке, состоящая из надгробия и подножия, а также объединяющего их мраморного бордюра. В середине была плесень, пригодная для растений.

Трой поставил свою корзину рядом с могилой и исчез на несколько минут. Когда он вернулся, то нес лопату и фонарь, свет которых он на несколько мгновений направил на мрамор, пока читал надпись. Он повесил фонарь на самый нижний сук тиса и достал из корзины цветочные корешки нескольких сортов. Там были пучки снежинок, луковиц гиацинтов и крокусов, фиалок и махровых маргариток, которые должны были зацвести ранней весной, а также гвоздик, гвоздик, пикотей, ландышей, незабудок, "Прощай, лето", лугового шафрана и других, предназначенных для более поздних сезонов года.

Трой разложил их на траве и с бесстрастным лицом принялся за их посадку. Подснежники были разложены в ряд снаружи ограды, остальные - внутри ограды могилы. Крокусы и гиацинты должны были расти рядами; несколько летних цветов он возложил ей на голову и ноги, лилии и незабудки - на сердце. Остальные были рассредоточены в промежутках между ними.

Трой, находясь в то время в прострации, не осознавал, что в тщетности этих романтических поступков, продиктованных раскаянием из-за предыдущего безразличия, был какой-то элемент абсурда. Заимствуя свои особенности по обе стороны Ла-Манша, он демонстрировал в таких ситуациях, как нынешняя, неэластичность англичанина вместе с той слепотой к черте, за которой сентиментальность граничит со слащавостью, характерной для французов.

Ночь была пасмурной, душной и очень темной, и лучи фонаря Троя проникали в два старых тиса со странной освещающей силой, мерцая, как казалось, до самого черного облачного потолка над головой. Он почувствовал на тыльной стороне ладони крупную каплю дождя, и вскоре одна из них попала в одно из отверстий фонаря, после чего свеча зашипела и погасла. Трой устал, и поскольку было недалеко до полуночи, а дождь грозил усилиться, он решил оставить последние штрихи своей работы до рассвета. Он ощупью пробирался в темноте вдоль стены и через могилы, пока не оказался с северной стороны. Здесь он вошел на крыльцо и, откинувшись на скамейку внутри, заснул.

OceanofPDF.com


Глава XLVI

Горгулья: Ее деяния

Башня церкви Уэзербери представляла собой квадратное сооружение четырнадцатого века с двумя каменными горгульями на каждой из четырех сторон парапета. Из этих восьми резных выступов только два в настоящее время продолжали служить цели их возведения — отводу воды со свинцовой крыши внутри. По одному рту на каждом фасаде были закрыты бывшими церковными старостами за ненадобностью, а два других были отломаны и задушены - вопрос, не имевший большого значения для благополучия башни, поскольку два рта, которые все еще оставались открытыми и активными, были достаточно зияющими, чтобы выполнить всю работу.

Иногда утверждалось, что нет более верного критерия жизнеспособности любого данного периода искусства, чем сила мастеров гротеска того времени; и, конечно, в случае готического искусства это утверждение невозможно оспорить. Башня Уэзербери была довольно ранним примером использования декоративного парапета в приходских церквях в отличие от кафедральных, и горгульи, которые являются необходимыми элементами парапета, были исключительно заметными — самого смелого кроя, который могла придать рука, и самого оригинального дизайна, который мог представить человеческий мозг. В их искажении была, так сказать, та симметрия, которая характерна не столько для британских, сколько для континентальных гротесков того периода. Все восемь отличались друг от друга. Наблюдатель был убежден, что ничто на земле не может быть более отвратительным, чем те, что он видел на северной стороне, пока не зашел с южной. Из двух изображений на этой последней грани только то, что находится в юго-восточном углу, имеет отношение к сюжету. Оно было слишком человечным, чтобы называться драконом, слишком озорным, чтобы быть похожим на человека, слишком животным, чтобы быть похожим на дьявола, и недостаточно похожим на птицу, чтобы называться грифоном. Это ужасное каменное существо было сделано так, словно покрыто морщинистой шкурой; у него были короткие, стоячие уши, глаза вылезали из орбит, а его пальцы хватались за уголки рта, которые, казалось, открывались, чтобы дать свободный проход воде, которую оно извергало. Нижний ряд зубов был полностью смыт, хотя верхний все еще оставался. Вот так, выступая на пару футов из стены, на которую опирались его ноги в качестве опоры, существо в течение четырехсот лет смеялось над окружающим пейзажем, беззвучно в сухую погоду, а во влажную - с бульканьем и фырканьем.

Трой продолжал спать на веранде, а дождь снаружи усилился. Вскоре горгулья сплюнул. В положенное время небольшой ручей начал просачиваться через семидесятифутовое воздушное пространство между его устьем и землей, по которой капли воды ударялись с ускоренной скоростью, как утиная дробь. Поток густел по своей сути и увеличивался в мощности, постепенно отбрасываясь все дальше и дальше от стены башни. Когда дождь лил ровным и нескончаемым потоком, поток обрушивался вниз большими потоками.

В данный момент мы следуем его курсом к земле. Конец жидкой параболы выступил вперед из стены, продвинулся над лепниной постамента, над грудой камней, над мраморным бордюром, прямо в середину могилы Фанни Робин.

До самого недавнего времени сила потока приходилась на разбросанные вокруг рыхлые камни, которые служили щитом для почвы под натиском. Летом их расчистили от земли, и теперь не было ничего, что могло бы противостоять обрушению, кроме голой земли. В течение нескольких лет ручей не бил так далеко от башни, как в эту ночь, и такое непредвиденное обстоятельство было упущено из виду. Иногда в течение двух-трех лет в этом темном уголке не было ни одного обитателя, и тогда обычно это был всего лишь нищий, браконьер или другой грешник, совершивший недостойные грехи.

Непрекращающийся поток из челюстей горгульи направил всю ее ярость в могилу. Густая коричневато-коричневая масса пришла в движение и сварилась, как шоколад. Вода скапливалась и уходила все глубже вниз, и рев образовавшегося таким образом бассейна разносился в ночи как главный среди других шумов подобного рода, создаваемых проливным дождем. Цветы, так заботливо посаженные раскаявшимся возлюбленным Фанни, начали шевелиться и корчиться на своей клумбе. Зимние фиалки медленно перевернулись вверх дном и превратились в комок грязи. Вскоре подснежник и другие луковицы заплясали в кипящей массе, как ингредиенты в котле. Растения хохлатых видов были разрыхлены, поднялись на поверхность и уплыли.

Трой очнулся от своего беспокойного сна только после того, как рассвело. После того, как он не был в постели две ночи, его плечи затекли, ноги заныли, а голова отяжелела. Он вспомнил о своем положении, встал, поежился, взял лопату и снова вышел.

Дождь совсем прекратился, и солнце пробивалось сквозь зеленые, коричневые и желтые листья, которые теперь сверкали и покрывались лаком от дождевых капель до яркости аналогичных эффектов в пейзажах Рейсдаля и Хоббемы и были полны всей той бесконечной красоты, которая возникает из союза воды и цвета с высоким освещением. Проливной дождь сделал воздух таким прозрачным, что осенние оттенки средней полосы были такими же насыщенными, как и те, что были поблизости, а отдаленные поля, перехваченные углом наклона башни, находились в той же плоскости, что и сама башня.

Он вышел на посыпанную гравием дорожку, которая должна была привести его за башню. Тропинка, вместо того чтобы быть каменистой, как прошлой ночью, была покрыта тонким слоем грязи. В одном месте на тропинке он увидел пучок жилистых корней, белых и чистых, как пучок сухожилий. Он поднял его — неужели это могла быть одна из первоцветов, которые он посадил? По мере продвижения он видел луковицу, другую и еще одну. Без сомнения, это были крокусы. С выражением растерянности на лице Трой завернул за угол и затем увидел крушение, оставленное потоком.

Лужа на могиле впиталась в землю, и на ее месте образовалась впадина. Потревоженная земля была размыта по траве и дорожке в виде коричневой грязи, которую он уже видел, и такими же пятнами она покрыла мраморное надгробие. Почти все цветы были вымыты из земли и лежали корнями вверх на тех местах, куда их забросал ручей.

Лоб Троя сильно нахмурился. Он плотно сжал зубы, и его сжатые губы шевельнулись, как у человека, испытывающего сильную боль. Этот странный случай, вызванный странным стечением эмоций в нем, был воспринят как самый острый укол из всех. Лицо Троя было очень выразительным, и любой наблюдатель, увидевший его сейчас, вряд ли поверил бы, что это мужчина, который смеялся, и пел, и шептал женщине на ухо любовные пустяки. Поначалу его побуждением было проклинать свою несчастную судьбу, но даже эта низшая стадия бунта нуждалась в деятельности, отсутствие которой неизбежно предшествовало существованию болезненного горя, терзавшего его. Открывшееся зрелище, наложившись на другие мрачные пейзажи предыдущих дней, стало своего рода кульминацией всей панорамы, и это было больше, чем он мог вынести. Сангвиник по натуре, Трой обладал способностью ускользать от горя, просто откладывая его. Он мог отложить рассмотрение любого конкретного призрака до тех пор, пока дело не устареет и не размягчится временем. Посадка цветов на могиле Фанни, возможно, была лишь своего рода попыткой ускользнуть от главного горя, и теперь казалось, что о его намерении узнали и его обошли.

Почти впервые в жизни Трой, стоя у этой разобранной могилы, пожелал себе другого мужчину. Редко бывает, чтобы человек с сильным животным духом не чувствовал, что тот факт, что его жизнь принадлежит ему, является единственным качеством, которое отличает ее от жизни других людей, которые могут действительно походить на него во всех деталях. Сотни раз Трой чувствовал, на свой мимолетный лад, что он не может завидовать положению других людей, потому что обладание этим состоянием потребовало бы другой личности, когда он не желал ничего, кроме своего собственного. Он не обращал внимания на особенности своего рождения, превратности своей жизни, метеоритную неопределенность всего, что было связано с ним, потому что все это относилось к герою его рассказа, без которого у него вообще не было бы истории; и казалось, что только в природе вещей дело в том, что когда-нибудь все наладится само собой и все закончится хорошо. Этим же утром иллюзия окончательно исчезла, и, так сказать, внезапно Трой возненавидел себя. Внезапность, вероятно, была скорее кажущейся, чем реальной. Коралловый риф, который едва доходит до поверхности океана, виден на горизонте не больше, чем если бы его никогда не начинали, и простой завершающий штрих - это то, что часто кажется создающим событие, которое уже давно потенциально свершилось.

Он стоял и медитировал — несчастный человек. Куда ему идти? “Тот, кто проклят, пусть будет проклят и дальше”, - такова была безжалостная анафема, написанная в этом разрозненном усилии его новорожденной заботливости. У человека, растратившего свои первобытные силы на путешествие в одном направлении, не так уж много духу осталось для того, чтобы изменить свой курс. Со вчерашнего дня Трой слегка изменил свое мнение, но малейшее противодействие приводило его в уныние. Развернуться было бы достаточно трудно при величайшем поощрении со стороны провидения; но обнаружить, что Провидение, далекое от того, чтобы помочь ему выбрать новый курс или выказать какое-либо желание, чтобы он его избрал, на самом деле высмеяло его первую дрожащую и критическую попытку такого рода, было выше сил природы.

Он медленно отошел от могилы. Он не пытался засыпать яму, заменить цветы или вообще что-либо сделать. Он просто выбросил свои карты и отказался от своей игры на этот раз и навсегда. Тихо и никем не замеченный покинув церковный двор — никто из жителей деревни еще не встал, — он миновал несколько полей позади и так же незаметно вышел на большую дорогу. Вскоре после этого он уехал из деревни.

Тем временем Вирсавия оставалась добровольной пленницей на чердаке. Дверь оставалась запертой, за исключением тех случаев, когда входила и выходила Лидди, для которой была приготовлена кровать в маленькой соседней комнате. Свет фонаря Троя на церковном дворе был замечен около десяти часов служанкой, которая случайно взглянула в ту сторону из окна, когда ужинала, и обратила на это внимание Вирсавии. Некоторое время они с любопытством смотрели на это явление, пока Лидди не отправили спать.

В ту ночь Вирсавия спала не очень крепко. Когда ее служанка была без сознания и тихо дышала в соседней комнате, хозяйка дома все еще смотрела в окно на слабый отблеск, пробивающийся из—за деревьев - не ровный, а мигающий, как вращающийся береговой маяк, хотя это появление не навело ее на мысль, что перед ним проходит человек. Вирсавия сидела здесь, пока не пошел дождь и не погас свет, после чего она удалилась, чтобы беспокойно лежать в своей постели и воспроизводить в измученном сознании зловещую сцену вчерашней ночи.

Почти перед тем, как появились первые слабые признаки рассвета, она снова встала и открыла окно, чтобы полной грудью вдохнуть свежий утренний воздух; стекла теперь были мокрыми от дрожащих слез, оставленных ночным дождем, каждое из которых отливало бледным блеском, прорезанным низко висящими в пробуждающемся небе облаками цвета первоцвета. С деревьев доносился звук капель, падающих на листья под ними, а со стороны церкви она услышала другой шум — своеобразный, не прерывистый, как остальные, журчание воды, падающей в пруд.

Лидди постучала в восемь часов, и Батшеба открыла дверь.

- Какой сильный дождь был у нас ночью, мэм! - сказала Лидди, когда ее расспросы о завтраке были закончены.

- Да, очень тяжелый.

- Вы слышали странный шум со стороны церковного двора?

“ Я услышал один странный шум. Я подумал, что это, должно быть, вода из водосточных труб.

“Ну, это то, что говорил пастух, мэм. Теперь он пошел посмотреть”.

“ О! Габриэль был здесь сегодня утром!

“ Просто заглянул мимоходом — совсем в своей старой манере, от которой, как мне казалось, он в последнее время отказался. Но из водосточных труб башни на камни падали брызги, и мы были озадачены, потому что это было похоже на кипение в котле ”.

Не имея возможности читать, думать или работать, Вирсавия попросила Лидди остаться и позавтракать с ней. Более инфантильная женщина все еще вспоминала недавние события. - Вы идете в церковь, мэм? - спросила она.

- Насколько я знаю, нет, - ответила Вирсавия.

“ Я подумал, что тебе, возможно, захочется пойти и посмотреть, куда они поместили Фанни. Деревья скрывают это место от твоего окна.

Вирсавия очень боялась встречи со своим мужем. - Мистер Трой был сегодня дома? - спросила она.

- Нет, мэм, я думаю, он уехал в Бадмут.

Бадмут! Звук этого слова нес с собой гораздо меньшее представление о нем и его деяниях; теперь между ними было расстояние в тринадцать миль. Она терпеть не могла расспрашивать Лидди о передвижениях своего мужа и действительно, до сих пор старательно избегала этого; но теперь весь дом знал, что между ними произошла какая-то ужасная размолвка, и бесполезно было пытаться что-то скрыть. Вирсавия достигла той стадии, когда люди перестают ценить общественное мнение.

“Почему ты думаешь, что он пошел туда?” - спросила она.

- Лейбен Толл видел его сегодня утром на Бадмаутской дороге перед завтраком.

Вирсавия на мгновение почувствовала облегчение от той своенравной тяжести последних двадцати четырех часов, которая погасила в ней жизненную силу юности, не заменив ее философией более зрелых лет, и она решила выйти и немного прогуляться. Поэтому, когда с завтраком было покончено, она надела шляпку и направилась к церкви. Было девять часов, и мужчины снова вернулись к работе после своего первого ужина, так что она вряд ли встретила многих из них на дороге. Зная, что Фанни похоронили в квартале отверженных кладбища, называемом в приходе "за церковью” и невидимом с дороги, было невозможно удержаться от порыва войти и посмотреть на место, которое из-за непонятных чувств она в то же время боялась увидеть. Она не могла избавиться от впечатления, что между ее соперницей и светом, пробивающимся сквозь деревья, существовала какая-то связь.

Вирсавия обошла контрфорс и увидела яму и гробницу, ее поверхность с тонкими прожилками была забрызгана и запятнана точно так же, как Трой видел ее и оставил двумя часами ранее. С другой стороны сцены стоял Габриэль. Его глаза тоже были прикованы к гробнице, и, поскольку ее появление было бесшумным, она пока не привлекла его внимания. Вирсавия не сразу поняла, что большая гробница и потревоженная могила принадлежали Фанни, и она огляделась по сторонам в поисках какого-нибудь холмика попроще, засыпанного землей обычным способом. Затем ее взгляд проследил за взглядом Оука, и она прочла слова, которыми начиналась надпись:


ВОЗВЕДЕН ФРЭНСИСОМ ТРОЕМ В ПАМЯТЬ О ЛЮБИМОЙ ФАННИ РОБИН

Оук увидел ее, и его первым действием было вопросительно взглянуть на нее и узнать, как она узнала об авторстве произведения, которое у него самого вызвало немалое удивление. Но сейчас подобные открытия не слишком ее волновали. Эмоциональные конвульсии, казалось, стали обычным явлением в ее жизни, и она пожелала ему доброго утра и попросила засыпать яму лопатой, которая стояла рядом. Пока Оук делала все, что хотела, Вирсавия собрала цветы и начала сажать их с той участливой манипуляцией с корнями и листьями, которая так заметна в женском садоводстве и которую цветы, кажется, понимают и благодаря которой процветают. Она попросила Оука заставить церковных старост повернуть свинцовую решетку в устье горгульи, которая зияла прямо на них, чтобы таким образом направить поток в сторону и предотвратить повторение аварии. Наконец, с излишним великодушием женщины, чьи узкие инстинкты навлекли на нее горечь вместо любви, она стерла пятна грязи с могилы, как будто ей больше понравились надписи на ней, чем что-либо другое, и вернулась домой.5


5 Местная башня и погост не совсем соответствуют приведенному выше описанию.

OceanofPDF.com


Глава XLVII

Приключения у Камня

Трой брел по направлению к югу. Сложное чувство, состоящее из отвращения к, по его мнению, унылой жизни фермера, мрачных образов той, кто лежит на церковном дворе, угрызений совести и общего отвращения к обществу своей жены, побудило его искать дом в любом месте на земле, кроме Уэзербери. Печальные события конца жизни Фанни предстали перед ним яркими картинами, которые грозили стать неизгладимыми и делали жизнь в доме Вирсавии невыносимой. В три часа пополудни он оказался у подножия склона длиной более мили, который тянулся к гребню гряды холмов, лежащих параллельно берегу и образующих монотонный барьер между котловиной возделанной земли в глубине страны и более диким пейзажем побережья. Вверх по холму тянулась дорога, почти прямая и идеально белая, обе стороны которой постепенно сужались, пока не упирались в небо на вершине примерно в двух милях от нас. В этот яркий полдень по всей длине этой узкой и надоедливой наклонной плоскости не было видно ни единого признака жизни. Трой тащился по дороге с вялостью и депрессией, большей, чем все, что он испытывал много дней и лет назад. Воздух был теплым и душным, и вершина, казалось, отступала по мере его приближения.

Наконец он достиг вершины, и перед ним открылась широкая и непривычная перспектива, произведшая почти такое же впечатление, как Тихий океан на Бальбоа. Широкое стальное море, отмеченное лишь слабыми линиями, которые, казалось, были выгравированы на нем недостаточно глубоко, чтобы нарушить его общую ровность, простиралось во всю ширину его передней части и вокруг справа, где, недалеко от города и порта Бадмут, солнце ощетинилось на нем и стерло все краски, заменив их прозрачным маслянистым блеском. Ничто не двигалось ни в небе, ни на суше, ни на море, кроме оборки молочно-белой пены вдоль ближних углов берега, клочья которой лизали соседние камни, как языки.

Он спустился и подошел к небольшому морскому бассейну, окруженному скалами. Природа Троя освежила его; он подумал, что отдохнет и искупается здесь, прежде чем отправиться дальше. Он разделся и нырнул внутрь. Внутри бухты вода была неинтересной для пловца, гладкой, как пруд, и, чтобы немного насладиться океанской зыбью, Трой вскоре поплыл между двумя выступающими скальными отрогами, которые образовывали Геркулесовы столпы, к этому миниатюрному Средиземному морю. К несчастью для Троя, снаружи существовало неизвестное ему течение, которое, не имея значения для судна любой грузоподъемности, было неудобно для пловца, которого оно могло застать врасплох. Трой обнаружил, что его несет влево, а затем резко уносит в море.

Теперь он вспомнил это место и его зловещий характер. Многие купальщики время от времени молились о смерти насухо, но, как и Гонсало, остались без ответа; и Трой начал подумывать, что и он может присоединиться к их числу. В данный момент в пределах видимости не было ни одной лодки, но далеко на море лежал Бадмут, как бы спокойно наблюдая за его усилиями, а рядом с городом виднелась гавань, обозначавшая свое местоположение тусклой сетью канатов и мачт. Почти измотав себя попытками вернуться ко входу в бухту, из-за слабости заплыв на несколько дюймов глубже, чем обычно, стараясь дышать только ноздрями, дюжину раз перевернувшись на спину, плывя в папийонеи так далее, Трой решил в качестве последнего средства идти по воде с небольшим уклоном и таким образом попытаться достичь берега в любой точке, просто слегка подталкивая себя внутрь, продолжая двигаться в общем направлении прилива. Этот, по необходимости медленный процесс, показался ему не таким уж трудным, и хотя выбора места высадки не было — объекты на берегу проплывали мимо него печальной и медленной вереницей, — он заметно приблизился к оконечности косы еще дальше справа, теперь четко выделявшейся на фоне солнечной части горизонта. В то время как глаза пловца были прикованы к косе как к единственному средству спасения по эту сторону Неизвестности, движущийся объект нарушил очертания оконечности, и тотчас же появилась корабельная шлюпка с несколькими матросами, повернутая носом к морю.

Вся энергия Троя судорожно возродилась, чтобы продлить борьбу еще немного. Плывя правой рукой, он поднял левую, чтобы поприветствовать их, шлепая по волнам и крича изо всех сил. С позиции заходящего солнца его белая фигура была отчетливо видна на окрашенной в темно-коричневый цвет поверхности моря к востоку от лодки, и люди сразу же увидели его. Налегая на весла и разворачивая лодку, они изо всех сил потянулись к нему, и через пять или шесть минут после того, как он впервые окликнул их, двое матросов втащили его на корму.

Они были частью команды брига и сошли на берег за песком. Одолжив ему то немногое, что у них было, в качестве небольшой защиты от быстро остывающего воздуха, они согласились высадить его утром; и без дальнейших проволочек, поскольку было уже поздно, они снова направились к рейду, где стояло их судно.

И вот ночь медленно опустилась на широкие водные просторы впереди; и на небольшом расстоянии от них, там, где береговая линия изгибалась и образовывала длинную полосу тени на горизонте, начал появляться ряд точек желтого света, обозначавших место, где располагался Бадмаут, где зажигали фонари вдоль парада. Клацанье их весел было единственным сколько-нибудь отчетливым звуком на море, и по мере того, как они трудились в сгущающихся сумерках, огни ламп становились все ярче, казалось, что каждый из них посылает пылающий меч глубоко в волны перед собой, пока среди других смутных очертаний такого рода не возникли очертания судна, к которому они направлялись.

OceanofPDF.com


Глава XLVIII

Сомнения возникают—Сомнения Остаются

Вирсавия перенесла увеличение продолжительности отсутствия своего мужа с нескольких часов до нескольких дней с легким чувством удивления и легкого облегчения; однако ни то, ни другое чувство ни разу не поднялось намного выше уровня, обычно обозначаемого как безразличие. Она принадлежала ему: определенность этой позиции была настолько четко определена, а разумные вероятности ее исхода настолько ограничены, что она не могла рассуждать о непредвиденных обстоятельствах. Не проявляя больше интереса к себе как к великолепной женщине, она приобрела безразличные чувства постороннего человека, размышляя о своей вероятной участи исключительной негодяйки; ибо Вирсавия рисовала себя и свое будущее в красках, которые никакая реальность не могла превзойти по мрачности. Ее первоначальная энергичная гордость молодости угасла, и вместе с ней исчезли все ее тревоги по поводу предстоящих лет, поскольку тревога распознает лучшие и худшие альтернативы, а Вирсавия решила, что альтернативы любого значимого масштаба для нее прекратились. Рано или поздно — и не очень поздно — ее муж снова вернется домой. И тогда дни их проживания на Верхней ферме будут сочтены. Первоначально управляющий поместьем выразил некоторое недоверие к пребыванию Вирсавии в качестве преемницы Джеймса Эвердина из-за ее пола, молодости и красоты; но особый характер завещания ее дяди, его собственные частые свидетельства перед смертью о ее сообразительности в подобном стремлении и ее энергичное управление многочисленными стадами, которые внезапно перешли в ее руки до завершения переговоров, вселили уверенность в ее силах, и дальнейших возражений не последовало. В последнее время она сильно сомневалась относительно того, каковы будут юридические последствия ее замужества для ее положения; но пока еще не было принято никакого решения о смене фамилии, и было ясно только одно — что в случае, если она сама или ее муж не смогут встретиться с агентом в предстоящий январский день сдачи жилья, к ним отнесутся с очень небольшим вниманием и, если уж на то пошло, они этого не заслужат. Как только они покинут ферму, бедность будет неизбежна.

Поэтому Вирсавия жила с ощущением, что ее цели рухнули. Она была не из тех женщин, которые могли надеяться на успех без хороших материалов для процесса, отличаясь этим от менее дальновидных и энергичных, хотя и более обласканных представительниц прекрасного пола, для которых надежда работает как своего рода часовой механизм, для запуска которого достаточно самой простой еды и крова; и, ясно понимая, что ее ошибка была фатальной, она смирилась со своим положением и хладнокровно ждала конца.

В первую субботу после отъезда Троя она отправилась в Кэстербридж одна, чего не совершала со времени своего замужества. В эту субботу Вирсавия медленно шла пешком сквозь толпу сельских бизнесменов, собравшихся, как обычно, перед рынком, на которых бюргеры, как обычно, смотрели с чувством, что за эту здоровую жизнь дорого заплатили исключением из возможного членства в олдерменстве, когда мужчина, который, по-видимому, следовал за ней, сказал несколько слов другому, стоявшему слева от нее. Слух у Вирсавии был острый, как у любого дикого животного, и она отчетливо слышала, что говорил говоривший, хотя и стояла к нему спиной.

“ Я ищу миссис Трой. Это она там?

“Да, я полагаю, это та самая молодая леди”, - сказал человек, к которому обратились.

“ Я должен сообщить ей неприятную новость. Ее муж утонул.

Словно наделенная духом пророчества, Вирсавия выдохнула: “Нет, это неправда, этого не может быть!” Затем она сказала и больше ничего не услышала. Лед самообладания, который в последнее время окутывал ее, был сломан, и потоки снова вырвались наружу и захлестнули ее. В глазах у нее потемнело, и она упала.

Но не на землю. Мрачный мужчина, наблюдавший за ней из-под портика старой хлебной биржи, когда она проходила через толпу снаружи, быстро подошел к ней в момент ее восклицания и подхватил ее на руки, когда она упала.

- В чем дело? - спросил Болдвуд, глядя на принесшую важную новость и поддерживая ее.

“Ее муж утонул на этой неделе во время купания в бухте Лулвинд. Сотрудник береговой охраны нашел его одежду и вчера доставил ее в Бадмут.

Вслед за этим странный огонь зажегся в глазах Болдвуда, и лицо его вспыхнуло от сдерживаемого возбуждения, вызванного невыразимой мыслью. Теперь взгляды всех были прикованы к нему и лежащей без сознания Вирсавии. Он поднял ее с земли, разгладил складки ее платья, как ребенок мог бы взять побитую бурей птицу, расправить ее взъерошенные перья, и понес ее по тротуару к гостинице "Королевский герб". Здесь он прошел с ней под аркой в отдельную комнату; и к тому времени, как он с таким трудом положил драгоценную ношу на диван, Вирсавия открыла глаза. Вспомнив все, что произошло, она пробормотала: “Я хочу домой!”

Болдвуд вышел из комнаты. Он на мгновение задержался в коридоре, чтобы прийти в себя. Пережитое было слишком сильным для его сознания, и теперь, когда он осознал это, оно снова ушло. Те несколько райских, золотых мгновений она была в его объятиях. Какое значение имело то, что она этого не знала? Она была близка к его груди; он был близок к ее.

Он снова двинулся вперед и, послав к ней женщину, отправился выяснять все обстоятельства дела. Они, по-видимому, ограничивались тем, что он уже слышал. Затем он приказал запрячь ее лошадь в двуколку и, когда все было готово, вернулся, чтобы сообщить ей об этом. Он обнаружил, что, хотя она все еще была бледна и нездорова, она тем временем послала за человеком из Бадмута, который принес эту весть, и узнала от него все, что можно было знать.

Будучи едва ли в состоянии ехать домой так, как она ехала в город, Болдвуд со всей деликатностью предложил нанять ей кучера или уступить место в его фаэтоне, который был более удобным, чем ее собственный экипаж. Вирсавия вежливо отклонила эти предложения, и фермер сразу же удалился.

Примерно через полчаса она усилием воли взяла себя в руки и села в седло, взяв в руки поводья, как обычно — внешне так, словно ничего не произошло. Она выехала из города по извилистой улочке и медленно поехала дальше, не обращая внимания ни на дорогу, ни на происходящее. Уже забрезжили первые сумерки, когда Вирсавия добралась до дома, где, молча сойдя с лошади и оставив ее в руках мальчика, сразу же поднялась наверх. Лидди встретила ее на лестничной площадке. Новости дошли до Уэзербери на полчаса раньше, чем до Вирсавии, и Лидди вопросительно посмотрела в лицо своей хозяйке. Вирсавии нечего было сказать.

Она вошла в свою спальню, села у окна и думала, думала, пока ночь не окутала ее, и были видны только крайние линии ее фигуры. Кто-то подошел к двери, постучал и открыл ее.

- Ну, в чем дело, Лидди? - спросила она.

- Я подумала, что у тебя должно быть что-нибудь из одежды, - нерешительно сказала Лидди.

- Что вы имеете в виду?

“Скорбящий”.

- Нет, нет, нет, - поспешно возразила Вирсавия.

— Но я полагаю, что должно же быть что-то сделано для бедных...

“ Думаю, не сейчас. В этом нет необходимости.

-Почему бы и нет, мэм?

- Потому что он все еще жив.

- Откуда ты это знаешь? - изумленно спросила Лидди.

“ Я этого не знаю. Но разве это не было бы по-другому, или я не должен был услышать больше, или они бы не нашли его, Лидди? — или — Я не знаю, как это бывает, но смерть была бы не такой, как сейчас. Я совершенно убежден, что он все еще жив!”

Вирсавия оставалась тверда в этом мнении до понедельника, когда два обстоятельства соединились и поколебали его. Первой была короткая заметка в местной газете, которая, помимо создания методичным пером убедительных доказательств смерти Троя в результате утопления, содержала важные показания молодого мистера Баркера, доктора медицины, из Бадмута, который в письме редактору назвал себя очевидцем несчастного случая. В этом он заявил, что проходил над обрывом на дальней стороне бухты как раз в тот момент, когда садилось солнце. В это время он увидел купальщика, уносимого течением за пределами устья бухты, и мгновенно догадался, что у него мало шансов, если только он не обладает необычной мускульной силой. Он дрейфовал за выступом берега, и мистер Баркер последовал вдоль берега в том же направлении. Но к тому времени, когда он смог подняться на достаточно большую высоту, чтобы оттуда открывался вид на море, уже сгустились сумерки, и больше ничего не было видно.

Другим обстоятельством было прибытие его одежды, когда ей понадобилось осмотреть и идентифицировать ее, хотя фактически это было сделано задолго до того теми, кто проверял письма в его карманах. В разгар волнения ей было настолько очевидно, что Трой разделся в полной уверенности, что почти сразу же снова оденется, что мысль о том, что что-либо, кроме смерти, могло ему помешать, была извращенной.

Тогда Вирсавия сказала себе, что другие уверены в своем мнении; странно, что она не должна быть уверена. Странная мысль пришла ей в голову, и она покраснела. Предположим, что Трой последовал за Фанни в другой мир. Сделал ли он это намеренно, но при этом ухитрился представить свою смерть как несчастный случай? Тем не менее, эта мысль о том, как кажущееся может отличаться от реального, ставшая яркой из—за ее давней ревности к Фанни и раскаяния, которое он проявил той ночью, не помешала ей увидеть более вероятную разницу, менее трагичную, но для нее самой гораздо более пагубную.

Оставшись поздно вечером одна у небольшого костра и сильно успокоившись, Вирсавия взяла в руку часы Троя, которые были возвращены ей вместе с остальными принадлежавшими ему вещами. Она открыла шкатулку так же, как он открыл ее перед ней неделю назад. Там был маленький завиток светлых волос, который послужил запалом для этого мощного взрыва.

“Он принадлежал ей, а она - ему; они должны были уйти вместе”, - сказала она. “Я никто ни для кого из них, и почему я должна хранить ее волосы?” Она взяла его в руку и подержала над огнем. “Нет, я не сожгу это... я сохраню это в память о ней, бедняжке!” — добавила она, отдергивая руку.

OceanofPDF.com


Глава XLIX

Продвижение Oak —Большая надежда

Поздняя осень и зима шли своим чередом, и листья густо покрывали дерн на полянах и мхи в лесах. Вирсавия, до этого жившая в состоянии подвешенного чувства, которое не было напряженным ожиданием, теперь жила в настроении спокойствия, которое не было в точности умиротворением. Пока она знала, что он жив, она могла бы спокойно подумать о его смерти; но теперь, когда, возможно, она потеряла его, она сожалела, что он все еще не принадлежит ей. Она поддерживала ферму в рабочем состоянии, загребала свою прибыль, не особо заботясь о ней, и тратила деньги на предприятия, потому что делала это в прошлые дни, которые, хотя и прошли совсем недавно, казались бесконечно далекими от ее настоящего. Она оглядывалась на то прошлое через огромную пропасть, как будто теперь она была мертвым человеком, в которой все еще оставалась способность к медитации, с помощью которой, подобно разлагающимся джентльменам из рассказа поэта, она могла сидеть и размышлять о том, каким подарком была жизнь раньше.

Однако одним из замечательных результатов ее общей апатии стало давно откладываемое назначение Оука на должность судебного пристава; но поскольку он фактически уже долгое время выполнял эту функцию, изменение, помимо существенного повышения заработной платы, которое оно принесло, было не более чем номинальным, адресованным внешнему миру.

Болдвуд жил уединенно и бездействовал. Большая часть его пшеницы и весь ячмень того сезона были испорчены дождем. Она проросла, превратилась в замысловатые коврики и в конце концов была охапками брошена свиньям. Странное пренебрежение, приведшее к этому разорению, стало предметом разговоров шепотом среди всех окружающих; и от одного из людей Болдвуда выяснилось, что забывчивость не имеет к этому никакого отношения, поскольку ему напоминали об опасности для его кукурузы так много раз и так настойчиво, как только осмеливались делать подчиненные. Вид свиней, с отвращением отворачивающихся от гнилых ушей, казалось, возбудил Болдвуда, и однажды вечером он послал за Оуком. Было ли это вызвано недавним повышением Вирсавии в должности или нет, фермер на собеседовании предложил, чтобы Габриэль взял на себя управление Нижней фермой, а также фермой Вирсавии, из-за необходимости, которую Болдвуд испытывал в такой помощи, и невозможности найти более надежного человека. Злая звезда Габриэля, несомненно, быстро закатывалась.

Вирсавия, узнав об этом предложении — поскольку Оук был вынужден посоветоваться с ней, — сначала вяло возражала. Она считала, что две фермы вместе взятые были слишком обширны для наблюдения одного человека. Болдвуд, который, по-видимому, руководствовался скорее личными, чем коммерческими соображениями, предложил снабдить Оука лошадью для его личного пользования, когда план не будет представлять никаких трудностей, поскольку две фермы будут располагаться бок о бок. Болдвуд не общался с ней напрямую во время этих переговоров, разговаривая только с Оуком, который на протяжении всего процесса был посредником. Наконец все было гармонично устроено, и теперь мы видим Оука верхом на крепком початке, который ежедневно объезжает по длине около двух тысяч акров в бодром духе наблюдения, как будто весь урожай принадлежит ему — фактической хозяйке одной половины и хозяину другой, сидящим в своих домах в мрачном и печальном уединении.

Из-за этого следующей весной в приходе пошли разговоры о том, что Гэбриел Оук быстро вьет свое гнездо.

“ Что бы ты ни думал, ” сказала Сьюзен Толл, “ Гейбл-Оук подходит как нельзя лучше. Теперь он два-три раза в неделю носит начищенные до блеска ботинки, в которых почти ничего нет, и высокую шляпу по воскресеньям, и едва ли знает имя смокфрок. Когда я вижу людей, напыщенных настолько, что их можно разрезать на куски, я замираю от удивления и больше ничего не говорю!”

В конце концов стало известно, что Габриэль, хотя Вирсавия и выплачивала ему фиксированную заработную плату, не зависящую от колебаний прибыли от сельского хозяйства, заключил соглашение с Болдвудом, по которому Оук должен был получать долю от выручки — конечно, небольшую, но это были деньги более высокого качества, чем простая заработная плата, и способные увеличиваться таким образом, каким не была заработная плата. Некоторые начинали считать Оука “недалеким” человеком, потому что, хотя его состояние к настоящему времени значительно улучшилось, жил он не лучше, чем раньше, занимая тот же коттедж, сам чистил картошку, чинил чулки, а иногда даже собственноручно заправлял постель. Но поскольку Оук был не только вызывающе безразличен к общественному мнению, но и человеком, который упорно цеплялся за старые привычки просто потому, что они были старыми, оставалось место для сомнений относительно его мотивов.

В последнее время в Болдвуде зародилась великая надежда, чью безрассудную преданность Вирсавии можно было охарактеризовать только как любовное безумие, которое ни время, ни обстоятельства, ни зло, ни добро не могли ослабить или уничтожить. Эта лихорадочная надежда снова проросла, как горчичное зернышко, во время затишья, последовавшего за поспешным предположением о том, что Трой утонул. Он со страхом лелеял эту мечту и почти избегал размышлять о ней всерьез, опасаясь, что факты раскроют всю дикость этой мечты. Вирсавию, наконец, убедили надеть траур, и ее появление в церкви в таком виде само по себе было еженедельным дополнением к его вере в то, что наступает время — возможно, очень далекое, но, несомненно, приближающееся, — когда его ожидание событий получит свою награду. Сколько времени ему, возможно, придется ждать, он еще толком не обдумал. Что он попытался бы осознать, так это то, что суровое воспитание, которому она была подвергнута, сделало Вирсавию гораздо более внимательной, чем она была раньше, к чувствам других, и он верил, что, если она когда-нибудь в будущем захочет выйти замуж за любого мужчину вообще, этим мужчиной будет он сам. В ней был некий субстрат добрых чувств: от ее самобичевания за обиду, которую она бездумно причинила ему, теперь можно было зависеть в гораздо большей степени, чем до ее увлечения и разочарования. Можно было бы подойти к ней, воспользовавшись ее добродушием, и предложить заключить между ними дружеский деловой договор для исполнения когда-нибудь в будущем, полностью скрывая страстную сторону его желания от ее взора. Такова была надежда Болдвуда.

На взгляд человека средних лет, Вирсавия, возможно, сейчас была еще более очаровательной. Ее буйство духа поубавилось; первоначальный фантом восторга показал себя не слишком ярким для ежедневной пищи человеческой натуры, и она смогла вступить во вторую поэтическую фазу, не потеряв при этом многого из первой.

Возвращение Вирсавии после двухмесячного визита к своей старой тетке в Норкомб дало страстному и тоскующему фермеру повод непосредственно поинтересоваться о ней — возможно, сейчас, на девятом месяце ее вдовства, - и попытаться составить представление о ее отношении к нему. Это произошло в разгар сенокоса, и Болдвуду удалось оказаться рядом с Лидди, которая помогала на полях.

- Рад видеть тебя на свежем воздухе, Лидия, - любезно сказал он.

Она улыбнулась, а в глубине души удивилась, почему он говорит с ней так откровенно.

- Надеюсь, миссис Трой чувствует себя вполне хорошо после долгого отсутствия, - продолжил он таким тоном, что даже самый бессердечный сосед вряд ли смог бы сказать о ней меньше.

- С ней все в порядке, сэр.

- И веселый, я полагаю.

- Да, веселый.

- Ты сказал, Страшный?

“ О нет. Я просто сказал, что она была веселой.

- Рассказывает вам обо всех своих похождениях?

- Нет, сэр.

- Некоторые из них?

- Да, сэр.

“ Миссис Трой очень доверяет тебе, Лидия, и, возможно, очень мудро.

“ Да, сэр. Я был с ней во время всех ее неприятностей и был с ней во время ухода мистера Троя и всего остального. И если бы она снова вышла замуж, я думаю, мне следовало бы остаться с ней.

“Она обещает, что ты это сделаешь — вполне естественно”, — сказал влюбленный-стратег, дрожа всем телом от предположения, которое, казалось, подтверждали слова Лидди, - что его любимая думала о повторном браке.

“ Нет— она не обещает этого в точности. Я просто сужу по себе.

“ Да, да, я понимаю. Когда она намекает на возможность повторного брака, вы заключаете...

- Она никогда не упоминает об этом, сэр, - сказала Лидди, думая о том, каким глупым становится мистер Болдвуд.

“ Конечно, нет, ” поспешно ответил он, и его надежда снова угасла. “ Лидия, тебе не нужно так долго размахивать граблями — лучше всего короткими и быстрыми. Что ж, возможно, поскольку теперь она снова абсолютная хозяйка, с ее стороны мудро решить никогда не отказываться от своей свободы.

- Моя хозяйка, конечно, однажды сказала, хотя и несерьезно, что, по ее мнению, она могла бы снова выйти замуж по истечении семи лет с прошлого года, если бы хотела рискнуть, что мистер Трой вернется и предъявит на нее права.

“Ах, через шесть лет после настоящего времени. Сказала, что могла бы. По мнению каждого здравомыслящего человека, она могла бы немедленно выйти замуж, что бы ни говорили адвокаты об обратном.

- Ты у них спрашивал? - невинно спросила Лидди.

“ Только не я, ” сказал Болдвуд, краснея. “ Лидди, тебе не нужно оставаться здесь ни минутой позже, чем ты хочешь, так говорит мистер Оук. Теперь я иду немного дальше. Добрый день”.

Он ушел, досадуя на себя и стыдясь того, что единственный раз в жизни совершил что-либо, что можно было бы назвать подлостью. Бедняга Болдвуд разбирался в изяществе не больше, чем в таране, и ему было не по себе от сознания, что он выставил себя глупым и, что еще хуже, подлым. Но, в конце концов, он пролил свет на один факт в качестве компенсации. Это был необычайно свежий и увлекательный факт, и хотя не без печали, он был уместен и реален. Немногим более чем через шесть лет после этого Вирсавия, несомненно, могла бы выйти за него замуж. В этой надежде было что-то определенное, поскольку, признавая, что, возможно, в ее словах Лидди о браке не было глубокой мысли, они, по крайней мере, демонстрировали ее убеждения в этом вопросе.

Эта приятная мысль теперь постоянно вертелась у него в голове. Шесть лет были долгим сроком, но насколько короче, чем никогда, мысль, которую он так долго вынужден был терпеть! Иаков дважды отсидел по семь лет за Рахиль: что значат шесть для такой женщины, как эта? Ему больше нравилось ждать ее, чем завоевывать сразу. Болдвуд чувствовал, что его любовь настолько глубока, сильна и вечна, что, возможно, она еще никогда не знала ее в полной мере, и это терпение в отсрочке даст ему возможность дать убедительное доказательство этого. Он уничтожил бы шесть лет своей жизни, как если бы они были минутами — так мало он ценил свое время на земле рядом с ее любовью. Он позволил бы ей увидеть, все эти шесть лет неосязаемого эфирного ухаживания, как мало его заботило что-либо, кроме того, как это повлияло на завершение.

Тем временем начало и конец лета ознаменовались неделей, в течение которой проходила Гринхиллская ярмарка. Эту ярмарку часто посещали жители Уэзербери.

OceanofPDF.com


Глава L

Ярмарка овец—Трой Прикасается к Руке Своей жены

Гринхилл был Нижним Новгородом Южного Уэссекса; и самым оживленным, веселым и шумным днем во всем статуте был день овечьей ярмарки. Это ежегодное собрание проходило на вершине холма, который сохранил в хорошей сохранности остатки древнего земляного сооружения, состоящего из огромного вала и окопа овальной формы, окружающих вершину холма, хотя и несколько разрушенных кое-где. К каждому из двух главных отверстий на противоположных сторонах поднималась извилистая дорога, и на ровном зеленом пространстве площадью в десять-пятнадцать акров, окруженном берегом, проходила ярмарка. Это место было усеяно несколькими постоянными сооружениями, но большинство посетителей останавливались только на холсте, чтобы отдохнуть и подкрепиться во время своего пребывания здесь.

Пастухи, которые приезжали со своими стадами издалека, отправлялись из дома за два-три дня или даже за неделю до ярмарки, отвозя своих подопечных на несколько миль в день — не более десяти—двенадцати - и отдыхая с ними на ночь на нанятых полях у дороги в заранее выбранных местах, где они кормились, постившись с утра. Пастух каждого стада шествовал позади, за плечами у него был привязан узелок с его снаряжением на неделю, а в руке он держал посох, которым пользовался в своем паломничестве. Несколько овец становились изможденными и хромыми, и иногда по дороге случалось ягнение. На случай таких непредвиденных обстоятельств часто предоставлялись для сопровождения стад из более отдаленных пунктов пони и повозка, в которые помещали ослабевших животных на оставшуюся часть путешествия.

Фермы Уэзербери, однако, находились не на таком большом расстоянии от холма, и в их случае в таких приготовлениях не было необходимости. Но большие объединенные стада Вирсавии и фермера Болдвуда составляли ценное и внушительное стадо, требовавшее большого внимания, и по этой причине Габриэль, в дополнение к пастуху Болдвуда и Каину Боллу, сопровождал их на всем пути, через обветшалый старый город Кингсбир и вверх по плато, — конечно, за ними следовал старый пес Джордж.

Когда этим утром осеннее солнце косо склонилось над Гринхиллом и осветило росистую равнину на его вершине, можно было увидеть туманные облака пыли, плывущие между парами живых изгородей, которые расчерчивали широкий проспект во всех направлениях. Они постепенно сходились у подножия холма, и стали видны отдельные стаи, взбирающиеся по извилистым тропинкам, ведущим на вершину. Таким образом, медленной процессией они вышли на открытое место, к которому вели дороги, множество за множеством, рогатые и безрогие — голубые и красные отары, желто-коричневые отары и коричневые отары, даже зеленые и лососевые отары, в соответствии с фантазией колориста и обычаями фермы. Люди кричали, собаки лаяли с величайшим оживлением, но толпившиеся путники за столь долгое путешествие стали почти равнодушны к подобным ужасам, хотя они все еще жалобно блеяли от непривычности пережитого, а высокий пастух возвышался тут и там среди них, словно гигантский идол среди толпы распростертых преданных.

Основная масса овец на ярмарке принадлежала к саут-даунсской и староэссекской рогатой породам; к последнему классу в основном принадлежали Батшеба и фермер Болдвуд. Их подали примерно к девяти часам, их червеобразные рожки изящно свисали с каждой стороны щек геометрически совершенными спиралями, под каждым рожком приютилось маленькое розово-белое ушко. Впереди и позади шли другие разновидности, идеальные леопарды по всей насыщенности своей шерсти, без пятен. Было также несколько особей оксфордширской породы, чья шерсть начинала виться, как льняные волосы ребенка, хотя в этом отношении их превосходили женоподобные лестеры, которые, в свою очередь, были менее кудрявыми, чем котсуолды. Но самым живописным, безусловно, была небольшая стая эксмур, которая случайно оказалась там в этом году. Их пестрые морды и ноги, темные и тяжелые рога, пряди шерсти, свисающие со смуглых лбов, весьма нарушали монотонность стад в этом квартале.

Все эти блеющие, тяжело дышащие и усталые тысячи людей вошли и были загнаны в загоны еще до того, как наступило утро, причем собака, принадлежащая каждой стае, была привязана к углу загона, в котором она находилась. Аллеи для пешеходов пересекали загоны, которые вскоре заполнились покупателями и продавцами отовсюду.

Ближе к полудню в другой части холма взору предстала совершенно иная картина. Здесь возводился круглый шатер исключительной новизны и размеров. С приближением дня стада начали переходить из рук в руки, облегчая обязанности пастуха; и они обратили свое внимание на эту палатку и спросили у работавшего там человека, чья душа, казалось, была сосредоточена на том, чтобы в кратчайшие сроки завязать надоедливый узел, что происходит.

- Представление на Королевском ипподроме “Поездка Терпина в Йорк” и "Смерть Черной Бесс", - быстро ответил мужчина, не отводя глаз и не прекращая завязывать.

Как только палатка была готова, оркестр заиграл в высшей степени возбуждающие мелодии, и объявление было сделано публично, Черная Бесс стояла на видном месте снаружи, как живое доказательство, если таковые требовались, истинности изречений оракула со сцены, на которую должны были выйти люди. Они были настолько убеждены такими искренними призывами к сердцу и пониманию обоих, что вскоре начали собираться в большом количестве, и среди первых были видны Ян Когган и Джозеф Пурграсс, которые сегодня проводили здесь отпуск.

“Это великий руффен толкает меня!” - крикнула ему через плечо женщина, стоявшая перед Яном, когда натиск был самым яростным.

- Как я могу не толкать вас, когда люди сзади толкают меня? - сказал Когген осуждающим тоном, поворачивая голову к вышеупомянутым людям так далеко, как только мог, не поворачивая своего тела, которое было зажато, как в тисках.

Наступила тишина; затем барабаны и трубы снова издали свои гулкие звуки. Толпа снова пришла в экстаз и снова накренилась, в результате чего Когган и Пурграсс снова были отброшены теми, кто был сзади, на женщин, шедших впереди.

“О, если бы беспомощные феймелы оказались во власти таких негодяев!” - снова воскликнула одна из этих дам, раскачиваясь, как тростинка, колеблемая ветром.

“ Итак, - сказал Когген, обращаясь серьезным голосом ко всей публике, столпившейся у его лопаток, - вы когда-нибудь слышали о такой разумной женщине, как эта? Клянусь душой, соседи, если бы я только мог выбраться из этой сырной каши, эти чертовы женщины могли бы съесть все представление за меня!”

“Не выходи из себя, Джен!” - шепотом взмолился Джозеф Пурграсс. “Они могут заставить своих людей убить нас, потому что, судя по блеску их глаз, я думаю, что они представляют собой греховную разновидность женщин”.

Ян придержал язык, как будто не возражал против того, чтобы его успокоили, чтобы доставить удовольствие другу, и они постепенно добрались до подножия лестницы, Пурграсс был расплющен, как попрыгунчик, а шестипенсовик за вход, который он приготовил полчаса назад, стал таким обжигающе горячим в крепком пожатии его взволнованной руки, что женщина в блестках, медных кольцах, усыпанных стеклянными бриллиантами, с намалеванным мелом лицом и плечами, которая взяла у него деньги, поспешно уронила их обратно, опасаясь, что с ней сыграли какую-то шутку. чтобы обжечь ей пальцы. Итак, все они вошли, и ткань палатки, на взгляд наблюдателя снаружи, вздулась бесчисленными пупырышками, подобными тем, которые мы наблюдаем на мешке с картошкой, образовавшимися из-за того, что различные человеческие головы, спины и локти находились внутри под высоким давлением.

В задней части большого шатра стояли две маленькие палатки для переодевания. Одна из них, предназначенная для исполнителей мужского пола, была разделена пополам тканью; и в одном из отделений на траве сидел, натягивая высокие сапоги, молодой человек, в котором мы сразу узнаем сержанта Троя.

Появление Троя в таком положении можно вкратце объяснить. Бриг, на борт которого его взяли в Бадмаут-Роудс, собирался отправиться в плавание, хотя и испытывал некоторую нехватку рабочих рук. Трой прочитал статьи и присоединился, но прежде чем они отплыли, через залив в бухту Лулвинд была отправлена лодка; как он и наполовину ожидал, его одежда исчезла. В конце концов он добился переезда в Соединенные Штаты, где зарабатывал на жизнь в различных городах в качестве профессора гимнастики, упражнений с мечом, фехтования и кулачного боя. Нескольких месяцев было достаточно, чтобы вызвать у него отвращение к такой жизни. В его натуре была определенная животная утонченность; и каким бы приятным ни было непривычное состояние, когда от лишений можно было легко избавиться, оно было невыгодно грубым, когда не хватало денег. Постоянно присутствовала также мысль о том, что он мог бы претендовать на дом и его удобства, если бы предпочел вернуться в Англию, на ферму Уэзербери. Вопрос о том, считала ли Вирсавия его мертвым, был частым предметом любопытных предположений. В Англию он, наконец, вернулся, но факт приближения к Уэзербери лишил его очарования, и его намерение вернуться в прежнюю колею в этом месте изменилось. Приземлившись в Ливерпуле, он с мрачным видом размышлял о том, что, если бы ему пришлось вернуться домой, его приняли бы очень неприятно; ибо что касалось эмоций Троя, так это случайные порывистые чувства, которые иногда причиняли ему столько же неудобств, сколько эмоции сильного и здорового характера. Вирсавия была не из тех женщин, которых можно выставлять дураками или страдать молча; и как он мог выносить существование с энергичной женой, которой при первом появлении он был бы обязан едой и жильем? Более того, было вовсе не маловероятно, что его жена потерпит неудачу в ведении хозяйства, если она уже этого не сделала; и тогда он стал бы ответственным за ее содержание; и какой же бедной была бы жизнь с ней в будущем, когда призрак Фанни постоянно маячил бы между ними, раздражая его характер и ожесточая ее слова! Таким образом, по причинам, связанным с отвращением, сожалением и стыдом воедино, он откладывал свое возвращение со дня на день и решил бы вообще отложить его, если бы мог найти где-нибудь еще готовое заведение, которое существовало для него там.

В это время — июль, предшествующий сентябрю, который мы наблюдаем на ярмарке в Гринхилле, — он попал в бродячий цирк, который выступал на окраине северного городка. Трой представился менеджеру, укротив норовистую лошадь труппы, сбив подвешенное яблоко пистолетной пулей, выпущенной из спины животного на полном скаку, и другими подвигами. За его заслуги в этих областях — все они более или менее основывались на его опыте драгунской гвардии — Трой был принят в труппу, и пьеса Терпина была подготовлена с расчетом на то, что он сыграет главного героя. Трой не был в восторге от благодарного отношения, с которым к нему, несомненно, относились, но он подумал, что помолвка может дать ему несколько недель на раздумья. Вот так беспечно и без какого-либо определенного плана на будущее Трой оказался в этот день на ярмарке в Гринхилле вместе с остальной компанией.

И вот мягкое осеннее солнце опустилось ниже, и перед павильоном произошел следующий инцидент. Вирсавия, которую в тот день возил на ярмарку ее чудаковатый кавалер Пурграсс, как и все остальные, читала или слышала объявление о том, что мистер Фрэнсис, Великий наездник-космополит, сыграет роль Терпина, и она была еще не слишком стара и измучена заботами, чтобы не испытывать любопытства взглянуть на него. Это конкретное шоу было, безусловно, самым большим и грандиозным на ярмарке, орда маленьких артистов группировалась в его тени, как цыплята вокруг наседки. Толпа уже разошлась, и Болдвуд, который весь день ждал возможности поговорить с ней, видя, что она сравнительно изолирована, подошел к ней.

“ Надеюсь, с овцами сегодня все было в порядке, миссис Трой? - Что? - нервно спросил он.

“О да, спасибо”, - сказала Вирсавия, и румянец залил ее щеки. “Мне посчастливилось продать их все, как только мы поднялись на холм, так что нам вообще не пришлось загоняться”.

- И теперь у вас совершенно нет свободного времени?

“ Да, за исключением того, что через два часа мне нужно встретиться еще с одним дилером, иначе мне пора домой. Он смотрел на эту большую палатку и объявление. Вы когда-нибудь видели пьесу ‘Поездка Терпина в Йорк’? Терпин был настоящим мужчиной, не так ли?”

“О да, совершенно верно — все это. Действительно, мне кажется, я слышал, как Ян Когган говорил, что его родственник довольно хорошо знал Тома Кинга, друга Терпина.

“Мы должны помнить, что Когган довольно склонен к странным историям, связанным с его родственниками. Я надеюсь, что им всем можно верить”.

“ Да, да, мы знаем Коггана. Но Терпин достаточно правдив. Я полагаю, вы никогда не видели, как на нем играют?

“ Никогда. Мне не разрешали ходить в эти места, когда я был молодым. Слушайте! Что это за гарцовка? Как они кричат!”

“ Черная Бесс, я полагаю, только начала. Прав ли я, предполагая, что вы хотели бы посмотреть представление, миссис Трой? Пожалуйста, извините мою ошибку, если это таковая, но если вы хотите, я с удовольствием найду для вас место ”. Заметив, что она колеблется, он добавил: “Я сам не останусь, чтобы посмотреть на это: я видел это раньше”.

Теперь Вирсавии действительно было немного интересно посмотреть на это зрелище, и она не поднимала ноги с лестницы только потому, что боялась входить туда одна. Она надеялась, что появится Оук, чья помощь в таких случаях всегда принималась как неотъемлемое право, но Оука нигде не было видно; и поэтому она сказала: “Тогда, если вы сначала заглянете, чтобы посмотреть, есть ли место, я, пожалуй, зайду на минуту или две”.

И вот вскоре после этого в палатке появилась Вирсавия с Болдвудом под руку, который, отведя ее на “зарезервированное” место, снова удалился.

Эта особенность состояла из одной приподнятой скамьи в очень заметной части круга, покрытой красной тканью и застеленной куском ковра, и Вирсавия сразу же обнаружила, к своему замешательству, что она была единственным замкнутым человеком в шатре, остальные переполненные зрители, все до единого, стояли на ногах по краям арены, откуда им открывался вдвое лучший вид на представление за половину денег. Поэтому столько же глаз было обращено на нее, восседавшую в одиночестве на этом почетном месте на алом фоне, как и на пони и клоуна, которые были заняты предварительными подвигами в центре, так как Терпин еще не появился. Оказавшись там, Вирсавия была вынуждена извлечь из этого максимум пользы и остаться: она села, с некоторым достоинством расправив юбки на незанятом пространстве по обе стороны от себя и придав павильону новый, женственный вид. Через несколько минут она заметила толстый красный затылок Коггана среди тех, кто стоял прямо под ней, и святой профиль Джозефа Пурграсса чуть дальше.

Внутри царил полумрак необычного оттенка. Странная светящаяся полупрозрачность погожих осенних дней и вечеров усиливалась до эффекта Рембрандта немногочисленными желтыми солнечными лучами, которые проникали сквозь отверстия и щели в полотне и струями золотой пыли рассекали темно-синюю атмосферу дымки, пронизывающую палатку, пока не останавливались на внутренней поверхности ткани напротив и не сияли, как подвешенные там маленькие лампочки.

Трой, выглянув из своей раздевалки через щель для разведки, прежде чем войти, увидел свою жену без сознания на возвышении перед собой, как описано, сидящую как королева турнира. Он отшатнулся в полном замешательстве, потому что, хотя его маскировка эффективно скрывала его личность, он сразу почувствовал, что она обязательно узнает его по голосу. Несколько раз в течение дня он думал о том, что, возможно, кто-нибудь из жителей Уэзербери появится и узнает его; но он легкомысленно пошел на риск. Если они увидят меня, дай им знать, сказал он. Но перед ним была Вирсавия собственной персоной; и реальность происходящего была настолько ярче, чем все его представления, что он почувствовал, что недостаточно обдумал суть.

Она выглядела такой очаровательной и белокурой, что его прохладное отношение к жителям Уэзербери изменилось. Он не ожидал, что она проявит такую власть над ним в мгновение ока. Должен ли он идти дальше, ни о чем не заботясь? Он не мог заставить себя сделать это. Помимо политического желания остаться неизвестным, в нем внезапно возникло чувство стыда из-за возможности того, что его привлекательная молодая жена, которая уже презирала его, будет презирать его еще больше, обнаружив его в таком жалком состоянии спустя столь долгое время. Он даже покраснел при этой мысли и был безмерно раздосадован тем, что его чувство неприязни к Уэзербери заставило его вот так шататься по стране.

Но Трой никогда не был так умен, как тогда, когда был на пределе своих возможностей. Он поспешно отдернул занавеску, отделявшую его собственное маленькое гардеробное пространство от комнаты управляющего и владельца, который теперь выглядел как человек по имени Том Кинг до пояса, а оттуда как вышеупомянутый респектабельный управляющий до пят.

- Вот дьяволу и расплата! - воскликнула Трой.

“Как это?”

“ Да ведь в палатке есть мерзавец-кредитор, которого я не хочу видеть, который обнаружит меня и схватит так же верно, как сатана, если я открою рот. Что же теперь делать?”

- Я думаю, вы должны появиться сейчас.

- Я не могу.

- Но спектакль должен продолжаться.

- Вы говорите, что Терпин сильно простудился и не может играть свою роль, но все равно исполнит ее без слов?

Владелец покачал головой.

- В любом случае, играть или не играть, я рта не раскрою, - твердо заявила Трой.

“ Очень хорошо, тогда дай мне подумать. Я скажу вам, как мы справимся ”, - сказал другой, который, возможно, чувствовал, что было бы крайне неловко оскорблять своего главного героя именно сейчас. “Я ничего не скажу им о твоем молчании; продолжай пьесу и ничего не говори, делая все, что в твоих силах, рассудительно подмигивая время от времени и несколько неукротимых кивков в героических местах, ты знаешь. Они никогда не узнают, что речи пропущены”.

Это казалось вполне осуществимым, поскольку речей Терпина было немного и они не были длинными, очарование пьесы целиком заключалось в действии; и, соответственно, пьеса началась, и в назначенное время Черная Бесс выпрыгнула на лужайку под аплодисменты зрителей. В сцене на заставе, где Бесс и Терпина в полночь яростно преследуют полицейские, а полусонный привратник в ночном колпаке с кисточками отрицает, что мимо проезжал какой-либо всадник, Когган произнес громкое “Молодец!”, которое было слышно по всей ярмарке, перекрывая блеяние, и Пурграсс радостно улыбнулся, почувствовав приятный драматический контраст между нашим героем, который хладнокровно перепрыгивает ворота, и правосудием в лице его врагов, которым приходится неуклюже останавливаться и ждать, пока их пропустят. После смерти Тома Кинга он не смог удержаться от того, чтобы схватить Коггана за руку и прошептать со слезами на глазах: “Конечно, на самом деле он не застрелен, Джен, — только кажется!” И когда разыгралась последняя печальная сцена и тело доблестной и верной Бесс пришлось выносить на ставне двенадцати добровольцам из числа зрителей, ничто не могло удержать Пурграсса от того, чтобы протянуть руку помощи и воскликнуть, приглашая Джен присоединиться к нему: “Будет о чем рассказать у Уоррена в будущем, Джен, и передать нашим детям”. В течение многих лет в Уэзербери Джозеф рассказывал с видом человека, у которого в свое время был опыт, что он собственноручно касался копыта Бесс, когда она лежала на доске у него на плече. Если, как считают некоторые мыслители, бессмертие состоит в том, чтобы быть запечатленной в памяти других, то стала ли Черная Бесс бессмертной в тот день, если она никогда не делала этого раньше.

Тем временем Трой добавил несколько штрихов к своему обычному гриму для персонажа, чтобы эффективнее замаскироваться, и хотя при первом входе он испытывал легкие угрызения совести, метаморфоза, произведенная предусмотрительно “подкладкой” его лица проволокой, сделала его защищенным от глаз Вирсавии и ее людей. Тем не менее, он почувствовал облегчение, когда это было сделано.

Вечером было второе представление, и палатка была освещена. На этот раз Трой выступил со своей стороны очень спокойно, отважившись при случае произнести несколько речей; и как раз заканчивал их, когда, стоя на краю круга, примыкающего к первому ряду зрителей, он заметил, что в ярде от него мужской взгляд пристально вглядывается в его черты сбоку. Трой поспешно сменил позу, узнав в инспекторе плутоватого судебного пристава Пеннивейза, заклятого врага своей жены, который все еще ошивался на окраинах Уэзербери.

Сначала Трой решил не обращать внимания и подчиниться обстоятельствам. То, что этот человек узнал его, было весьма вероятно, но оставалось место для сомнений. Затем сильное возражение, которое он испытывал против того, чтобы известие о его близости опередило его в Уэзербери в случае его возвращения, основанное на чувстве, что знание о его нынешнем занятии еще больше дискредитирует его в глазах жены, вернулось в полную силу. Более того, если бы он решил вообще не возвращаться, рассказ о том, что он жив и находится по соседству, был бы неловким; а ему не терпелось узнать о мирских делах своей жены, прежде чем решать, что делать.

Оказавшись перед такой дилеммой, Трой немедленно отправился на разведку. Ему пришло в голову, что найти Пеннивейза и подружиться с ним, если это возможно, было бы очень мудрым поступком. Он нацепил густую бороду, позаимствованную в заведении, и в ней бродил по ярмарочному полю. Уже почти стемнело, и респектабельные люди готовили свои тележки и концерты, чтобы разойтись по домам.

Самый большой киоск с закусками на ярмарке был предоставлен владельцем гостиницы из соседнего города. Это считалось идеальным местом для получения необходимой еды и отдыха: хозяин Тренчер (как его весело называла местная газета) был солидным человеком, пользующимся высокой репутацией в сфере общественного питания по всей стране. Палатка была разделена на купе первого и второго классов, а в конце отделения первого класса находилось еще одно отделение для самых избранных, отгороженное от основной части палатки буфетной стойкой, за которой суетился сам хозяин в белом фартуке и рубашке с короткими рукавами и выглядевший так, словно всю свою жизнь жил только под брезентом. В этих проходах стояли стулья и стол, который при зажженных свечах представлял собой довольно уютное и роскошное зрелище с вазой, позолоченными чайниками и кофейниками, фарфоровыми чашками и сливовыми пирожными.

Трой стоял у входа в киоск, где женщина-цыганка жарила блины на маленьком костерке из хвороста и продавала их по пенни за штуку, и смотрел поверх голов людей внутри. Пеннивейза ему не было видно, но вскоре он различил Вирсавию через отверстие в отведенном для нее месте в дальнем конце. После этого Трой отступил, обошел палатку в темноте и прислушался. Он сразу же услышал голос Вирсавии с холста; она разговаривала с мужчиной. Тепло разлилось по его лицу: конечно, она не была настолько беспринципна, чтобы флиртовать на ярмарке! Он задавался вопросом, считает ли она тогда его смерть абсолютной неизбежностью. Чтобы разобраться в сути дела, Трой достал из кармана перочинный нож и осторожно сделал два маленьких надреза крест-накрест на ткани, в результате чего, загнув уголки, осталось отверстие размером с вафлю. Он приблизил к ней свое лицо и тут же удивленно отдернул его, потому что его глаз находился в двенадцати дюймах от макушки Вирсавии. Это было слишком близко, чтобы быть удобным. Он проделал еще одно отверстие немного сбоку и пониже, в затененном месте рядом с ее креслом, откуда было легко и безопасно наблюдать за ней, глядя горизонтально.

Теперь Трой полностью погрузился в происходящее. Она откинулась назад, потягивая чай из чашки, которую держала в руке, и обладателем мужского голоса был Болдвуд, который, по-видимому, только что принес ей чашку, Вирсавия, будучи в небрежном настроении, так лениво прислонилась к холсту, что он прижался к ее плечу, и ей было, по сути, так же хорошо, как в объятиях Троя; и ему приходилось осторожно отводить грудь назад, чтобы она не почувствовала его тепло через ткань, когда он заглядывал внутрь.

Трой обнаружил, что неожиданные струны чувств снова всколыхнулись в нем, как они всколыхнулись ранее днем. Она была красива, как всегда, и принадлежала ему. Прошло несколько минут, прежде чем он смог побороть свое внезапное желание войти и заявить на нее права. Затем он подумал, как гордая девушка, которая всегда смотрела на него свысока, даже когда хотела его полюбить, возненавидит его, узнав, что он бродячий игрок. Если бы он дал о себе знать, эта глава его жизни должна быть любой ценой навсегда скрыта от нее и от жителей Уэзербери, иначе его имя стало бы притчей во языцех во всем приходе. Пока он жив, его будут звать Терпин. Несомненно, прежде чем он сможет заявить на нее права, эти несколько последних месяцев его существования должны быть полностью стерты.

- Налить вам еще чашечку, прежде чем вы начнете, мэм? - спросил фермер Болдвуд.

“ Спасибо, ” сказала Вирсавия. “ Но я должна идти немедленно. Со стороны этого человека было большой небрежностью заставлять меня ждать здесь так поздно. Я должна была уйти два часа назад, если бы не он. У меня и в мыслях не было заходить сюда, но ничто так не освежает, как чашка чая, хотя я бы никогда ее не выпила, если бы вы мне не помогли.

Трой внимательно рассматривал ее щеку, освещенную свечами, и наблюдал за каждым изменяющимся оттенком на ней, а также за белыми, похожими на раковину извилинами ее маленького уха. Она достала сумочку и настояла на том, чтобы Болдвуд заплатил за чай для себя, когда в этот момент в палатку вошел Пеннивейз. Трой задрожал: его план по обеспечению респектабельности был немедленно поставлен под угрозу. Он уже собирался покинуть свою шпионскую нору, попытаться проследить за Пеннивейзом и выяснить, узнал ли его бывший судебный пристав, когда был задержан разговором и обнаружил, что опоздал.

- Извините, мэм, - сказал Пеннивейз, - у меня есть кое-какая личная информация, предназначенная только для ваших ушей.

“Я не могу этого сейчас слышать, ” холодно сказала она. То, что Вирсавия терпеть не могла этого человека, было очевидно; фактически, он постоянно приходил к ней с той или иной историей, с помощью которой мог снискать расположение за счет оклеветанных людей.

“ Я это запишу, ” уверенно сказал Пеннивейз. Он наклонился над столом, вытащил листок из потрепанного блокнота и написал на нем округлым почерком:


“ Твой муж здесь. Я его видел. Кто теперь дурак?

Это письмо он сложил пополам и протянул ей. Вирсавия не стала его читать; она даже не протянула руку, чтобы взять его. Затем Пеннивейз с насмешливым смехом бросил его ей на колени и, повернувшись, ушел.

Судя по словам и действиям Пеннивейза, Трой, хотя и не мог видеть, что написал бывший судебный пристав, ни на минуту не сомневался, что записка относилась к нему. Он не мог придумать ничего, что могло бы остановить воздействие. “Будь проклята моя удача!” прошептал он и добавил проклятия, которые прошелестели во мраке, как зловещий ветер. Тем временем Болдвуд сказал, беря записку с ее колен:

“ Вы не хотите прочитать это, миссис Трой? Если нет, я уничтожу это.

“ Ну что ж, ” небрежно сказала Вирсавия, - возможно, несправедливо не читать это, но я могу догадаться, о чем это. Он хочет, чтобы я порекомендовал его, или чтобы я рассказал о каком-нибудь маленьком скандале, связанном с моими коллегами. Он всегда так делает ”.

Вирсавия держала записку в правой руке. Болдвуд протянул ей тарелку с нарезанным хлебом с маслом; когда, чтобы взять кусочек, она переложила записку в левую руку, где все еще держала кошелек, а затем позволила своей руке упасть рядом с собой, поближе к холсту. Настал момент спасти свою игру, и Трой импульсивно почувствовал, что разыграет эту карту. Он еще раз взглянул на белокурую руку и увидел розовые кончики пальцев и голубые вены на запястье, опоясанном браслетом из коралловых камешков, который она носила: как все это было ему знакомо! Затем молниеносным движением, в котором он был таким искусным, он бесшумно просунул руку под низ полотнища палатки, которое было далеко не туго прижато, немного приподнял его, не сводя глаз с дыры, выхватил записку из ее пальцев, уронил полотнище и побежал прочь в темноте к берегу и канаве, улыбаясь крику изумления, вырвавшемуся у нее. Затем Трой соскользнул с внешней стороны вала, поспешил обогнуть окоп на расстоянии ста ярдов, снова поднялся и смело направился медленной походкой к главному входу в палатку. Теперь его целью было добраться до Пеннивейза и предотвратить повторение объявления до того времени, которое он выберет.

Трой подошел к двери палатки и, стоя среди собравшихся там групп, с тревогой огляделся в поисках Пеннивейза, очевидно, не желая выделяться, спрашивая о нем. Один или двое мужчин говорили о только что предпринятой дерзкой попытке ограбить молодую леди, приподняв брезент палатки рядом с ней. Предполагалось, что мошенник принял листок бумаги, который она держала в руке, за банковскую купюру, поскольку он схватил его и убежал с ним, оставив ее сумочку. Было сказано, что его огорчение и разочарование от того, что он обнаружил свою никчемность, было бы хорошей шуткой. Однако об этом происшествии, по-видимому, стало известно немногим, поскольку оно не помешало ни скрипачу, который недавно начал играть у входа в палатку, ни четырем согбенным старикам с мрачными лицами и тростями в руках, которые танцевали под эту мелодию “Барабан майора Мэлли”. За ними стоял Пеннивейз. Трой скользнул к нему, поманил к себе и прошептал несколько слов; и, обменявшись одобрительными взглядами, двое мужчин вместе исчезли в ночи.

OceanofPDF.com


Глава LI

Вирсавия Разговаривает со Своим Всадником

Договоренность о том, чтобы вернуться в Уэзербери, заключалась в том, что Оук займет место Пурграсса в экипаже Вирсавии и отвезет ее домой, поскольку ближе к вечеру выяснилось, что Джозеф страдает от своей старой болезни - воспаления глаз, и поэтому вряд ли ему можно доверять как кучеру и защитнику женщины. Но Оук оказался так занят и был полон стольких забот о тех частях стада Болдвуда, которые не были утилизированы, что Вирсавия, не сказав ни Оуку, ни кому-либо другому, решила сама поехать домой, как она много раз делала с Кэстербриджского рынка, и положиться на своего доброго ангела, который проделает это путешествие без помех. Но, случайно встретившись с фермером Болдвудом (по крайней мере, с ее стороны) в закусочной, она сочла невозможным отказаться от его предложения проехаться верхом рядом с ней в качестве эскорта. Прежде чем она осознала это, наступили сумерки, но Болдвуд заверил ее, что причин для беспокойства нет, поскольку через полчаса взойдет луна.

Сразу после инцидента в палатке она поднялась, чтобы уйти — теперь совершенно встревоженная и по—настоящему благодарная за защиту своего старого возлюбленного, - хотя и сожалея об отсутствии Габриэля, компанию которого она бы предпочла, поскольку это было более прилично и приятнее, поскольку он был ее собственным управляющим и слугой. С этим, однако, ничего нельзя было поделать; она ни при каких обстоятельствах не стала бы грубо обращаться с Болдвудом, поскольку однажды уже жестоко обошлась с ним, и, когда взошла луна и двуколка была готова, она поехала через вершину холма по извилистой дороге, которая вела вниз — казалось, в кромешную тьму, потому что луна и холм, залитый ее светом, находились на одном уровне, а остальной мир лежал между ними огромной тенистой впадиной. Болдвуд вскочил на коня и последовал за ним в тесном сопровождении. Так они спустились в низину, и звуки тех, кто остался на холме, доносились как голоса с неба, а огни были подобны огням лагеря на небесах. Вскоре они миновали веселых бродяг в непосредственной близости от холма, пересекли Кингсбир и вышли на большую дорогу.

Острым чутьем Вирсавия уловила, что непоколебимая преданность фермера самой себе все еще не уменьшилась, и она глубоко ей сочувствовала. Это зрелище совершенно угнетало ее в этот вечер; напомнило ей о ее безрассудстве; она снова, как и много месяцев назад, пожелала найти какой-нибудь способ загладить свою вину. Поэтому ее жалость к человеку, который так упорно любил до своей собственной обиды и постоянного уныния, привела Вирсавию к необдуманной предупредительности, которая казалась почти нежностью, и придала новую силу изысканной мечте о семилетнем служении Джейкоба в уме бедняги Болдвуда.

Вскоре он нашел предлог выступить со своей позиции в арьергарде и ехал рядом с ней. Они проехали две или три мили при лунном свете, бессвязно разговаривая через руль ее двуколки о ярмарке, сельском хозяйстве, пользе Дуба для них обоих и других безразличных предметах, когда Болдвуд внезапно и просто сказал:

“ Миссис Трой, вы когда-нибудь снова выйдете замуж?

Этот прямой вопрос явно смутил ее, и только по прошествии минуты или больше она сказала: “Я серьезно не думала ни о чем подобном”.

“ Я вполне понимаю это. Однако вашего покойного мужа нет в живых почти год, и...

“Вы забываете, что его смерть так и не была полностью доказана и, возможно, не имела места; так что, возможно, я на самом деле не вдова”, - сказала она, хватаясь за соломинку спасения, которую давал этот факт.

“ Возможно, это не доказано полностью, но доказано косвенно. Мужчина тоже видел, как он тонул. Ни один здравомыслящий человек не сомневается в его смерти; как и вы, мэм, я полагаю.

“ Сейчас у меня их нет, иначе я действовала бы по-другому, - мягко сказала она. “Конечно, сначала у меня было странное необъяснимое чувство, что он не мог погибнуть, но с тех пор я смог объяснить это несколькими способами. Но хотя я полностью убеждена, что больше не увижу его, я далека от мысли выйти замуж за другого. С моей стороны было бы очень подло предаваться подобным мыслям”.

Теперь они некоторое время молчали, и, выехав на малолюдную тропу через пустошь, слышны были только поскрипывания седла Болдвуд и рессор ее двуколки. Болдвуд прервал паузу.

“ Помнишь, как я отнес тебя, потерявшую сознание, на руках в "Королевские объятия" в Кэстербридже? У каждой собаки свой день: это был мой”.

— Я знаю... я все это знаю, - поспешно сказала она.

- Я, например, никогда не перестану сожалеть о том, что события сложились так, что ты мне не досталась.

“ Мне тоже очень жаль, ” сказала она, но тут же одернула себя. “Я имею в виду, ты знаешь, мне жаль, что ты подумала, что я...”

— Я всегда испытываю мрачное удовольствие, вспоминая те прошлые времена с тобой - что я была для тебя чем-то раньше, чем он стал кем-то еще, и что ты почти принадлежала мне. Но, конечно, это ерунда. Я тебе никогда не нравился.

- Да, и я тоже тебя уважал.

- А теперь веришь?

-Да.

-Который?

- Что вы имеете в виду под “который”?

- Я тебе нравлюсь или ты меня уважаешь?

“ Я не знаю, по крайней мере, не могу сказать тебе. Женщине трудно выразить свои чувства языком, который в основном создан мужчинами для выражения своих чувств. Мое обращение с тобой было бездумным, непростительным, порочным! Я буду вечно сожалеть об этом. Если бы я мог что-нибудь сделать, чтобы загладить свою вину, я бы с превеликой радостью это сделал — ничто на свете я так не жаждал сделать, как исправить ошибку. Но это было невозможно”.

“Не вини себя — ты был не так уж неправ, как тебе кажется. Вирсавия, предположим, у тебя было бы реальное, полное доказательство того, что ты та, кто ты есть на самом деле, — вдова, — ты бы исправила старую обиду по отношению ко мне, выйдя за меня замуж?

“ Не могу сказать. Во всяком случае, пока не должен.

- Но ты мог бы когда-нибудь в будущем?

“О да, возможно, когда-нибудь”.

— В таком случае, знаете ли вы, что без каких-либо дополнительных доказательств вы можете жениться снова примерно через шесть лет, и никто не будет возражать или обвинять вас?

“ О да, ” быстро ответила она. “ Я все это знаю. Но не говори об этом — семь или шесть лет — где мы все можем быть к тому времени?”

“Они скоро проскользнут мимо, и оглядываться назад, когда они пройдут, будет удивительно мало времени — гораздо меньше, чем смотреть вперед сейчас”.

- Да, да; я убедился в этом на собственном опыте.

“ А теперь послушай еще раз, ” взмолился Болдвуд. “ Если я подожду это время, ты выйдешь за меня замуж? Ты признаешь, что должен возместить мне ущерб — пусть это будет твоим способом возместить его”.

— Но, мистер Болдвуд, шесть лет...

- Ты хочешь быть женой какого-нибудь другого мужчины?

“ Конечно, нет! Я имею в виду, что мне не нравится говорить об этом сейчас. Возможно, это неприлично, и я не должен этого допускать. Давайте оставим это. Возможно, мой муж жив, как я уже сказала.

“Конечно, я оставлю эту тему, если ты хочешь. Но приличия не имеют ничего общего с причинами. Я мужчина средних лет, готовый защищать тебя до конца наших жизней. С твоей стороны, по крайней мере, нет страсти или порицаемой поспешности — с моей, возможно, есть. Но я не могу не видеть, что если ты решишь из чувства жалости и, как ты говоришь, желания загладить свою вину, заключить со мной сделку на далекое будущее — соглашение, которое все исправит и сделает меня счастливой, пусть и с опозданием, — то в тебе как в женщине нет никакой вины. Разве я не занимал первое место рядом с тобой? Разве однажды ты уже не был почти моим? Ты, конечно, можешь сказать мне столько же: "Я вернусь к тебе, если позволят обстоятельства"? А теперь, прошу тебя, говори! О Вирсавия, пообещай — это всего лишь маленькое обещание, — что, если ты снова выйдешь замуж, ты выйдешь за меня!”

Его тон был таким взволнованным, что в этот момент она почти испугалась его, хотя и сочувствовала. Это был простой физический страх — слабый перед сильным; не было никакого эмоционального отвращения или внутреннего отвращения. Она сказала с некоторым огорчением в голосе, потому что живо помнила его вспышку на Йелбери—роуд и содрогнулась от повторения его гнева:

— Я никогда не выйду замуж за другого мужчину, пока ты хочешь, чтобы я стала твоей женой, что бы ни случилось ... Но, скажу больше, ты застал меня врасплох...

“ Но пусть это останется в этих простых словах — что через шесть лет ты станешь моей женой? Неожиданные происшествия, о которых мы не будем упоминать, потому что им, конечно, нужно уступить. Так вот, на этот раз я знаю, что ты сдержишь свое слово”.

- Вот почему я не решаюсь отдать его.

“ Но отдай это! Помни о прошлом и будь добрым.

Она вздохнула, а потом печально сказала: “О, что же мне делать? Я не люблю тебя и очень боюсь, что никогда не полюблю тебя так сильно, как женщина должна любить своего мужа. Если вы, сэр, знаете это, и я все еще могу осчастливить вас простым обещанием выйти замуж по истечении шести лет, если мой муж не вернется, это большая честь для меня. И если ты ценишь такой акт дружбы со стороны женщины, которая не ценит себя так, как раньше, и у которой осталось мало любви, почему я... я буду...

“Обещай!”

“...Подумайте, если я не смогу пообещать в ближайшее время”.

- Но “скоро”, возможно, никогда?

“ О нет, это не так! Я имею в виду скоро. Рождество, скажем мы.

“Рождество!” Он больше ничего не сказал, пока не добавил: “Что ж, до этого времени я тебе больше ничего не скажу”.

Вирсавия находилась в очень своеобразном душевном состоянии, которое показывало, насколько всецело душа является рабыней тела, а эфирный дух зависит по своим качествам от осязаемой плоти и крови. Едва ли будет преувеличением сказать, что она чувствовала себя принужденной силой, более могущественной, чем ее собственная воля, не только к акту обещания по этому необычайно отдаленному и расплывчатому вопросу, но и к эмоциям, вызванным воображением, что она должна пообещать. Когда недели, прошедшие между ночью этого разговора и Рождеством, начали заметно сокращаться, ее тревога и недоумение возросли.

Однажды случайность привела ее к странно доверительному разговору с Габриэлем о своих трудностях. Это принесло ей небольшое облегчение — скучное и безрадостное. Они проверяли счета, и в ходе их работы произошло нечто такое, что заставило Оука сказать, говоря о Болдвуде: “Он никогда не забудет вас, мэм, никогда”.

Затем, прежде чем она успела осознать свою беду, она рассказала ему, как снова попала в ловушку; о чем просил ее Болдвуд и как он ожидал ее согласия. “Самая печальная причина из всех, по которой я согласилась на это, — печально сказала она, — и истинная причина, по которой я думаю сделать это ради добра или зла, заключается в следующем - это то, о чем я пока не говорила ни одной живой душе - я верю, что если я не дам своего слова, он сойдет с ума”.

- Правда? - серьезно спросил Габриэль.

“Я верю в это, — продолжала она с безрассудной откровенностью, - и Бог свидетель, я говорю это в духе, прямо противоположном тщеславию, потому что это огорчает и тревожит мою душу - я верю, что будущее этого человека в моих руках. Его карьера полностью зависит от моего обращения с ним. О Габриэль, я трепещу от своей ответственности, ибо она ужасна!”

“ Ну, я вот что думаю, мэм, как я уже говорил вам много лет назад, - сказал Оук, - что его жизнь становится совершенно пустой, когда он на что-то не надеется; но я не могу предположить — я надеюсь, что за ней не висит ничего такого ужасного, как вы воображаете. Вы знаете, его естественная манера поведения всегда была мрачной и странной. Но поскольку дело такое печальное и странное, почему бы вам не дать условное обещание? Думаю, я бы так и сделал.

“Но правильно ли это? Некоторые опрометчивые поступки из моей прошлой жизни научили меня, что женщина, за которой наблюдают, должна быть очень осмотрительной, чтобы сохранить за собой лишь очень небольшой кредит доверия, и я действительно хочу и жажду быть осторожной в этом! И шесть лет — почему мы все можем оказаться в могилах к тому времени, даже если мистер Трой не вернется снова, что вполне возможно! Такие мысли придают схеме своего рода абсурдность. Ну разве это не абсурдно, Габриэль? Я не могу представить, как бы он ни мечтал об этом. Но разве это неправильно? Знаешь, ты старше меня.

-На восемь лет старше, мэм.

“Да, восемь лет — и разве это неправильно?”

“ Возможно, это было бы необычным соглашением для мужчины и женщины.: Я не вижу в этом ничего по-настоящему плохого, - медленно произнес Оук. — На самом деле именно то, что ставит под сомнение, стоит ли тебе выходить замуж за эна при каких бы то ни было условиях, так это то, что он тебе безразличен, поскольку я могу предположить...

“Да, вы можете предположить, что любви не хватает”, - коротко ответила она. “Любовь - это совершенно ушедшая в прошлое, жалкая, изношенная, несчастная вещь для меня — для него или для кого-либо другого”.

“ Ну, мне кажется, что твое отсутствие любви - единственное, что устраняет вред от такого соглашения с ним. Если бы во всем виновата дикая жара, заставляющая вас страстно желать преодолеть неловкость из-за исчезновения вашего мужа, это было бы неправильно; но хладнокровное согласие услужить мужчине почему-то кажется другим. По-моему, настоящий грех, мэм, заключается в том, что ты думаешь о свадьбе с мужчиной, которого не любишь честно.

“За это я готова понести наказание, ” твердо сказала Вирсавия. “Знаешь, Габриэль, вот что я не могу снять со своей совести — то, что однажды я серьезно ранила его из-за праздности. Если бы я никогда не сыграла с ним злую шутку, он никогда бы не захотел жениться на мне. О, если бы я только могла возместить ему какой-нибудь крупный ущерб деньгами за причиненный мною вред и таким образом снять грех со своей души! ... Что ж, есть долг, который может быть погашен только одним способом, и я верю, что обязан это сделать, если это действительно в моих силах, вообще без каких-либо соображений о моем собственном будущем. Когда рейк проигрывает свои ожидания, тот факт, что это неудобный долг, не делает его менее ответственным. Я была распутницей, и единственное, о чем я вас спрашиваю, — учитывая, что мои собственные угрызения совести и тот факт, что в глазах закона мой муж всего лишь пропал без вести, удержат любого мужчину от женитьбы на мне, пока не пройдет семь лет, — вольна ли я лелеять подобную мысль, даже если это своего рода епитимья - ибо так оно и будет? Я ненавижу брачный акт при таких обстоятельствах и тот класс женщин, к которому я, казалось бы, должна принадлежать, совершая его!”

- Мне кажется, все зависит от того, считаете ли вы, как и все остальные, что ваш муж мертв.

“ Да, я давно перестал в этом сомневаться. Я хорошо знаю, что вернуло бы его к жизни задолго до этого, если бы он был жив.

“ Что ж, тогда в религиозном смысле ты будешь так же свободна думать о повторном браке, как и любая настоящая вдова со стажем в один год. Но почему бы тебе не спросить совета у мистера Третьего, как обращаться с мистером Болдвудом?

“ Нет. Когда мне нужно широкое мнение для общего просвещения, отличное от специального совета, я никогда не обращаюсь к человеку, который профессионально занимается этим вопросом. Поэтому мне нравится мнение священника о праве, юриста - о врачевании, доктора — о бизнесе, а моего делового человека — то есть ваше - о морали ”.

— А о любви...

-Мой собственный.

- Боюсь, в этом аргументе есть загвоздка, - сказал Оук с мрачной улыбкой.

Она ответила не сразу, а затем, сказав: “Добрый вечер, мистер Оук”, ушла.

Она говорила откровенно и не просила и не ожидала от Габриэля какого-либо ответа, более удовлетворительного, чем тот, который она получила. И все же в самых сокровенных уголках ее сложного сердца в эту минуту ощущался легкий укол разочарования по причине, которую она не позволяла себе признавать. Оук ни разу не пожелал ей свободы— чтобы он мог жениться на ней сам, ни разу не сказал: “Я мог бы ждать тебя так же хорошо, как и он”. Это было укусом насекомого. Не то чтобы она прислушивалась к подобным гипотезам. О нет, ведь разве она не говорила все время, что подобные мысли о будущем неприличны, и разве Габриэль не был слишком бедным человеком, чтобы говорить с ней о чувствах? И все же он мог бы просто намекнуть о своей старой любви и спросить в шутливой непринужденной манере, можно ли ему рассказать о ней. Это показалось бы милым, если не больше; и тогда она показала бы, каким добрым и безобидным иногда может быть женское “Нет". Но дать такой классный совет — тот самый совет, о котором она просила, — это выводило нашу героиню из себя весь день.

OceanofPDF.com


Глава ПЕРВАЯ

Сходящиеся курсы


Я

Наступил сочельник, и вечеринка, которую Болдвуд должен был устроить вечером, стала главной темой разговоров в Уэзербери. Дело было не в том, что редкость рождественских вечеринок в приходе делала эту вечеринку чудом, а в том, что дарителем должен был быть Болдвуд. Объявление прозвучало ненормально и неуместно, как если бы кто-нибудь услышал об игре в крокет в проходе собора или о том, что на сцену выходит какой-нибудь очень уважаемый судья. В том, что вечеринка должна была стать по-настоящему веселой, не было места сомнениям. В тот день из леса принесли большую ветку омелы и подвесили в холле дома холостяка. За ней последовали падуб и плющ с охапками. В тот день с шести утра и до полудня огромный камин на кухне ревел и искрился вовсю, чайник, кастрюля и трехногий котелок появлялись посреди пламени подобно Седраху, Мисаху и Авденаго; более того, перед добродушным пламенем постоянно производились обжаривания и поливки.

Позже, когда разгорелся пожар, в большом длинном зале, в который спускалась лестница, разожгли камин и освободили все места для танцев. Бревно, которое должно было послужить головешкой для вечернего костра, представляло собой необработанный ствол дерева, настолько громоздкий, что его нельзя было ни принести, ни перекатить на свое место; и соответственно, можно было наблюдать, как двое мужчин тащили и поднимали его с помощью цепей и рычагов по мере приближения часа сборки.

Несмотря на все это, в атмосфере дома не хватало духа веселья. Его владелец никогда раньше не пытался проделать ничего подобного, и теперь это было сделано как с помощью гаечного ключа. Задуманное веселье должно было выглядеть как торжественное великолепие, организация всего мероприятия проводилась холодно, наемниками, и по комнатам, казалось, двигалась тень, говоря, что происходящее было неестественным для этого места и одинокого человека, который там жил, и, следовательно, нехорошим.

II

Вирсавия в это время находилась в своей комнате, переодеваясь для этого мероприятия. Она велела принести свечи, и Лидди вошла и поставила по одной с каждой стороны бокала своей хозяйки.

“ Не уходи, Лидди, ” сказала Батшеба почти робко. “ Я безумно взволнована, сама не знаю почему. Жаль, что мне пришлось идти на эти танцы, но теперь никуда не деться. Я не разговаривала с мистером Болдвудом с осени, когда обещала встретиться с ним на Рождество по делам, но я понятия не имела, что будет что-то в этом роде.

- Но я бы пошла сейчас, - сказала Лидди, которая собиралась пойти с ней, потому что Болдвуд был неразборчив в приглашениях.

“ Да, я, конечно, появлюсь, ” сказала Вирсавия. “Но я - дело партии, и это меня расстраивает!— Не говори, Лидди”.

“ О нет, мэм. Вы причина этого, мэм?

“ Да. Я — причина этой вечеринки. Если бы не я, ее никогда бы не было. Я больше ничего не могу объяснить — больше нечего объяснять. Лучше бы я никогда не видел Уэзербери”.

— Это дурно с твоей стороны - желать, чтобы тебе было хуже, чем ты есть.

“ Нет, Лидди. С тех пор, как я живу здесь, я никогда не был свободен от неприятностей, и эта вечеринка, вероятно, принесет мне еще больше. А теперь принеси мое черное шелковое платье и посмотри, как оно сидит на мне.

“ Но вы, конечно, оставите это, мэм? Вы вдова уже четырнадцать месяцев, и вам следовало бы немного приободриться в такую ночь, как эта.

“А это необходимо? Нет, я появлюсь как обычно, потому что, если бы я надела какое-нибудь светлое платье, люди бы обо мне много чего говорили, и я, казалось бы, радовалась, когда все время была такой серьезной. Вечеринка мне ни капельки не подходит, но ничего, останься и помоги меня прикончить”.

III

В этот час Болдвуд тоже одевался. С ним был портной из Кэстербриджа, помогавший ему примерять новое пальто, которое только что привезли домой.

Никогда еще Болдвуд не был таким привередливым, неосмотрительным в выборе одежды и вообще ему трудно было угодить. Портной ходил вокруг него кругами, дергал за талию, оттягивал рукав, отжимал воротник, и впервые за все время Болдвуду не было скучно. Были времена, когда фермер возмущался подобными тонкостями, считая их ребячеством, но теперь этот человек не стал ни философствовать, ни поспешно упрекать кого бы то ни было за то, что он придавал складке на пальто такое же значение, как землетрясению в Южной Америке. Наконец Болдвуд выразил удовлетворение и оплатил счет, портной вышел за дверь как раз в тот момент, когда вошел Оук, чтобы доложить о ходе дня.

“ О, Оук, ” сказал Болдвуд. - Конечно, увидимся здесь вечером. Веселитесь. Я полон решимости не экономить ни на расходах, ни на неприятностях”.

“ Я постараюсь быть здесь, сэр, хотя, возможно, еще не очень рано, ” тихо сказал Габриэль. “Я действительно рад видеть такую перемену в тебе по сравнению с тем, что было раньше”.

“Да - должен признаться — сегодня вечером я бодр: весел и более чем жизнерадостен — настолько, что мне снова почти грустно от ощущения, что все это проходит. И иногда, когда я полон чрезмерных надежд и беспечен, вдалеке маячит беда, так что я часто начинаю с удовлетворением смотреть на то, что внутри меня уныло, и опасаться счастливого настроения. И все же это может быть абсурдно — я чувствую, что это абсурдно. Возможно, мой день наконец забрезжил”.

“Я надеюсь, что он будет долгим и справедливым”.

Спасибо— спасибо тебе. И все же, возможно, моя жизнерадостность зиждется на слабой надежде. И все же я доверяю своей надежде. Это вера, а не надежда. Думаю, на этот раз я соглашусь с моим хозяином. —Оук, у меня немного дрожат руки или что-то в этом роде; я не могу как следует завязать этот шейный платок. Может быть, ты завяжешь его для меня. Дело в том, что в последнее время я неважно себя чувствовал.

- Мне жаль это слышать, сэр.

“ О, ничего особенного. Я хочу, чтобы это было сделано как можно лучше, пожалуйста. В моде какой-нибудь поздний узел, Оук?

“ Я не знаю, сэр, ” сказал Оук. В его голосе послышалась грусть.

Болдвуд подошел к Габриэлю, и пока Оук завязывал шейный платок, фермер лихорадочно продолжал:

- Разве женщина держит свое обещание, Габриэль?

- Если это не доставит ей неудобств, она может.

— ...Или, скорее, подразумеваемое обещание.

“ Я не отвечу за ее намеки, ” сказал Оук с легкой горечью. - Это слово у них такое же дырявое, как решето.

“Оук, не говори так. В последнее время ты стал довольно циничным - как это? Кажется, мы поменяли наши позиции: Я стал молодым и полным надежд мужчиной, а ты старым и неверующим. Однако выполняет ли женщина обещание не выходить замуж, а когда-нибудь заключить помолвку с целью вступления в брак? Теперь ты знаешь женщин лучше, чем я, — скажи мне.

“Я боюсь, что вы слишком уважаете мое понимание. Однако она может сдержать такое обещание, если оно дано с честным намерением исправить причиненный вред”.

“Это еще не зашло далеко, но я думаю, что скоро зайдет — да, я знаю, что зайдет”, - сказал он импульсивным шепотом. “Я надавил на нее по этому поводу, и она склонна быть доброй ко мне и думать обо мне как о муже в отдаленном будущем, и этого для меня достаточно. Как я могу ожидать большего? У нее есть представление, что женщина не должна выходить замуж в течение семи лет после исчезновения своего мужа — я имею в виду, что она сама не должна этого делать, — потому что его тело не было найдено. Возможно, на нее влияет просто юридическая причина, а может быть, и религиозная, но она неохотно говорит на эту тему. И все же она пообещала — подразумевала, — что утвердит помолвку сегодня вечером.

- Семь лет, - пробормотал Оук.

“Нет, нет, ничего подобного!” - сказал он нетерпеливо. Пять лет, девять месяцев и несколько дней. С тех пор, как он исчез, прошло почти пятнадцать месяцев, и есть ли что-то столь же замечательное в помолвке, длившейся немногим более пяти лет?

В перспективе это кажется долгим. Не слишком полагайтесь на подобные обещания, сэр. Помните, что однажды вас уже обманули. Смысл ее, может быть, и хорош, но ведь она еще молода.

“ Обманута? Никогда! ” яростно воскликнул Болдвуд. “ Она ничего не обещала мне в тот первый раз и, следовательно, не нарушила своего обещания! Если она пообещает мне, она выйдет за меня замуж. Вирсавия - женщина, которая держит свое слово”.

IV

Трой сидел в углу таверны "Белый харт" в Кэстербридже, курил и пил дымящуюся смесь из стакана. В дверь постучали, и вошел Пеннивейз.

“ Ну, ты его видел? - Спросил Трой, указывая на стул.

- Болдвуд?

“Адвоката давно нет”.

“ Он был дома. Я тоже сначала пошел туда.

- Это досадная помеха.

- Полагаю, это скорее так.

“И все же я не вижу, что из-за того, что человек выглядит утонувшим, а на самом деле им не был, он должен нести ответственность за что угодно. Я не стану просить ни одного адвоката — только не меня”

“ Но дело не совсем в этом. Если мужчина меняет свое имя и так далее и предпринимает шаги, чтобы обмануть мир и свою собственную жену, он мошенник, и это в глазах закона, несомненно, мошенник, и это, несомненно, бродяга-бродяга; и это наказуемая ситуация ”.

“Ха-ха! Молодец, Пеннивейз, - рассмеялся Трой, но в его голосе прозвучала некоторая тревога. - Теперь я хочу знать вот что: как ты думаешь, между ней и Болдвудом действительно что-то происходит? Клянусь душой, я бы никогда в это не поверил! Как она, должно быть, меня ненавидит! Вы выяснили, поощряла ли она его?”

“Я так и не смогла научиться. Похоже, с его стороны есть много чувств, но я не отвечаю за нее. До вчерашнего дня я ни слова не знал ни о чем подобном, и все, что я услышал тогда, это то, что она была приглашена на вечеринку в его доме сегодня вечером. Говорят, она там впервые. И они говорят, что она даже не разговаривала с ним с тех пор, как они были на Гринхиллской ярмарке: но разве люди могут поверить в это? Однако он ей не нравится — довольно грубый и довольно беспечный, я знаю.

“Я не совсем уверен в этом. . . . Она красивая женщина, Пеннивейз, не так ли? Признайтесь, что вы никогда в жизни не видели более прекрасного создания. Клянусь честью, когда я увидел ее в тот день, я удивился, из чего я был сделан, чтобы так надолго оставить ее одну. А потом мне помешало это надоедливое шоу, от которого я наконец-то свободен, слава звездам ”. Он немного покурил, а затем добавил: “Как она выглядела, когда вы проходили мимо вчера?”

“ О, вы можете себе представить, что она не обратила на меня особого внимания; но выглядела она достаточно хорошо, насколько я знаю. Просто сверкнула своими надменными глазами на мое бедное убирающееся тело, а затем позволила им пройти мимо меня к тому, что было там, совсем как если бы я был не более чем деревом без листьев. Она только что слезла со своей кобылы, чтобы посмотреть на последнюю в этом году бутылку сидра; она была верхом, и поэтому ее румянец разгорелся, а дыхание участилось, так что ее грудь вздымалась и опускалась — вздымалась и опускалась - каждый раз у меня перед глазами. Да, и вокруг нее были парни, которые отжимали сыр, суетились и говорили: "Берегитесь помпона, мэм: саржа испортит ваше платье’. ‘Не обращайте на меня внимания", - говорит она. Потом Гейб принес ей немного нового сидра, и ей, должно быть, пришлось пить его через трубочку, а вовсе не обычным способом. ‘Лидди, ’ говорит она, ‘ принеси в дом несколько галлонов, а я приготовлю сидровое вино’. Сержант, я был для нее не больше, чем кусок говядины в топливном баке!

“ Я должен немедленно пойти и разыскать ее - О да, я понимаю это — я должен идти. Оук по-прежнему главный, не так ли?

“ Да, "верю". И на ферме Литтл Уэзербери тоже. Он всем руководит.

- Это озадачит его, как справиться с ней, или любого другого мужчину его круга!

“ Я ничего об этом не знаю. Она не может без него обойтись, и прекрасно знает, что он довольно независим. И у нее на уме есть несколько слабых мест, хотя я никогда не мог проникнуть ни в одно, черт возьми!”

“ Ах, бейли, она на ступеньку выше тебя, и ты должен это признать: животное более высокого класса, более тонкая ткань. Однако держись за меня, и ни эта надменная богиня, образец дерзкой женственности, моя жена Юнона (ты же знаешь, что Юнона была богиней), ни кто-либо другой не причинит тебе вреда. Но я понимаю, что все это требует изучения. Учитывая то одно, то другое, я вижу, что моя работа хорошо подходит для меня ”.

V

- Как я выгляжу сегодня вечером, Лидди? - спросила Батшеба, в последний раз поправляя платье, прежде чем отойти от зеркала.

“Я никогда раньше не видел, чтобы ты так хорошо выглядела. Да, я скажу тебе, когда ты выглядела так же — в ту ночь, полтора года назад, когда ты ворвалась такая взбалмошная и отругала нас за то, что мы отпускали замечания о тебе и мистере Трое.

“ Полагаю, все подумают, что я пытаюсь очаровать мистера Болдвуда, ” пробормотала она. “ По крайней мере, они так скажут. Нельзя ли мне расчесать волосы чуть ровнее? Я боюсь идти — и в то же время я боюсь риска ранить его, оставаясь в стороне ”.

- В любом случае, мэм, вы не можете быть одеты проще, чем есть на самом деле, если только сразу не облачитесь во вретище. Именно твое волнение делает тебя такой заметной сегодня вечером ”.

“Я не знаю, в чем дело, в одно время я чувствую себя несчастной, а в другое - жизнерадостной. Я хотел бы продолжать жить в полном одиночестве, каким я был последний год или около того, без надежд и страхов, без радости и горя ”.

— А теперь просто предположите, что мистер Болдвуд попросил бы вас — только предположите это - сбежать с ним, что бы вы сделали, мэм?

“ Лидди— ничего подобного, ” серьезно сказала Батшеба. “ Имейте в виду, я не желаю слышать шуток по такому поводу. Ты слышишь?”

“Прошу прощения, мэм. Но, зная, какими странными существами являемся мы, женщины, я просто сказал ... Впрочем, я не буду говорить об этом снова ”.

“Я еще много лет не выйду замуж; если когда-нибудь и выйду, то по причинам, очень,очень отличным от тех, о которых ты думаешь или в которые поверят другие! А теперь возьми мой плащ, потому что пора идти.

VI

“ Оук, ” сказал Болдвуд, — прежде чем ты уйдешь, я хочу упомянуть о том, что в последнее время приходило мне в голову - я имею в виду то небольшое соглашение, которое мы заключили относительно твоей доли в ферме. Эта доля мала, слишком мала, учитывая, как мало я сейчас занимаюсь бизнесом и как много времени и раздумий уделяете этому вы. Что ж, поскольку мир для меня становится светлее, я хочу показать свое понимание этого, увеличив вашу долю в партнерстве. Я составлю меморандум о договоренности, которая показалась мне, вероятно, удобной, поскольку сейчас у меня нет времени говорить об этом; а потом мы обсудим это на досуге. Мое намерение в конечном счете состоит в том, чтобы полностью отойти от управления, и до тех пор, пока вы не сможете взять все расходы на свои плечи, я буду спящим партнером по акциям. Тогда, если я женюсь на ней — а я надеюсь — я чувствую, что женюсь, почему...

“ Прошу вас, не говорите об этом, сэр, ” поспешно сказал Оук. “ Мы не знаем, что может случиться. С вами может случиться так много неприятностей. Как говорится, здесь много ошибок, и я бы посоветовал вам — я знаю, на этот раз вы меня извините — не быть слишком уверенным.

“Я знаю, я знаю. Но чувство, которое я испытываю по поводу увеличения твоей доли, связано с тем, что я знаю о тебе. Оук, я немного узнал о твоем секрете: твой интерес к ней больше, чем интерес судебного пристава к работодателю. Но вы вели себя как мужчина, и я, как своего рода успешный соперник — успешный отчасти благодаря вашей доброте душевной — хотел бы определенно продемонстрировать свое чувство вашей дружбы, несмотря на то, что, должно быть, было вам очень больно ”.

“ О, в этом нет необходимости, благодарю вас, ” поспешно сказал Оук. “Я должен привыкнуть к подобным вещам; другие мужчины привыкли, и я тоже”

Затем Оук покинул его. Ему было не по себе из-за Болдвуда, ибо он заново увидел, что эта постоянная страсть фермера сделала его уже не тем человеком, которым он был когда-то.

По мере того как Болдвуд оставался некоторое время в своей комнате один — готовый и одетый для приема гостей, — беспокойство по поводу своего внешнего вида, казалось, прошло, и на смену ему пришла глубокая торжественность. Он выглянул в окно и увидел смутные очертания деревьев на фоне неба и сумерки, сгущавшиеся до темноты.

Затем он подошел к запертому шкафу, достал из запертого ящика маленькую круглую коробочку размером с коробочку для пилюль и собирался положить ее в карман. Но он задержался, чтобы открыть обложку и на мгновение заглянуть внутрь. В ней лежало женское кольцо, по всей окружности усыпанное мелкими бриллиантами, и, судя по его виду, было куплено недавно. Глаза Болдвуда долго останавливались на его многочисленных блестках, хотя то, что материальный аспект его мало волновал, было ясно по его манерам и выражению лица, которые выдавали человека, прослеживающего предполагаемую нить будущей истории этого драгоценного камня.

Послышался стук колес перед домом. Болдвуд закрыл коробку, аккуратно убрал ее в карман и вышел на лестничную площадку. Старик, который был его доверенным лицом в доме, в тот же момент подошел к подножию лестницы.

— Они приближаются, сэр, их много, пеших и на лошадях!

“ Я как раз спускался. Эти колеса, которые я слышал, — это миссис Трой?

— Нет, сэр, это еще не она.

Сдержанное и мрачное выражение снова вернулось на лицо Болдвуда, но оно плохо скрывало его чувства, когда он произносил имя Вирсавии; и его лихорадочная тревога продолжала свидетельствовать о своем существовании в стремительных движениях пальцев по бедру, когда он спускался по лестнице.

VII

“Как это меня прикрывает?” - спросила Трой у Пеннивейза. “Я уверена, что сейчас меня никто не узнает”.

Он застегивал тяжелое серое пальто ноахского покроя с плащом и высоким воротником, который был прямым и жестким, как опоясывающая стена, и почти доходил до края дорожной шапки, надвинутой на уши.

Пеннивейз задул свечу, а затем поднял глаза и внимательно осмотрел Троя.

- Значит, ты решила ехать? - спросил он.

“ Принял решение? Да, конечно, принял.

“ Почему бы вам не написать ей? Вы попали в очень странное положение, сержант. Видишь ли, все эти вещи всплывут наружу, если ты вернешься, и звучать они будут совсем нехорошо. Честное слово, на твоем месте я бы даже остался таким, как ты, — одиноким мужчиной по имени Фрэнсис. Хорошая жена - это хорошо, но лучшая жена не так хороша, как отсутствие жены вообще. Теперь это мое откровенное мнение, и меня то тут, то там называли длинноголовым парнем ”.

“ Все это чепуха! ” сердито сказала Трой. “ Вот у нее куча денег, дом, ферма, лошади и комфорт, а я здесь живу впроголодь — нуждающийся искатель приключений. Кроме того, сейчас бесполезно говорить; уже слишком поздно, и я рад этому; меня видели и узнали здесь сегодня днем. Я бы вернулся к ней на следующий день после ярмарки, если бы ты не болтал о законе и всякой чепухе о раздельном проживании; и я больше не откладываю это в долгий ящик. Что, черт возьми, взбрело мне в голову вообще сбежать, ума не приложу! Лицемерное чувство — вот что это было. Но какой мужчина на земле мог знать, что его жена будет так спешить избавиться от его имени!”

“ Я должен был догадаться. Она достаточно плоха для чего угодно.

- Пеннивейз, следи за тем, с кем разговариваешь.

“ Ну, сержант, все, что я хочу сказать, это то, что на вашем месте я бы снова уехал за границу, оттуда, откуда я родом, — еще не поздно сделать это сейчас. Я бы не стал ворошить бизнес и приобретать дурную славу ради того, чтобы жить с ней — ведь все, что касается твоей актерской игры, обязательно всплывет наружу, ты же знаешь, хотя ты думаешь иначе. Мои глаза и конечности, поднимется шум, если ты вернешься прямо сейчас — в разгар рождественских праздников в Болдвуде!”

“ Хм, да. Полагаю, я буду не очень желанным гостем, если он позовет ее туда, ” сказал сержант с легким смешком. “ Что-то вроде Алонсо Храброго; и когда я войду, гости будут сидеть в тишине и страхе, и весь смех и веселье смолкнут, и огни в зале будут гореть синим, а черви — тьфу, ужас!— Позвони, чтобы принесли еще бренди, Пеннивейз, меня как раз тогда пробрала ужасная дрожь! Ну, а что еще есть? Трость — мне нужна трость для ходьбы.

Теперь Пеннивейз почувствовал, что попал в затруднительное положение, поскольку, если Вирсавия и Трой помирятся, ему необходимо будет восстановить ее хорошее мнение, если он заручится покровительством ее мужа. “Иногда я думаю, что ты ей все еще нравишься, и в глубине души ты хорошая женщина”, - сказал он в качестве спасительной фразы. “Но по внешнему виду тела нельзя сказать наверняка. Ну, вы, конечно, поступайте с отъездом, как вам заблагорассудится, сержант, а что касается меня, я сделаю так, как вы мне скажете.

“ А теперь позвольте узнать, который час, ” сказал Трой, вставая и одним глотком осушив свой стакан. “ Половина седьмого. Я не буду торопиться по дороге и буду там до девяти”.

OceanofPDF.com


Глава III

Совпадение—Важный момент

Перед домом Болдвуда в темноте стояла группа мужчин, повернувшись лицами к двери, которая время от времени открывалась и закрывалась, пропуская какого-нибудь гостя или слугу, когда золотой луч света на мгновение касался земли и снова исчезал, не оставляя снаружи ничего, кроме тусклого отблеска лампы среди вечнозеленых растений над дверью.

“Его видели в Кэстербридже сегодня днем — так сказал мальчик”, - шепотом заметил один из них. “И я, например, верю этому. Ты же знаешь, его тело так и не нашли.

“Это странная история”, - сказал следующий. “Вы можете положиться на то, что она ничего об этом не знает”.,,

- Ни слова.

“Возможно, он не имеет в виду, что она это сделает”, - сказал другой мужчина.

“ Если он жив и находится здесь, поблизости, значит, замышляет что-то недоброе, - сказал первый. “ Бедняжка, мне действительно жаль ее, если это правда. Он утащит ее к собакам.

“О нет, он успокоится достаточно быстро”, - сказал один из них, склонный смотреть на это дело с большей надеждой.

“ Какой же дурой она, должно быть, была, если вообще связалась с этим мужчиной! К тому же она такая своевольная и независимая, что скорее хочется сказать, что так ей и надо, чем пожалеть ее”.

“ Нет, нет. Я с тобой не согласен. У нее был всего лишь девичий склад ума, и как она могла определить, из чего сделан мужчина? Если это действительно правда, то это слишком суровое наказание, и больше, чем она должна понести.—Привет, кто это?” Это было связано с приближающимися шагами.

“ Уильям Смоллбери, ” произнесла неясная фигура в тени, подходя и присоединяясь к ним. “ Сегодня темно, как в живой изгороди, не так ли? Я чуть не пропустил доску над рекой ат'арт, там, на дне, — никогда в жизни такого не делал. Вы кто-нибудь из рабочих Болдвуда? Он вгляделся в их лица.

“ Да— все мы. Мы встретились здесь несколько минут назад.

“О, теперь я слышу — это Сэм Сэмуэй: мне показалось, я тоже узнал этот голос. Входите?”

“ Сейчас. Но послушай, Уильям, - прошептал Сэмвей, - ты слышал эту странную историю?

“ Что—то насчет того, что видели сержанта Троя, вы имеете в виду, души? - спросил Смоллбери, тоже понижая голос.

- Да, в Кэстербридже.

“ Да, слышал. Лабан Толл намекнул мне на это, но сейчас — Но я так не думаю. Слушайте, вот идет сам Лаван, ’верующий”. Послышались приближающиеся шаги.

- Лаван? - спросил я.

-Да, это я, - сказал Долговязый.

- Вы слышали еще что-нибудь об этом?

“ Нет, ” сказал Высокий, присоединяясь к группе. “ И я склонен думать, что нам лучше помалкивать. Если ’это неправда’, то это приведет ее в замешательство и причинит ей много вреда, если она повторит это; и если "это правда", то это не поможет предотвратить ее неприятности. Дай Бог, чтобы это было ложью, потому что, хотя Хенери Фрэй и некоторые из них действительно говорят против нее, она всегда была справедлива ко мне. Она горячая и вспыльчивая, но она храбрая девушка, которая никогда не солгет, как бы сильно ни навредила ей правда, и у меня нет причин желать ей зла.

“ Она никогда не говорит женской маленькой лжи, это правда; и это можно сказать об очень немногих. Да, все зло, о котором она думает, она говорит тебе в лицо: у нее нет ничего тайного ”.

Затем они стояли молча, каждый был занят своими мыслями, во время которых внутри слышались звуки веселья. Затем входная дверь снова открылась, лучи хлынули наружу, в прямоугольном пятне света была видна хорошо знакомая фигура Болдвуда, дверь закрылась, и Болдвуд медленно пошел по дорожке.

“ Это хозяин, ” прошептал один из мужчин, приблизившись к ним. “ Нам лучше стоять тихо - он сейчас войдет снова. Он счел бы неприличным с нашей стороны слоняться здесь без дела.

Болдвуд вышел вперед и прошел мимо мужчин, не заметив их, поскольку они находились под кустами на траве. Он остановился, перегнулся через калитку и глубоко вздохнул. Они услышали, как он тихо произнес что-то.

“ Я молю Бога, чтобы она пришла, иначе эта ночь будет для меня сплошным несчастьем! О, моя дорогая, моя дорогая, почему ты держишь меня в таком напряжении?”

Он сказал это про себя, и все они отчетливо услышали это. После этого Болдвуд замолчал, и шум, доносившийся из дома, снова был едва слышен, пока несколько минут спустя не стали различимы легкие колеса, спускающиеся с холма. Они подъехали ближе и остановились у ворот. Болдвуд поспешил обратно к двери, открыл ее, и свет озарил Вирсавию, идущую по дорожке.

Болдвуд свел свои эмоции к простому приветствию: мужчины отметили ее легкий смех и извинения, когда она встретила его; он провел ее в дом; и дверь снова закрылась.

“Боже милостивый, я и не знал, что с ним такое!” - сказал один из мужчин. - Я думал, с этой его фантазией давно покончено.

“Ты мало что знаешь о мастере, если так думаешь”, - сказал Сэмвей.

“Я бы ни за что на свете не хотел, чтобы он узнал, что мы слышали, что сказал А.”, - заметил третий.

“ Жаль, что мы не рассказали об этом отчете сразу, ” неуверенно продолжил первый. “ Вреда от этого может быть больше, чем мы предполагаем. Бедный мистер Болдвуд, это будет нелегко для Эн. Я бы хотел, чтобы Трой был в ... Ну, да простит меня Бог за такое желание! Негодяй, разыгрывающий такие шутки над бедной женой. В Уэзербери ничего не процветало с тех пор, как он приехал сюда. А теперь у меня нет желания заходить туда. Давайте сначала заглянем к Уоррену на несколько минут, хорошо, соседи?

Сэмвей, Толл и Смолбери согласились пойти к Уоррену и вышли за ворота, остальные вошли в дом. Вскоре все трое приблизились к солодовне, подойдя к ней со стороны прилегающего фруктового сада, а не по улице. Оконное стекло было освещено, как обычно. Смоллбери немного опередил остальных, когда, остановившись, внезапно повернулся к своим товарищам и сказал: “Эй! Смотрите туда”.

Теперь казалось, что свет от оконного стекла падает не на увитую плющом стену, как обычно, а на какой-то предмет рядом со стеклом. Это было человеческое лицо.

“ Давайте подойдем поближе, ” прошептал Сэмвей, и они приблизились на цыпочках. Больше нельзя было не верить этому сообщению. Лицо Троя было почти вплотную к стеклу, и он заглядывал внутрь. Он не только заглядывал внутрь, но и, казалось, был привлечен разговором, который шел в солодовне, причем голоса собеседников принадлежали Дубу и солодовнику.

“ Вся эта пирушка устроена в ее честь, не так ли? — спросил старик. - Хотя он притворялся, что это всего лишь подготовка к Рождеству?

“Я не могу сказать”, - ответил Оук.

“О, это достаточно верно, фейт. Я не могу понять, почему фермер Болдвуд в его годы был таким дураком, что охотился за этой женщиной так, как это делают все мы, а она ни капельки не заботится о нем ”.

Мужчины, узнав черты лица Троя, удалились через сад так же тихо, как и пришли. Сегодня вечером воздух был полон надежд на судьбу Вирсавии: каждое слово повсюду касалось ее. Когда они оказались совсем вне пределов слышимости, все как один инстинктивно остановились.

“Это меня сильно взволновало — его лицо”, - сказал Высокий, переводя дыхание.

“И со мной это случилось”, - сказал Сэмвей. “Что же делать?”

- Не думаю, что это наше дело, - с сомнением пробормотал Смоллбери.

“Но это так! Это дело каждого”, - сказал Сэмвей. “Мы очень хорошо знаем, что хозяин выбрал неверный путь и что она в полном неведении, и мы должны немедленно сообщить им об этом. Лаван, ты знаешь ее лучше всех — тебе лучше пойти и попросить разрешения поговорить с ней.

“Я не гожусь ни для чего подобного”, - нервно сказал Лейбен. “Я бы подумал, что Уильяму следовало бы это сделать, если кто-нибудь. Он самый старший.

“ Я не буду иметь к этому никакого отношения, ” сказал Смоллбери. “ Это вообще щекотливое дело. Да ведь он сам отправится к ней через несколько минут, вот увидишь.

“ Мы не знаем, согласится ли он. Пойдем, Лаван.

“ Очень хорошо, если я должен, я полагаю, я должен, ” неохотно ответил Толл. - Что я должен сказать?

“Просто попроси о встрече с хозяином”.

“ О нет, я не стану говорить с мистером Болдвудом. Если я кому-нибудь расскажу, я стану хозяйкой.

-Очень хорошо, - сказал Сэмвей.

Затем Лаван направился к двери. Когда он открыл ее, гул суеты прокатился волной по неподвижному берегу — собрание находилось непосредственно внутри зала — и стих до шепота, когда он снова закрыл ее. Каждый мужчина напряженно ждал и оглядывался по сторонам на темные верхушки деревьев, мягко покачивающиеся на фоне неба и время от времени вздрагивающие от легкого ветерка, как будто ему было интересно происходящее, чего ни один из них не проявлял. Один из них начал расхаживать взад-вперед, а затем дошел до того места, откуда начал, и снова остановился с чувством, что ходить сейчас не стоит.

“ Я думаю, Лабан к этому времени уже должен был повидаться с хозяйкой, ” сказал Смоллбери, нарушая молчание. - Возможно, она не придет и не заговорит с ним.

Дверь открылась. Появился Высокий и присоединился к ним.

- Ну? - спросили оба.

“В конце концов, мне не хотелось спрашивать о ней”, - запинаясь, произнес Лабан. “Они все были в таком ажиотаже, пытались придать вечеринке немного духа. Почему—то кажется, что веселье затуманивает огонь, хотя там есть все, чего только может пожелать сердце, и я не мог ради своей души вмешаться и подлить масла в огонь - если бы это было для спасения моей жизни, я бы не смог!”

“ Полагаю, нам лучше войти всем вместе, ” мрачно сказал Сэмвей. “Возможно, у меня появится шанс сказать пару слов хозяину”.

Итак, мужчины вошли в зал, который был выбран и обставлен для собрания из-за его размеров. Молодые мужчины и служанки наконец-то начали танцевать. Вирсавия была в замешательстве, как ей поступить, потому что сама она была всего лишь стройной молодой девушкой, и груз величия тяжело давил на нее. Иногда она думала, что ей не следовало приходить ни при каких обстоятельствах; затем она размышляла, каким холодным и недобрым поступком это было бы, и, наконец, решилась на промежуточный вариант - остаться всего на час и незаметно ускользнуть, с самого начала решив, что ни в коем случае не сможет танцевать, петь или принимать какое-либо активное участие в происходящем.

Когда отведенный ей час был потрачен на болтовню и разглядывание, Батшеба попросила Лидди не торопиться и отправилась в маленькую гостиную готовиться к отъезду, которая, как и холл, была украшена остролистом и плющом и хорошо освещена.

В комнате никого не было, но не успела она пробыть там и минуты, как вошел хозяин дома.

“ Миссис Трой— вы не уходите? - спросил он. - Мы едва начали!

“ Если вы меня извините, я бы хотела уйти. ” Ее манеры были беспокойными, потому что она помнила о своем обещании и представляла, что он собирался сказать. “Но поскольку еще не поздно, - добавила она, - я могу пойти домой пешком и оставить моего мужа и Лидди приходить, когда они захотят”.

“ Я пытался найти возможность поговорить с вами, - сказал Болдвуд. - Возможно, вы знаете, что я хочу сказать?

Вирсавия молча смотрела в пол.

- Вы действительно даете это? - нетерпеливо спросил он.

- Что? - прошептала она.

“ Так вот, это уклонение от ответа! Да ведь это обещание. Я совсем не хочу вам мешать или позволять кому-либо узнать об этом. Но дай свое слово! Простое деловое соглашение, ты знаешь, между двумя людьми, которые неподвластны влиянию страсти.” Болдвуд знал, насколько фальшивым было это представление о нем самом; но он доказал, что это был единственный тон, в котором она позволила бы ему приблизиться к себе. “ Обещание выйти за меня замуж по истечении пяти лет и трех четвертей. Ты в долгу передо мной!

“ Я чувствую, что хочу, ” сказала Вирсавия. “ Конечно, если ты этого требуешь. Но я изменившаяся женщина... несчастная женщина... и не... не...

“ Вы все еще очень красивая женщина, ” сказал Болдвуд. Честность и чистая убежденность подсказали это замечание, не сопровождаемое никаким предположением, что оно могло быть использовано с помощью грубой лести, чтобы успокоить и завоевать ее.

Однако сейчас это не произвело особого эффекта, потому что она сказала бесстрастным шепотом, который сам по себе был доказательством ее слов: “У меня вообще нет никаких чувств по этому поводу. И я совершенно не знаю, что правильно делать в моем трудном положении, и мне некому посоветовать. Но я даю свое обещание, если должен. Я отдаю это в уплату долга, при условии, конечно, что я вдова.

- Ты выйдешь за меня замуж через пять-шесть лет?

“ Не дави на меня слишком сильно. Я ни за кого другого не выйду замуж.

- Но вы, конечно, назовете время, или в этом обещании вообще ничего нет?

“О, я не знаю, прошу, отпусти меня!” - сказала она, и грудь ее начала подниматься. “Я боюсь, что делать! Я хочу быть справедливым к вам, и это, кажется, причиняет вред самому себе, и, возможно, это нарушение заповедей. Есть серьезные сомнения в его смерти, и это ужасно; позвольте мне спросить адвоката, мистера Болдвуда, следует ли мне это делать или нет!”

“Скажи эти слова, дорогая, и оставим эту тему; блаженная любовная близость в течение шести лет, а затем брак — о Вирсавия, скажи их!” - умолял он хриплым голосом, не в силах больше поддерживать формы простой дружбы. “Пообещай мне себя; я заслуживаю этого, действительно заслуживаю, потому что я любил тебя больше, чем кого-либо в мире! И если я говорил поспешные слова и проявлял по отношению к тебе неуместную горячность, поверь мне, дорогая, я не хотел огорчать тебя; я был в агонии, Вирсавия, и я не понимал, что говорю. Ты бы не позволил собаке страдать так, как страдал я, если бы ты только знал это! Иногда я боюсь, что ты узнаешь, что я чувствовал к тебе, а иногда меня огорчает, что всего этого ты никогда не узнаешь. Будь милостив и уступи мне немного, когда я готов отдать за тебя свою жизнь!”

Отделка ее платья, трепетавшая на свету, показывала, как она взволнована, и наконец она разрыдалась. — И ты не будешь ... настаивать на мне ... ни о чем больше... если я скажу “через пять или шесть лет”? — всхлипнула она, когда обрела силы произнести эти слова.

“Да, тогда я оставлю это на время”.

Она немного подождала. “ Очень хорошо. Я выйду за тебя замуж через шесть лет, если мы оба останемся в живых, - торжественно произнесла она.

- И ты примешь это от меня в качестве подарка.

Болдвуд подошел к ней вплотную, взял ее руку обеими руками и поднес к своей груди.

“ Что это? О, я не могу носить кольцо! ” воскликнула она, увидев, что он держит в руках. “ Кроме того, я не хочу, чтобы хоть одна живая душа знала, что это помолвка! Возможно, это неприлично? Кроме того, мы не помолвлены в обычном смысле этого слова, не так ли? Не настаивайте, мистер Болдвуд, не настаивайте! Обеспокоенная тем, что не может сразу убрать от него свою руку, она яростно топнула одной ногой по полу, и слезы снова навернулись ей на глаза.

“ Это означает просто обещание - без сантиментов — скрепить практический договор, ” сказал он уже тише, но все еще крепко сжимая ее руку. “ Ну же, сейчас же! И Болдвуд надел кольцо ей на палец.

“Я не могу это надеть”, - сказала она, рыдая так, словно ее сердце вот-вот разорвется. “Ты меня почти пугаешь. Какой дикий план! Пожалуйста, отпусти меня домой!”

“Только сегодня: надень это только сегодня, чтобы доставить мне удовольствие!”

Вирсавия опустилась в кресло и уткнулась лицом в носовой платок, хотя Болдвуд все еще держал ее за руку. Наконец она сказала каким-то безнадежным шепотом:

“Очень хорошо, тогда я сделаю это сегодня вечером, если ты так искренне этого хочешь. А теперь отпусти мою руку; я надену ее, действительно надену сегодня вечером”.

- И это будет началом шестилетнего приятного тайного ухаживания со свадьбой в конце?

“Я полагаю, так и должно быть, раз ты так хочешь!” - сказала она, совершенно подавленная отказом от сопротивления.

Болдвуд пожал ее руку и позволил ей упасть ей на колени. “Теперь я счастлив”, - сказал он. “Да благословит вас Бог!”

Он вышел из комнаты и, когда решил, что она достаточно успокоилась, послал к ней одну из служанок. Вирсавия, как могла, скрыла последствия последней сцены, последовала за девушкой и через несколько минут спустилась вниз в шляпе и плаще, готовая к выходу. Чтобы добраться до двери, нужно было пройти через холл, и перед этим она остановилась у подножия лестницы, которая вела в угол, чтобы в последний раз взглянуть на собравшихся.

Сейчас не было ни музыки, ни танцев. В нижнем конце зала, который был устроен специально для рабочих, группа людей разговаривала шепотом и с затуманенными взглядами. Болдвуд стоял у камина, и он тоже, хотя и был так поглощен видениями, возникшими после ее обещания, что почти ничего не видел, казалось, в этот момент заметил их странные манеры и косые взгляды.

“В чем вы сомневаетесь, мужчины?” - спросил он.

Один из них обернулся и смущенно ответил: “Лаван кое-что слышал об этом, вот и все, сэр”.

“ Новости? Кто-нибудь женат или помолвлен, родился или умер? ” весело спросил фермер. “ Расскажи нам, Высокий. Судя по вашей внешности и таинственным манерам, можно было бы подумать, что это действительно было что-то очень ужасное.

- О нет, сэр, никто не умер, - сказал Долговязый.

- Хотел бы я, чтобы кто-нибудь был таким, - прошептал Сэмвей.

“ Что вы на это скажете, Сэмвей? ” несколько резко спросил Болдвуд. “Если тебе есть что сказать, высказывайся; если нет, станцуй еще один танец”.

“ Миссис Трой спустилась вниз, ” сказал Сэмвей Толлу. - Если ты хочешь сказать ей, лучше сделай это сейчас.

- Ты знаешь, что они означают? - спросил фермер у Вирсавии через всю комнату.

- Ни в малейшей степени, - ответила Вирсавия.

Раздался громкий стук в дверь. Один из мужчин мгновенно открыл ее и вышел наружу.

“ Требуется миссис Трой, - сообщил он, вернувшись.

“ Вполне готовы, ” ответила Вирсавия. - Хотя я не просила их присылать.

- Это незнакомец, мэм, - сказал мужчина у двери.

“ Незнакомец? - спросила она.

- Попросите его войти, - сказал Болдвуд.

Сообщение было передано, и Трой, закутанный до глаз, каким мы его видели, стоял в дверях.

Воцарилась неземная тишина, все смотрели на вновь прибывшего. Те, кто только что узнал, что он находится по соседству, узнали его мгновенно; те, кто не узнал, были озадачены. Никто не обратил внимания на Вирсавию. Она стояла, облокотившись на ступеньки. Ее лоб сильно нахмурился; все лицо было бледным, губы приоткрыты, глаза напряженно смотрели на их посетительницу.

Болдвуд был среди тех, кто не замечал, что он Трой. - Заходи, заходи! - весело повторил он. - и осуши с нами рождественский бокал, незнакомец!

Затем Трой вышел на середину комнаты, снял кепку, опустил воротник пальто и посмотрел Болдвуду в лицо. Даже тогда Болдвуд не осознал, что олицетворяющий постоянную иронию Небес по отношению к нему, который однажды уже нарушил его блаженство, избил его и лишил его наслаждения, пришел, чтобы сделать это во второй раз. Трой засмеялся механическим смехом: теперь Болдвуд узнал его.

Трой повернулся к Вирсавии. Несчастье бедной девушки в то время было за пределами всякого воображения или повествования. Она опустилась на нижнюю ступеньку; и там она сидела, ее рот был синим и сухим, а темные глаза рассеянно смотрели на него, как будто она задавалась вопросом, не было ли все это ужасной иллюзией.

Затем заговорил Трой. “Вирсавия, я пришел сюда ради тебя!”

Она ничего не ответила.

“Пойдем со мной домой, пойдем!”

Вирсавия слегка пошевелила ногами, но не встала. Трой подошел к ней.

- Ну же, мадам, вы слышите, что я говорю? - безапелляционно произнес он.

Из камина донесся странный голос — голос, звучавший далеко и замкнуто, словно из подземелья. Едва ли хоть одна душа в собрании узнала в этих тонких интонациях Болдвуда. Внезапное отчаяние преобразило его.

“Вирсавия, иди со своим мужем!”

Тем не менее, она не пошевелилась. Правда заключалась в том, что Вирсавия была за гранью активности — и все же не в обмороке. Она была в состоянии умственной гуттаперчи; ее разум на минуту был полностью лишен света, в то же время снаружи не было заметно никаких помех.

Трой протянул руку, чтобы притянуть ее к себе, но она быстро отпрянула. Этот явный страх перед ним, казалось, разозлил Троя, и он схватил ее за руку и резко дернул. То ли его хватка ущипнула ее, то ли простое прикосновение было причиной, так и осталось неизвестным, но в момент его припадка она дернулась и издала быстрый, низкий крик.

Крик был слышен всего несколько секунд, когда за ним последовал внезапный оглушительный выстрел, который эхом разнесся по комнате и ошеломил их всех. Дубовая перегородка затряслась от сотрясения, и помещение наполнилось серым дымом.

В замешательстве они перевели взгляды на Болдвуда. За его спиной, перед камином, была подставка для ружей, как это обычно бывает в фермерских домах, предназначенная для хранения двух ружей. Когда Вирсавия вскрикнула в объятиях мужа, выражение скрежещущего отчаяния на лице Болдвуда изменилось. Вены вздулись, а в глазах сверкнуло бешенство. Он быстро повернулся, схватил один из пистолетов, взвел курок и тут же разрядил его в Троя.

Трой упал. Расстояние между двумя мужчинами было настолько маленьким, что заряд дроби нисколько не разлетелся, а вошел в его тело, как пуля. Он издал долгий гортанный вздох — последовало сокращение, затем растяжение, — затем его мышцы расслабились, и он лежал неподвижно.

Сквозь дым было видно, что Болдвуд снова взялся за ружье. Ружье было двуствольным, а он тем временем каким-то образом прикрепил свой носовой платок к спусковому крючку и, поставив ногу на другой конец, поворачивал второй ствол на себя. Сэмвей, его человек, был первым, кто увидел это, и посреди всеобщего ужаса бросился к нему. Болдвуд уже взялся за носовой платок, и пистолет взорвался во второй раз, и благодаря своевременному удару Сэмвея его содержимое попало в балку, пересекавшую потолок.

“ Ну, это не имеет значения! Болдвуд ахнул. - Для меня есть другой способ умереть.

Затем он оторвался от Сэмвея, пересек комнату, подошел к Вирсавии и поцеловал ей руку. Он надел шляпу, открыл дверь и исчез в темноте, и никто и не подумал ему помешать.

OceanofPDF.com


Глава ПЕРВАЯ

После шока

Болдвуд выехал на главную дорогу и повернул в направлении Кэстербриджа. Здесь он ровным, уверенным шагом пересек Йелбери-Хилл, прошел по безлюдной равнине за ним, поднялся на Меллсток-хилл и между одиннадцатью и двенадцатью часами пересек Пустошь и вошел в город. Улицы теперь были почти пустынны, и колышущееся пламя фонарей освещало только ряды серых ставен магазинов и полосы белой мостовой, по которым эхом отдавались его шаги. Он повернул направо и остановился перед аркой из тяжелой каменной кладки, которая была закрыта парой дверей, обитых железом. Это был вход в тюрьму, и над ним была укреплена лампа, свет которой позволял несчастному путнику найти кнопку звонка.

Наконец маленькая калитка открылась, и появился носильщик. Болдвуд шагнул вперед и что-то сказал вполголоса, когда, спустя некоторое время, появился еще один человек. Болдвуд вошел, дверь за ним закрылась, и он больше не появлялся в этом мире.

Задолго до этого Уэзербери был основательно взбудоражен, и дикий поступок, положивший конец веселью Болдвуда, стал известен всем. Из тех, кто находился вне дома, Оук был одним из первых, кто услышал о катастрофе, и когда он вошел в комнату, а это было примерно через пять минут после ухода Болдвуда, сцена была ужасной. Все гостьи женского пола в ужасе жались к стенам, как овцы в бурю, а мужчины были сбиты с толку, не зная, что делать. Что касается Вирсавии, то она изменилась. Она сидела на полу рядом с телом Троя, его голова покоилась у нее на коленях, куда она сама ее подняла. Одной рукой она прижала свой носовой платок к его груди и прикрыла рану, хотя из нее почти не вытекло ни капли крови, а другой крепко сжала его руку. Домашняя суматоха снова сделала ее собой. Временная кома закончилась, и вместе с необходимостью пришла активность. Подвиги выносливости, которые кажутся обычными в философии, редки в поведении, и теперь Вирсавия поражала всех вокруг, потому что ее философия была ее поведением, и она редко считала осуществимым то, чего не практиковала. Она была из того материала, из которого сделаны матери великих людей. Она была незаменима для старшего поколения, ее ненавидели на чаепитиях, боялись в магазинах и любили в кризисные моменты. Трой, полулежавший на коленях у жены, представлял собой теперь единственное зрелище в центре просторной комнаты.

“ Габриэль, ” автоматически произнесла она, когда он вошел, подняв лицо, на котором остались только хорошо знакомые черты, говорившие ему, что это ее лицо, все остальное на фотографии совершенно поблекло. “ Немедленно скачи в Кэстербридж за хирургом. Я полагаю, это бесполезно, но поезжай. мистер Болдвуд застрелил моего мужа.

Ее заявление об этом факте в таких тихих и простых словах прозвучало убедительнее, чем трагическая декламация, и в какой-то степени привело к тому, что искаженные образы в сознании каждого присутствующего были должным образом сфокусированы. Оук, едва успев понять что-либо, кроме самого краткого изложения произошедшего, поспешно вышел из комнаты, оседлал лошадь и ускакал. Только когда он проехал больше мили, ему пришло в голову, что было бы лучше послать с этим поручением кого-нибудь другого, а самому остаться в доме. Что стало с Болдвудом? За ним следовало присматривать. Он был сумасшедшим — была ли между ними ссора? Тогда как Трой оказался там? Откуда он взялся? Как же произошло это замечательное повторное появление, когда многие предполагали, что он находится на дне моря? Оук в какой-то мере был подготовлен к присутствию Троя, услышав слух о его возвращении как раз перед тем, как войти в дом Болдвуда; но прежде чем он взвесил эту информацию, произошло это роковое событие. Однако теперь было слишком поздно думать о том, чтобы послать другого гонца, и он поехал дальше, в азарте этих самокопаний ничего не замечая, когда примерно в трех милях от Кэстербриджа под темной живой изгородью в том же направлении, что и его собственный, прошел пешеход с квадратной фигурой.

Из-за миль, которые необходимо было преодолеть, и других препятствий, связанных с поздним часом и ночной темнотой, прибытие мистера Олдрича, врача, задержалось; и между моментом, когда прозвучал выстрел, и моментом, когда он вошел в дом, прошло более трех часов. Оук был дополнительно задержан в Кэстербридже из-за необходимости уведомить власти о случившемся; затем он обнаружил, что Болдвуд тоже въехал в город и сдался полиции.

Тем временем врач, поспешив в холл Болдвуда, обнаружил, что там темно и совершенно пусто. Он прошел в заднюю часть дома, где обнаружил на кухне старика, о котором навел справки.

“Она забрала его к себе домой, сэр”, - сказал его информатор.

- У кого? - спросил доктор.

“ Миссис Трой. ”Э" была совершенно мертва, сэр.

Это была потрясающая информация. “Она не имела права этого делать”, - сказал доктор. “Должно быть проведено расследование, и ей следовало подождать, чтобы знать, что делать”.

“ Да, сэр; ей намекнули, что ей лучше подождать, пока не станет известен закон. Но она сказала, что закон для нее ничто, и она не допустит, чтобы труп ее дорогого мужа был забыт на всеобщее обозрение ради всех коронованных особ Англии.

Мистер Олдрич сразу же поехал обратно на холм, к "Вирсавии". Первым человеком, которого он встретил, была бедняжка Лидди, которая, казалось, буквально съежилась за эти несколько последних часов. “ Что было сделано? - спросил он.

“ Я не знаю, сэр, ” ответила Лидди, затаив дыхание. - Все это сделала моя хозяйка.

- Где она? - спросил я.

“ Наверху с ним, сэр. Когда его привезли домой и отвели наверх, она сказала, что больше не нуждается в помощи мужчин. А потом она позвала меня и заставила наполнить ванну, а после этого сказала, что мне лучше пойти и прилечь, потому что я так плохо выгляжу. Потом она заперлась в палате наедине с ним и не пускала ни медсестру, ни кого-либо вообще. Но я решил подождать в соседней комнате на случай, если я ей понадоблюсь. Я слышал, как она ходила внутри больше часа, но вышла она только один раз, и то за новыми свечами, потому что ее свеча догорела в розетке. Она сказала, чтобы мы дали ей знать, когда придете вы или мистер Третий, сэр.

В этот момент вошел Оук со священником, и они все вместе поднялись наверх, предшествуемые Лидди Смоллбери. Когда они остановились на лестничной площадке, все было тихо, как в могиле. Лидди постучала, и по комнате донесся шорох платья Вирсавии: ключ повернулся в замке, и она открыла дверь. Ее взгляд был спокоен и почти суров, как у слегка ожившего бюста Мельпомены.

“ О, мистер Олдрич, наконец-то вы пришли, - еле слышно прошептала она и распахнула дверь. “ Ах, и мистер Третий. Что ж, все сделано, и теперь любой в мире может увидеть его ”. Затем она прошла мимо него, пересекла лестничную площадку и вошла в другую комнату.

Заглянув в комнату смерти, которую она покинула, они увидели при свете свечей, стоявших на ящиках комода, высокую прямую фигуру, лежащую в дальнем конце спальни, завернутую в белое. Все вокруг было в полном порядке. Доктор вошел и через несколько минут снова вернулся на лестничную площадку, где все еще ждали Оук и пастор.

“ Действительно, все сделано так, как она говорит, ” заметил мистер Олдрич приглушенным голосом. “Тело раздели и должным образом облачили в погребальные одежды. Милостивые Небеса — у этой простой девушки! У нее, должно быть, нервы стоика!”

“Просто сердце жены”, - донесся шепот до ушей троих, и, обернувшись, они увидели посреди себя Вирсавию. Затем, словно в этот момент желая доказать, что ее стойкость была скорее результатом воли, чем спонтанности, она молча опустилась между ними и превратилась в бесформенную кучу драпировок на полу. Простое сознание того, что сверхчеловеческого напряжения больше не требуется, сразу же лишило ее сил продолжать это.

Они увели ее в другую комнату, и медицинская помощь, которая была бесполезна в случае Троя, оказалась неоценимой для Вирсавии, у которой случилась серия обмороков, которые на какое-то время приобрели серьезный характер. Пострадавшую уложили в постель, и Оук, узнав из бюллетеней, что на ее счет не предвидится ничего действительно ужасного, покинул дом. Лидди несла вахту в комнате Вирсавии, где слышала, как ее госпожа шепотом стонала в течение унылых медленных часов той ужасной ночи: “О, это моя вина — как я могу жить? О Небеса, как я могу жить!”

OceanofPDF.com


Глава LV

Следующий марш —“Вирсавия Болдвуд”

Мы быстро переходим к марту, к ветреному дню без солнца, инея и росы. На холме Йелбери, примерно на полпути между Уэзербери и Кэстербриджем, где магистральная дорога проходит через гребень холма, собралось многочисленное скопление людей, взгляды большинства из которых часто были устремлены вдаль, в северном направлении. Группы состояли из толпы зевак, отряда копейщиков и двух трубачей, а в середине стояли экипажи, в одном из которых находился верховный шериф. С зеваками, многие из которых забрались на вершину выемки, проделанной для дороги, было несколько мужчин и мальчиков из Уэзербери — среди прочих Пурграсс, Когган и Кейн Болл.

По истечении получаса в ожидаемом квартале была замечена слабая пыль, и вскоре после этого дорожная карета, везущая одного из двух судей Западного округа, поднялась на холм и остановилась на вершине. Судья пересел в экипаж, в то время как широкоскулые трубачи протрубили торжественный гимн, и из повозок и копейщиков была сформирована процессия, все они направились к городу, за исключением мужчин из Уэзербери, которые, как только увидели, что судья уехал, снова вернулись домой к своей работе.

“ Джозеф, я вижу, ты протискиваешься поближе к экипажу, ” сказал Когген, когда они шли. - Вы обратили внимание на лицо милорда судьи?

“Я так и сделал”, - сказал Пурграсс. “Я пристально посмотрел на Эна, как будто хотел прочесть саму его душу; и в его глазах было милосердие — или, говоря с точностью, которая требовалась от нас в это торжественное время, в глазах, обращенных на меня”.

“ Что ж, я надеюсь на лучшее, ” сказал Когген, - хотя это, должно быть, плохо. Тем не менее, я не пойду на суд, и я бы посоветовал всем остальным, чтобы они не хотели тянуть время. Это потревожит его рассудок больше всего на свете, если он увидит, как мы пялимся на него, как на спектакль.

“То же самое я сказал сегодня утром, ” заметил Джозеф, ‘ “Справедливость восторжествовала, чтобы взвесить его на весах", - сказал я в своей задумчивой манере, - "и если его сочтут нуждающимся, так тому и быть", а случайный прохожий сказал: "Слушайте, слушайте! Человек, который может так говорить, должен быть услышан. Но мне не нравится зацикливаться на этом, потому что мои несколько слов - это мои несколько слов, и не так уж много; хотя по всему миру ходят слухи, что речь некоторых людей создана для этого природой ”.

“ Вот так, Джозеф. А теперь, соседи, как я уже сказал, все сидят дома.

Решение было принято, и все с нетерпением ждали новостей на следующий день. Однако их напряженное ожидание было рассеяно открытием, сделанным днем, которое пролило больше света на поведение и состояние Болдвуда, чем любые предшествовавшие этому подробности.

То, что со времени Гринхиллской ярмарки и до рокового сочельника он пребывал в возбужденном и необычном настроении, было известно тем, кто был с ним близок; но никто не предполагал, что у него проявились недвусмысленные симптомы психического расстройства, о котором Вирсавия и Оук, единственные из всех остальных и в разное время, на мгновение заподозрили. Теперь в запертом шкафу была обнаружена необыкновенная коллекция предметов. В магазине было несколько комплектов дамских платьев из самых разных дорогих материалов: шелка и атлас, поплин и бархат - все цвета, которые, судя по стилю одежды Вирсавии, можно было считать ее любимыми. Там были две муфты, соболиная и горностаевая. Прежде всего, там была шкатулка с драгоценностями, в которой лежали четыре тяжелых золотых браслета и несколько медальонов и колец, все отличного качества и ручной работы. Время от времени эти вещи покупались в Бате и других городах и тайком приносились домой. Все они были тщательно упакованы в бумагу, и на каждой упаковке стояла надпись “Вирсавия Болдвуд”, причем в каждом случае дата была проставлена на шесть лет вперед.

Эти несколько патетические свидетельства ума, обезумевшего от заботы и любви, были предметом обсуждения в солодовне Уоррена, когда Оук вернулся из Кэстербриджа с известием о вынесенном приговоре. Он пришел днем, и его лицо, освещенное жаром печи, достаточно хорошо рассказывало историю. Болдвуд, как все и предполагали, признал себя виновным и был приговорен к смертной казни.

Убеждение в том, что Болдвуд не нес моральной ответственности за свои последующие поступки, теперь стало всеобщим. Факты, выявленные до судебного разбирательства, убедительно указывали в том же направлении, но они не имели достаточного веса, чтобы вынести постановление о проведении экспертизы психического состояния Болдвуда. Удивительно, что теперь, когда была выдвинута презумпция невменяемости, вспомнилось столько сопутствующих обстоятельств, которым психическое заболевание, казалось, давало единственное объяснение, — среди прочего, беспрецедентное пренебрежение к его кукурузным стогам прошлым летом.

Министру внутренних дел была направлена петиция с изложением обстоятельств, которые, по-видимому, оправдывают просьбу о пересмотре приговора. Оно не было “многочисленно подписано” жителями Кэстербриджа, как это обычно бывает в подобных случаях, поскольку Болдвуд никогда не заводил много друзей за прилавком. Магазины сочли вполне естественным, что человек, который, импортируя товары напрямую от производителя, смело пренебрег первым великим принципом провинциального существования, а именно тем, что Бог создал сельские деревни для снабжения покупателями уездных городов, должен был иметь путаные представления о Десятисловии. Подсказчиками были несколько милосердных людей, которые, возможно, слишком серьезно отнеслись к недавно обнаруженным фактам, и в результате были собраны доказательства, которые, как надеялись, могли вывести преступление с моральной точки зрения из категории умышленных убийств и заставить рассматривать его как чистый результат безумия.

В Уэзербери с большим интересом ждали результатов рассмотрения петиции. Казнь была назначена на восемь часов утра в субботу, примерно через две недели после вынесения приговора, и до полудня пятницы никакого ответа получено не было. В это время Габриэль вернулся из Кэстербриджской тюрьмы, куда он заходил попрощаться с Болдвудом, и свернул в переулок, чтобы не выезжать из города. Миновав последний дом, он услышал стук молотка и, подняв склоненную голову, на мгновение оглянулся. Над дымовыми трубами он мог видеть верхнюю часть входа в тюрьму, богатую и сияющую в лучах послеполуденного солнца, и там были какие-то движущиеся фигуры. Это были плотники, устанавливавшие столб в вертикальное положение внутри парапета. Он быстро отвел глаза и поспешил дальше.

Когда он добрался до дома, было уже темно, и половина деревни вышла его встречать.

“ Никаких новостей, ” устало сказал Габриэль. “ И, боюсь, надежды нет. Я пробыл с ним больше двух часов.

- Вы думаете, он действительно был не в своем уме, когда делал это? - спросил Смоллбери.

“Честно говоря, не могу сказать, что понимаю”, - ответил Оук. “Впрочем, об этом мы можем поговорить в другой раз. Произошла ли какая-нибудь перемена в хозяйке сегодня днем?

- Вообще никаких.

- Она внизу? - спросил я.

“ Нет. И она тоже прекрасно ладит. Сейчас ей немногим лучше, чем было на Рождество. Она продолжает спрашивать, поправляешься ли ты и есть ли новости, пока не надоедает отвечать ей. Может, мне пойти и сказать, что ты пришел?”

“Нет”, - сказал Оук. “Шанс еще есть; но я не мог больше оставаться в городе - после того, как тоже увидел его. Значит, Лаван—Лаван здесь, не так ли?

- Да, - сказал Долговязый.

“ Я договорился так: ты поедешь в город напоследок вечером; выйдешь отсюда около девяти и немного подождешь там, а около двенадцати будешь дома. Если к одиннадцати вечера ничего не поступит, они говорят, что шансов вообще нет.

“Я так надеюсь, что его жизнь будет сохранена”, - сказала Лидди. “Если это не так, она тоже сойдет с ума. Бедняжка, ее страдания были ужасны, она заслуживает чьей бы то ни было жалости”.

- Она сильно изменилась? - спросил Когген.

“Если бы вы не видели бедную хозяйку с Рождества, вы бы ее не узнали”, - сказала Лидди. “У нее такие несчастные глаза, что она уже не та женщина. Всего два года назад она была веселой девчонкой, а теперь она такая!”

Лаван отбыл, как было приказано, и в одиннадцать часов того же вечера несколько жителей деревни прогуливались по дороге в Кэстербридж и ждали его прибытия — среди них Оук и почти все остальные люди Вирсавии. Габриэль очень беспокоился о том, чтобы Болдвуд был спасен, хотя в глубине души чувствовал, что тот должен умереть, потому что в фермере были качества, которые Оук любил. Наконец, когда все они устали, вдалеке послышался конский топот —


Первый мертвец, как будто по дерну он ступал,

Затем раздался грохот по деревенской дороге

В другом темпе, чем вперед он двигался.

- Теперь мы скоро узнаем, так или иначе. - сказал Когген, и все они спустились с обрыва, на котором стояли, на дорогу, а всадник гарцевал посреди них.

“Это ты, Лаван?” - спросил Гавриил.

“ Да, пришло. Он не умрет. Это заключение во время соизволения ее величества.

“ Ура! ” воскликнул Когген с бьющимся сердцем. - Бог все же победил дьявола!

OceanofPDF.com


Глава LVI

Красота в одиночестве — В конце концов

Вирсавия ожила вместе с весной. Полная прострация, последовавшая за небольшой лихорадкой, от которой она страдала, заметно уменьшилась, когда всякая неопределенность по каждому вопросу подошла к концу.

Но теперь большую часть времени она оставалась одна и не выходила из дома или, в крайнем случае, выходила в сад. Она избегала всех, даже Лидди, и ее нельзя было заставить ни с кем откровенничать и не просить сочувствия.

По мере того как приближалось лето, она все больше времени проводила на свежем воздухе и начала изучать вопросы ведения сельского хозяйства по чистой необходимости, хотя никогда не выезжала верхом и не руководила лично, как в прежние времена. Однажды августовским вечером в пятницу она прошла немного по дороге и вошла в деревню впервые после мрачных событий предыдущего Рождества. На ее щеках еще не проступил прежний румянец, и их абсолютная бледность усиливалась угольно-черным платьем, пока не стала казаться сверхъестественной. Подойдя к маленькому магазинчику на другом конце площади, стоявшему почти напротив церковного двора, Вирсавия услышала пение внутри церкви и поняла, что певчие репетируют. Она перешла дорогу, открыла ворота и вошла на кладбище, высокие подоконники церковных окон надежно скрывали ее от глаз собравшихся внутри. Она крадучись прошла к уголку, где Трой сажал цветы на могиле Фанни Робин, и подошла к мраморному надгробию.

Выражение удовлетворения осветило ее лицо, когда она прочитала надпись полностью. Сначала прозвучали слова самого Троя: —


Возведен Фрэнсисом Троем

В память о любимой Фанни Робин,

Который умер 9 октября 18—,

В возрасте 20 лет

Под этим теперь было написано новыми буквами:—


В Той Же Могиле Лежат

Остатки Вышеупомянутого

Фрэнсис Трой,

Который умер 24 декабря 18—,

В возрасте 26 лет

Пока она стояла, читала и размышляла, в церкви снова зазвучал орган, и она тем же легким шагом вышла на крыльцо и прислушалась. Дверь была закрыта, и хор разучивал новый гимн. Вирсавию взбудоражили эмоции, которые в последнее время она считала совершенно мертвыми внутри нее. Тихие детские голоса отчетливо доносили до ее слуха слова, которые они пели, не задумываясь и не понимая:


Веди, добрый Свет, среди окружающего мрака,

Веди меня дальше.

Чувства Вирсавии всегда в какой-то степени зависели от ее прихоти, как и в случае со многими другими женщинами. Что-то большое подступило к ее горлу и подступило к глазам - и она подумала, что позволит неминуемым слезам потечь, если они захотят. Они потекли, и обильно, и одна упала на каменную скамью рядом с ней. Как только она начала плакать, сама не зная из-за чего, она уже не могла отвлечься от навязчивых мыслей, которые знала слишком хорошо. Она бы отдала все на свете, чтобы быть такой же, как эти дети, равнодушной к значению их слов, потому что была слишком невинна, чтобы чувствовать необходимость в каком-либо подобном выражении. Все страстные сцены ее недолгого опыта, казалось, ожили с добавлением эмоций в тот момент, и те сцены, которые были без эмоций во время действия, были эмоциональными тогда. И все же горе стало для нее скорее роскошью, чем бичом прежних времен.

Из-за того, что Вирсавия закрыла лицо руками, она не заметила фигуру, которая тихо вошла на крыльцо и, увидев ее, сначала сделала движение, словно собираясь отступить, затем остановилась и посмотрела на нее. Вирсавия некоторое время не поднимала головы, а когда оглянулась, ее лицо было мокрым, а глаза запавшими и тусклыми“. Оук, - воскликнула она в замешательстве, - как давно ты здесь?

- Несколько минут, мэм, - почтительно ответил Оук.

— Ты войдешь? - спросила Вирсавия, и из глубины церкви, как по суфлеру, донеслось:


Мне нравился этот яркий день, и, несмотря на опасения,

Гордость управляла моей волей: не вспоминай минувшие годы.

“Я был”, - сказал Габриэль. “Вы знаете, я один из вокалистов на басу. Я пою на басу уже несколько месяцев”.

“ Действительно, я об этом не знал. Тогда я вас покину.


Которую я давно полюбил и ненадолго потерял,

пели дети.

“ Не позволяй мне прогонять тебя, госпожа. Думаю, я не пойду сегодня вечером.

“О нет, ты меня не прогоняешь”.

Затем они стояли в некотором замешательстве, Вирсавия пыталась незаметно для него вытереть свое ужасно мокрое и воспаленное лицо. Наконец Оук сказал: “Я не видел тебя — я имею в виду, не разговаривал с тобой — очень давно, не так ли?” Но он побоялся вернуть неприятные воспоминания и прервал себя вопросом: “Ты собирался в церковь?”

“Нет, ” сказала она. — Я пришел взглянуть на надгробие частным образом - посмотреть, вырезали ли надпись, как я хотел. Мистер Оук, вы не могли бы поговорить со мной, если хотите, по вопросу, который в данный момент волнует нас обоих.

- И они сделали это так, как вы хотели? - спросил Оук.

“ Да. Приходите и посмотрите, если вы еще этого не сделали.

Итак, они вместе пошли и прочитали надпись на могиле. “Восемь месяцев назад!” Габриэль пробормотал, увидев дату. “Мне кажется, что это было вчера”.

А мне кажется, что это было много лет назад — очень много лет, и я был мертв между ними. А теперь я иду домой, мистер Оук.

Оук последовал за ней. “ Я хотел сообщить вам об одном небольшом деле, как только смогу, ” нерешительно сказал он. - Просто по делу, и я думаю, что могу упомянуть об этом сейчас, если вы мне позволите.

-О да, конечно.

Дело в том, что, возможно, вскоре мне придется отказаться от управления вашей фермой, миссис Трой. Дело в том, что я подумываю уехать из Англии — пока, знаете ли, — следующей весной.

“ Уезжаю из Англии! - воскликнула она с удивлением и неподдельным разочарованием. - Но, Габриэль, зачем ты собираешься это делать?

“ Ну, я подумал, что так будет лучше, ” пробормотал Оук. - Калифорния - это то место, которое я собирался попробовать.

- Но везде понимают, что вы собираетесь забрать ферму бедного мистера Болдвуда на свой страх и риск.

“Я получил отказ от этого, это правда; но еще ничего не решено, и у меня есть причины отказаться. Я закончу там свой год в качестве управляющего попечителями, но не более.

“ И что же я буду делать без тебя? О, Габриэль, я не думаю, что тебе следует уезжать. Ты был со мной так долго — в светлые и мрачные времена — такой старый друг, как мы, — что это кажется почти жестоким. Я полагал, что, если бы ты арендовал другую ферму в качестве хозяина, ты все равно мог бы взглянуть с сочувствием на мою. А теперь уезжаешь!”

- Я бы охотно это сделал.

- И все же теперь, когда я еще более беспомощен, чем когда-либо, ты уходишь!

“ Да, в этом-то и беда, ” сказал Габриэль расстроенным тоном. “И именно из-за этой самой беспомощности я чувствую себя обязанным уйти. Добрый день, мэм”, - заключил он, явно стремясь поскорее уйти, и сразу же вышел с церковного двора по тропинке, по которой она могла идти без всякого повода.

Вирсавия отправилась домой, ее мысли были заняты новой проблемой, которая, будучи скорее изматывающей, чем смертельной, была рассчитана на то, чтобы принести пользу, отвлекая ее от хронического мрака ее жизни. Она много думала об Оуке и о его желании избегать ее; и тут Батшебе вспомнились несколько эпизодов ее последнего общения с ним, которые, будучи тривиальными, если смотреть по отдельности, в совокупности приводили к заметному нежеланию ее общества. Наконец, ей стало очень больно оттого, что ее последний старый ученик собирался оставить ее и сбежать. Он, который верил в нее и выступал на ее стороне, когда весь остальной мир был против нее, наконец, как и другие, устал и пренебрег старым делом и оставил ее сражаться в одиночку.

Прошло три недели, и появилось все больше доказательств того, что он не проявляет к ней интереса. Она заметила, что вместо того, чтобы входить в маленькую гостиную или кабинет, где велись счета фермы, и ждать или оставлять записку, как он до сих пор делал во время ее уединения, Оук вообще никогда не приходил тогда, когда она могла быть там, входя только в неурочные часы, когда ее присутствия в этой части дома меньше всего можно было ожидать. Всякий раз, когда ему требовались указания, он отправлял сообщение или записку без заголовка и подписи, на которые она была вынуждена отвечать в том же небрежном стиле. Бедная Вирсавия начала страдать от самого мучительного жала из всех — ощущения, что ее презирают.

Осень прошла достаточно мрачно среди этих меланхолических размышлений, и наступило Рождество, завершившее год ее законного вдовства и два года с четвертью одинокой жизни. При исследовании ее сердца оказалось безмерно странным, что тема, которую можно было бы назвать наводящей на размышления в течение сезона, — событие в холле у Болдвуда, — совсем не волновала ее; вместо этого ее охватило мучительное убеждение, что все отреклись от нее — за что, она не могла сказать, — и что Оук был главарем самоотводящихся. В тот день, выходя из церкви, она огляделась в надежде, что Оук, чей басовитый голос, как она слышала, самым беззаботным образом доносился с галереи над головой, может оказаться на ее пути по-старому. Вот он, как обычно, спускается по тропинке следом за ней. Но, увидев, что Вирсавия поворачивается, он отвел взгляд в сторону, и как только вышел за ворота и появился малейший повод для отклонения, он сделал это и исчез.

Следующее утро принесло кульминационный удар; она давно этого ожидала. Это было официальное уведомление в письме от него о том, что он не должен возобновлять свою помолвку с ней на следующий день.

Вирсавия действительно сидела и горько плакала над этим письмом. Она была огорчена и уязвлена тем, что обладание безнадежной любовью Габриэля, которое она привыкла считать своим неотъемлемым правом на жизнь, было таким образом лишено его по собственному желанию. Она также была сбита с толку перспективой снова полагаться на свои собственные ресурсы: ей казалось, что она никогда больше не сможет набраться энергии, достаточной для выхода на рынок, обмена и продажи. После смерти Троя Оук посещал для нее все распродажи и ярмарки, ведя ее дела одновременно со своими. Что ей теперь делать? Ее жизнь превращалась в опустошение.

В этот вечер Вирсавия была так опустошена, что, совершенно изголодавшись по жалости и сочувствию и несчастная из-за того, что, казалось, пережила единственную настоящую дружбу, которая у нее когда-либо была, она надела шляпку и плащ и отправилась в дом Оука сразу после захода солнца, ориентируясь по бледно-розовым лучам полумесяца, вышедшего несколько дней назад.

Из окна лился яркий свет камина, но в комнате никого не было видно. Она нервно постучала, а затем подумала, что вряд ли одинокой женщине подобает наносить визит холостяку, который живет один, хотя он и является ее менеджером, и можно было бы предположить, что она наносит визит по делу без какого-либо реального нарушения приличий. Габриэль открыл дверь, и луна осветила его лоб.

- Мистер Оук, - еле слышно произнесла Батшеба.

“Да, я мистер Оук”, - сказал Габриэль. — С кем имею честь... О, как глупо с моей стороны не узнать вас, госпожа!

“ Я недолго буду твоей любовницей, не так ли, Габриэль? - спросила она жалобным тоном.

“ Ну, нет. Я полагаю — Но входите, мэм. О, и я возьму прикурить, — ответил Оук с некоторой неловкостью.

-Нет, не из-за меня.

“ У меня так редко бывают гостьи, что, боюсь, у меня нет подходящего жилья. Присаживайтесь, пожалуйста. Вот стул, и здесь тоже есть один. Мне жаль, что у всех моих стульев деревянные сиденья, и они довольно жесткие, но я — думал купить новые.” Оук поставил два или три для нее.

- Для меня они достаточно просты.

Итак, она села, и он тоже сел, огонь плясал на их лицах и на старой мебели,


все блестяще

С долгими годами работы,6

это сформировало набор домашних вещей Оука, которые в ответ послали танцующее отражение. Этим двум людям, которые хорошо знали друг друга, было очень странно, что само обстоятельство их встречи в новом месте и по-новому, сделало их такими неловкими и скованными. Ни в поле, ни у нее дома они никогда не испытывали неловкости, но теперь, когда Оук стал артистом, их жизни, казалось, снова вернулись в те дни, когда они были незнакомцами.

— Вам покажется странным, что я пришел, но...

-О нет, вовсе нет.

“ Но я подумала— Габриэль, мне было не по себе от мысли, что я оскорбила тебя и что из-за этого ты уезжаешь. Это меня очень огорчило, и я не мог не прийти”.

“ Оскорбила меня! Как будто ты могла это сделать, Вирсавия!

“Разве нет?” - радостно спросила она. “Но зачем еще ты уезжаешь?”

“Вы знаете, я не собираюсь эмигрировать; я не знал, что вы пожелаете, чтобы я этого не делал, когда я сказал вам об этом, иначе мне и в голову не пришло бы этого делать”, - просто сказал он. “Я позаботился о ферме Литтл Уэзербери и передам ее в свои руки в день Леди Дэй. Ты знаешь, что я уже некоторое время в ней участвую. Тем не менее, это не помешало бы мне, как и прежде, заниматься вашими делами, если бы о нас не было много чего сказано.

“ Что? ” удивленно спросила Вирсавия. “ Что-то говорили о нас с тобой! Что это?

- Я не могу тебе сказать.

“ Я думаю, было бы разумнее, если бы это сделал ты. Ты много раз играл для меня роль наставника, и я не понимаю, почему ты должен бояться сделать это сейчас.

“ На этот раз ты ничего такого не сделал. Суть в том, что я вынюхиваю что—то здесь и жду ферму бедняги Болдвуда с мыслью когда-нибудь заполучить тебя.

“ Достал меня! Что это значит?

“Женитьба на тебе, простым британским языком. Ты просил меня рассказать, так что не вини меня”.

Вирсавия не выглядела такой встревоженной, словно у ее уха прогремел пушечный выстрел, чего ожидал Оук. “ Выходя за меня замуж! Я не знала, что ты это имел в виду, ” тихо сказала она. — О таком слишком абсурдно — слишком рано - думать, безусловно!

“ Да; конечно, это слишком абсурдно. Я ничего подобного не желаю; думаю, к тому времени это было достаточно ясно. Конечно, конечно, ты последний человек в мире, за которого я думаю выйти замуж. Это слишком абсурдно, как ты говоришь.

— “Слишком с-с-скоро” - вот слова, которые я использовал.

- Я должен попросить у вас прощения за то, что поправляю вас, но вы сказали “слишком абсурдно”, и я тоже.

“ Я тоже прошу у вас прощения! ” ответила она со слезами на глазах. “ ‘Слишком рано’ - вот что я сказал. Но это не имеет ни малейшего значения — совсем не имеет, — но я всего лишь имел в виду ‘слишком рано’. На самом деле, я этого не делал, мистер Оук, и вы должны мне поверить!

Габриэль долго смотрел ей в лицо, но из-за слабого света костра разглядеть было почти нечего. — Вирсавия, — сказал он нежно и удивленно, подходя ближе. - Если бы я только знал одно: позволишь ли ты мне полюбить тебя, завоевать и жениться на тебе, в конце концов, - если бы я только знал это!

- Но ты никогда этого не узнаешь, - пробормотала она.

-Почему? -спросиля

- Потому что ты никогда не спрашиваешь.

“ О—о-о! - воскликнул Габриэль с тихим радостным смехом. — Моя дорогая...

“ Тебе не следовало посылать мне это резкое письмо сегодня утром, ” перебила она. “Это показывает, что ты ни капельки не заботился обо мне и был готов бросить меня, как и все остальные! Это было очень жестоко с твоей стороны, учитывая, что я была первой возлюбленной, которая у тебя когда-либо была, а ты был первым, кто был у меня; и я этого никогда не забуду!”

“ Послушай, Вирсавия, был ли когда-нибудь кто-нибудь настолько вызывающим, ” сказал он, смеясь. “Ты знаешь, что дело было исключительно в том, что мне, как неженатому мужчине, ведущему бизнес для тебя, как очень обаятельной молодой женщины, предстояла нелегкая роль — в частности, в том, что люди знали, что я испытываю к тебе что-то вроде чувства; и я подумал, судя по тому, как нас упоминали вместе, что это может повредить твоему доброму имени. Никто не знает, какой жар и беспокойство это мне причинило”.

- И это было все? - спросил я.

“Все”.

“ О, как я рада, что пришла! ” с благодарностью воскликнула она, поднимаясь со своего места. “Я стал гораздо больше думать о тебе с тех пор, как мне показалось, что ты не хочешь даже видеть меня снова. Но мне пора идти, иначе меня будут хвататься. Что ты, Габриэль, — сказала она с легким смешком, когда они направились к двери, - такое впечатление, что я пришла ухаживать за тобой - какой ужас!

“ И к тому же совершенно прав, ” сказал Оук. “Я танцевал под твоими проворными каблуками, моя прекрасная Вирсавия, много долгих миль и много долгих дней; и трудно завидовать мне за этот единственный визит”.

Он проводил ее до холма, объясняя подробности своего предстоящего владения другой фермой. Они очень мало говорили о своих взаимных чувствах; красивые фразы и теплые выражения, вероятно, были излишни между такими испытанными друзьями. У них была та глубокая привязанность, которая возникает (если таковая вообще возникает), когда двое, оказавшиеся вместе, начинают сначала с знакомства с более грубыми сторонами характера друг друга, и не с лучшими, пока романтика не зарождается в промежутках между массой суровой прозаической реальности. Это доброе товарищество -дух товарищества— обычно возникающий из-за схожести занятий, к сожалению, редко дополняется любовью между полами, потому что мужчины и женщины общаются не в труде, а просто в удовольствиях. Однако там, где счастливые обстоятельства позволяют ему развиться, сложное чувство оказывается единственной любовью, сильной, как смерть, — той любовью, которую не могут погасить никакие воды, ни потопы заглушить, рядом с которой страсть, обычно называемая этим именем, мимолетна, как пар.


6 У. Барнс

OceanofPDF.com


Глава LVII

Туманная ночь и утро —Заключение

“Самая частная, секретная, самая простая свадьба, которую только можно устроить”.

Таковы были слова Вирсавии, сказанные Оуком однажды вечером, вскоре после событий предыдущей главы, и он целый час размышлял над тем, как в точности выполнить ее пожелания.

“Лицензия — О да, это должна быть лицензия”, - сказал он себе наконец. “Тогда очень хорошо; сначала лицензия”.

Темной ночью, несколько дней спустя, Оук таинственными шагами вышел из дома суррогатной матери в Кэстербридже. По дороге домой он услышал впереди тяжелые шаги и, обогнав мужчину, узнал в нем Коггана. Они вместе шли по деревне, пока не вышли на узкую улочку за церковью, ведущую к коттеджу Лавана Толла, который недавно был назначен приходским писарем и все еще пребывал в смертельном ужасе по воскресеньям в церкви, когда слышал свой одинокий голос среди некоторых жестких слов Псалмов, куда никто не отваживался последовать за ним.

- Что ж, спокойной ночи, Когген, - сказал Оук. - Я пойду сюда.

- О! - удивленно воскликнул Когген. - Что же тогда происходит сегодня вечером, почему вы так осмелели, мистер Оук?

В данных обстоятельствах казалось довольно неблагородным не рассказывать Коггену, потому что Когген был верен как сталь все то время, пока Габриэль горевал из-за Вирсавии, и Габриэль спросил: “Ты умеешь хранить секреты, Когген?”

“Ты доказал мне, и ты знаешь”.

“ Да, видел, и я действительно знаю. Что ж, тогда мы с хозяйкой собираемся пожениться завтра утром.

“Небесно-высокая башня! И все же время от времени я думал об этом; это правда. Но держать это так близко к сердцу! Ну, вот, это не мое дело, и я желаю тебе радости от нее.

“ Спасибо тебе, Когген. Но я уверяю вас, что эта великая тишина - совсем не то, чего я желал, или чего любой из нас пожелал бы, если бы не определенные вещи, по сравнению с которыми однополая свадьба вряд ли подошла бы. Вирсавия очень хочет, чтобы весь приход не был в церкви и не смотрел на нее — на самом деле, она застенчива и нервничает из-за этого, — поэтому я делаю это, чтобы ублажить ее ”.

“ Да, я понимаю: и, полагаю, должен сказать, совершенно прав. А сейчас вы спускаетесь к клерку.

- Да, с таким же успехом ты можешь пойти со мной.

“Я боюсь, что ваш труд по сохранению его в неприкосновенности будет выброшен на ветер”, - сказал Когген, когда они шли дальше. - Старуха Лейба Толла через полчаса разнесет это по всему приходу.

“ Клянусь жизнью, она так и сделает; я никогда об этом не думал, ” сказал Оук, помолчав. - И все же, я полагаю, я должна сказать ему об этом сегодня вечером, потому что он работает так далеко и уходит рано.

“Я скажу тебе, как мы могли бы справиться с ней”, - сказал Когган. “ Я постучу и попрошу разрешения поговорить с Лаваном за дверью, ты будешь стоять на заднем плане. Потом он выйдет, и ты сможешь рассказать свою историю. Она никогда не догадается, чего я хочу от нее, и я, как слепой, скажу несколько слов о работе на ферме”.

Этот план сочли осуществимым, и Когген смело двинулся вперед и постучал в дверь миссис Толл. Миссис Толл сама открыла ее.

- Я хотел перекинуться парой слов с Лаваном.

“ Его нет дома, и к одиннадцати часам его не будет. После увольнения с работы он был вынужден уехать в Йелбери. Я справлюсь ничуть не хуже.

“ Вряд ли вы это сделаете. Подождите минутку. - И Когген шагнул за угол крыльца, чтобы посоветоваться с Оуком.

- А кто же тогда другой мужчина? - спросила миссис Толл.

- Всего лишь друг, - ответил Когген.

“ Скажите, что он хотел встретиться с хозяйкой возле черч-хэтч завтра утром, в десять, - шепотом сказал Оук. - Что он должен прийти непременно и надеть свою лучшую одежду.

- В одежде мы будем в безопасности, как в доме! - сказал Когган.

“ Ничего не поделаешь, ” сказал Оук. - Скажи ей.

Итак, Когген передал сообщение. “Имейте в виду, жарко или мокро, ветер или снег, он должен прийти”, - добавила Джен. “Это действительно очень важно. Дело в том, что я хочу стать свидетелем того, как она подпишет какой-то закон о передаче акций другому фермеру на долгий промежуток лет. Вот в чем дело, и теперь я сказал тебе, мама Толл, то, чего не сделал бы, если бы не любил тебя так безнадежно сильно.

Когген удалился прежде, чем она успела спросить что-нибудь еще; а затем они нанесли визит викарию в манере, которая не вызвала ни малейшего любопытства. Затем Габриэль отправился домой и приготовился к завтрашнему дню.

- Лидди, - сказала Батшеба, ложась спать в тот вечер, - я хочу, чтобы ты позвонила мне завтра в семь часов на случай, если я не проснусь.

- Но вы всегда просыпаетесь раньше, мэм.

- Да, но мне нужно сделать кое-что важное, о чем я расскажу тебе, когда придет время, и лучше быть уверенным.

Однако Вирсавия добровольно проснулась в четыре и никакими ухищрениями не могла снова заснуть. Около шести, будучи совершенно уверенной, что ее часы ночью остановились, она больше не могла ждать. Она подошла и постучала в дверь Лидди, и после некоторых усилий разбудила ее.

“Но я думала, что это я должна тебе звонить?” - спросила сбитая с толку Лидди. “И еще нет шести”.

“ Действительно, как ты можешь рассказывать такую историю, Лидди? Я знаю, что уже, должно быть, намного больше семи. Приходи ко мне в комнату, как только сможешь; я хочу, чтобы ты хорошенько расчесала мне волосы”.

Когда Лидди вошла в комнату Вирсавии, ее хозяйка уже ждала. Лидди не могла понять эту необычайную поспешность. “Что происходит, мэм?” - спросила она.

“Ну, я тебе скажу”, - сказала Вирсавия с озорной улыбкой в ярких глазах. “Фермер Оук придет сюда сегодня пообедать со мной!”

— Фермер Оук — и больше никто? - вы двое одни?

-Да.

“ Но безопасно ли это, мэм, после того, что было сказано? ” с сомнением спросил ее спутник. — Доброе имя женщины - вещь настолько скоропортящаяся, что...

Вирсавия рассмеялась с раскрасневшимися щеками и что-то прошептала Лидди на ухо, хотя рядом никого не было. Затем Лидди вытаращила глаза и воскликнула: “Живые души, какие новости! У меня сердце начинает биться чаще!”

“ Меня это тоже приводит в ярость, - сказала Вирсавия. - Однако теперь от этого никуда не деться!

Утро было сырое, неприятное. Тем не менее без двадцати десять Оук вышел из своего дома и


Поднялся по склону холма

С таким размахом

Мужчина выходит из себя, когда идет в поисках невесты,

и постучал в дверь Вирсавии. Через десять минут можно было увидеть, как из той же двери вышли большой зонт и зонт поменьше и сквозь туман двинулись по дороге к церкви. Расстояние составляло не более четверти мили, и эти два здравомыслящих человека сочли ненужным садиться за руль. Наблюдатель должен был находиться действительно очень близко, чтобы обнаружить, что фигуры под зонтиками принадлежали Оуку и Вирсавии, впервые в жизни взявшимся за руки: Оук в пальто, доходящем ему до колен, и Вирсавия в плаще, доходящем ей до сабо. И все же, несмотря на такую простую одежду, в ней чувствовался какой—то помолодевший вид:


Как будто роза должна закрыться и снова стать бутоном.

Покой снова окрасил ее щеки; и, уложив сегодня утром, по просьбе Габриэля, волосы так, как она их носила много лет назад на Норкомб-Хилл, она показалась ему удивительно похожей на девушку из той очаровательной мечты, что, учитывая, что сейчас ей было всего двадцать три или четыре года, было, пожалуй, не так уж и чудесно. В церкви были Талл, Лидди и священник, и за удивительно короткий промежуток времени дело было сделано.

Вечером того же дня они очень тихо сели пить чай в гостиной Вирсавии, поскольку было условлено, что фермер Оук переедет туда жить, поскольку у него пока не было ни денег, ни дома, ни мебели, достойных этого названия, хотя он был на верном пути к ним, в то время как у Вирсавии, сравнительно, было в избытке всего этого.

Как раз в тот момент, когда Вирсавия наливала чай в чашку, до их ушей донеслась пушечная пальба, за которой последовало нечто, похожее на оглушительный звук труб, раздавшийся перед домом.

“Ну вот! - сказал Оук, смеясь. - По выражению их лиц я понял, что эти ребята что-то замышляют”

Оук взял фонарь и вышел на крыльцо, за ним последовала Вирсавия с накинутой на голову шалью. Лучи упали на группу мужских фигур, собравшихся на гравии перед входом, которые, увидев молодоженов на крыльце, издали громкое “Ура!”, и в тот же миг на заднем плане снова загремела пушка, за которой последовал отвратительный музыкальный грохот барабана, тамбурина, кларнета, серпента, отбоя, тенора-виолы и контрабаса - единственных оставшихся реликвий настоящего и самобытного оркестра Уэзербери - почтенных, изъеденных червями инструментов, прославлявших в своем лице победы при Мальборо, в том числе при джазе. под пальцами предков тех, кто играл на них сейчас. Исполнители вышли вперед и промаршировали вперед.

“Эти умные ребята, Марк Кларк и Ян, стоят за всем этим”, - сказал Оук. - Входите, души, и выпейте чего-нибудь со мной и моей женой.

“ Не сегодня, ” сказал мистер Кларк с явным самоотречением. - Все равно спасибо, но мы зайдем в более приличное время. Тем не менее, мы не могли представить, чтобы день прошел без какой-либо ноты восхищения. Если бы вы могли послать капельку сома в "Уорренз", что ж, так тому и быть. Долгих лет жизни и счастья соседу Дубу и его миловидной невесте!”

“Спасибо вам, спасибо вам всем”, - сказал Габриэль. “Немного и капельку я немедленно отправлю в "Уорренз" для вас. У меня мелькнула мысль, что мы, скорее всего, получим что-то вроде приветствия от наших старых друзей, и я как раз говорил об этом своей жене, но только сейчас.

— Фэйт, - сказал Когген критическим тоном, поворачиваясь к своим товарищам, - этот человек научился говорить “моя жена” удивительно непринужденно, учитывая, насколько он еще молод в браке ... Эй, все соседи?

“Я никогда не слышал, чтобы опытный старый женатый парень с двадцатилетним стажем произносил ‘моя жена” более употребительной нотой, чем "а", - сказал Джейкоб Смоллбери. “Это могло бы быть немного более правдивым для нэйтера, если бы о нем говорили немного холоднее, но сейчас этого нельзя было ожидать”.

- Это улучшение придет со временем, - сказал Ян, вращая глазами.

Затем Оук рассмеялся, и Вирсавия улыбнулась (потому что теперь она никогда не смеялась легко), и их друзья повернулись, чтобы уйти.

“Да, я полагаю, что это тот самый размер, - сказал Джозеф Пурграсс с жизнерадостным вздохом, когда они отошли. “ и я желаю ему радости от нее; хотя я раз или два говорил сегодня со святым Осией в своей манере Священного Писания, которая является моей второй натурой: ‘Ефрем приобщился к идолам: оставь его в покое’. Но поскольку так оно и есть, что ж, могло быть и хуже, и я чувствую свою благодарность соответственно.


OceanofPDF.com


Мэр

Кэстербриджа

Жизнь и смерть Человека с характером

Томас Харди


OceanofPDF.com


Содержание


Предисловие


## Глава 1


## Глава 2


## Глава 3


## Глава 4


## Глава 5


## Глава 6


## Глава 7


## Глава 8


## Глава 9


## Глава 10


## Глава 11


## Глава 12


## Глава 13


## Глава 14


## Глава 15


## Глава 16


## Глава 17


## Глава 18


## Глава 19


## Глава 20


## Глава 21


## Глава 22


## Глава 23


## Глава 24


## Глава 25


## Глава 26


## Глава 27


## Глава 28


## Глава 29


## Глава 30


## Глава 31


## Глава 32


## Глава 33


## Глава 34


## Глава 35


## Глава 36


## Глава 37


## Глава 38


## Глава 39


## Глава 40


## Глава 41


## Глава 42


## Глава 43


## Глава 44


## Глава 45


OceanofPDF.com


Предисловие


Читателей нижеследующего рассказа, которые еще не достигли среднего возраста, просят помнить, что в те дни, о которых повествуется в рассказе, домашняя торговля зерном, вокруг которой вращается большая часть действия, имела значение, которое вряд ли могут осознать те, кто привык к нынешнему шестипенсовому батону и к нынешнему безразличию публики к погоде во время сбора урожая.

Описываемые инциденты возникают главным образом из трех событий, которые случайно произошли в указанном здесь порядке и примерно через указанные промежутки времени в реальной истории города под названием Кэстербридж и соседней страны. Это были продажа жены ее мужем, неурожай, непосредственно предшествовавший отмене Хлебных законов, и визит королевской особы в вышеупомянутую часть Англии.

Настоящее издание книги, как и предыдущее, содержит почти целую главу, которая сначала не появлялась ни в одном английском издании, хотя она была напечатана в серийном выпуске "Сказки" и в американском издании. Восстановление было произведено по просьбе нескольких хороших судей по ту сторону Атлантики, которые решительно заявили, что домашнее издание пострадало от этого упущения. Некоторые более короткие отрывки и названия, опущенные или измененные по причинам, которых больше не существует, в оригинальном варианте как английского, так и американского изданий, также были заменены или вставлены.

Эта история в большей степени является исследованием поступков и характера одного человека, чем, возможно, любая другая из тех, что включены в мою выставку о жизни Уэссекса. Высказывались возражения против шотландского языка мистера Фарфрэ, второго персонажа; а один из его соотечественников зашел так далеко, что заявил, что люди за пределами Твида не говорят и никогда не могли говорить ”warrld“, ”cannet“, "advairrtisment" и так далее. Поскольку произношение этого джентльмена, поправлявшего меня, показалось моему южному уху точным повторением того, что подразумевала моя орфография, я не был поражен правдивостью его замечания, и каким-то образом мы не получили никакого содействия в этом вопросе.

Следует помнить, что шотландец из этой сказки представлен не таким, каким он предстал бы перед другими шотландцами, а таким, каким он предстал бы перед жителями отдаленных регионов. Более того, здесь не предпринимается никаких попыток полностью воспроизвести его произношение фонетически, не больше, чем у носителей языка Уэзекс. Я должен добавить, однако, что это новое издание книги имеет случайное преимущество в виде критического замечания профессора данного языка — человека, пользующегося несомненным авторитетом: — на самом деле он джентльмен, который принял ее по неотложным личным причинам в первый год своего существования.

Более того, очаровательная леди не шотландского происхождения, отличавшаяся строгой правдивостью и признанной проницательностью, жена известного каледонца, пришла к писателю вскоре после того, как рассказ был впервые опубликован, и поинтересовалась, не был ли Фарфрэ заимствован у ее мужа, поскольку он казался ей живым портретом этого (несомненно) счастливого человека. Случилось так, что я никогда не думал о ее муже, занимавшемся строительством Фарфрэ. Поэтому я верю, что Фарфрэ может быть позволено пройти, если не как шотландцу для шотландцев, то как шотландцу для южан.

Роман был впервые опубликован полностью, в двух томах, в мае 1886 года.

Т.Х.

Февраль 1895—май 1912


OceanofPDF.com


## Глава 1


Однажды вечером позднего лета, когда девятнадцатый век еще не прошел и трети своего срока, молодые мужчина и женщина, последняя с ребенком на руках, пешком приближались к большой деревне Уэйдон-Прайорс в Верхнем Уэссексе. Они были одеты просто, но не плохо, хотя толстый слой пыли, скопившийся на их обуви и одежде после явно долгого путешествия, придавал их внешнему виду невыгодный убогий вид.


У мужчины была прекрасная фигура, смуглый и суровый вид; в профиль его лицо было так слегка наклонено, что казалось почти перпендикулярным. На нем был короткий жакет из коричневого вельвета, более новый, чем остальная часть его костюма, который представлял собой фустиановый жилет с белыми роговыми пуговицами, такие же бриджи, дубленые гетры и соломенную шляпу, обтянутую черной глазированной парусиной. За спиной он нес на ремне с петлей тростниковую корзину, из одного конца которой торчал костыль сенного ножа, а в отверстии также виднелась петля для связывания сена. Его размеренная, пружинистая походка была походкой опытного крестьянина, в отличие от беспорядочной шаркающей походки простого рабочего; в то время как в повороте и постановке каждой ноги чувствовалось, кроме того, упорное и циничное безразличие лично к нему, проявлявшееся даже в регулярно меняющихся складках одежды, то на левой, то на правой ноге, когда он шагал.


Что, однако, было действительно необычным в продвижении этой пары и привлекло бы внимание любого случайного наблюдателя, иначе склонного не обращать на них внимания, так это полное молчание, которое они хранили. Они шли бок о бок таким образом, что издалека можно было предположить негромкую, непринужденную, доверительную беседу людей, полных взаимности; но при ближайшем рассмотрении можно было разглядеть, что мужчина читал или делал вид, что читает, лист с балладой, который он с некоторым трудом держал перед глазами рукой, продетой через ремень корзины. Была ли эта кажущаяся причина реальной, или же она была надуманной, чтобы избежать общения, которое было бы для него неприятным, никто, кроме него самого, не мог точно сказать; но его молчаливость была непоколебима, и женщина не получала никакого удовольствия от его присутствия. Фактически она шла по шоссе одна, если не считать ребенка, которого она родила. Иногда согнутый локоть мужчины почти касался ее плеча, потому что она держалась как можно ближе к нему, не соприкасаясь с ним, но, казалось, у нее и в мыслях не было брать его за руку, а у него - предлагать ее; и она была далека от того, чтобы выказывать удивление по поводу его игнорирующего молчания, она, казалось, воспринимала это как нечто естественное. Если маленькая группа вообще произносила какое—либо слово, то это был случайный шепот женщины ребенку — крошечной девочке в короткой одежде и синих сапожках из вязаной пряжи - и невнятный лепет ребенка в ответ.


Главной — почти единственной — привлекательностью лица молодой женщины была его подвижность. Когда она искоса посмотрела на девушку, та стала хорошенькой и даже привлекательной, особенно потому, что в процессе действия на ее черты косо падали лучи ярко окрашенного солнца, которые делали прозрачными ее веки и ноздри и обжигали губы. Когда она брела дальше в тени живой изгороди, молча размышляя, у нее было жесткое, наполовину апатичное выражение лица человека, который считает, что в руках Времени и Случая возможно все, кроме, возможно, честной игры. Первая фаза была работой Природы, вторая, вероятно, - цивилизации.


В том, что мужчина и женщина были мужем и женой и родителями девочки на руках, сомнений быть не могло. Ничем иным, кроме таких отношений, нельзя было бы объяснить атмосферу застарелой фамильярности, которую эта троица несла с собой, как нимб, когда они двигались по дороге.


Жена в основном смотрела вперед, хотя и без особого интереса — сцена, если уж на то пошло, была такой, какую можно было увидеть практически в любом месте любого графства Англии в это время года; дорога, ни прямая, ни извилистая, ни ровная, ни холмистая, окаймленная живыми изгородями, деревьями и другой растительностью, которая вступила в черно-зеленую стадию окраски, через которую проходят обреченные листья на пути к тусклому, желтому и красному цвету. Травянистый край берега и ближайшие ветви живой изгороди были припорошены пылью, поднятой над ними спешащими повозками, та же пыль, что лежала на дороге, заглушала их шаги, как ковер; и это, наряду с вышеупомянутым полным отсутствием разговоров, позволяло слышать любой посторонний звук.


Долгое время не было слышно ничего, кроме слабого голоса птицы, поющей старую вечернюю песню, которую, несомненно, можно было услышать на холме в тот же час и с теми же трелями, трепетом и отрывистыми звуками на любом закате того времени года на протяжении неисчислимых веков. Но когда они приблизились к деревне, до их ушей донеслись отдаленные крики и грохот с какой-то возвышенности в том направлении, пока еще скрытой от глаз листвой. Когда можно было только описать отдаленные дома Уэйдон-Прайорс, семейную группу встретил собиратель репы с мотыгой на плече и сумкой для еды, подвешенной к ней. Читатель быстро поднял глаза.


“Здесь есть чем торговать?” флегматично спросил он, указывая на деревню в своем фургоне взмахом листовки. И, думая, что работник его не понял, он добавил: “Что-нибудь есть на линии по скручиванию сена?”


Любитель репы уже начал качать головой. “Ну, кроме этого человека, что в нем мудрого, что ”э" приехал в Уэйдон за работой такого рода в это время года?"


“Тогда можно ли сдать какой—нибудь дом - маленький, только что построенный коттедж или что-то в этом роде?” - спросил другой.


Пессимист по-прежнему придерживался негативного мнения. “Разрушение скорее в характере Уэйдона. В прошлом году было снесено пять домов, в этом - три; и народу некуда податься - нет, даже соломенной изгороди нет; таков путь Уэйдон-Прайоров.


Сборщик сена, которым он, очевидно, и был, кивнул с некоторым высокомерием. Посмотрев в сторону деревни, он продолжил: “Однако здесь что-то происходит, не так ли?”


“ Да. Сегодня ярмарочный день. Хотя то, что вы слышите сейчас, - это не более чем топот и суета, с которыми дети и дураки уводят деньги, потому что настоящие дела делаются раньше. Я работал в пределах слышимости весь день, но я не поднимался наверх — только не я. Это было не мое дело.


Фермер и его семья продолжили свой путь и вскоре вышли на Ярмарочное поле, на котором были видны стоячие места и загоны, где до полудня были выставлены и проданы многие сотни лошадей и овец, но теперь их большую часть увезли. В настоящее время, как заметил их информатор, под рукой оставалось мало реальных дел, главным из которых была продажа с аукциона нескольких низших животных, от которых нельзя было избавиться иным способом, и которые были категорически отвергнуты лучшим классом торговцев, которые приходили и уходили рано. И все же сейчас толпа была более плотной, чем в утренние часы, сюда недавно стекался легкомысленный контингент посетителей, включая подмастерьев, отправившихся в отпуск, одного-двух приблудных солдат, приехавших в отпуск, деревенских лавочников и им подобных; людей, чья деятельность нашла благоприятное поле среди показов, киосков игрушек, восковых фигур, вдохновенных монстров, бескорыстных медиков, путешествующих ради общественного блага, изготовителей наперстков, безделушек и предсказателей Судьбы.


Ни у кого из наших пешеходов не было особого желания заниматься подобными вещами, и они огляделись в поисках палатки с закусками среди множества, разбросанных внизу. Двое, стоявшие ближе всех к ним в охристой дымке угасающего солнечного света, казались почти столь же привлекательными. Один был сделан из нового полотна молочного цвета, на верхушке которого красовались красные флаги; надпись гласила: “Хорошее домашнее пиво, эль и сидр”. Другой был менее новым; сзади из него торчала маленькая железная печная труба, а спереди виднелся плакат “Хорошая фурмита продана”. Мужчина мысленно взвесил две надписи и склонился к бывшей палатке.


“Нет—нет, тот, другой”, - сказала женщина. “Мне всегда нравился фурмити; и Элизабет-Джейн тоже; и тебе тоже. Это питательно после долгого тяжелого дня”.


“Я никогда его не пробовал”, - сказал мужчина. Однако он уступил ее уговорам, и они сразу же вошли в кабинку меховщиков.


Внутри появилась довольно многочисленная компания, рассевшаяся за длинными узкими столами, которые тянулись вдоль палатки с каждой стороны. В верхнем конце стояла печь с угольным очагом, над которым висел большой трехногий кувшин, достаточно отполированный по краю, чтобы было видно, что он сделан из колокольного металла. Председательствовало изможденное существо лет пятидесяти в белом фартуке, который, придавая ей вид респектабельности, насколько позволял простираться, был сделан таким широким, что доходил почти до талии. Она медленно помешала содержимое кастрюли. Глухой скрежет ее большой ложки был слышен по всей палатке, поскольку таким образом она не давала пригорать смеси кукурузы с зерном, мукой, молоком, изюмом, смородиной и еще чем-то, из чего состояли устаревшие помои, которыми она пользовалась. Рядом на покрытом белой скатертью столе из досок и козелков стояли сосуды с отдельными ингредиентами.


Молодые мужчина и женщина заказали по миске горячей смеси, от которой шел пар, и сели, чтобы съесть ее на досуге. Пока это было очень хорошо, потому что фурмити, как сказала женщина, была питательной и самой подходящей пищей, какую только можно было добыть в четырех морях; хотя для тех, кто к ней не привык, зерна пшеницы, разбухшие до размеров лимонных косточек, которые плавали на ее поверхности, поначалу могли оказать отпугивающее действие.


Но в этой палатке было нечто большее, чем бросалось в глаза при беглом взгляде, и человек с инстинктом извращенного характера быстро учуял это. Покончив со своей тарелкой, он краем глаза понаблюдал за действиями ведьмы и увидел, в какую игру она играет. Он подмигнул ей и передал свой таз в ответ на ее кивок; когда она достала из-под стола бутылку, хитро отмерила немного ее содержимого и вылила то же самое мужчине в рот. Налитый ликер оказался ромом. Мужчина столь же хитро вернул деньги в качестве оплаты.


Он обнаружил, что смесь с такой сильной примесью доставила ему гораздо больше удовольствия, чем в натуральном виде. Его жена наблюдала за происходящим с большим беспокойством, но он убедил ее тоже зашнуровать ее платье, и она, после некоторых опасений, согласилась на меньшую сумму.


Мужчина допил свой тазик и потребовал еще, причем ром был подан в еще более крепкой пропорции. Эффект этого вскоре проявился в его поведении, и его жена с грустью осознала, что, старательно отталкиваясь от камней палатки с лицензированным алкоголем, она только попала в водоворот здесь, среди контрабандистов.


Ребенок начал нетерпеливо лепетать, и жена не раз спрашивала своего мужа: “Майкл, как насчет нашего жилья? Ты же знаешь, у нас могут возникнуть проблемы с получением его, если мы не отправимся туда в ближайшее время.


Но он не обращал внимания на это птичье щебетание. Он громко разговаривал с компанией. Черные глаза девочки, после медленного, круглого, задумчивого разглядывания зажженных свечей, закрылись; затем они открылись, затем снова закрылись, и она уснула.


После первого тазика мужчина обрел безмятежность; после второго он стал веселым; после третьего — склонным к спорам; после четвертого качества, обозначенные формой его лица, время от времени поджатыми губами и огненными искорками в темных глазах, начали сказываться в его поведении; он был властным - даже блестяще сварливым.


Разговор принял серьезный оборот, как это часто бывает в подобных случаях. Темой было разорение хороших мужчин плохими женами и, в частности, крушение высоких целей и надежд многих многообещающих юношей, а также угасание их энергии из-за раннего опрометчивого брака.


“Я сделал это для себя основательно”, - сказал фермер с задумчивой горечью, которая была почти обиженной. “Я женился в восемнадцать лет, как последний дурак, каким и был; и вот последствия этого”. Он указал на себя и семью взмахом руки, призванным подчеркнуть скудость выставки.


Молодая женщина, его жена, которая, казалось, привыкла к подобным замечаниям, вела себя так, словно не слышала их, и продолжала свои прерывистые разговоры о нежных пустяках со спящим и бодрствующим ребенком, который был достаточно большим, чтобы его можно было ненадолго положить на скамейку рядом с ней, когда она хотела ослабить объятия. Мужчина продолжил:


“ У меня во всем мире не больше пятнадцати шиллингов, и все же я хороший специалист в своем деле. Я бы бросил вызов Англии, чтобы она превзошла меня в торговле кормами; и если бы я снова был свободным человеком, я бы стоил тысячу фунтов еще до того, как добился своего. Но человек никогда не узнает этих мелочей, пока не упустит все шансы воздействовать на них ”.


Было слышно, как аукционист, продававший старых лошадей в поле снаружи, говорил: “Теперь это последний лот — кто теперь возьмет последний лот за бесценок? Должен ли я сказать сорок шиллингов? Это очень многообещающая племенная кобыла, ей чуть больше пяти лет, и с лошадью у нее совсем ничего не случилось, за исключением того, что у нее немного болит спина и ей выбило левый глаз ударом ноги другой кобылы, ее родной сестры, которая шла по дороге.


“Что касается меня, то я не понимаю, почему мужчины, у которых есть жены и которые их не хотят, не должны избавляться от них, как эти цыгане избавляются от своих старых лошадей”, - сказал мужчина в палатке. “Почему бы им не выставить их на продажу с аукциона мужчинам, которые нуждаются в таких товарах? Эй? Черт возьми, я бы продал свою сию же минуту, если бы кто-нибудь ее купил!


“Есть те, кто мог бы это сделать”, - ответили некоторые из гостей, глядя на женщину, которая отнюдь не была дурнушкой.


“Верно”, - сказал курящий джентльмен, чей пиджак на воротнике, локтях, швах и лопатках был отполирован до блеска, который образуется при длительном трении о грязные поверхности и который обычно более желателен для мебели, чем для одежды. Судя по его внешности, в прежнее время он, возможно, был грумом или кучером в какой-нибудь семье соседнего графства. “Я, можно сказать, воспитывался в таких же хороших кругах, как и любой мужчина, ” добавил он, “ и я знаю истинное воспитание, или никто не знает; и я могу заявить, что у нее это есть — заметьте, я говорю, — в такой же степени, как у любой представительницы прекрасного пола, — хотя, возможно, это требует небольшого воспитания”. Затем, скрестив ноги, он снова принялся за свою трубку, устремив сосредоточенный взгляд в какую-то точку в воздухе.


Одурманенный молодой муж несколько секунд смотрел на эту неожиданную похвалу своей жены, наполовину сомневаясь в мудрости собственного отношения к обладательнице таких качеств. Но он быстро пришел к своей прежней убежденности и резко сказал:


“Что ж, тогда у вас есть шанс; я открыт для предложений за это драгоценное творение”.


Она повернулась к мужу и пробормотала: “Майкл, ты и раньше нес эту чушь в общественных местах. Шутка есть шутка, но учти, ты можешь повторять ее слишком часто!”


“Я знаю, что говорил это раньше; я имел в виду именно это. Все, что мне нужно, - это покупатель”.


В этот момент ласточка, одна из последних в сезоне, которая случайно залетела через отверстие в верхней части палатки, быстро закружилась над их головами, заставляя все взгляды рассеянно следить за ней. Наблюдая за птицей, пока она не улетела, собравшаяся компания не отреагировала на предложение рабочего, и тема была закрыта.


Но четверть часа спустя мужчина, который продолжал шнуровать свой меховой плащ все плотнее и плотнее, хотя он был либо таким сильным духом, либо таким бесстрашным алкоголиком, что все еще казался довольно трезвым, вернулся к старому напеву, как в музыкальной фантазии инструмент воспроизводит первоначальную тему. “Вот— я жду, чтобы узнать о моем предложении. Эта женщина мне не подходит. Кто ее возьмет?”


Компания к этому времени явно деградировала, и возобновленный запрос был встречен одобрительным смехом. Женщина прошептала; она была умоляющей и встревоженной: “Пойдем, пойдем, уже темнеет, и эта чепуха никуда не годится. Если ты не пойдешь со мной, я пойду без тебя. Приходи!”


Она ждала и ждала, но он не двигался. Через десять минут мужчина прервал отрывочную беседу выпивох с фурмити. “Я задал этот вопрос, и никто на него не ответил. Кто-нибудь из вас, Джек Рэг или Том Строу, купит мои товары?”


Манеры женщины изменились, и ее лицо приобрело те мрачные очертания и цвет, о которых уже упоминалось.


- Майк, Майк, - сказала она, - это становится серьезным. О! — слишком серьезным!


- Ее кто-нибудь купит? - спросил мужчина.


“Я бы хотела, чтобы кто-нибудь это сделал”, - твердо сказала она. “Ее нынешний владелец ей совсем не по душе!”


“И вы не ко мне”, - сказал он. “Итак, мы договорились об этом. Джентльмены, вы слышите? Это соглашение о расставании. Она заберет девушку, если захочет, и пойдет своей дорогой. Я возьму свои инструменты и пойду своей дорогой. Это просто’ как история Священного Писания. А теперь встань, Сьюзен, и покажись.


“Не надо, моя дорогая, - прошептала пышнотелая торговка стайлейсами в пышных нижних юбках, сидевшая рядом с женщиной. - ваш добрый человек не понимает, что говорит”.


Женщина, однако, встала. - Итак, кто аукционист? - воскликнул продавец сена.


“ Да, - быстро ответил невысокий мужчина с носом, похожим на медную шишечку, влажным голосом и глазами, похожими на дырочки от пуговиц. “Кто сделает предложение этой даме?”


Женщина смотрела в землю, как будто удерживала свое положение огромным усилием воли.


“Пять шиллингов”, - сказал кто-то, и раздался смех.


“Никаких оскорблений”, - сказал муж. “Кто скажет гинею?”


Никто не ответил, и в разговор вмешалась торговка кружевами.


“ Веди себя прилично, добрый человек, ради всего святого! Ах, за какой жестокостью замужем бедняжка! Кровать и питание стоят дорого, по моим подсчетам!”


- Ставьте выше, аукционист, - сказал продавец.


- Две гинеи! - сказал аукционист, но никто не ответил.


“Если они не возьмут ее за это, через десять секунд им придется дать больше”, - сказал муж. “Очень хорошо. Теперь, аукционист, добавьте еще один.


— Три гинеи - ставлю на три гинеи! - сказал страдающий ревматизмом мужчина.


“Нет предложения?” - спросил муж. “Боже милостивый, почему она обошлась мне в пятьдесят раз дороже, если не в пенни. Продолжай”.


- Четыре гинеи! - воскликнул аукционист.


“Вот что я тебе скажу — я не продам ее меньше чем за пять”, - заявил муж, обрушивая кулак так, что тазики заплясали. “ Я продам ее за пять гиней любому мужчине, который заплатит мне деньги и будет хорошо с ней обращаться; и он получит ее навсегда и никогда ничего обо мне не услышит. Но на меньшее она не согласится. Итак, пять гиней — и она твоя. Сьюзен, ты согласна?


Она склонила голову с абсолютным безразличием.


“ Пять гиней, ” сказал аукционист, - или она будет снята с аукциона. Кто-нибудь дает? В последний раз. Да или нет?”


- Да, - раздался громкий голос с порога.


Все взгляды были обращены на него. В треугольном отверстии, образовывавшем дверь палатки, стоял матрос, который незаметно для остальных прибыл туда за последние две-три минуты. За его утверждением последовала мертвая тишина.


“Ты говоришь, что любишь?” - спросил муж, пристально глядя на него.


- Я так и говорю, - ответил моряк.


“ Говорить - это одно, а платить - совсем другое. Где деньги?


Моряк мгновение поколебался, снова посмотрел на женщину, вошел, развернул пять хрустящих листков бумаги и бросил их на скатерть. Это были банкноты Банка Англии достоинством в пять фунтов. С этими словами он опустил несколько шиллингов — один, два, три, четыре, пять.


Вид реальных денег в полном объеме в ответ на тот же вызов, который до тех пор считался слегка гипотетическим, произвел большое впечатление на зрителей. Их взгляды были прикованы к лицам главных действующих лиц, а затем к банкнотам, которые лежали на столе, утяжеленные шиллингами.


До этого момента нельзя было с уверенностью утверждать, что этот человек, несмотря на свое дразнящее заявление, действительно говорил серьезно. Зрители действительно восприняли происходящее как доведенный до крайности эпизод веселой иронии и предположили, что, оставшись без работы, он, как следствие, был не в ладах с миром, обществом и своими ближайшими родственниками. Но с появлением спроса и отклика на реальные деньги веселая фривольность сцены исчезла. Казалось, что палатка наполнилась яркими красками и изменила облик всего, что находилось в ней. Веселые морщинки сошли с лиц слушателей, и они ждали, приоткрыв губы.


- А теперь, ” сказала женщина, нарушая тишину, так что ее низкий сухой голос прозвучал довольно громко, “ прежде чем ты продолжишь, Майкл, послушай меня. Если ты прикоснешься к этим деньгам, я и эта девушка уйдем с мужчиной. Имей в виду, это больше не шутка”.


“Шутка? Конечно, это не шутка!” - закричал ее муж, возмущенный ее предложением. “Я беру деньги; моряк забирает тебя. Это достаточно ясно. Это было сделано в другом месте — и почему не здесь?”


“ При условии, что молодая женщина согласится, ” вежливо сказал моряк. “Я бы ни за что на свете не обидел ее чувства”.


“Фейт, как и я”, - сказал ее муж. “Но она согласна, при условии, что у нее будет ребенок. Она сказала это только на днях, когда я разговаривал с ней!


- Ты клянешься в этом? - обратился к ней моряк.


- Да, - сказала она, взглянув на лицо мужа и не увидев на нем никакого раскаяния.


“Очень хорошо, она получит ребенка, и сделка совершена”, - сказал фермер. Он взял банкноты моряка, неторопливо сложил их и с видом завершенности положил вместе с шиллингами в высокий отдаленный карман.


Моряк посмотрел на женщину и улыбнулся. “ Пойдем! ” ласково сказал он. “ И малышка тоже — чем больше, тем веселее! Она на мгновение остановилась, пристально посмотрев на него. Затем снова опустила глаза и, ничего не сказав, взяла ребенка на руки и последовала за ним, когда он направился к двери. Добравшись до него, она повернулась и, сняв обручальное кольцо, швырнула его через всю будку в лицо торговцу сеном.


“Майк, - сказала она, - я прожила с тобой пару лет, и у меня не было ничего, кроме вспыльчивости! Теперь мне больше некуда идти; я попытаю счастья в другом месте. Так будет лучше для меня и Элизабет-Джейн, для обоих. Так что прощай!”


Схватив моряка за руку правой рукой и посадив маленькую девочку на левую руку, она вышла из палатки, горько рыдая.


На лице мужа появилось невозмутимое выражение озабоченности, как будто, в конце концов, он не совсем ожидал такого финала; и некоторые гости рассмеялись.


“ Она ушла? - спросил он.


“ Да, Фейт! она достаточно одичала, - сказали несколько крестьян у двери.


Он встал и направился к выходу осторожной поступью человека, осознающего свою алкогольную нагрузку. За ним последовали еще несколько человек, и они стояли, вглядываясь в сумерки. Разница между миролюбием низшей природы и преднамеренной враждебностью человечества была очень очевидна в этом месте. Контрастом с суровостью действа, только что закончившегося в палатке, было зрелище нескольких лошадей, которые, скрестив шеи и любовно потирая друг друга, терпеливо ждали, когда их запрягут для возвращения домой. За пределами ярмарки, в долинах и лесах, все было тихо. Солнце недавно село, и небо на западе затянули розовые облака, которые казались постоянными, но медленно менялись. Наблюдать за этим было все равно что наблюдать за каким-то грандиозным сценическим подвигом из затемненного зрительного зала. При виде одной за другой этих сцен возникал естественный инстинкт отречься от человека как от пятна на в остальном доброй вселенной; пока не вспоминалось, что все земные условия непостоянны и что человечество, возможно, однажды ночью будет невинно спать, когда эти тихие объекты будут громко бушевать.


“Где живет моряк?” - спросил один из зрителей, когда они тщетно оглядывались по сторонам.


“Бог это знает”, - ответил человек, повидавший светскую жизнь. “Он, без сомнения, здесь чужой”.


“Он вошел около пяти минут назад”, - сказала женщина-фурмити, присоединяясь к остальным, уперев руки в бока. “А затем ’а отступил назад, а затем ’а снова заглянул внутрь. Я не принес ему ни пенни пользы”.


“Мужу так и надо”, - сказал продавец стайлейсов. “Такое миловидное, респектабельное тело, как у нее, — чего еще может желать мужчина? Я восхищаюсь мужеством женщины. Я бы сделала это сама — будь я проклята, если бы я этого не сделала, если бы муж так вел себя со мной! Я бы пошел, и ”э" мог бы звать и звать, пока его кекорн не станет сырым; но я бы никогда не вернулся — нет, только до великой трубы, не так ли!"


“Что ж, женщине будет лучше”, - сказал другой, более рассудительный. “Ибо натуры моряков - отличное убежище для стриженых ягнят, а у мужчины, похоже, много денег, к чему она, судя по всему, в последнее время не привыкла”.


“ Запомните — я не пойду за ней! ” сказал связист, упрямо возвращаясь на свое место. “ Отпустите ее! Если она способна на такие капризы, она должна страдать из-за них. Она не имела права брать горничную — это моя горничная; и если бы это повторилось, она бы ее не взяла!


Возможно, из-за какого-то слабого ощущения того, что мы одобрили неоправданное разбирательство, возможно, из-за того, что было поздно, вскоре после этого эпизода посетители поредели и отошли от палатки. Мужчина положил локти вперед на стол, уткнулся лицом в руки и вскоре захрапел. Продавец меховых изделий решил закрыться на ночь и, увидев бутылки с ромом, молоко, кукурузу, изюм и т.д., которые остались под рукой, погрузил в тележку и подошел к тому месту, где полулежал мужчина. Она потрясла его, но не смогла разбудить. Поскольку палатку в ту ночь разбирать не собирались, ярмарка продолжалась еще два или три дня, она решила позволить спящему, который явно не был бродягой, остаться там, где он был, и взять с собой его корзину. Погасив последнюю свечу и опустив полог палатки, она оставила ее и уехала.


OceanofPDF.com


## Глава 2


Утреннее солнце пробивалось сквозь щели в брезенте, когда мужчина проснулся. Теплое сияние пронизывало всю атмосферу шатра, и одинокая большая синяя муха музыкально жужжала вокруг него. Кроме жужжания мухи, не было слышно ни звука. Он огляделся вокруг — на скамейки, на стол, поддерживаемый козлами, на свою корзину с инструментами, на плиту, где варилась фурмита, на пустые миски— на несколько просыпавшихся зерен пшеницы, на пробки, усеявшие травяной пол. Среди всякого хлама он различил маленький блестящий предмет и поднял его. Это было кольцо его жены.


Перед ним, казалось, встала смутная картина событий предыдущего вечера, и он сунул руку в нагрудный карман. Послышался шорох, и стало видно, что моряк небрежно сунул внутрь банкноты.


Этого второго подтверждения его смутных воспоминаний было достаточно; теперь он знал, что это были не сны. Некоторое время он сидел, глядя в землю. “Я должен выбраться из этого как можно скорее”, - сказал он наконец нарочито спокойно с видом человека, который не может уловить свои мысли, не озвучив их. “ Она ушла — вернее, ушла — с тем моряком, который ее купил, и с маленькой Элизабет-Джейн. Мы шли сюда, и у меня было меховое печенье с добавлением рома — и я продал ее. Да, именно это и произошло, и вот я здесь. И что же мне теперь делать — интересно, достаточно ли я трезв, чтобы ходить?” Он встал, обнаружив, что находится в довольно хорошем состоянии для продвижения, ничем не обремененный. Затем он взвалил на плечо корзину с инструментами и обнаружил, что может нести ее. Затем, подняв дверь палатки, он вышел на открытый воздух.


Здесь мужчина огляделся с мрачным любопытством. Свежесть сентябрьского утра вдохновила его, когда он встал. Он и его семья были утомлены, когда прибыли сюда накануне вечером, и они почти ничего не видели об этом месте, так что теперь он воспринимал его как нечто новое. Он представлял собой вершину открытой равнины, ограниченной с одной стороны плантацией, к которой вела извилистая дорога. Внизу стояла деревня, давшая свое название возвышенности, и ежегодная ярмарка, которая проводилась на ней. Это место простиралось вниз, в долины, и далее, к другим возвышенностям, усеянным курганами и изрытыми остатками доисторических фортов. Вся сцена была освещена лучами только что взошедшего солнца, которое еще не высушило ни единой травинки на обильно покрытой росой траве, и тени от желтых и красных фургонов отбрасывались далеко вдаль, причем тени, отбрасываемые колесами, по форме напоминали орбиту кометы. Все цыгане и артисты шоу-бизнеса, оставшиеся на земле, уютно устроились в своих повозках и палатках или, завернувшись в попоны, лежали под ними и были безмолвны и неподвижны, как смерть, за исключением случайного храпа, выдававшего их присутствие. Но у Семерых Спящих была собака; и собаки таинственных пород, которыми владеют бродяги, которые так же похожи на кошек, как и собаки, и так же похожи на лис, как и кошки, тоже лежали здесь. Малышка встрепенулась под одной из повозок, залаяла из принципа и быстро снова улеглась. Он был единственным позитивным зрителем ухода сборщика сена с поля Уэйдонской ярмарки.


Это, казалось, соответствовало его желанию. Он шел дальше в молчаливой задумчивости, не обращая внимания на желтых молоточков, которые порхали по изгородям с соломинками в клювах, на шляпки грибов и позвякивание местных овечьих колокольчиков, владельцу которых посчастливилось не участвовать в ярмарке. Добравшись до переулка, в доброй миле от места происшествия предыдущего вечера, мужчина поставил корзину и прислонился к калитке. Пара трудных задач занимала его ум.


“Называл ли я кому-нибудь свое имя прошлой ночью или нет?” - спросил он себя; и в конце концов пришел к выводу, что нет. Его общего поведения было достаточно, чтобы показать, насколько он был удивлен и уязвлен тем, что жена восприняла его слова так буквально — это было видно по его лицу и по тому, как он грыз соломинку, которую вытащил из живой изгороди. Он знал, что она, должно быть, была несколько взволнована, сделав это; более того, она, должно быть, верила, что в этой сделке была какая-то обязательная сила. В этом последнем пункте он был почти уверен, зная ее свободный от легкомыслия характер и крайнюю простоту ее интеллекта. Возможно, под ее обычным спокойствием также скрывалось достаточно безрассудства и обиды, чтобы заставить ее подавить любые мимолетные сомнения. В прошлый раз, когда он заявил во время пьянки, что избавится от нее так же, как поступил, она ответила, что не услышит, чтобы он говорил это еще много раз, прежде чем это произойдет, смиренным тоном фаталиста . . . . “И все же она знает, что я не в своем уме, когда поступаю так!” - воскликнул он. “Что ж, я должен ходить, пока не найду ее ... Схватить ее, почему она не придумала ничего лучше, чем навлекать на меня этот позор!” - прорычал он. “ В отличие от меня, она не была лесбиянкой. Это похоже на Сьюзен - проявлять такую идиотскую простоту. Кротость — эта кротость причинила мне больше вреда, чем самый ожесточенный нрав!”


Когда он немного успокоился, то вернулся к своему первоначальному убеждению, что должен каким-то образом найти ее и свою маленькую Элизабет-Джейн и смириться с позором, насколько это возможно. Это было его собственное решение, и он должен был это вынести. Но сначала он решил произнести клятву, более великую клятву, чем он когда-либо давал прежде: и чтобы сделать это должным образом, ему требовалось подходящее место и образы; ибо в верованиях этого человека было что-то фетишистское.


Он взвалил свою корзину на плечо и двинулся дальше, на ходу с любопытством оглядывая местность, и на расстоянии трех-четырех миль увидел крыши деревни и колокольню церкви. Он мгновенно направился к последнему объекту. В деревне было совершенно тихо, это был тот неподвижный час деревенской повседневной жизни, который заполняет промежуток между уходом полевых работников на свою работу и вставанием их жен и дочерей, чтобы приготовить завтрак к их возвращению. Таким образом, он незамеченным добрался до церкви и, только заперев дверь на задвижку, вошел. Скребщик сена поставил свою корзину у купели, прошел по нефу, пока не достиг перил алтаря, и, открыв калитку, вошел в сакрариум, где, казалось, на мгновение ощутил странность происходящего; затем он опустился на колени на ступеньку. Опустив голову на зажатую в руке книгу, лежавшую на столе для Причастия, он сказал вслух:


“Я, Майкл Хенчард, этим утром шестнадцатого сентября приношу клятву перед Богом здесь, в этом торжественном месте, что я буду избегать употребления всех крепких напитков в течение двадцати одного года, что составляет год за каждый прожитый мной год. И в этом я клянусь на лежащей передо мной книге; и пусть я стану немым, слепым и беспомощным, если нарушу эту свою клятву!”


Сказав это и поцеловав большую книгу, скребщик сена поднялся и, казалось, почувствовал облегчение от того, что начал двигаться в новом направлении. Постояв немного на крыльце, он увидел, как из красной трубы соседнего коттеджа внезапно повалила густая струя древесного дыма, и понял, что хозяйка только что развела огонь. Он направился к двери, и домохозяйка согласилась приготовить ему завтрак за небольшую плату, что и было сделано. Затем он отправился на поиски своей жены и ребенка.


Довольно скоро стал очевиден запутанный характер этого предприятия. Хотя он осматривал, расспрашивал и ходил туда-сюда день за днем, с вечера ярмарки нигде не видели таких персонажей, как те, кого он описал. В довершение ко всему он не смог расслышать имени моряка. Поскольку у него не хватало денег, он решил, после некоторого колебания, потратить деньги моряка на продолжение этих поисков; но и они оказались напрасными. Правда заключалась в том, что определенная застенчивость Майкла Хенчарда при раскрытии своего поведения помешала ему продолжить расследование с той шумихой, которой требовало подобное преследование, чтобы сделать его эффективным; и, вероятно, именно по этой причине он не получил никаких улик, хотя им было сделано все, что не требовало объяснения обстоятельств, при которых он потерял ее.


Недели складывались в месяцы, а он все продолжал поиски, поддерживая себя небольшими подработками в промежутках. К этому времени он прибыл в морской порт и там получил сведения, что лица, в какой-то степени соответствующие его описанию, эмигрировали незадолго до этого. Затем он сказал, что больше не будет искать и что поедет и поселится в том районе, который уже некоторое время представлял себе.


На следующий день он отправился в путь, направляясь на юго-запад, и не останавливался, за исключением ночлега, пока не достиг городка Кэстербридж в далекой части Уэссекса.


OceanofPDF.com


## Глава 3


Большая дорога, ведущая в деревню Уэйдон-Прайорс, снова была покрыта пылью. Деревья, как и прежде, приобрели тускло-зеленый оттенок, и там, где когда-то прогуливалась семья Хенчардов из трех человек, теперь прогуливались два человека, не лишенных связи с этой семьей.


Сцена в ее широком аспекте настолько напоминала предыдущую, вплоть до голосов и грохота из соседней деревни, что, если уж на то пошло, это могло быть днем, следующим за ранее записанным эпизодом. Перемены можно было заметить только в деталях; но здесь было очевидно, что прошла долгая вереница лет. Одной из двух, шедших по дороге, была та, кто в прошлый раз изображала молодую жену Хенчарда; теперь ее лицо утратило большую часть своей округлости; текстура кожи изменилась; и хотя волосы не потеряли цвет, они стали значительно тоньше, чем раньше. Она была одета в траурную одежду вдовы. Ее спутница, тоже в черном, оказалась хорошо сложенной молодой женщиной лет восемнадцати, полностью обладавшей той эфемерной драгоценной сущностью молодости, которая сама по себе является красотой, независимо от цвета лица или контуров.


Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что это взрослая дочь Сьюзен Хенчард. В то время как середина лета наложила свой отпечаток ожесточения на лицо матери, ее прежние весенние черты были так ловко перенесены Временем на вторую фигуру, на ее ребенка, что отсутствие определенных фактов, известных ее матери, в сознании девочки на мгновение показалось бы тому, кто размышляет над этими фактами, любопытным несовершенством в силе непрерывности Природы.


Они шли, взявшись за руки, и можно было понять, что это был акт простой привязанности. Дочь несла в левой руке плетеную корзинку старомодной работы; мать - голубой сверток, который странно контрастировал с ее черным матерчатым платьем.


Достигнув окраины деревни, они пошли той же дорогой, что и раньше, и поднялись на ярмарку. И здесь было очевидно, что годы дали о себе знать. Определенные механические усовершенствования можно было заметить в каруселях и хайлайтерах, машинах для испытания деревенской прочности и веса, а также в эрекциях, посвященных стрельбе на орехи. Но реальный бизнес ярмарки значительно сократился. Новые периодические крупные рынки соседних городов начали серьезно мешать торговле, которая велась здесь веками. Загоны для овец, веревки для лошадей стали примерно вдвое длиннее, чем были раньше. Лавки портных, чулочников, бондарей, торговцев бельем и других подобных профессий почти исчезли, а транспортных средств было гораздо меньше. Мать и дочь пробрались сквозь толпу на некоторое расстояние, а затем замерли.


“ Зачем мы задержали наше время, войдя сюда? Я думала, ты хочешь идти дальше? - сказала девушка.


“ Да, моя дорогая Элизабет-Джейн, - объяснила другая. - Но мне захотелось заглянуть сюда.


-Почему? -спросиля


— Именно здесь я впервые встретился с Ньюсоном - в такой день, как этот.


“ Впервые встретилась с отцом здесь? Да, ты мне уже говорила. А теперь он утонул и ушел от нас! С этими словами девушка достала из кармана визитку и со вздохом посмотрела на нее. Он был обведен черной каймой, а внутри рисунка, напоминающего настенную доску, были выгравированы слова: “В добрую память о Ричарде Ньюсоне, моряке, который, к несчастью, пропал в море в ноябре месяце 184 года, в возрасте сорока одного года”.


— И именно здесь, - продолжила ее мать с еще большим колебанием, - я в последний раз видела родственника, которого мы собираемся искать, - мистера Майкла Хенчарда.


“ Кем он точно приходится нам в родстве, мама? Мне никогда толком об этом не говорили.


— Он является или был связан с ней браком, поскольку, возможно, уже мертв, — нарочито мягко сказала ее мать.


“ Именно это вы говорили уже десятки раз! ” ответила молодая женщина, невнимательно оглядываясь по сторонам. - Полагаю, он вам не близкий родственник?


- Ни в коем случае.


- Когда вы в последний раз слышали о нем, он был скручивателем сена, не так ли?


- Он был.


- Полагаю, он никогда не знал меня? - невинно продолжила девушка.


Миссис Хенчард немного помолчала и смущенно ответила: “Конечно, нет, Элизабет-Джейн. Но пойдемте сюда”. Она перешла на другую часть поля.


“ Мне кажется, здесь нет особого смысла кого-либо разыскивать, ” заметила дочь, оглядываясь по сторонам. “Люди на ярмарках меняются, как листья на деревьях; и я осмелюсь сказать, что вы сегодня здесь единственный, кто был здесь много лет назад”.


“ Я в этом не совсем уверена, ” сказала миссис Ньюсон, как она теперь себя называла, пристально разглядывая что-то под зеленым насыпью невдалеке. “Посмотри туда”.


Дочь посмотрела в указанном направлении. Указанный предмет представлял собой треножник из воткнутых в землю палок, с которого свисал трехногий глиняный горшок, подогреваемый тлеющими под ним дровами. Над горшком склонилась старуха, изможденная, морщинистая, почти в лохмотьях. Она помешивала содержимое кастрюли большой ложкой и время от времени прохрипывала прерывающимся голосом: “Здесь продается хорошая фурмита!”


Это действительно была бывшая хозяйка палатки фурмити — когда-то процветающая, опрятная, в белом фартуке и позвякивающая деньгами, — а теперь без палатки, грязная, у нее не было ни столов, ни скамеек, и почти не было посетителей, кроме двух маленьких бело-смуглых мальчиков, которые подошли и попросили “Порцию, пожалуйста, хорошую порцию”, которую она подала в паре выщербленных желтых тазиков из самой обычной глины.


- Она была здесь в это время, - продолжила миссис Ньюсон, делая шаг, как будто собираясь подойти ближе.


“Не разговаривай с ней — это неприлично!” - настаивал другой.


— Я только скажу пару слов - ты, Элизабет-Джейн, можешь остаться здесь.


Девочка не растерялась и обратилась к нескольким киоскам с цветными гравюрами, в то время как ее мать вышла вперед. Пожилая женщина, как только увидела ее, попросила принести ей обычай последней и откликнулась на просьбу миссис Хенчард-Ньюсон о пенниворте с большей готовностью, чем та выказывала, продавая шестипенсовики в дни своей молодости. Когда светская вдова взяла таз с жидкими бедными помоями, которые в былые времена заменяли сытную стряпню, ведьма открыла маленькую корзиночку за камином и, лукаво взглянув на нее, прошептала: “Только подумай, не добавить ли туда рома? - контрабандный, ну, ты знаешь, — скажем, два пенни или меньше — и он прольется, как ликер!”


Ее покупательница горько улыбнулась этому сохранившемуся старому трюку и покачала головой со значением, которое старуха была далека от понимания. Она притворилась, что съедает немного меха предложенной свинцовой ложкой, и при этом вежливо спросила ведьму: “Ты видала лучшие дни?”


“Ах, мэм, вы можете так говорить!” - ответила пожилая женщина, немедленно открывая шлюзы своего сердца. “ Я стою на этой прекрасной земле, служанка, жена и вдова, все эти тридцать девять лет, и за это время познала, что значит вести дела с самыми богатыми желудками в стране! Мэм, вы вряд ли поверите, что когда-то я была владелицей огромного шатра-павильона, который был достопримечательностью ярмарки. Никто не мог прийти, никто не мог уйти, не попробовав блюдо фурмити миссис Гудинаф. Я знал вкус духовенства, вкус денди-джентльмена; я знал вкус города, вкус деревни. Я даже знал вкус грубых бесстыдных женщин. Но, Боже мой, жизнь моя — мир не помнит; прямые сделки не приносят прибыли — в наши времена процветают хитрецы и подхалимы!”


Миссис Ньюсон оглянулась — ее дочь все еще склонилась над дальними стойлами. “Можете ли вы вспомнить, - осторожно обратилась она к пожилой женщине, - как муж продал жену в вашей палатке восемнадцать лет назад?”


Ведьма задумалась и слегка покачала головой. “Если бы это было что-то важное, я бы сразу же обратила на это внимание”, - сказала она. “Я могу вспомнить каждую серьезную драку на семейных вечеринках, каждое убийство, каждое непредумышленное убийство, даже каждую кражу в кармане - по крайней мере, крупную, — свидетелем которой мне довелось быть. Но продажа? Это было сделано как-то тихо?”


“ Ну, да. Я думаю, что да.


Женщина-фурмити снова слегка покачала головой. “ И все же, ” сказала она, - я верю. Во всяком случае, я могу возражать против человека, делающего что—то в этом роде - человека в кордовой куртке, с корзиной инструментов; но, благослови вас Господь, мы не занимаем этим главного места, мы этого не делаем. Единственная причина, по которой я могу возражать против этого мужчины, это то, что он вернулся сюда на ярмарку в следующем году и сказал мне совершенно конфиденциально - например, что, если женщина когда-нибудь спросит о нем, я должен сказать, что он уехал... куда?—Кэстербридж— да... в Кэстербридж, — сказал он. Но, клянусь Богом, я бы никогда больше об этом не подумал!


Миссис Ньюсон вознаградила бы старую женщину, насколько позволяли ее скромные средства, если бы она благоразумно не приняла во внимание, что именно из-за спиртного этого беспринципного человека ее муж был унижен. Она коротко поблагодарила своего информатора и присоединилась к Элизабет, которая поприветствовала ее словами: “Мама, давай продолжим — вряд ли с твоей стороны было прилично покупать там напитки. Я вижу, что этого не делают никто, кроме самых низших”.


“Однако я узнала то, что хотела”, - тихо сказала ее мать. “В последний раз, когда наш родственник посещал эту ярмарку, он сказал, что живет в Кэстербридже. Это очень, очень далеко отсюда, и он сказал это много лет назад, но я думаю, что мы отправимся туда ”.


С этими словами они спустились с ярмарки и направились в деревню, где устроились на ночлег.


OceanofPDF.com


## Глава 4


Жена Хенчарда действовала из лучших побуждений, но сама попала в затруднительное положение. Сто раз она была готова рассказать своей дочери Элизабет-Джейн правдивую историю своей жизни, трагическим переломом которой стала сделка на Уэйдонской ярмарке, когда она была ненамного старше девочки, сидевшей сейчас рядом с ней. Но она воздержалась. Таким образом, невинная девушка выросла в убеждении, что отношения между добродушным моряком и ее матерью были обычными, какими они всегда казались. Риск подвергнуть опасности сильную привязанность ребенка из-за тревожных идей, которые росли по мере ее взросления, был для миссис Хенчард слишком страшной вещью, чтобы о ней думать. Мысль о том, чтобы сделать Элизабет-Джейн мудрой, казалась поистине безумием.


Но страх Сьюзен Хенчард потерять сердце своей горячо любимой дочери из-за откровения имел мало общего с ощущением неправоты с ее стороны. Ее простота — первоначальная причина презрения Хенчарда к ней - позволила ей жить в убеждении, что Ньюсон приобрел морально реальное и оправданное право на нее, купив ее, — хотя точные основания и юридические пределы этого права были расплывчатыми. Искушенным умам может показаться странным, что здравомыслящая молодая матрона могла поверить в серьезность такого перевода; и если бы не было множества других примеров такой же веры, в это вряд ли можно было бы поверить. Но она ни в коем случае не была первой или последней крестьянкой, которая свято верила своему покупателю, как показывают слишком многие сельские хроники.


Историю приключений Сьюзен Хенчард в промежуточный период можно изложить в двух-трех предложениях. Абсолютно беспомощную, ее увезли в Канаду, где они прожили несколько лет без какого-либо большого успеха в жизни, хотя она работала так усердно, как только могла любая женщина, чтобы поддерживать в их коттедже жизнерадостность и достаток. Когда Элизабет-Джейн было около двенадцати лет, все трое вернулись в Англию и поселились в Фалмуте, где Ньюсон несколько лет зарабатывал на жизнь лодочником и главным береговиком.


Затем он занялся торговлей ньюфаундлендами, и именно в этот период у Сьюзен произошло пробуждение. Друг, которому она доверила свою историю, высмеял ее серьезное принятие своего положения, и все закончилось с ее душевным спокойствием. Когда Ньюсон вернулся домой в конце одной зимы, он увидел, что иллюзия, которую он так тщательно поддерживал, исчезла навсегда.


Затем было время грусти, когда она поделилась с ним своими сомнениями, сможет ли прожить с ним дольше. Ньюсон снова уехал из дома на ньюфаундлендском промысле, когда сезон подошел к концу. Смутное известие о его гибели в море немного позже решило проблему, которая стала пыткой для ее кроткой совести. Больше она его не видела.


О Хенчарде они ничего не слышали. Для господствующих субъектов Труда Англия тех дней была континентом, а миля - географическим градусом.


Элизабет-Джейн рано стала женственной. Однажды, примерно через месяц после получения известия о смерти Ньюсона у берегов Ньюфаундленда, когда девушке было около восемнадцати, она сидела на ивовом стуле в коттедже, который они все еще занимали, и плела бечевки для рыбаков. Ее мать сидела в дальнем углу той же комнаты, занятая той же работой, и, бросив тяжелую деревянную иглу, которую она заправляла, задумчиво посмотрела на дочь. Солнце светило в дверь на голову молодой женщины и ее распущенные волосы, так что лучи проникали в их глубину, как в орешниковую рощу. Ее лицо, хотя и несколько бледное и незавершенное, в многообещающей степени обладало первозданной красотой. В этом была некая некрасивость, пытавшаяся проявиться сквозь временные изгибы незрелости и случайные уродства, возникшие в результате стесненных обстоятельств их жизни. Она была красива до мозга костей, но едва ли еще красива во плоти. Возможно, она никогда не стала бы по-настоящему красивой, если бы не удалось избежать неприятностей ее повседневной жизни до того, как подвижные части ее лица примут свой окончательный вид.


Вид девочки опечалил ее мать — не смутно, а в силу логического вывода. Они оба все еще были в той смирительной рубашке бедности, от которой она столько раз пыталась избавиться ради девочки. Женщина давно заметила, как ревностно и постоянно молодой ум ее спутницы борется за расширение; и все же сейчас, на ее восемнадцатом году жизни, он все еще оставался малоразвитым. Желанием — трезвым и подавляемым — сердца Элизабет-Джейн действительно было увидеть, услышать и понять. Как она могла стать женщиной с более широкими знаниями, более высокой репутацией — “лучшей”, как она это называла, - таков был ее постоянный вопрос к матери. Она стремилась проникнуть в суть вещей дальше, чем когда-либо делали другие девушки в ее положении, и ее мать застонала, почувствовав, что не может помочь в поисках.


Моряк, утонул он или нет, вероятно, теперь был потерян для них; и непоколебимая религиозная приверженность Сьюзен ему как своему мужу в принципе, пока просвещение не нарушило ее взгляды, больше не требовалась. Она спросила себя, не был ли нынешний момент, когда она снова стала свободной женщиной, столь же подходящим, как в мире, где все было так некстати, для того, чтобы предпринять отчаянную попытку продвинуть Элизабет вперед. Прикарманивать свою гордость и искать первого мужа казалось, мудро это или нет, лучшим шагом для посвящения. Возможно, он спился до смерти. Но, с другой стороны, у него, возможно, было слишком много здравого смысла, чтобы поступить так; ведь в то время, когда она была с ним, он был подвержен только приступам и не был заядлым пьяницей.


Во всяком случае, правильность возвращения к нему, если он жив, не вызывала сомнений. Неловкость поисков заключалась в том, чтобы просветить Элизабет, о чем ее мать не могла даже думать. В конце концов она решила предпринять поиски, не посвящая девушку в свои прежние отношения с Хенчардом, предоставив ему самому, если они найдутся, предпринять какие-либо шаги для достижения этой цели. Это объясняет их разговор на ярмарке и то наполовину осознанное состояние, в котором Элизабет шла дальше.


В таком настроении они продолжили свой путь, полагаясь исключительно на тусклый свет, который женщина фермити давала о местонахождении Хенчарда. Требовалась строжайшая экономия. Иногда их можно было увидеть пешими, иногда на фермерских повозках, иногда в фургонах носильщиков; так они приблизились к Кэстербриджу. Элизабет-Джейн, к своей тревоге, обнаружила, что здоровье ее матери уже не то, что было когда-то, и в ее разговорах то и дело появлялся тот отрешенный тон, который показывал, что, если бы не девочка, она не очень сожалела бы о расставании с жизнью, которая ей уже порядком надоела.


Вечером в пятницу, примерно в середине сентября, незадолго до наступления сумерек, они достигли вершины холма в миле от места, которое искали. Дорога, по которой проезжали кареты, была обнесена высокой живой изгородью, и они взобрались на зеленый дерн внутри и сели. С этого места открывался полный вид на город и его окрестности.


“Каким старомодным кажется это место!” - сказала Элизабет-Джейн, в то время как ее молчаливая мать размышляла о чем-то другом, помимо топографии. “Он сбился в кучу и окружен квадратной стеной деревьев, как участок садовой земли оградой из самшита”.


Его прямоугольность была, действительно, характеристикой, которая больше всего бросалась в глаза в этом старинном районе Кэстербридж — в то время, каким бы недавним он ни был, не тронутым ни малейшим налетом модернизма. Он был компактным, как коробка для костяшек домино. У него не было пригородов — в обычном смысле этого слова. Деревня и город пересекались на математической линии.


Птицам более парящего вида Кэстербридж, должно быть, показался в этот погожий вечер мозаикой из приглушенных красных, коричневых, серых тонов и кристаллов, скрепленных прямоугольной рамкой темно-зеленого цвета. С точки зрения здравомыслящего человека, он представлял собой расплывчатую массу за плотным частоколом лаймов и каштанов, раскинувшихся посреди многокилометровых округлых и вогнутых полей. Видение постепенно расчленило массу на башни, фронтоны, дымовые трубы и оконные рамы, самые высокие стекла сияли тусклым и налитым кровью медным огнем, который они уловили из-за пояса освещенных солнцем облаков на западе.


От центра каждой стороны этой обсаженной деревьями площади на расстояние примерно в милю разбегались проспекты на восток, запад и юг, ведущие в широкие просторы корнленда и кумба. Именно по одной из этих аллей собирались пройти пешеходы. Прежде чем они поднялись, чтобы продолжить путь, за изгородью прошли двое мужчин, увлеченных оживленной беседой.


— Почему, конечно, - спросила Элизабет, когда они удалились, - эти люди упомянули в разговоре имя Хенчарда - имя нашего родственника?


- Я тоже так подумала, - сказала миссис Ньюсон.


- Нам кажется, это намек на то, что он все еще здесь.


-Да.


— Может, мне сбегать за ними и спросить о нем...


“ Нет, нет, нет! Пока ни за что на свете. Он может быть в работном доме или в колодках, насколько нам известно.


— Боже мой, почему ты так думаешь, мама?


“ Просто хотел кое-что сказать, вот и все! Но мы должны провести частное расследование.


Достаточно отдохнув, они с наступлением вечера продолжили свой путь. Густые деревья на аллее делали дорогу темной, как туннель, хотя открытая местность по обе стороны все еще была освещена слабым дневным светом, другими словами, они миновали полночь между двумя сумерками. Особенности города вызвали живой интерес у матери Элизабет, теперь, когда человеческая сторона вышла на первый план. Как только они побродили по окрестностям, то увидели, что частокол корявых деревьев, обрамлявший Кэстербридж, сам по себе был аллеей, стоявшей на низком зеленом берегу или откосе, снаружи которого еще виднелся ров. Внутри проспекта и банка была стена, более или менее прерывистая, и внутри стены теснились жилища бюргеров.


Хотя две женщины и не знали этого, эти внешние признаки были всего лишь древними укреплениями города, возведенными в качестве набережной.


Свет фонарей теперь пробивался сквозь окружающие деревья, создавая ощущение огромного самодовольства и уюта внутри и в то же время делая неосвещенную местность снаружи странно уединенной и безлюдной, учитывая ее близость к жизни. Разница между бургом и шампейном была увеличена еще и звуками, которые теперь доносились до них громче других — нотами духового оркестра. Путешественники вернулись на Хай-стрит, где стояли деревянные дома с нависающими этажами, чьи решетки с мелкими стеклами были прикрыты тусклыми занавесками на шнурках, а под досками бара на ветру колыхалась старая паутина. Там были кирпичные дома, которые черпали свою главную опору из соседних. Были шиферные крыши, залатанные черепицей, и черепичные крыши, залатанные шифером, иногда с соломенной крышей.


О сельскохозяйственном и пасторальном характере людей, от которых зависело существование города, свидетельствовал класс предметов, выставленных в витринах магазинов. Косы, жатки, ножницы для стрижки овец, крючья для клюшек, лопаты, мотыги и мотыги у торговца железом; ульи, маслобойки, маслобойки, стулья для дойки и ведра, грабли для сена, полевые фляги и насадки для семян у бондаря; веревки для телег и упряжь для плуга у шорника; тележки, тачки и мельничный инвентарь у колесника и машиниста, принадлежности для лошадей в аптеке; у перчаточника и кожевенники, перчатки для стрижки живой изгороди, наколенники тэтчеров, гетры пахарей, деревенские башмаки и сабо.


Они подошли к обветшалой церкви, массивная квадратная башня которой целой вздымалась в темнеющее небо, нижние части были достаточно освещены ближайшими фонарями, чтобы было видно, насколько полностью раствор из швов каменной кладки был выщерблен временем и погодой, из-за чего в щелях образовались небольшие пучки камнепадов и травы почти до самых зубчатых стен. На этой башне часы пробили восемь, и вслед за этим с повелительным звоном зазвонил колокол. В Кэстербридже все еще действовал комендантский час, и жители использовали его как сигнал к закрытию своих магазинов. Как только низкие ноты колокола зазвучали между фасадами домов, по всей длине Хай-стрит раздался стук ставен. Через несколько минут дела в Кэстербридже на сегодня были закончены.


Время от времени другие часы пробивали восемь — одни мрачно в тюрьме, другие на фронтоне богадельни, с подготовительным скрипом механизмов, более отчетливым, чем звон колокола; ряд высоких часов в лакированных корпусах из мастерской часового мастера включался один за другим, как раз когда ставни закрывали их, подобно ряду актеров, произносящих свои последние речи перед падением занавеса; затем раздавался бой курантов, отбивающих гимн сицилийских моряков; так что хронологи продвинутой школы мы были заметно близки к следующему часу, прежде чем все дело со старым было удовлетворительно завершено.


По открытому пространству перед церковью шла женщина с рукавами платья, закатанными так высоко, что был виден край нижнего белья, и юбкой, подоткнутой через отверстие в кармане. Под мышкой у нее была сумка, из которой она вытаскивала кусочки хлеба и раздавала их другим женщинам, которые шли рядом с ней, и они критически откусывали эти кусочки. Это зрелище напомнило миссис Хенчард-Ньюсон и ее дочери, что у них разыгрался аппетит, и они спросили у женщины, где ближайшая булочная.


“ Прямо сейчас вы можете с таким же успехом искать в Кэстербридже не только хороший хлеб, но и манную пищу, ” сказала она, дав им указания. “Они могут трубить в свои трубы, бить в барабаны и устраивать свои шикарные ужины”, — она махнула рукой в сторону точки дальше по улице, где можно было разглядеть духовой оркестр, стоящий перед освещенным зданием, — “но мы должны страдать из-за отсутствия сытной корочки. Сейчас в Кэстербридже вкусного хлеба меньше, чем хорошего пива.


“И хорошего пива меньше, чем пойла”, - сказал мужчина, державший руки в карманах.


- Как же так получилось, что хорошего хлеба нет? - спросила миссис Хенчард.


- О, это торговец зерном — с ним все наши мукомолы и пекари имеют дело, и он продал им выращенную пшеницу, о существовании которой они и не подозревали, так они говорят, что тесто растеклось по печам, как ртуть; так что буханки стали плоскими, как жабы, а внутри - как пудинг из сала. Я была женой, и я была матерью, и я никогда раньше не видела в Кэстербридже такого беспринципного хлеба, как этот.— Но ты, должно быть, здесь совсем чужой, если не знаешь, отчего у всех бедняг на этой неделе внутренности сжимаются, как надутые мочевые пузыри?”


- Да, - застенчиво ответила мать Элизабет.


Не желая, чтобы за ней продолжали наблюдать, пока она не узнает больше о своем будущем в этом месте, она вместе с дочерью отошла от беседующего. Купив пару бисквитов в магазине, указанном в качестве временной замены еды, они инстинктивно направились туда, откуда играла музыка.


OceanofPDF.com


## Глава 5


Несколько десятков ярдов привели их к тому месту, где городской оркестр теперь сотрясал оконные стекла мелодиями “Ростбифа Старой Англии”.


Здание, перед дверями которого они установили свои пюпитры— было главным отелем Кэстербриджа, а именно "Кингз Армз". Просторное эркерное окно выходило на улицу над главным портиком, и из открытых створок доносились гул голосов, звон бокалов и звяканье пробок. Более того, жалюзи были оставлены незакрытыми, и весь интерьер этой комнаты можно было обозревать с верхней площадки каменной лестницы, ведущей в контору "дорожного фургона" напротив, по этой причине там собралась кучка зевак.


“ Возможно, мы могли бы, в конце концов, навести кое-какие справки о — нашем родственнике мистере Хенчарде, - прошептала миссис Ньюсон, которая с момента своего приезда в Кэстербридж казалась странно слабой и взволнованной, — И это, я думаю, было бы хорошим местом для попытки ... просто спросить, знаете, как он себя чувствует в городе — здесь ли он, как я думаю, он должен быть. Тебе, Элизабет-Джейн, лучше самой это сделать. Я слишком измотана, чтобы что—то делать - сначала останови свое падение.


Она села на нижнюю ступеньку, и Элизабет-Джейн, повинуясь ее указаниям, встала среди зевак.


- Что происходит сегодня вечером? - спросила девушка, выбрав пожилого мужчину и постояв рядом с ним достаточно долго, чтобы получить право по-соседски побеседовать.


“ Ну, вы, должно быть, действительно незнакомец, - сказал старик, не отрывая глаз от окна. “ Ну, это же большой общественный ужин для благородных людей и таких, как ведущий волк, с мэром в кресле. Поскольку нас, людей попроще, не приглашают, они оставляют ставни открытыми, чтобы мы могли хоть немного разобраться, что происходит снаружи. Если подняться по ступенькам, то их можно увидеть. Это мистер Хенчард, мэр, в конце стола, лицом к вам; а это члены Городского совета справа и слева . . . . Ах, многие из них, когда начинали жить, были не старше, чем я сейчас!”


“ Хенчард! ” воскликнула Элизабет-Джейн, удивленная, но никоим образом не подозревавшая всей силы этого открытия. Она поднялась на верхнюю площадку лестницы.


Ее мать, хотя и склонила голову, еще до слов старика уловила доносившиеся из окна гостиницы звуки, которые странным образом приковали ее внимание: “Мистер Хенчард, мэр” достигло ее ушей. Она встала и подошла к дочери, как только смогла сделать это, не выказывая особого рвения.


Перед ней открылся интерьер столовой отеля со столами, стаканами, тарелками и обитателями. Лицом к окну, в почетном кресле, сидел мужчина лет сорока; плотного телосложения, с крупными чертами лица и властным голосом; его общее телосложение было скорее грубым, чем плотным. У него был насыщенный цвет лица, граничащий со смуглостью, сверкающий фингал под глазами, темные кустистые брови и волосы. Когда он время от времени позволял себе громко рассмеяться над каким-нибудь замечанием гостей, его большой рот приоткрывался так далеко, что лучам люстры открывался полный десяток или больше из тридцати двух крепких белых зубов, которыми он, очевидно, все еще мог похвастаться.


Этот смех не ободрял незнакомцев, и, следовательно, возможно, было хорошо, что его редко слышали. На нем могло быть построено множество теорий. Это хорошо соответствовало предположениям о темпераменте, который не жалел бы слабости, но был бы готов беззаветно восхищаться величием и силой. Личная доброта продюсера, если бы она у него была, была бы очень непостоянной — скорее редкое, почти подавляющее великодушие, чем мягкая и постоянная доброта.


Муж Сьюзен Хенчард — по крайней мере, ее зять — сидел перед ними, повзрослевший, подтянутый, с преувеличенными чертами лица; дисциплинированный, мыслящий - одним словом, постаревший. Элизабет, в отличие от своей матери, не обремененная никакими воспоминаниями, смотрела на него с не более чем острым любопытством и интересом, которые, естественно, вызвало открытие такого неожиданного социального положения у долгожданного родственника. Он был одет в старомодный вечерний костюм, на широкой груди виднелась широкая рубашка с оборками, украшенные драгоценными камнями запонки и тяжелая золотая цепь. По правую руку от него стояли три бокала, но, к удивлению его жены, два из них для вина были пусты, в то время как третий, стакан, был наполовину наполнен водой.


Когда она видела его в последний раз, он сидел в вельветовой куртке, фустиановом жилете, бриджах и леггинсах из дубленой кожи, а перед ним стоял таз с горячим мехом. Время, волшебник, сотворило здесь многое. Наблюдая за ним и, таким образом, думая о прошлых днях, она была так взволнована, что прижалась спиной к косяку дверного проема фургонной конторы, к которому вели ступеньки, тень от которых удобно скрывала ее черты. Она забыла о дочери, пока прикосновение Элизабет-Джейн не разбудило ее. “Ты видела его, мама?” прошептала девочка.


“ Да, да, ” поспешно ответила ее спутница. “ Я видела его, и для меня этого достаточно! Теперь я хочу только уйти — скончаться— умереть”.


“ Почему— О чем? Она придвинулась ближе и прошептала матери на ухо: “Тебе не кажется, что он вряд ли подружится с нами?" Я подумала, что он выглядит щедрым человеком. Какой он джентльмен, не правда ли? и как сверкают его бриллиантовые запонки! Как странно, что вы сказали, что он может быть в колодках, или в работном доме, или мертв! Было ли когда-нибудь что-нибудь более противоположное! Почему вы его так боитесь? Я вовсе нет; я навещу его — он может только сказать, что у него нет таких отдаленных родственников.


“Я вообще не знаю, я не могу сказать, за что взяться. Я чувствую себя такой подавленной”.


“Не будь такой, мама, теперь мы добрались сюда и все такое! Отдохни там, где ты будешь, немного, а я посмотрю и узнаю о нем побольше”.


“Я не думаю, что смогу когда-нибудь встретиться с мистером Хенчардом. Он не такой, каким я его себе представляла — он подавляет меня! Я больше не хочу его видеть.


- Но подожди немного и подумай.


Элизабет-Джейн никогда в жизни ничто так сильно не интересовало, как их нынешнее положение, отчасти из-за естественного восторга, который она испытывала, обнаружив, что похожа на тренера; и она снова посмотрела на эту сцену. Младшие гости оживленно разговаривали и ели; старшие выискивали лакомые кусочки, принюхивались и хрюкали над своими тарелками, как свиньи, ищущие желуди. Три напитка, казалось, были священными для компании — портвейн, херес и ром; вне этой устоявшейся троицы вкусов было мало или вообще не было.


Теперь на столе был расставлен ряд старинных рюмок с фигурками на боках, каждую из которых смазывали ложкой, и они были быстро наполнены грогом такой высокой температуры, что возникли серьезные опасения по поводу продуктов, подвергшихся воздействию его паров. Но Элизабет-Джейн заметила, что, хотя это наполнение продолжалось с большой быстротой взад и вперед по столу, никто не наполнил бокал мэра, который все еще пил большое количество воды из бокала за рядом хрустальных сосудов, предназначенных для вина и крепких напитков.


“Они не наполняют бокалы мистера Хенчарда вином”, - осмелилась она сказать своему знакомому по соседству, старику.


“ Ах, нет; разве вы не знаете, что он знаменитый воздерживающийся, достойный этого имени? Он презирает все соблазнительные напитки; никогда ни к чему не прикасается. О да, в этом отношении у него есть сильные качества. Я слышал, что в прошлые времена он давал клятву на Евангелии и с тех пор ее соблюдает. Поэтому они не давят на него, зная, что это было бы неприлично перед лицом всего этого, потому что твоя клятва на Евангелии - это серьезная вещь ”.


Другой пожилой мужчина, услышав эту речь, теперь присоединился к ней, спросив: “Сколько еще ему придется страдать от этого, Соломон Лонгуэйз?”


“ Говорят, еще два года. Я не знаю, почему он назначил такое время, потому что ’э" никогда никому не говорил. Но, говорят, прошло ровно на два календарных года больше. Мощный ум, чтобы продержаться так долго!”


“Верно. . . . Но в надежде есть великая сила. Знание того, что через двадцать четыре месяца ты освободишься от своего рабства и сможешь возместить все, что ты выстрадал, принимая пищу без ограничений, - без сомнения, это поднимает настроение мужчине ”.


“ Без сомнения, Кристофер Кони, без сомнения. И ”одинокому вдовцу, должно быть, нужны такие размышления", — сказал Лонгуэйз.


- Когда он потерял жену? - спросила Элизабет.


“Я никогда ее не знал. ’ Это было до того, как он приехал в Кэстербридж, ” ответил Соломон Лонгуэйз с решительным ударением, как будто того факта, что он ничего не знал о миссис Хенчард, было достаточно, чтобы лишить ее историю всякого интереса. “Но я знаю, что ”а" - убежденный трезвенник, и что, если кого-нибудь из его людей хоть немного настигнет падение, он обрушится на них так же сурово, как Господь на веселых евреев".


- Значит, у него много мужчин? - спросила Элизабет-Джейн.


“ Многие! Да ведь, моя милая, он самый влиятельный член городского совета и, кроме того, довольно влиятельный человек в округе. Никогда не торговал пшеницей, ячменем, овсом, сеном, корнеплодами и тому подобным, но Хенчард приложил к этому руку. Да, и он займется другими делами тоже; и вот тут-то он и совершает свою ошибку. Он поднялся с нуля, когда пришел сюда; и теперь он столп города. Не иначе, как в этом году он был немного потрясен из-за плохой кукурузы, которую он поставлял по своим контрактам. Я видел восход солнца над Дарноверскими пустошами вот уже шестьдесят девять лет, и хотя мистер Хенчард ни разу не обругал меня несправедливо с тех пор, как я работаю у него, учитывая, что я всего лишь маленький человечек, я должен сказать, что никогда прежде не пробовал такого грубого хлеба, какой пекут из пшеницы Хенчардз в последнее время. Так получилось, что его почти можно назвать солодом, а на дне буханки лежит корка толщиной с подошву чьего-нибудь ботинка.


Теперь оркестр заиграл другую мелодию, и к тому времени, когда она закончилась, ужин закончился, и начались речи. Вечер был тихий, а окна все еще открыты, и эти речи были отчетливо слышны. Голос Хенчарда заглушал все остальные; он рассказывал историю о своем опыте торговли сеном, в которой ему удалось перехитрить шулера, который намеревался перехитрить его.


“Ха-ха-ха!” - откликнулись слушатели, услышав конец рассказа; и всеобщее веселье продолжалось до тех пор, пока не раздался новый голос: “Все это очень хорошо, но как насчет испорченного хлеба?”


Это донеслось с нижнего конца стола, где сидела группа мелких торговцев, которые, хотя и были частью компании, казались немного ниже остальных по социальному уровню; и которые, казалось, придерживались определенной независимости мнений и вели дискуссии не совсем в согласии с теми, кто сидел во главе; точно так же, как западный конец церкви иногда упорно поет не в такт с ведущими духами в алтаре.


Это замечание о плохом хлебе доставило бесконечное удовольствие бездельникам снаружи, некоторые из которых были в том настроении, что находят удовольствие в замешательстве других; и поэтому они довольно свободно перекликались: “Эй! Как насчет испорченного хлеба, господин мэр? Более того, не чувствуя никаких ограничений со стороны тех, кто разделял праздник, они могли позволить себе добавить: “Вам лучше рассказать об этом, сэр!”


Этого было достаточно, чтобы мэр обратил на это внимание.


“Что ж, я признаю, что пшеница получилась плохой”, - сказал он. “Но я был втянут в эту покупку не меньше, чем пекари, которые купили ее у меня”.


“И бедняги, которым все равно пришлось это есть”, - негармонично произнес мужчина за окном.


Лицо Хенчарда потемнело. Под тонкой мягкой оболочкой скрывался темперамент — темперамент, который, искусственно усиленный, прогнал жену почти двадцать лет назад.


“Вы должны делать скидку на случайности в крупном бизнесе”, - сказал он. “Вы должны иметь в виду, что погода как раз во время сбора урожая этой кукурузы была хуже, чем мы знали в течение многих лет. Однако я изменил свои меры из-за этого. Поскольку я обнаружил, что мой бизнес слишком велик, чтобы я мог хорошо вести его в одиночку, я дал объявление о поиске основательного хорошего человека на должность менеджера отдела кукурузы. Когда я заполучу его, вы увидите, что таких ошибок больше не будет — вопросы будут лучше изучены ”.


“Но что вы собираетесь сделать, чтобы отплатить нам за прошлое?” - спросил человек, который заговорил раньше и который, по-видимому, был пекарем или мельником. “Вы замените выращенную муку, которая у нас все еще есть, на здоровую зерновую?”


Лицо Хенчарда стало еще более суровым из-за того, что его прервали, и он отпил воды из своего стакана, словно хотел успокоиться или выиграть время. Вместо того чтобы удостоить прямого ответа, он сухо заметил:


“Если кто-нибудь скажет мне, как превратить выращенную пшеницу в полноценную, я с удовольствием возьму свои слова обратно. Но это невозможно”.


Хенчарда больше нельзя было втягивать. Сказав это, он сел.


OceanofPDF.com


## Глава 6


Теперь группа у окна за последние несколько минут пополнилась вновь прибывшими, некоторые из них были респектабельными владельцами магазинов и их помощниками, вышедшими подышать свежим воздухом после того, как подняли ставни на ночь; некоторые из них принадлежали к низшему классу. В стороне от обоих появился незнакомец — молодой человек удивительно приятной наружности, — который нес в руке ковровую сумку с изящным цветочным рисунком, распространенным в таких изделиях в то время.


Он был румяным, со светлым лицом, ясноглазым и хрупкого телосложения. Возможно, он прошел бы мимо, вообще не останавливаясь или, самое большее, на полминуты, чтобы взглянуть на происходящее, если бы его появление не совпало с обсуждением кукурузы и хлеба, в результате чего эта история так и не разыгралась. Но эта тема, казалось, захватила его, и он шепотом задал несколько вопросов другим прохожим и остался слушать.


Услышав заключительные слова Хенчарда: “Это невозможно”, он импульсивно улыбнулся, достал записную книжку и при свете из окна записал несколько слов. Он вырвал листок, сложил и надписал его и, казалось, собирался бросить его через открытую раму на обеденный стол; но, поразмыслив, протиснулся сквозь толпу зевак, пока не добрался до дверей отеля, где один из официантов, обслуживавших гостей внутри, теперь лениво прислонился к дверному косяку.


“Немедленно передайте это мэру”, - сказал он, протягивая свою торопливую записку.


Элизабет-Джейн видела его движения и слышала слова, которые привлекли ее как своей темой, так и странным для тех мест акцентом. Это было необычно и по-северному.


Официант взял записку, а молодой незнакомец продолжил:


- А не могли бы вы рассказать мне о респектабельном отеле, который был бы чуть скромнее этого?


Официант равнодушно оглядел улицу.


- Говорят, “Три моряка”, что здесь, чуть ниже, - очень хорошее место, - лениво ответил он. - Но сам я там никогда не останавливался.


Шотландец, кем он, по-видимому, и был, поблагодарил его и зашагал дальше по направлению к вышеупомянутым Трем морякам, очевидно, больше озабоченный вопросом о гостинице, чем судьбой своей записки, теперь, когда минутный порыв написать ее прошел. Пока он медленно удалялся по улице, официант отошел от двери, и Элизабет-Джейн с некоторым интересом увидела записку, принесенную в столовую и врученную мэру.


Хенчард небрежно взглянул на него, развернул одной рукой и просмотрел. Вслед за этим было любопытно отметить неожиданный эффект. Раздраженное, затуманенное выражение, которое не покидало его лица с тех пор, как была затронута тема его сделок с зерном, сменилось выражением прикованного внимания. Он медленно прочитал записку и погрузился в размышления, не угрюмые, но порывистые, как у человека, захваченного идеей.


К этому времени тосты и речи уступили место песням, а тема пшеницы была совершенно забыта. Мужчины по двое и по трое склонили головы друг к другу, рассказывая забавные истории, с пантомимическим смехом, доходившим до судорожных гримас. У некоторых начинал выглядеть так, словно они не знали, как они сюда попали, зачем пришли и как они собираются снова попасть домой; и временно они сидели с ошеломленной улыбкой. Мужчины квадратного телосложения проявляли тенденцию становиться горбунами; мужчины с достойной осанкой теряли это из-за странной наклонности фигуры, из-за чего их черты становились неупорядоченными и односторонними, в то время как головы немногих, кто обедал с особой тщательностью, как-то втягивались в плечи, уголки рта и глаз загибались вверх из-за оседания. Только Хенчард не приспособился к этим гибким изменениям; он оставался величественным и вертикальным, молчаливо размышляя.


Часы пробили девять. Элизабет-Джейн повернулась к своей спутнице. “ Вечер близится к концу, мама, ” сказала она. - И что ты предлагаешь делать?


Она была удивлена, обнаружив, какой нерешительной стала ее мать. “ Нам нужно найти место, где можно прилечь, ” пробормотала она. — Я видел... мистера Хенчарда, и это все, что я хотел сделать.


“ Во всяком случае, на сегодня достаточно, ” успокаивающе ответила Элизабет-Джейн. “ Завтра мы подумаем, что с ним лучше всего сделать. Теперь вопрос в том, не так ли?— как нам найти жилье?


Поскольку мать ничего не ответила, Элизабет-Джейн вспомнила слова официанта о том, что "Три моряка" - гостиница с умеренными сборами. Рекомендация, хорошая для одного человека, вероятно, была хороша и для другого. “Пойдем туда, куда пошел молодой человек”, - сказала она. “Он респектабельный. Что ты скажешь?”


Ее мать согласилась, и они пошли вниз по улице.


Тем временем задумчивость мэра, вызванная указанной запиской, продолжала удерживать его в задумчивости; пока он не шепнул своему соседу, чтобы тот занял его место, и не нашел возможности покинуть кресло. Это было сразу после отъезда его жены и Элизабет.


За дверью зала собраний он увидел официанта и, подозвав его, спросил, кто принес записку, переданную четверть часа назад.


“ Молодой человек, сэр, что—то вроде путешественника. По-видимому, он был шотландцем.


- Он сказал, откуда это у него?


- Он написал это сам, сэр, стоя у окна.


“О, написал это сам. . . . Молодой человек в отеле?”


“ Нет, сэр. Я полагаю, он пошел в ”Три моряка".


Мэр расхаживал взад-вперед по вестибюлю отеля, засунув руки под фалды пальто, как будто просто искал более прохладную атмосферу, чем в номере, который он покинул. Но не могло быть никаких сомнений в том, что на самом деле он все еще был в полной мере одержим новой идеей, какой бы она ни была. Наконец он вернулся к двери столовой, остановился и обнаружил, что песни, тосты и беседа протекают вполне удовлетворительно без его присутствия. Корпорация, частные лица, крупные и мелкобуржуазные торговцы до такой степени увлеклись бодрящими напитками, что совершенно забыли не только о мэре, но и обо всех тех огромных политических, религиозных и социальных различиях, которые они считали необходимым поддерживать в дневное время и которые разделяли их, как железные решетки. Увидев это, мэр взял шляпу и, когда официант помог ему надеть тонкое голландское пальто, вышел и встал под портиком.


Теперь на улице было очень мало людей, и его взгляд, повинуясь какому-то притяжению, обратился и остановился на месте примерно в сотне ярдов дальше. Это был дом, в который направился автор записки — "Три моряка", — с того места, где он стоял, были видны два выступающих фронтона в елизаветинском стиле, эркерное окно и свет в коридоре. Некоторое время не сводя с него глаз, он побрел в указанном направлении.


Это древнее жилище для людей и животных, ныне, к сожалению, снесенное, было построено из мягкого песчаника, со средниками окон из того же материала, заметно смещенными перпендикулярно основанию поселения. Выходящее на улицу эркерное окно, интерьер которого пользовался такой популярностью у завсегдатаев гостиницы, было закрыто ставнями, в каждой из которых виднелось отверстие в форме сердца, несколько более суженное в правом и левом желудочках, чем это бывает в Природе. Внутри этих освещенных отверстий, на расстоянии примерно трех дюймов, в этот час, как знал каждый прохожий, стояли в ряд румяные фигуры стекольщика Билли Уиллса, сапожника Смарта, крупье Базфорда и других представителей второстепенного круга достойных людей, рангом несколько ниже посетителей "Кингз Армз", у каждого из которых был свой ярд глины.


Над входом возвышалась четырехцентровая арка в стиле тюдоров, а над аркой - вывеска, теперь видимая в лучах противоположного фонаря. На этом месте Моряки, которые были изображены художником только как люди двух измерений — другими словами, плоские, как тени, — стояли в ряд в парализованных позах. Находясь на солнечной стороне улицы, трое товарищей в значительной степени пострадали от деформации, расщепления, выцветания и усадки, так что они представляли собой всего лишь наполовину невидимую пленку на поверхности волокон, сучков и гвоздей, из которых состояла вывеска. На самом деле такое положение вещей было вызвано не столько небрежением домовладельца Стэнниджа, сколько отсутствием в Кэстербридже художника, который взялся бы воспроизвести столь традиционные черты людей.


Длинный, узкий, тускло освещенный проход вел к гостинице, в пределах которого лошади, направлявшиеся в свои стойла сзади, а также приходящие и уходящие гости-люди без разбора терлись плечами, причем последние подвергались немалому риску быть растоптанными животными. Хорошие конюшни и хороший эль "Моряков", хотя и были несколько труднодоступны из-за того, что к ним вел всего лишь узкий путь, тем не менее были настойчиво разысканы проницательными старыми головами, которые знали, что к чему в Кэстербридже.


Хенчард несколько мгновений постоял у дверей гостиницы; затем, насколько это было возможно, снизив достоинство своего присутствия, застегнув коричневый голландский сюртук поверх рубашки и другими способами приведя себя в обычный повседневный вид, он вошел в дверь гостиницы.


OceanofPDF.com


## Глава 7


Элизабет-Джейн и ее мать приехали примерно на двадцать минут раньше. Выйдя из дома, они постояли и подумали, не окажется ли даже это уютное заведение, хотя и рекомендованное как умеренное, слишком дорогим по цене для их легких карманов. В конце концов, однако, они набрались смелости войти и должным образом встретили хозяина гостиницы Стэнниджа, молчаливого человека, который черпал и разносил пенки по комнатам плечом к плечу со своими служанками — величественная медлительность, однако, входила в его обязанности по контрасту с их обязанностями, как и подобает человеку, чьи услуги были несколько необязательными. Это было бы совершенно необязательно, если бы не приказ хозяйки, человека, который сидел в баре, физически неподвижный, но с бегающим взглядом и острым слухом, с помощью которого она наблюдала и слышала через открытую дверь и люк насущные потребности клиентов, которых ее муж не замечал, хотя и находился поблизости. Элизабет и ее мать были пассивно приняты как временные гости и препровождены в маленькую спальню под одним из фронтонов, где они и сели.


Принцип работы гостиницы, по-видимому, заключался в том, чтобы компенсировать старую неуклюжесть, кривизну и затемненность коридоров, полов и окон большим количеством чистого белья, разбросанного повсюду, и это производило ослепительный эффект на путешественников.


“Это слишком хорошо для нас — мы не можем этого выдержать!” - сказала пожилая женщина, с опаской оглядывая квартиру, как только они остались одни.


“ Боюсь, что это тоже так, ” сказала Элизабет. - Но мы должны вести себя респектабельно.


“Мы должны оплатить свой путь еще до того, как станем респектабельными”, - ответила ее мать. “Мистер Боюсь, Хенчард занимает слишком высокое положение, чтобы мы могли представиться ему, так что нам остается полагаться только на собственные карманы.


“ Я знаю, что я сделаю, ” сказала Элизабет-Джейн после некоторого ожидания, в течение которого их нужды, казалось, были совершенно забыты под давлением дел внизу. И, выйдя из комнаты, она спустилась по лестнице и вошла в бар.


Если и было что-то хорошее, что больше другого характеризовало эту целеустремленную девушку, так это готовность пожертвовать своим личным комфортом и достоинством ради общего блага.


“ Поскольку вы, кажется, заняты здесь сегодня вечером, а мама не очень обеспечена, могу я помочь вам частично оплатить наше проживание? - спросила она хозяйку квартиры.


Последняя, которая оставалась неподвижной в кресле, словно была вплавлена в него, когда находилась в жидком состоянии, и теперь не могла отклеиться, вопросительно оглядела девушку с головы до ног, положив руки на подлокотники кресла. Подобные мероприятия, подобные тому, которое предложила Элизабет, не были редкостью в загородных деревнях; но, хотя Кэстербридж был старомоден, здесь этот обычай почти устарел. Хозяйка дома, однако, была непринужденной женщиной по отношению к незнакомым людям и не возражала. После этого Элизабет, получив указания от молчаливого домовладельца, где она может найти различные продукты, побежала вверх и вниз по лестнице с продуктами для себя и своих родителей.


Пока она делала это, деревянная перегородка в центре дома дрогнула до самого своего центра от нажатия кнопки звонка наверху. Колокольчик внизу издал мелодию, которая была более слабой по звучанию, чем позвякивание проводов и кривошипов, которые ее производили.


“ Это шотландский джентльмен, ” всезнающе сказала хозяйка и, переведя взгляд на Элизабет, добавила: - А теперь, не могли бы вы пойти и посмотреть, на подносе ли его ужин? Если это так, ты можешь отнести это ему наверх. Гостиная над этой.


Элизабет-Джейн, хотя и проголодалась, охотно отложила приготовление пищи и обратилась к кухарке на кухне, откуда та принесла поднос с яствами для ужина и поднялась с ним наверх, в указанную квартиру. Жилище Трех моряков было далеко не просторным, несмотря на изрядную площадь земли, которую оно занимало. Помещение, в котором требовались навязчивые балки и стропила, перегородки, проходы, лестницы, заброшенные печи, скамьи и балдахины, оставляло сравнительно небольшие помещения для людей. Более того, поскольку это было в то время, когда мелкие производители пива еще не отказались от домашнего пивоварения, а в доме, в котором хозяин все еще свято соблюдал крепость эля в двенадцать бушелей, качество напитка было главной достопримечательностью помещения, так что все должно было уступить место посуде и связанным с ней операциям. Таким образом, Элизабет обнаружила, что шотландец находится в комнате, довольно близкой к той маленькой, которая была отведена ей и ее матери.


Когда она вошла, там не было никого, кроме самого молодого человека - того самого, которого она видела стоящим у окон отеля "Королевский герб". Сейчас он лениво читал номер местной газеты и едва заметил ее появление, так что она посмотрела на него довольно холодно и увидела, как сияет его лоб в тех местах, куда падал свет, и как красиво подстрижены его волосы, и какой бархатистый ворс покрывал кожу на затылке, и как его щека была так по-настоящему изогнута, что казалась частью земного шара, и как четко очерчены веки, скрывавшие его раскосые глаза.


Она поставила поднос, накрыла для него ужин и ушла, не сказав ни слова. Спустившись вниз, хозяйка, которая была столь же доброй, сколь толстой и ленивой, увидела, что Элизабет-Джейн порядком устала, хотя в своем стремлении быть полезной она вообще отказывалась от собственных нужд. Вслед за этим миссис Стэннидж тактично и безапелляционно заявила, что им с матерью лучше ужинать самим, если они хотят что-нибудь съесть.


Элизабет принесла им нехитрую провизию, как принесла шотландцу, и поднялась в маленькую комнату, где оставила мать, бесшумно толкнув дверь краем подноса. К ее удивлению, ее мать вместо того, чтобы лежать на кровати, где она ее оставила, была в выпрямленном положении, с приоткрытыми губами. При появлении Элизабет она подняла палец.


Значение этого вскоре стало очевидным. Комната, отведенная двум женщинам, когда-то служила гардеробной при комнате шотландца, о чем свидетельствовали признаки сообщающейся между ними двери, которая теперь была завинчена и оклеена обоями. Но, как это часто бывает в отелях с гораздо более высокими претензиями, чем "Три моряка", каждое слово, произнесенное в одном из этих номеров, было отчетливо слышно в другом. Такие звуки доносились и сейчас.


Таким безмолвным образом Элизабет поставила поднос, и ее мать, подойдя ближе, прошептала: “Это он”.


- Кто? - спросила девушка.


“Мэр”.


Дрожь в голосе Сьюзен Хенчард могла бы натолкнуть любого человека, кроме такого совершенно не подозревающего правды, как девушка, на мысль о какой-то более тесной связи, чем признанное простое родство, как средство их объяснения.


В соседней комнате действительно разговаривали двое мужчин, молодой шотландец и Хенчард, который, войдя в гостиницу, пока Элизабет-Джейн была на кухне в ожидании ужина, был почтительно проведен наверх самим хозяином Стэнниджем. Девочка бесшумно разложила их скромный ужин и знаком пригласила мать присоединиться к ней, что миссис Хенчард машинально и сделала, ее внимание было приковано к разговору за дверью.


“Я просто зашел по дороге домой, чтобы задать вам вопрос о том, что возбудило мое любопытство”, - сказал мэр с небрежной сердечностью. - Но я вижу, вы еще не поужинали.


“ Да, но я скоро закончу! Вам незачем уходить, сэр. Присаживайтесь. Я почти закончил, и это не имеет никакого значения”.


Хенчард, казалось, сел на предложенное место и через мгновение продолжил: “Ну, сначала я должен спросить, вы это написали?” Последовал шелест бумаги.


“Да, это так”, - сказал шотландец.


“ Тогда, - сказал Хенчард, - у меня сложилось впечатление, что мы встретились случайно, ожидая утра, чтобы договориться друг с другом о встрече? Меня зовут Хенчард, разве вы не ответили на объявление о поиске менеджера по продаже зерна, которое я поместил в газету, - разве вы не пришли сюда, чтобы поговорить со мной по этому поводу?


- Нет, - ответил шотландец с некоторым удивлением.


“ Несомненно, вы тот самый человек, ” настойчиво продолжал Хенчард, “ который договорился прийти и повидаться со мной? Джошуа, Джошуа, Джипп—Джопп — как его звали?”


“Вы ошибаетесь!” - сказал молодой человек. “Меня зовут Дональд Фарфрэ. Это правда, что я занимаюсь торговлей корренами, но я не отвечал ни на одно объявление и ни с кем не договаривался о встрече. Я направляюсь в Бристоль, а оттуда на другой берег Уорлда, чтобы попытать счастья в обширных районах Запада, где выращивают пшеницу! У меня есть несколько изобретений, полезных для торговли, но здесь нет возможностей для их развития”.


“ В Америку... Ну—ну, ” сказал Хенчард с разочарованием в голосе, таким сильным, что оно ощущалось как сырая атмосфера. - И все же я мог бы поклясться, что ты тот самый мужчина!


Шотландец пробормотал еще одно отрицание, и наступило молчание, пока Хенчард не продолжил: “Тогда я искренне признателен вам за те несколько слов, которые вы написали на этой бумаге”.


- Ничего особенного, сэр.


“ Ну, сейчас это имеет для меня большое значение. Этот скандал из-за выращенной мной пшеницы, о которой, клянусь Небесами, я не знал, что она плохая, пока люди не начали жаловаться, поставил меня в тупик. У меня под рукой несколько сотен четвертаков; и если ваш процесс ремонта сделает его полезным, что ж, вы можете увидеть, из какой трясины это могло бы меня вытащить. В какой-то момент я понял, что в этом, возможно, есть доля правды. Но я хотел бы, чтобы это было доказано; и, конечно, вы не потрудитесь рассказать мне об этапах процесса в достаточной степени, чтобы я мог это сделать, без того, чтобы я сначала хорошо заплатил вам за это.


Молодой человек задумался на минуту или две. “Не знаю, есть ли у меня какие-либо возражения”, - сказал он. “Я уезжаю в другую страну, и лечение испорченной кукурузы - это не то направление, которым я там займусь. Да, я расскажу вам все — здесь вы извлекете из этого больше пользы, чем я в чужой стране. Просто послушайте меня минутку, сэр. Я могу показать вам образец в моей ковровой сумке.


Затем последовал щелчок замка, послышалось просеивание и шуршание; затем началось обсуждение количества унций в бушеле, сушки, охлаждения и так далее.


“Этих нескольких зерен будет достаточно, чтобы показать вам, с чем их едят”, - послышался голос молодого человека; и после паузы, во время которой они оба, казалось, внимательно наблюдали за какой-то операцией, он воскликнул: “Ну вот, теперь попробуйте”.


“Он завершен! — полностью отреставрирован, или—ну—почти”.


“Восстановлено вполне достаточно, чтобы заработать на этом хорошие секунды”, - сказал шотландец. “Полностью вернуть это обратно невозможно; Природа этого не выдержит, но вы проделали большой путь к этому. Что ж, сэр, таков процесс, я его не ценю, потому что от него может быть мало пользы в странах, где погода более устойчивая, чем у нас; и я буду только рад, если он пригодится вам.


“ Но выслушайте меня, ” взмолился Хенчард. “Вы знаете, мое дело - выращивать кукурузу и сено, но я вырос простым скребщиком сена, и сено - это то, в чем я разбираюсь лучше всего, хотя сейчас я больше занимаюсь кукурузой, чем другим. Если ты согласишься на это место, ты будешь полностью управлять кукурузным отделением и получать комиссионные в дополнение к жалованью”.


“Вы либерал, очень либерал, но нет, нет, я не могу!” — все еще с некоторым огорчением в голосе ответил молодой человек.


“ Да будет так! ” решительно заявил Хенчард. “ А теперь — чтобы сменить тему — один хороший поворот заслуживает другого; не оставайся доедать этот жалкий ужин. Приходи ко мне домой, я найду для тебя кое-что получше, чем холодная ветчина и эль.


Дональд Фарфрэ был благодарен — сказал, что, боюсь, вынужден отказаться, — что хотел бы уехать завтра рано утром.


“ Очень хорошо, ” быстро сказал Хенчард, “ делайте что хотите. Но я говорю вам, молодой человек, если это справедливо для основной массы, как это было сделано для образца, вы спасли мой кредит, каким бы незнакомцем вы ни были. Сколько я должен заплатить тебе за это знание?”


“Совсем ничего, совсем ничего. Возможно, вам не придется часто им пользоваться, а я им совсем не дорожу. Я подумал, что с таким же успехом мог бы дать вам знать, поскольку вы были в затруднении, и они изводили вас ”.


Хенчард помолчал. “ Я не скоро забуду это, - сказал он. “ И от незнакомца! ... Я не могла поверить, что ты не тот мужчина, которого я наняла! Говорю я себе: ‘Он знает, кто я, и рекомендует себя этим штрихом’. И все же, в конце концов, оказывается, что вы не тот человек, который откликнулся на мое объявление, а незнакомый человек!”


“Да, да, это так”, - сказал молодой человек.


Хенчард снова замялся, а затем раздался его задумчивый голос: “Ваш лоб, Фарфрэ, чем—то похож на лоб моего бедного брата, ныне покойного; и нос тоже не такой, как у него. В тебе, должно быть, сколько — пять футов девять дюймов, я полагаю? У меня в ботинках шесть футов один с половиной. Но что из этого? В моем бизнесе, это правда, что сила и суета создают фирму. Но здравый смысл и знания - это то, что удерживает ее на плаву. К несчастью, я плох в науке, Фарфрэ; плох в цифрах — человек, придерживающийся эмпирических правил. Вы как раз наоборот — я это вижу. Я искал таких, как ты, эти два года, и все же ты не для меня. Что ж, прежде чем я уйду, позволь мне спросить вот что: хотя ты и не тот молодой человек, за которого я тебя принимала, в чем разница? Разве ты не можешь остаться таким же? Вы действительно составили свое мнение об этой американской идее? Я не буду преувеличивать. Я чувствую, что вы были бы бесценны для меня — об этом не нужно говорить, — и если вы останетесь и будете моим менеджером, я сделаю так, чтобы это стоило ваших усилий ”.


“Мои планы определены”, - сказал молодой человек отрицательным тоном. “Я разработал план, и поэтому нам не нужно больше говорить об этом. Но не выпьете ли вы со мной, сэр? Я нахожу, что этот Кэстербриджский эль согревает желудок.


“Нет, нет; я бы очень хотел, но не могу”, - серьезно сказал Хенчард, и скрип его стула сообщил слушателям, что он встает, чтобы уйти. “Когда я был молодым человеком, я увлекся подобными вещами слишком сильно — слишком сильно — и это чуть не погубило меня! Из-за этого я совершил поступок, которого буду стыдиться до конца своих дней. Это произвело на меня такое впечатление, что я тут же поклялся, что не буду пить ничего крепче чая столько лет, сколько мне исполнится в тот день. Я сдержал свою клятву; и хотя, Фарфрэ, в трудные времена я иногда бываю настолько пьян, что готов выпить четверть бочки до отвала, я вспоминаю о своей клятве и вообще не притрагиваюсь к крепким напиткам.


“ Я не буду ’давить на вас, сэр, я не буду’ давить на вас. Я уважаю вашу клятву.


“ Что ж, я, без сомнения, найду где-нибудь управляющего, ” сказал Хенчард с сильным чувством в голосе. “Но пройдет много времени, прежде чем я увижу ту, которая так хорошо подошла бы мне!”


Молодой человек, казалось, был очень тронут горячей убежденностью Хенчарда в его ценности. Он молчал, пока они не подошли к двери. “Я хотел бы остаться — искренне хотел бы”, - ответил он. “Но нет, этого не может быть! этого не может быть! Я хочу увидеть мир”.


OceanofPDF.com


## Глава 8


Так они расстались; и Элизабет-Джейн и ее мать за ужином погрузились каждая в свои мысли, причем лицо матери странно просветлело после признания Хенчарда в том, что ему стыдно за прошлый поступок. Сотрясение перегородки до основания вскоре означало, что Дональд Фарфрэ снова позвонил в свой колокольчик, без сомнения, чтобы ему убрали ужин; ибо, напевая какую-то мелодию и расхаживая взад и вперед, он, казалось, был привлечен оживленными разговорами и мелодией, доносившимися от общей компании внизу. Он неторопливо вышел на площадку и спустился по лестнице.


Когда Элизабет-Джейн отнесла вниз его поднос с ужином, а также тот, которым пользовались ее мать и она сама, она обнаружила, что суета при подаче блюд внизу была в самом разгаре, как всегда в этот час. Молодая женщина избегала иметь какое-либо отношение к сервировке на первом этаже и бесшумно кралась, наблюдая за сценой, такой новой для нее, только что вышедшей из уединения коттеджа на берегу моря. В общей гостиной, которая была большой, она обратила внимание на две или три дюжины стульев с крепкими спинками, стоявших вдоль стены, на каждом из которых сидел добродушный хозяин; посыпанный песком пол; черную скамью, которая торцом выступала из стены за дверью, позволяя Элизабет наблюдать за всем происходящим, не привлекая особого внимания.


Молодой шотландец только что присоединился к гостям. К ним, в дополнение к респектабельным мастерам-торговцам, занимавшим привилегированные места у эркерного окна и по соседству с ним, относилась низшая группа в неосвещенном конце зала, чьи места представляли собой простые скамейки у стены, и которые пили из чашек, а не из стаканов. Среди последних она заметила некоторых из тех персонажей, которые стояли под окнами "Королевского герба".


За их спинами было маленькое окошко с колесиком вентилятора в одном из стекол, которое внезапно начинало вращаться со звенящим звуком, так же внезапно останавливалось и так же внезапно начиналось снова.


Пока она таким образом украдкой оглядывалась, до ее ушей донеслись начальные слова песни, доносившиеся с передней части скамьи, с мелодией и акцентом особого очарования. Перед тем, как она спустилась, кто-то пел, и теперь шотландец так быстро освоился, что по просьбе кое-кого из мастеров-ремесленников он тоже украсил комнату песенкой.


Элизабет-Джейн любила музыку; она не могла удержаться, чтобы не остановиться и не послушать, и чем дольше она слушала, тем больше приходила в восторг. Она никогда не слышала подобного пения, и было очевидно, что большинство зрителей слышали такое нечасто, потому что они были внимательны в гораздо большей степени, чем обычно. Они не шептались, не пили, не макали мундштуки трубок в эль, чтобы смочить их, и не пододвигали кружки соседям. Сам певец расчувствовался так, что она смогла представить слезы в его глазах, когда он произнес эти слова: —


“Это мерзко, и это мерзко, каким бы я хотел быть,

О, привет, привет, привет моей родной графине!

Есть глаза, которые всегда плачут, и прекрасное лицо будет бледным,

Когда я снова прохожу по Аннан-уотер со своими прекрасными бандами;

Когда цветок находится в бутоне, а лист на дереве,

Жаворонок споет мне привет моей айн-графине!”


Раздался взрыв аплодисментов и глубокое молчание, которое было еще более красноречивым, чем сами аплодисменты. Это было такого рода, что перелом слишком длинного для него мундштука трубки старым Соломоном Лонгуэйсом, который был одним из собравшихся в тенистом конце комнаты, показался грубым и непочтительным поступком. Затем вентилятор в оконном стекле судорожно завертелся с новой силой, и пафос песни Дональда был временно стерт.


“Это было не лишним, совсем не лишним!” - пробормотал Кристофер Кони, который тоже присутствовал. И, отодвинув трубку на ширину пальца от губ, он громко произнес: “Продолжайте следующий куплет, молодой джентльмен, пожалуйста”.


“ Да. Давай попробуем еще раз, незнакомец, - сказал стекольщик, полный мужчина с круглой головой и в белом фартуке, закатанном вокруг талии. “В этой части света люди не так возвышают свои сердца”. И, отвернувшись в сторону, вполголоса спросил: “Кто этот молодой человек? — Шотландец, вы говорите?”


- Да, кажется, прямо с гор Шотландии, - ответил Кони.


Юный Фарфрэ повторил последний куплет. Было ясно, что в "Трех моряках" давно не звучало ничего более патетического. Разница в акценте, возбудимость певца, сильное чувство местности и серьезность, с которой он доводил себя до кульминации, удивили эту группу достойных людей, которые были слишком склонны заглушать свои эмоции едкими словами.


“Будь я проклят, если наша страна здесь, внизу, стоит того, чтобы о ней так пели!” - продолжал стекольщик, в то время как шотландец снова запел замирающим голосом: “My ain countree!” “Когда вы уберете из нашей среды дураков и негодяев, и ламмиджеров, и распутных потаскушек, и нерях, и им подобных, в Кэстербридже или в округе останется совсем немного людей, которыми можно было бы украсить песню”.


“Верно”, - сказал Баззфорд, крупье, глядя на поверхность стола. “Кэстербридж, судя по всему, старое, седеющее место зла. В истории записано, что мы восстали против короля сто или двести лет назад, во времена римлян, и что многих из нас повесили на холме Виселиц и четвертовали, а разных наших ублюдков разослали по стране, как мясо мясника; и что касается меня, то я вполне могу в это поверить ”.


“ Зачем вы уехали из своей страны, молодой хозяин, если вам это так нравится? ” осведомился Кристофер Кони откуда-то сзади тоном человека, предпочитающего оригинальную тему. “ Поверьте, это не стоило вашего внимания из-за нас, потому что, как говорит мейстер Билли Уиллс, мы здесь народ брюквенный — лучшие из нас порой едва ли честны, учитывая суровые зимы, и так много ртов, которые нужно набить, и Год, возможно, посылает своих крошек, таких ужасно маленьких, чтобы наполнить их. Мы не думаем о цветах и прекрасных лицах, только не мы — разве что в виде цветной капусты и свиных ребрышек ”.


“ Но нет! ” сказал Дональд Фарфрэ, с искренним беспокойством вглядываясь в их лица. “ Лучшие из вас едва ли честны — не в этом ли дело? Никто из вас не крал то, что ему не принадлежало?”


“Господи! нет, нет!” - сказал Соломон Лонгуэйз, мрачно улыбаясь. “Это всего лишь его случайная манера выражаться. ’Э всегда был человеком скрытных мыслей”. (И с упреком в сторону Кристофера): “Не будь таким фамильярным с джентльменом, о котором ты ничего не знаешь, и который путешествовал почти с Северного полюса”.


Кристофера Кони заставили замолчать, и поскольку он не мог добиться сочувствия публики, он пробормотал себе под нос: “Будь я ошеломлен, если бы я любил свою страну хотя бы вполовину так сильно, как этот молодой парень, я бы жил тем, что чистил свинарники моего соседа, прежде чем уехать! Что касается меня, то я люблю свою страну не больше, чем Ботани-Бей!”


- Пойдемте, - сказал Лонгуэйз, - пусть молодой человек продолжает свой балет, или мы проторчим здесь всю ночь.


“Вот и все”, - сказал певец извиняющимся тоном.


“Душа моего тела, тогда у нас будет еще одно!” - сказал главный дилер.


- Не могли бы вы обратиться к дамам, сэр? - спросила полная женщина в узорчатом фиолетовом фартуке, завязки которого так сильно свисали по бокам, что были невидимы.


“ Дай ему дышать, дай ему дышать, матушка Каксом. У него еще не открылось второе дыхание, - сказал мастер-стекольщик.


“О да, но я слышал!” - воскликнул молодой человек; и он сразу же исполнил “O Nannie” с безупречными модуляциями и еще пару подобных выражений, завершив по их настоятельной просьбе “Auld Lang Syne”.


К этому времени он полностью завладел сердцами обитателей "Трех моряков", включая даже старину Кони. Несмотря на временную странную серьезность, которая на мгновение пробуждала в них чувство нелепости, они начали смотреть на него сквозь золотистую дымку, которую, казалось, создавал вокруг него тон его ума. У Кэстербриджа были чувства — у Кэстербриджа была романтика; но чувства этого незнакомца были иного качества. Или, скорее, разница была в основном поверхностной; он был для них как поэт новой школы, который берет штурмом своих современников; который на самом деле не новичок, но первым выразил то, что чувствовали все его слушатели, хотя до тех пор и безмолвно.


Молчаливый хозяин ресторана подошел и склонился над скамьей, пока молодой человек пел; и даже миссис Стэннидж сумела оторваться от спинки стула в баре и дотянуться до дверного косяка, совершив это движение, повернувшись, как бочонок, который возчик катит по скале, почти не потеряв перпендикулярности.


- И вы собираетесь остаться в Кэстербридже, сэр? - спросила она.


“ Ах— нет! ” сказал шотландец с печальной обреченностью в голосе. “ Я всего лишь проезжаю мимо! Я направляюсь в Бристоль, а оттуда в другие страны”.


“Нам искренне жаль это слышать”, - сказал Соломон Лонгуэйз. “Мы не можем позволить себе потерять такие мелодичные духовые трубки, как ваша, когда они попадут к нам. И поистине, познакомиться с человеком, приехавшим так издалека, из страны вечных снегов, если можно так выразиться, где волки, дикие кабаны и другие опасные животные встречаются здесь так же часто, как черные дрозды, мы не можем делать это каждый день; и для таких домоседов, как мы, есть хорошая информация, когда такой человек открывает рот ”.


“Нет, но вы ошибаетесь в моей стране”, - сказал молодой человек, оглядывая их с трагической пристальностью, пока его глаза не загорелись, а щеки не загорелись внезапным энтузиазмом исправить их ошибки. “ Там вообще нет вечных снегов и волков! — За исключением снега зимой и — ну— немного летом, только иногда, и одного-двух ‘габерлунзи’, шныряющих тут и там, если вы можете назвать их опасными. Да, но вам стоит съездить на летнюю экскурсию в Эдинборо, в усадьбу Артура, и вообще туда, а потом отправиться на озера и полюбоваться горными пейзажами — в мае и июне, — и вы никогда не скажете: ”Это страна волков и вечных снегов!"


“Конечно, нет — это само собой разумеется”, - сказал Базфорд. “Бесплодное невежество приводит к таким словам. Он простой домашний человек, который никогда не годился для хорошей компании - не думайте о нем ничего, сэр.


“ И несешь ли ты свою овечью постель, и свое стеганое одеяло, и свой глиняный горшок, и свой кусочек чайни? или, если можно так выразиться, вы ходите с голыми костями? - поинтересовался Кристофер Кони.


“ Я отправил свой багаж, хотя его немного, потому что путешествие долгое. Взгляд Дональда стал отстраненным, когда он добавил: “Но я сказал себе: ”Я никогда не получу ни одного приза в жизни, если не возьмусь за это!" и я решил уйти".


Общее чувство сожаления, которое Элизабет-Джейн разделяла не в последнюю очередь, стало очевидным в компании. Глядя на Фарфрэ с заднего сиденья, она решила, что его высказывания свидетельствуют о том, что он не менее вдумчив, чем его завораживающие мелодии свидетельствуют о его сердечности и страстности. Она восхищалась серьезностью, с которой он смотрел на серьезные вещи. Он не видел ничего смешного в двусмысленности и плутовстве, как это делали кэстербриджские жеребьевщики; и правильно делал, что не видел - ничего смешного не было. Ей не нравились эти мерзкие шутки Кристофера Кони и его племени, а он их не ценил. Казалось, он относился точно так же, как она, к жизни и ее окружению — что они скорее трагичны, чем комичны; что, хотя иногда можно быть веселым, моменты веселья были интерлюдией, а не частью настоящей драмы. Удивительно, насколько схожи были их взгляды.


Хотя было еще рано, молодой шотландец выразил желание лечь спать, после чего хозяйка шепнула Элизабет, чтобы она сбегала наверх и приготовила ему постель. Она взяла подсвечник и приступила к выполнению своей миссии, которая заняла всего несколько мгновений. Когда со свечой в руке она снова добралась до верха лестницы, спускаясь вниз, мистер Фарфрэ уже поднимался по ней. Она не могла отступить; они встретились и разошлись за поворотом лестницы.


Должно быть, она каким—то образом казалась интересной, несмотря на свое простое платье — или, скорее, возможно, вследствие этого, поскольку она была девушкой, отличавшейся серьезностью и трезвым выражением лица, с которым хорошо сочеталась простая одежда. Ее лицо тоже покраснело от легкой неловкости этой встречи, и она прошла мимо него, не отрывая глаз от пламени свечи, которую держала прямо под носом. Так случилось, что, столкнувшись с ней лицом к лицу, он улыбнулся; а затем, с манерой временно беззаботного человека, который пустился в полет песни, темп которой ему нелегко сдержать, он тихонько настроил старую песенку, которую, казалось, подсказала она:


“Когда я вошел в свою беседку,

По мере того, как день становился все более утомительным,

О, кто, спотыкаясь, спускался по лестнице

Но бонни Пег, моя дорогая.


Элизабет-Джейн, несколько сбитая с толку, поспешила дальше; и голос шотландца затих вдали, продолжая напевать то же самое за закрытой дверью его комнаты.


На этом сцена и сантименты пока закончились. Когда вскоре после этого девушка вернулась к своей матери, та все еще была в раздумьях — совсем о другом, чем песня молодого человека.


“ Мы совершили ошибку, ” прошептала она (чтобы шотландец не услышал). “ Вам ни в коем случае не следовало помогать обслуживать здесь сегодня вечером. Не из-за нас самих, а ради него. Если бы он подружился с нами и взял нас к себе, а потом узнал, чем вы занимались, когда останавливались здесь, это огорчило бы и ранило его естественную гордость мэра города.


Элизабет, которая, возможно, была бы встревожена этим больше, чем ее мать, если бы знала о настоящих отношениях, при нынешнем положении вещей это не сильно беспокоило. Ее “он” был совсем другим мужчиной, не таким, как у ее бедной матери. “Что касается меня, - сказала она, - то я совсем не возражала немного прислуживать ему. Он такой респектабельный и образованный — намного выше остальных в гостинице. Они думали, что он очень простак, раз не знает их мрачной манеры говорить о себе здесь. Но, конечно, он не знал — он был слишком утончен умом, чтобы знать такие вещи! Так она искренне умоляла.


Между тем "он” ее матери был не так далеко, как даже они думали. Расставшись с "Тремя моряками", он неторопливо прогуливался взад и вперед по пустой Хай-стрит, проходя мимо гостиницы. Когда шотландец запел, его голос донесся до ушей Хенчарда сквозь отверстия в форме сердца в ставнях и заставил его надолго задержаться снаружи.


“Конечно, конечно, как этот парень меня привлекает!” - сказал он себе. “Наверное, это потому, что я такой одинокий. Я бы отдал ему треть доли в бизнесе, чтобы он остался!”


OceanofPDF.com


## Глава 9


Когда на следующее утро Элизабет-Джейн открыла распашную створку, мягкий воздух принес ощущение надвигающейся осени почти так же отчетливо, как если бы она находилась в самой отдаленной деревушке. Кэстербридж был дополнением к сельской жизни вокруг, а не ее городской противоположностью. Пчелы и бабочки на кукурузных полях в верхней части города, желавшие добраться до лугов внизу, не выбирали обходного пути, а летели прямо по Хай-стрит, явно не сознавая, что пересекают незнакомые широты. А осенью воздушные шарики пуха чертополоха выплывали на ту же улицу, оседали на витринах магазинов, уносились в водостоки, и бесчисленные рыжевато-желтые листья скользили по тротуару и прокрадывались через двери людей в их проходы, нерешительно шурша по полу, как юбки робких посетителей.


Услышав голоса, один из которых раздавался совсем рядом, она подняла голову и выглянула из-за занавески. Мистер Хенчард — теперь уже не как важная персона, а как преуспевающий деловой человек — остановился посреди улицы, а шотландец смотрел из окна, примыкающего к ее собственному. Оказалось, что Хенчард прошел немного мимо гостиницы, прежде чем заметил своего вчерашнего знакомого. Он отступил на несколько шагов, и Дональд Фарфрэ приоткрыл окно еще шире.


- И вы, я полагаю, скоро уезжаете? - спросил Хенчард, поднимаясь.


“Да, почти сию минуту, сэр”, - сказал другой. “Может быть, я пройду дальше, пока карета не поравняется со мной”.


- В какую сторону?


“Тем путем, которым вы идете”.


- Тогда, может быть, прогуляемся вместе до центра города?


- Если вы подождете минутку, - сказал шотландец.


Через несколько минут последний появился с сумкой в руке. Хенчард посмотрел на сумку как на врага. Это показало, что в уходе молодого человека не было ошибки. “Ах, мой мальчик, - сказал он, - тебе следовало быть мудрым человеком и остаться со мной”.


“Да, да, возможно, это было бы разумнее”, - сказал Дональд, рассматривая в микроскоп дома, стоявшие дальше всех. “Я всего лишь говорю вам правду, когда говорю, что мои планы расплывчаты”.


К этому времени они уже покинули территорию гостиницы, и Элизабет-Джейн больше ничего не слышала. Она видела, что они продолжали беседовать, Хенчард время от времени поворачивался к собеседнику и жестом подчеркивал какое-нибудь замечание. Так они миновали отель "Королевский герб", Рыночный дом, стену кладбища Святого Петра, поднимаясь к верхнему концу длинной улицы, пока не стали маленькими, как два кукурузных зернышка; затем они внезапно свернули направо, на Бристоль-роуд, и скрылись из виду.


“Он был хорошим человеком — и его больше нет”, - сказала она себе. “Я для него ничего не значила, и не было никаких причин, по которым он должен был желать мне прощания”.


Простая мысль с ее скрытым чувством пренебрежения сложилась сама собой из следующего маленького факта: когда шотландец вышел в дверь, он случайно взглянул на нее; а затем снова отвел взгляд, не кивнув, не улыбнувшись и не сказав ни слова.


- Ты все еще думаешь, мама, - сказала она, повернувшись внутрь.


“ Да, я думаю о внезапной симпатии мистера Хенчарда к этому молодому человеку. Он всегда был таким. Теперь, конечно, если он так тепло относится к людям, которые ему вообще не родственники, не может ли он так же тепло относиться и к своим собственным родственникам?”


Пока они обсуждали этот вопрос, мимо проехала процессия из пяти больших фургонов, доверху нагруженных сеном. Они приехали из деревни, и взмыленные лошади, вероятно, провели в пути большую часть ночи. К древку каждого была прикреплена маленькая дощечка, на которой белыми буквами было написано: “Хенчард, торговец зерном и сеном”. Это зрелище укрепило убежденность его жены в том, что ради дочери она должна приложить все усилия, чтобы воссоединиться с ним.


Дискуссия продолжалась во время завтрака, и в конце концов миссис Хенчард решила, к добру это или к худу, послать Элизабет-Джейн с сообщением Хенчарду о том, что его родственница Сьюзен, вдова моряка, находится в городе; предоставив ему самому решать, узнает он ее или нет. К такому решению ее привели главным образом две вещи. Его описали как одинокого вдовца; и он выразил стыд за прошлую сделку в своей жизни. И в том, и в другом было многообещающее.


- Если он скажет “нет”, — приказала она, когда Элизабет—Джейн встала, надев шляпку, готовая уйти, — “если он думает, что это не повлечет за собой хорошего положения, которого он достиг в городе, позволить нам навестить его как ... его дальних родственников, скажите: ”Тогда, сэр, мы предпочли бы не вмешиваться; мы покинем Кэстербридж так же тихо, как приехали, и вернемся в нашу страну". . . . Я почти чувствую, что предпочла бы, чтобы он так и сказал, поскольку я не видела его столько лет, и мы так... мало связаны с ним!"


“А если он скажет ”да"?" - спросил более оптимистичный.


— В таком случае, - осторожно ответила миссис Хенчард, - попросите его написать мне записку с указанием того, когда и как он увидится с нами - или со мной.


Элизабет-Джейн сделала несколько шагов по направлению к лестничной площадке. “И скажи ему, ” продолжала ее мать, “ что я полностью осознаю, что у меня нет на него никаких прав — Что я рада видеть, что он процветает; что я надеюсь, что его жизнь будет долгой и счастливой ... Вот, иди”. Так с нерешительной готовностью, со сдержанной неохотой бедная всепрощающая женщина отправила свою бессознательную дочь выполнять это поручение.


Было около десяти часов, в базарный день, когда Элизабет без особой спешки шагала по Хай-стрит, ибо для нее самой она была всего лишь бедной родственницей, отправленной на поиски богатой. В это теплое осеннее время парадные двери частных домов в основном оставались открытыми, и никакие мысли о похитителях зонтиков не тревожили умы безмятежных горожан. Отсюда, через длинные, прямые входные проходы, открытые таким образом, можно было видеть, как сквозь туннели, замшелые сады позади дома, сияющие настурциями, фуксиями, алой геранью, “кровавыми воинами”, львиным зевом и георгинами, и это цветочное сияние поддерживалось покрытой коркой серой каменной кладкой, оставшейся от еще более отдаленного Кэстербриджа, чем тот, что виден на улице. Старомодные фасады этих домов, у которых были более старые, чем старомодные, задники, отвесно возвышались над тротуаром, в который эркерные окна выступали, как бастионы, что требовало от стесненного во времени пешехода через каждые несколько ярдов приятного передвижения по шоссе. Он был вынужден также развить другие терпсихорейские образы в отношении дверных ступеней, скребков, люков для подвалов, церковных контрфорсов и нависающих углов стен, которые, первоначально незаметные, стали кривоногими и с узкими коленями.


В дополнение к этим неподвижным препятствиям, которые так жизнерадостно говорили об индивидуальной несдержанности в отношении границ, движущиеся предметы в ошеломляющей степени занимали тропинку и проезжую часть. Сначала фургоны перевозчиков из Кэстербриджа, которые были родом из Меллстока, Уэзербери, Хинтоков, Шертон-Аббаса, Кингсбира, Оверкомба и многих других городов и деревень в округе. Их владельцы были достаточно многочисленны, чтобы считаться племенем, и обладали почти достаточной самобытностью, чтобы считаться расой. Их фургоны только что прибыли и были выстроены по обе стороны улицы плотной цепочкой, так что местами образовывали стену между тротуаром и проезжей частью. Более того, каждый магазинчик выкладывал половину своего содержимого на козлы и ящики на обочине, с каждой неделей расширяя экспозицию все дальше и дальше на проезжую часть, несмотря на увещевания двух немощных старых констеблей, пока в центре улицы не осталось лишь извилистое ущелье для экипажей, которое предоставляло прекрасные возможности для ловкого обращения с вожжами. Над тротуаром на солнечной стороне дороги висели жалюзи магазинов, сконструированные таким образом, что шляпа пассажира изящно срывалась с его головы, как от невидимых рук прославленного в романтических преданиях Пажа-гоблина Крэнстоуна.


Лошади, выставленные на продажу, были привязаны рядами, их передние ноги касались тротуара, задние - улицы, и в таком положении они время от времени цапали за плечо маленьких мальчиков, шедших в школу. И любое уютное углубление перед домом, скромно стоявшее в стороне от общей линии, торговцы свиньями использовали как загон для своего скота.


Йомены, фермеры, молочники и горожане, которые приходили вести дела на этих древних улицах, говорили не только артикуляцией. Не слышать слов своего собеседника в крупных городах - значит ничего не понимать в его значении. Здесь лицо, руки, шляпа, трость, все тело говорило одинаково с языком. Чтобы выразить удовлетворение, торговец с кэстербриджского рынка добавил к своему высказыванию расширение щек, прищуривание глаз, отведение плеч назад, что было понятно с другого конца улицы. Если он и задавался этим вопросом, то, несмотря на то, что мимо него с грохотом проезжали все повозки Хенчарда, вы знали об этом по тому, как искривился его пунцовый рот и как у мишени округлились глаза. Обдумывание привело к различным ударам концом палки по мху на соседних стенах, изменению положения шляпы с горизонтального на менее горизонтальное; ощущение скуки проявилось в том, что человек опустился, разведя колени в ромбовидное отверстие и согнув руки. Придиркам и уверткам, судя по всему, было не место на улицах этого честного района; и поговаривали, что адвокаты в здании суда по соседству время от времени приводили веские аргументы в пользу другой стороны из чистого великодушия (хотя, очевидно, и по несчастливой случайности), отстаивая свои собственные.


Таким образом, Кэстербридж был во многих отношениях всего лишь полюсом, средоточием или нервным узлом окружающей сельской жизни; он отличался от многих промышленных городов, которые были инородными телами, подобно валунам на равнине, в зеленом мире, с которым они не имели ничего общего. Кэстербридж жил сельским хозяйством, находясь на один шаг дальше от источника, чем соседние деревни, — не более. Горожане понимали каждое колебание в положении деревенского жителя, поскольку это влияло на их доходы в той же степени, что и на доходы рабочего; они разделяли беды и радости, которые волновали аристократические семьи на десять миль вокруг — по той же причине. И даже на званых обедах в профессиональных семьях предметами обсуждения были зерно, болезни крупного рогатого скота, сев и жатва, ограждения и посадки; в то время как на политику они смотрели не столько со своей собственной точки зрения горожан, обладающих правами и привилегиями, сколько с точки зрения своих соседей по стране.


Все почтенные приспособления и путаницы, которые радовали глаз своей необычностью и в какой-то мере разумностью в этом редком старом рыночном городке, были столичными новинками для неопытного глаза Элизабет-Джейн, только что закончившей плести неводы в коттедже на берегу моря. Потребовалось совсем немного расспросов, чтобы направить ее по нужному пути. Дом Хенчарда был одним из лучших, облицованный тусклым красно-серым старым кирпичом. Входная дверь была открыта, и, как и в других домах, она могла видеть через проход до конца сада — почти в четверти мили от него.


Мистера Хенчарда в доме не было, он находился во дворе магазина. Ее провели в поросший мхом сад через дверь в стене, утыканную ржавыми гвоздями, говорящими о поколениях фруктовых деревьев, которые росли здесь. Дверь открылась во двор, и здесь ей пришлось искать его, как только она могла. Это было место, окруженное сараями для сена, в которые складывали тонны фуража, все в связках, из фургонов, которые она видела проезжавшими мимо гостиницы этим утром. По другим сторонам двора располагались деревянные амбары на каменных ступеньках, доступ к которым осуществлялся по фламандским лестницам, и складское помещение высотой в несколько этажей. Везде, где двери этих заведений были открыты, можно было увидеть тесно сбитую толпу с лопающимися мешками пшеницы, стоявшую внутри с таким видом, словно ожидала голода, который не наступит.


Она бродила по этому месту, с тревогой сознавая предстоящую встречу, пока ей не надоело искать; она отважилась спросить у мальчика, в каком квартале можно найти мистера Хенчарда. Он направил ее в кабинет, которого она раньше не видела, и, постучав в дверь, услышала в ответ крик “Войдите”.


Элизабет повернула ручку; и перед ней, склонившись над какими-то пакетами с образцами, на столе, стоял не торговец зерном, а молодой шотландец мистер Фарфрэ — он пересыпал несколько зерен пшеницы из одной руки в другую. Его шляпа висела на крючке позади него, а розы из его саквояжа светились в углу комнаты.


Справившись со своими чувствами и приготовив слова для мистера Хенчарда, и только для него, она на мгновение растерялась.


“Да, что это такое?” - спросил шотландец с видом человека, который постоянно правил там.


Она сказала, что хочет видеть мистера Хенчарда.


“Ах, да, подождите минутку. Он как раз сейчас занят”, - сказал молодой человек, по-видимому, не узнав в ней девушку из гостиницы. Он подал ей стул, предложил сесть и снова повернулся к своим сумкам с образцами. Пока Элизабет-Джейн сидит и ждет, пораженная присутствием молодого человека, мы можем вкратце объяснить, как он сюда попал.


Когда в то утро двое новых знакомых скрылись из виду в направлении Бат-энд-Бристоль-роуд, они шли молча, за исключением нескольких обычных мест, пока не свернули на аллею у городских стен, называемую Меловой дорожкой, ведущую к углу, где сходились Северный и Западный откосы. С этого высокого угла квадратного земляного вала открывался вид на обширную местность. Тропинка круто спускалась по зеленому склону, ведя от тенистой аллеи вдоль стен к дороге у подножия обрыва. Именно по этой тропинке должен был спуститься шотландец.


“ Что ж, за ваш успех, - сказал Хенчард, протягивая правую руку и опираясь левой на калитку, ограждавшую спуск. В этом поступке чувствовалась неэлегантность человека, чьи чувства подавлены, а желания побеждены. “Я буду часто думать об этом времени и о том, как вы пришли именно в тот момент, чтобы пролить свет на мое затруднение”.


Все еще держа молодого человека за руку, он помолчал, а затем намеренно добавил: “Я не тот человек, который позволит проиграть дело из-за недостатка слова. И прежде чем ты уйдешь навсегда, я скажу. Еще раз, ты останешься? Вот оно, плоское и незамысловатое. Вы можете видеть, что не только эгоизм заставляет меня настаивать на вас; ибо мой бизнес не настолько научен, чтобы требовать совершенно необычного интеллекта. Другие, без сомнения, сгодились бы для этого места. Возможно, в этом есть доля эгоизма, но это нечто большее; не мне повторять, что именно. Останься со мной — и назови свои собственные условия. Я соглашусь на них охотно и без единого возражения, потому что, черт возьми, Фарфрэ, ты мне очень нравишься!


Мгновение или два рука молодого человека оставалась твердой в руке Хенчарда. Он окинул взглядом плодородную местность, простиравшуюся под ними, затем оглянулся назад, на тенистую аллею, ведущую к верхней части города. Его лицо вспыхнуло.


“Я никогда не ожидал этого — я этого не делал!” - сказал он. “Это Провидение! Должен ли кто-то идти против него? Нет, я не поеду в Америку; я останусь и буду твоим мужчиной!”


Его рука, безжизненно лежавшая в руке Хенчарда, ответила на пожатие последнего.


- Договорились, - сказал Хенчард.


- Договорились, - сказал Дональд Фарфрэ.


На лице мистера Хенчарда отразилось удовлетворение, почти свирепое по своей силе. “Теперь ты мой друг!” - воскликнул он. “Возвращайся ко мне домой; давай сразу же заключим это на ясных условиях, чтобы нам было комфортно”. Фарфрэ подхватил свою сумку и в сопровождении Хенчарда пошел обратно по Северо-Западной авеню, как и пришел. Теперь Хенчард был самоуверен.


“Я становлюсь самым отстраненным человеком в мире, когда мне безразличен мужчина”, - сказал он. “Но когда мужчина мне нравится, он воспринимает это сильно. Теперь, я уверен, вы сможете съесть еще один завтрак? Ты не смог бы много поесть так рано, даже если бы у них там было что-нибудь для тебя, чего у них не было; так что приходи ко мне домой, и у нас будет солидный ужин, и мы договоримся черным по белому, если хочешь; хотя мое слово - залог моего успеха. Утром я всегда могу приготовить что-нибудь вкусненькое. У меня как раз готовится великолепный холодный пирог с голубями. Знаешь, если хочешь, можешь взять немного домашнего пива.


- Для этого слишком ветрено по утрам, - с улыбкой сказал Фарфрэ.


“ Ну, конечно, я не знал. Я не пью его из-за своей клятвы, но я обязан варить для своих рабочих”.


Разговаривая таким образом, они вернулись и вошли в дом Хенчарда через черный ход или въезд с проезжей части. Здесь вопрос был улажен за завтраком, за которым Хенчард наполнил тарелку молодого шотландца до расточительности. Он не успокоится, пока Фарфрэ не напишет из Бристоля о его багаже и не отправит письмо на почту. Когда это было сделано, этот человек сильных порывов заявил, что его новый друг должен поселиться в его доме — по крайней мере, до тех пор, пока не будет найдено какое-нибудь подходящее жилье.


Затем он повел Фарфрэ по окрестностям и показал ему помещение, запасы зерна и других товаров; и, наконец, вошел в контору, где Элизабет уже обнаружила младшего из них.


OceanofPDF.com


## Глава 10


Пока она все еще сидела под пристальным взглядом шотландца, к двери подошел мужчина, когда Хенчард открывал дверь внутреннего кабинета, чтобы впустить Элизабет. Новоприбывший шагнул вперед, как самый проворный калека в Бетесде, и вошел вместо нее. Она отчетливо слышала его слова, обращенные к Хенчарду: “Джошуа Джопп, сэр, по предварительной записи, новый менеджер”.


“ Новый управляющий!— он в своем кабинете, - прямо сказал Хенчард.


- В своем кабинете! - ответил мужчина с отупевшим видом.


“ Я упомянул четверг, ” сказал Хенчард. “ и поскольку вы не явились на встречу, я нанял другого менеджера. Сначала я подумал, что это, должно быть, вы. Ты думаешь, я могу ждать, когда речь идет о бизнесе?


- Вы сказали, в четверг или субботу, сэр, - сказал вошедший, доставая письмо.


“Что ж, вы опоздали”, - сказал торговец зерном. “Больше я ничего не могу сказать”.


- Вы почти наняли меня, - пробормотал мужчина.


“ При условии интервью, - сказал Хенчард. “ Мне жаль вас, действительно очень жаль. Но с этим ничего не поделаешь.


Больше говорить было не о чем, и мужчина вышел, столкнувшись в коридоре с Элизабет-Джейн. Она видела, что его рот искривился от гнева, и это горькое разочарование было написано на его лице повсюду.


Элизабет-Джейн вошла и остановилась перед хозяином помещения. Его темные зрачки — в которых, казалось, всегда горели красные искорки, хотя вряд ли это могло быть физическим фактом — равнодушно округлились под темными бровями, пока не остановились на ее фигуре. “ Итак, в чем дело, моя юная леди? - вежливо спросил он.


— Могу я поговорить с вами - не по делу, сэр? - спросила она.


“ Да, я полагаю. Он посмотрел на нее более задумчиво.


- Меня послали сообщить вам, сэр, - невинно продолжала она, - что ваша дальняя родственница по браку, Сьюзен Ньюсон, вдова моряка, находится в городе, и спросить, не пожелаете ли вы ее увидеть.


Насыщенный румянец и нуар его облика претерпел небольшие изменения. “ О — Сьюзен— все еще жива? - с трудом спросил он.


- Да, сэр.


- Вы ее дочь? - спросила я.


— Да, сэр, ее единственная дочь.


— Как... вы называете себя... ваше христианское имя?


- Элизабет-Джейн, сэр.


- Ньюсон? - спросил я.


“Элизабет-Джейн Ньюсон”.


Это сразу навело Хенчарда на мысль, что события его ранней супружеской жизни на Уэйдонской ярмарке не были зафиксированы в семейной истории. Это было больше, чем он мог ожидать. Его жена была добра к нему в ответ на его недоброжелательность и никогда не заявляла о своей неправоте ни своему ребенку, ни всему миру.


“ Меня — очень интересуют ваши новости, ” сказал он. - И поскольку это не бизнес, а развлечение, предположим, мы пойдем в дом.


С мягкой деликатностью, удивившей Элизабет, он проводил ее из кабинета в приемную, где Дональд Фарфрэ с любопытством новичка разбирал контейнеры и образцы. Хенчард прошел впереди нее через дверь в стене, за которой предстала внезапно изменившаяся картина сада и цветов, а затем в дом. В столовой, куда он ее ввел, все еще виднелись остатки роскошного завтрака, накрытого для Фарфрэ. Она была в изобилии обставлена тяжелой мебелью красного дерева самых глубоких красно-испанских тонов. Столы в стиле Пембрук, со створками, свисавшими так низко, что они почти касались пола, стояли у стен на ножках в форме слоновьих, и на одном из них лежали три огромных фолианта - семейная Библия, “Иосиф Флавий” и “Весь долг человека”. В углу у камина была каминная решетка с рифленой полукруглой спинкой, на которой были отлитырельефные урны и гирлянды, а стулья были из тех, которые с тех пор навевают блеск на названия Чиппендейл и Шератон, хотя и украшали их. на самом деле, их узоры, возможно, были такими, каких эти прославленные плотники никогда не видели и не слышали.


“ Сядь, Элизабет-Джейн, сядь, — сказал он дрожащим голосом, произнося ее имя, и, усевшись сам, опустил руки между колен, глядя в ковер. - Значит, с вашей матерью все в порядке?


- Она довольно утомлена, сэр, путешествиями.


— Вдова моряка - когда он умер?


- Отец пропал прошлой весной.


При слове “отец”, произнесенном таким образом, Хенчард поморщился. “ Вы с ней приехали из—за границы - Америки или Австралии? - спросил он.


“ Нет. Мы прожили в Англии несколько лет. Мне было двенадцать, когда мы приехали сюда из Канады.


“Ах, вот именно. Благодаря такому разговору он выяснил обстоятельства, которые окутали его жену и ее ребенка в такой полной неизвестности, что он уже давно считал их лежащими в могилах. Когда все это стало ясно, он вернулся к настоящему. - А где остановилась твоя мать?


- В “Трех моряках”.


“ И вы ее дочь Элизабет-Джейн? ” повторил Хенчард. Он встал, подошел к ней вплотную и заглянул в лицо. “ Я думаю, ” сказал он, внезапно отворачиваясь с мокрыми глазами, “ ты должна передать от меня записку своей матери. Я бы хотел повидаться с ней . . . . Она не очень обеспечена после своего покойного мужа?” Его взгляд упал на одежду Элизабет, которая, несмотря на респектабельный черный костюм и ее самый лучший наряд, была явно старомодной даже на взгляд Кэстербриджа.


- Не очень хорошо, - ответила она, радуясь, что он догадался об этом без ее слов.


Он сел за стол и написал несколько строк, затем достал из записной книжки пятифунтовую банкноту, которую положил в конверт вместе с письмом, добавив к нему, как бы спохватившись, пять шиллингов. Тщательно запечатав пакет, он адресовал его “Миссис Ньюсон, гостиница ”Три моряка"" и вручил Элизабет.


“ Передайте это ей лично, пожалуйста, - попросил Хенчард. “ Что ж, я рад видеть вас здесь, Элизабет-Джейн, очень рад. Нам нужно долго поговорить друг с другом — но не сейчас.


На прощание он взял ее за руку и держал так тепло, что она, так мало знавшая дружбы, была очень тронута, и слезы навернулись на ее воздушно-серые глаза. Как только она ушла, состояние Хенчарда проявилось более отчетливо; закрыв дверь, он сидел в своей столовой, напряженно выпрямившись, уставившись в противоположную стену, как будто читал там свою историю.


“ Черт возьми! ” внезапно воскликнул он, вскакивая. “ Я об этом не подумал. Возможно, это самозванцы — и Сьюзен с ребенком все-таки мертвы!”


Однако что-то в Элизабет-Джейн вскоре убедило его, что, по крайней мере, в том, что касается ее, сомнений быть не могло. И несколько часов решат вопрос о личности ее матери, потому что в своей записке он договорился встретиться с ней этим вечером.


“ Дождя никогда не бывает, но он льет как из ведра! - сказал Хенчард. Это событие затмило его острый интерес к своему новому другу шотландцу, и Дональд Фарфрэ так редко видел его в течение оставшегося дня, что удивлялся внезапной смене настроений своего работодателя.


Тем временем Элизабет добралась до гостиницы. Ее мать, вместо того чтобы взять записку с любопытством бедной женщины, ожидающей помощи, была очень тронута, увидев ее. Она не стала читать его сразу, попросив Элизабет описать прием, оказанный ей, и те самые слова, которые использовал мистер Хенчард. Элизабет стояла спиной, когда ее мать распечатала письмо. Оно гласило так:—


“Встретимся сегодня вечером в восемь часов, если сможешь, у кольца на Бадмаут-роуд. Место легко найти. Больше ничего не могу сказать. Эта новость меня почти расстраивает. Девушка, похоже, ничего не знает. Держите ее в таком состоянии, пока я вас не увижу. М.Х.”


Он ничего не сказал о вложении пяти гиней. Сумма была значительной; возможно, это молчаливо говорило ей, что он снова выкупил ее. Она с беспокойством ждала конца рабочего дня, сказав Элизабет-Джейн, что ее пригласили повидаться с мистером Хенчардом и что она пойдет одна. Но она ничего не сказала, чтобы показать, что место встречи было не в его доме, и не передала записку Элизабет.


OceanofPDF.com


## Глава 11


Ринг в Кэстербридже был просто местным названием одного из лучших римских амфитеатров, если не самого прекрасного, оставшегося в Британии.


Кэстербридж олицетворял старый Рим на каждой улице, переулке и участке. Он выглядел по-римски, олицетворял римское искусство, скрывал римских мертвецов. Невозможно было прокопать городские поля и сады глубже, чем на фут или два, не наткнувшись на какого-нибудь высокого солдата Империи, который пролежал там в своем безмолвном, незаметном покое в течение полутора тысяч лет. Чаще всего его находили лежащим на боку, в овальном углублении в мелу, как цыпленка в скорлупе; колени подтянуты к груди; иногда к руке прижаты остатки копья, на груди или лбу - берцовая кость или бронзовая брошь, у колен - урна, у горла - кувшин, у рта - бутылка; и озадаченные догадки сыпались на него из глаз мальчишек и мужчин с Кэстербридж-стрит, которые, проходя мимо, оборачивались, чтобы взглянуть на знакомое зрелище.


Одаренные воображением жители, которые почувствовали бы себя неприятно при обнаружении в своих садах сравнительно современного скелета, были совершенно равнодушны к этим древним формам. Они жили так давно, их время было так непохоже на настоящее, их надежды и мотивы были так далеки от наших, что между ними и живущими, казалось, простиралась пропасть, слишком широкая, чтобы ее мог преодолеть даже дух.


Амфитеатр представлял собой огромное круглое ограждение с выемкой на противоположных концах его диаметра к северу и югу. Из-за своей наклонной внутренней формы его можно было бы назвать плевательницей джотанов. Для Кэстербриджа он был тем же, чем разрушенный Колизей для современного Рима, и был почти такого же масштаба. Вечерние сумерки были подходящим часом, когда можно было получить истинное представление об этом наводящем на размышления месте. Стоя в то время посреди арены, мало-помалу становилась очевидной ее настоящая необъятность, которую беглый взгляд с вершины в полдень был склонен затемнить. Меланхоличный, впечатляющий, одинокий, но доступный из любой части города, исторический круг был частым местом тайных встреч. Там устраивались интриги, проводились пробные встречи после разногласий и междоусобиц. Но один вид свиданий — сам по себе самый распространенный — редко имел место в Амфитеатре: встречи счастливых влюбленных.


Почему, учитывая, что это было в высшей степени просторное, доступное и уединенное место для бесед, самая веселая форма этих происшествий никогда не приживалась на почве руин, было бы любопытным вопросом. Возможно, это было потому, что в его ассоциациях было что-то зловещее. Его история доказала это. Помимо кровопролитного характера игр, в которые там первоначально играли, с его прошлым связаны такие инциденты, как следующие: что в течение десятков лет на одном углу стояла городская виселица; что в 1705 году женщина, убившая своего мужа, была наполовину задушена, а затем сожжена здесь в присутствии десяти тысяч зрителей. Традиция сообщает, что на определенной стадии сжигания ее сердце лопнуло и выскочило из тела, к всеобщему ужасу, и что после этого ни один из этих десяти тысяч человек никогда особенно не любил горячее жаркое. В дополнение к этим старым трагедиям, боксерские поединки почти до смерти происходили вплоть до недавних событий на этой уединенной арене, совершенно невидимой для внешнего мира, если не считать подъема на вершину ограждения, что мало кто из горожан в повседневной жизни когда-либо брал на себя труд сделать. Так что, хотя и недалеко от магистрали, преступления могли совершаться там незаметно в полдень.


В последнее время некоторые мальчишки пытались внести веселье в руины, используя центральную арену в качестве площадки для крикета. Но игра обычно затягивалась по вышеупомянутой причине — из-за мрачного уединения, которое обеспечивал земляной круг, закрывающий взгляд каждого оценивающего прохожего, каждое похвальное замечание посторонних — все, кроме неба; и играть в игры в таких обстоятельствах было все равно что играть в пустом доме. Возможно, также, что мальчики были робкими, поскольку некоторые старики рассказывали, что в определенные моменты летом, средь бела дня, люди, сидевшие с книгой или дремавшие на арене, поднимая глаза, видели склоны, окаймленные пристальным взглядом легиона солдат Адриана, как будто наблюдавших за гладиаторскими боями; и слышали рев их возбужденных голосов, что сцена сохранится лишь на мгновение, подобно вспышке молнии, а затем исчезнет.


Сообщалось, что под южным входом все еще оставались выкопанные клетки для приема диких животных и спортсменов, принимавших участие в играх. Арена по-прежнему была гладкой и круглой, как будто не так давно использовалась по своему первоначальному назначению. Наклонные дорожки, по которым зрители поднимались на свои места, еще оставались дорожками. Но все это было покрыто травой, которая сейчас, в конце лета, покрылась увядшими побегами, которые образовывали волны под дуновением ветра, возвращая внимательному слуху эолийские переливы и задерживая на мгновения летящие шары пуха чертополоха.


Хенчард выбрал это место как самое безопасное с точки зрения наблюдения, какое только мог придумать, для встречи со своей давно пропавшей женой, и в то же время как такое, которое легко найти незнакомцу после наступления темноты. Как мэр города, которому нужно было поддерживать репутацию, он не мог пригласить ее к себе домой до тех пор, пока не будет принято какое-то определенное решение.


Незадолго до восьми он приблизился к заброшенным земляным работам и вошел по южной тропинке, спускавшейся по обломкам бывших притонов. Через несколько мгновений он смог различить женскую фигуру, крадущуюся к великому северному проходу, или общественным воротам. Они встретились посреди арены. Сначала оба не заговорили — в словах не было необходимости, — и бедная женщина прислонилась к Хенчарду, который поддерживал ее на руках.


“ Я не пью, ” сказал он низким, прерывающимся, извиняющимся голосом. “ Ты слышишь, Сьюзен?— Я не пью сейчас — с той ночи”. Это были его первые слова.


Он почувствовал, как она склонила голову в знак того, что поняла. Через минуту или две он снова начал:


“ Если бы я знал, что ты жива, Сьюзен! Но были все основания полагать, что ты и ребенок мертвы и уехали. Я предпринял все возможные шаги, чтобы найти вас—путешествующий—по объявлению. В конце концов я пришел к выводу, что вы отправились в какую-то колонию с этим человеком и утонули во время своего путешествия. Почему ты так долго хранил молчание?”


“О Майкл! из—за него - какая еще могла быть причина? Я думала, что обязана быть ему верной до конца одной из наших жизней — по глупости я верила, что в сделке есть что-то торжественное и обязывающее; я думала, что даже из уважения к чести я не осмелюсь покинуть его, когда он честно заплатил за меня так много. Я встречаюсь с вами сейчас только как с его вдовой — я считаю себя таковой и не имею на вас никаких прав. Если бы он не умер, я бы никогда не приехала — никогда! В этом вы можете быть уверены.


“Тс-с-с! Как ты мог быть таким простым?”


“ Я не знаю. И все же это было бы очень дурно, если бы я так не думала! — сказала Сьюзен, чуть не плача.


“ Да—да, именно так. Только это заставляет меня чувствовать себя невинной женщиной. Но... втянуть меня в это!”


- Что, Майкл? - встревоженно спросила она.


“ Ну, эти трудности из-за того, что мы снова живем вместе, и Элизабет-Джейн. Ей нельзя рассказывать всего — она бы так презирала нас обоих, что ... я бы этого не вынесла!


“ Вот почему она выросла в неведении о тебе. Я бы тоже этого не вынесла.


“ Что ж— мы должны обсудить план, как сохранить ее нынешнюю веру и, несмотря на это, исправить положение. Вы слышали, что у меня здесь крупный бизнес — что я мэр города и церковный староста, и я не знаю, что еще?


- Да, - пробормотала она.


“Эти обстоятельства, а также страх того, что девушка узнает о нашем позоре, вынуждают действовать с особой осторожностью. Так что я не понимаю, как вы двое можете открыто вернуться в мой дом в качестве жены и дочери, с которыми я когда-то плохо обращался и которых прогнал от себя; и вот в чем загвоздка.


“ Мы немедленно уезжаем. Я пришел только посмотреть...


“Нет, нет, Сьюзен, ты не должна уходить — ты меня неправильно поняла!” - сказал он с доброжелательной строгостью. “ Я обдумал этот план: вы с Элизабет снимаете коттедж в городе под видом вдовы миссис Ньюсон и ее дочери; я встречаюсь с вами, ухаживаю за вами и женюсь на вас. Элизабет-Джейн приходит в мой дом в качестве моей падчерицы. Это так естественно и просто, что наполовину делается при мысли о'т. Это оставило бы мою темную, своевольную, позорную жизнь молодого человека абсолютно нераскрытой; тайна была бы только вашей и моей; и я имел бы удовольствие видеть под своей крышей моего единственного ребенка, а также мою жену ”.


“ Я полностью в твоих руках, Майкл, ” кротко сказала она. “Я пришел сюда ради Элизабет; что касается меня, то, если ты скажешь мне снова уйти завтра утром и никогда больше не приближаться к тебе, я буду рад уйти”.


“ Ну-ну, мы не хотим этого слышать, ” мягко сказал Хенчард. - Конечно, ты больше не уйдешь. Обдумайте предложенный мной план в течение нескольких часов, и если вы не сможете придумать что-нибудь получше, мы примем его. К сожалению, мне придется уехать на день или два по делам, но за это время ты сможешь снять жилье — единственные подходящие для тебя апартаменты в городе - это те, что над посудной лавкой на Хай—стрит, - и ты также можешь подыскать коттедж.


- Если квартира находится на Хай-стрит, то, я полагаю, она дорогая?


— Не обращай внимания - ты должен вести себя прилично, если хочешь осуществить наш план. Рассчитывай у меня на деньги. Тебе хватит до моего возвращения?


- Вполне, - сказала она.


- А вам удобно в гостинице? - спросил я.


-О да.


— И девушка в полной безопасности от того, что узнает о позоре своего дела и нашего? - вот что меня беспокоит больше всего.


“ Ты был бы удивлен, узнав, насколько маловероятно, что она мечтает о правде. Как она вообще могла предположить такое?


Верно!


“ Мне нравится идея повторить наш брак, ” сказала миссис Хенчард после паузы. “ После всего случившегося это кажется единственно правильным. А теперь, я думаю, мне нужно вернуться к Элизабет-Джейн и сказать ей, что наш родственник, мистер Хенчард, любезно желает, чтобы мы остались в городе.


— Очень хорошо, устройте это сами. Я как-нибудь пройду с вами.


“Нет, нет. Не рискуй!” - с тревогой сказала его жена. “Я смогу найти дорогу обратно — еще не поздно. Пожалуйста, отпусти меня одну”.


“ Хорошо, ” сказал Хенчард. “ Но только одно слово. Ты прощаешь меня, Сьюзен?


Она что-то пробормотала, но, казалось, затруднилась сформулировать свой ответ.


“Ничего, всему свое время”, — сказал он. “Судите обо мне по моим будущим работам — до свидания!”


Он отступил и встал на верхней стороне Амфитеатра, в то время как его жена прошла через нижний проход и спустилась под деревьями в город. Затем Хенчард сам направился домой, шагая так быстро, что к тому времени, как он добрался до своей двери, он почти наступал на пятки лежащей без сознания женщине, с которой только что расстался. Он проводил ее взглядом до конца улицы и повернул к своему дому.


OceanofPDF.com


## Глава 12


Войдя в свою дверь после того, как его жена скрылась из виду, мэр прошел по коридору в форме туннеля в сад, а оттуда через заднюю дверь к магазинам и зернохранилищам. Из окна кабинета лился свет, и, поскольку шторы не закрывали интерьер, Хенчард мог видеть, что Дональд Фарфрэ все еще сидит там, где он его оставил, и приступает к управленческой работе в доме, перебирая бухгалтерские книги. Вошел Хенчард, просто заметив: “Не позволяйте мне прерывать вас, если вы останетесь так поздно”.


Он стоял за креслом Фарфрэ, наблюдая, как тот ловко рассеивает числовой туман, которому позволили настолько сгуститься в книгах Хенчарда, что он почти сбил с толку даже проницательность шотландца. Выражение лица продавца зерна было наполовину восхищенным, и все же оно не было лишено доли жалости к вкусам любого, кто мог бы уделить свое внимание таким мельчайшим деталям. Сам Хенчард был умственно и физически непригоден для извлечения тонкостей из грязной бумаги; он, в современном смысле этого слова, получил образование Ахилла и считал чистописание дразнящим искусством.


“Сегодня вечером ты больше ничего не будешь делать”, - сказал он наконец, накрывая газету своей огромной рукой. “Завтра у нас будет достаточно времени. Пойдем со мной в дом и поужинаем. Теперь ты это сделаешь! Я полон решимости ”. Он захлопнул бухгалтерские книги с дружеской силой.


Дональд хотел поскорее добраться до своей квартиры, но он уже увидел, что его друг и работодатель - человек, не знающий меры в своих просьбах и порывах, и грациозно уступил. Ему нравилась теплота Хенчарда, даже если это причиняло ему неудобства; огромная разница в их характерах усиливала симпатию.


Они заперли контору, и молодой человек последовал за своей спутницей через маленькую потайную дверь, которая вела прямо в сад Хенчарда и позволяла одним шагом перейти от утилитарного к прекрасному. В саду было тихо, влажно и благоухало. Он простирался далеко от дома, сначала как лужайка и цветочные клумбы, затем как фруктовый сад, где длинные шпалеры, старые, как сам старый дом, стали такими толстыми, тесными и сучковатыми, что выдернули свои колья из земли и стояли, искаженные и корчащиеся в растительной агонии, как покрытые листьями лаокооны. Цветов, которые так сладко пахли, было не различить, и они прошли сквозь них в дом.


Утреннее гостеприимство повторилось, и, когда с ним было покончено, Хенчард сказал: “Придвиньте свое кресло к камину, мой дорогой друг, и давайте разведем огонь — ничего так не ненавижу, как черную решетку, даже в сентябре”. Он поднес огонек к заложенному топливу, и вокруг разлилось веселое сияние.


“ Странно, ” сказал Хенчард, - что двое мужчин встретились, как это было у нас, исключительно по делу, и что в конце первого дня я хотел бы поговорить с вами по семейному вопросу. Но, черт побери, я одинокий человек, Фарфрэ: мне не с кем больше поговорить; и почему бы мне не рассказать об этом вам?


- Я был бы рад это услышать, если смогу быть чем-нибудь полезен, - сказал Дональд, окидывая взглядом замысловатую резьбу по дереву камина, изображающую украшенные гирляндами лиры, щиты и колчаны по обе стороны от задрапированного черепа быка, а по бокам - барельефные головы Аполлона и Дианы.


“Я не всегда был таким, как сейчас”, - продолжил Хенчард, и его твердый низкий голос едва заметно дрогнул. Он явно находился под тем странным влиянием, которое иногда побуждает людей довериться новообретенному другу в том, чего они не скажут старому. “Я начинал свою жизнь как рабочий-скребщик сена, а когда мне исполнилось восемнадцать, я женился в силу своего призвания. Вы бы подумали, что я женатый человек?”


- Я слышал в городе, что вы вдовец.


“ Ах, да, вы, естественно, это слышали. Что ж, я потерял свою жену девятнадцать лет назад или около того — по своей собственной вине ... Вот как это произошло. Однажды летним вечером я путешествовал по делам, и она шла рядом со мной, неся на руках младенца, нашего единственного ребенка. Мы подошли к стенду на сельской ярмарке. В то время я был пьющим человеком”.


Хенчард на мгновение замолчал, откинулся назад так, что его локоть оперся на стол, а лоб был прикрыт рукой, что, однако, не скрыло следов внутренней непреклонности на его лице, когда он со всеми подробностями рассказывал о происшествии с моряком. Оттенок безразличия, который поначалу был заметен в шотландце, теперь исчез.


Хенчард продолжал описывать свои попытки найти жену; клятву, которую он дал; уединенную жизнь, которую он вел в последующие годы. “Я сдерживал свою клятву девятнадцать лет, - продолжал он. - я поднялся до того, каким вы видите меня сейчас”.


- Да! - воскликнул


“ Что ж, за все это время я не слышал ни об одной жене; и, будучи по натуре в некотором роде женоненавистником, я без труда держался на расстоянии от представителей сильного пола. Ни о какой жене я не мог слышать, повторяю, до этого самого дня. И вот — она вернулась”.


- Неужели она вернулась? - спросил я.


“ Сегодня утром, сегодня же утром. И что же теперь делать?


- Разве ты не можешь забрать ее и жить с ней, чтобы хоть как-то загладить свою вину?


“ Это то, что я запланировал и предложил. Но, Фарфрэ, - мрачно сказал Хенчард, - поступая правильно со Сьюзен, я причиняю вред другой невинной женщине.


- Ты же так не говоришь?


“ По природе вещей, Фарфрэ, почти невозможно, чтобы человеку моего сорта посчастливилось прожить двадцать лет жизни’ не совершив больше одной ошибки. В течение многих лет у меня вошло в привычку ездить в Джерси по делам, особенно в сезон сбора картофеля и корнеплодов. Я веду с ними крупную торговлю в этой сфере. Так вот, однажды осенью, останавливаясь там, я сильно заболел, и во время болезни у меня случился один из тех мрачных припадков, от которых я иногда страдаю из-за одиночества моей домашней жизни, когда мир кажется адской тьмой, и, подобно Иову, я могу проклинать день, который дал мне жизнь ”.


- Ах, вот как-то мне этого не хочется, - сказал Фарфрэ.


“ Тогда молись Богу, чтобы этого никогда не случилось, молодой человек. Когда я был в таком состоянии, меня сжалила женщина — я бы назвал ее молодой леди, потому что она была из хорошей семьи, хорошо воспитана - дочь какого-то хулиганистого военного офицера, который попал в затруднительное положение, и у него отобрали жалованье. Теперь он был мертв, и ее мать тоже, и она была так же одинока, как и я. Это юное создание жило в пансионе, где мне довелось сниматься; и когда меня забрали, она взяла на себя заботу обо мне. Из-за этого она прониклась ко мне глупой симпатией. Бог знает почему, потому что я того не стоил. Но, находясь вместе в одном доме, и ей было тепло, мы стали естественно близки. Я не буду вдаваться в подробности того, какими были наши отношения. Достаточно сказать, что мы честно собирались пожениться. Разразился скандал, который не причинил мне вреда, но, конечно, погубил ее. Хотя, Фарфрэ, между нами, как мужчина мужчине, я торжественно заявляю, что флирт с женщинами не был ни моим пороком, ни моей добродетелью. Она была ужасно небрежна к внешности, а я, возможно, еще больше из’за своего унылого состояния; и именно из-за этого разгорелся скандал. Наконец я выздоровел и уехал. Когда меня не стало, она сильно страдала из-за меня и не забывала сообщать мне об этом в письмах одно за другим; до недавнего времени я чувствовал, что кое-чем ей обязан, и думал, что, поскольку я так долго не слышал о Сьюзен, я сделаю для этой другой единственное, что я мог сделать взамен, и спрошу ее, пойдет ли она на риск, если Сьюзен жива (очень незначительный, как мне казалось), и выйдет за меня замуж, таким, какой я есть. Она запрыгала от радости, и мы, без сомнения, вскоре поженились бы — но, смотрите, появляется Сьюзен!”


Дональд проявил глубокую озабоченность по поводу сложности, выходящей далеко за рамки его простого опыта.


“Теперь посмотрите, какой вред человек может причинить окружающим! Даже после того проступка на ярмарке, когда я был молод, если бы я не был настолько эгоистичен, чтобы позволить этой легкомысленной девчонке посвятить себя мне в Джерси, в ущерб своему имени, все могло бы быть хорошо. И все же, как бы то ни было, я должен горько разочаровать одну из этих женщин; и это вторая. Мой первый долг перед Сьюзен — в этом нет никаких сомнений ”.


- Они оба в очень печальном положении, и это правда! - пробормотал Дональд.


“ Так и есть! Что касается меня, то мне все равно — все закончится так или иначе. Но эти двое. Хенчард задумался. - Я чувствую, что хотел бы отнестись ко второму не меньше, чем к первому, так доброжелательно, как только может мужчина в подобном случае.


“ Ну что ж, ничего не поделаешь! ” сказал другой с философской печалью. “Ты должен написать молодой леди, и в своем письме ты должен прямо и честно сказать, что, оказывается, она не может быть твоей женой, так как вернулась первой; что ты не можешь больше видеть ее; и что... ты желаешь ей добра”.


“ Так не пойдет. ’Чтобы ухватиться за это, я должен сделать немного больше! Я должен — хотя она всегда хвасталась своим богатым дядей или богатой тетей и своими ожиданиями от них — я должен послать ей значительную сумму денег, я полагаю - просто в качестве небольшого вознаграждения, бедная девочка . . . . А теперь, не поможешь ли ты мне в этом и не объяснишь ли ей все, что я тебе рассказал, как можно мягче? Я так плохо разбираюсь в письмах”.


- И я это сделаю.


“ Итак, я еще не все тебе рассказал. У моей жены Сьюзен с собой моя дочь — малышка, которая была у нее на руках на ярмарке; и эта девушка ничего не знает обо мне, кроме того, что я в некотором роде родственник по браку. Она выросла в убеждении, что моряк, которому я отдал ее мать и который сейчас мертв, был ее отцом и мужем ее матери. То, что всегда чувствовала ее мать, мы с ней чувствуем и сейчас — что мы не можем объявить о нашем позоре девочке, позволив ей узнать правду. Теперь, что бы вы сделали?— Мне нужен твой совет”.


“ Думаю, я бы рискнул и сказал ей правду. Она простит вас обоих.


“ Никогда! ” сказал Хенчард. “ Я не собираюсь рассказывать ей правду. Мы с ее матерью собираемся снова пожениться, и это не только поможет нам сохранить уважение нашего ребенка, но и будет более пристойно. Сьюзен считает себя вдовой моряка и не собирается жить со мной, как раньше, без очередного религиозного обряда — и она права.


Фарфрэ больше ничего не сказал. Письмо молодой женщине из Джерси было им аккуратно оформлено, и интервью закончилось словами Хенчарда, когда шотландец уходил: “Я испытываю огромное облегчение, Фарфрэ, рассказать об этом какому-нибудь другу! Теперь вы видите, что мэр Кэстербриджа не так богат умом, как может показаться из-за состояния его кармана.


“ Да. И мне жаль тебя! - сказал Фарфрэ.


Когда он ушел, Хенчард скопировал письмо и, вложив в конверт чек, отнес его на почту, откуда возвращался задумчивый.


“Неужели это так легко пройдет!” - сказал он. “Бедняжка, Бог знает! А теперь, чтобы загладить свою вину перед Сьюзен!”


OceanofPDF.com


## Глава 13


Коттедж, который Майкл Хенчард снял для своей жены Сьюзен под фамилией Ньюсон — в соответствии с их планом - находился в верхней, или западной, части города, недалеко от римской стены и затенявшей ее аллеи. Вечернее солнце, казалось, светило здесь более желто, чем где—либо еще этой осенью, протягивая свои лучи, по мере того как становилось все позже, под самые нижние ветви платана и заливая нижний этаж дома с его зелеными ставнями потоком сияния, который листва скрывала от верхних частей. Под этими платанами на городских стенах из гостиной были видны курганы и земляные форты далеких нагорий, что делало это место в целом приятным, с обычным оттенком меланхолии, который придает вид на прошлое.


Как только мать и дочь удобно устроились в сопровождении служанки в белом фартуке, Хенчард нанес им визит и остался пить чай. Во время представления Элизабет была тщательно введена в заблуждение общим тоном царившей беседы — ходом, который, казалось, несколько позабавил Хенчарда, хотя его жене это не особенно понравилось. Визит повторялся снова и снова с деловой решимостью мэра, который, казалось, приучил себя к строгой механической корректности по отношению к этой женщине, на которую раньше претендовал, любой ценой для последней и для своих собственных чувств.


Однажды днем дочери не было дома, когда пришел Хенчард, и он сухо сказал: “Для меня это очень хорошая возможность попросить тебя назвать счастливый день, Сьюзен”.


Бедная женщина слабо улыбнулась; ей не нравились шутки по поводу ситуации, в которую она попала исключительно ради репутации своей девочки. На самом деле они ей так мало нравились, что оставалось только удивляться, почему она вообще допустила обман и смело не рассказала девушке свою историю. Но плоть слаба, и истинное объяснение пришло в свое время.


“О Майкл! ” сказала она. - Боюсь, все это отнимает у тебя время и доставляет неприятности, хотя я ничего подобного не ожидала!” И она посмотрела на него, на его одежду состоятельного человека и на мебель, которой он обставил комнату, — на ее взгляд, богато украшенную.


“ Вовсе нет, ” ответил Хенчард с грубоватым добродушием. - Это всего лишь коттедж, он мне почти ничего не стоит. А что касается того, что вы отнимаете у меня время, — тут его красно—черное лицо озарилось удовлетворением, — то теперь у меня есть замечательный парень, который руководит моим бизнесом, человек, подобного которому я никогда раньше не мог достать. Скоро я смогу оставить все ему, и у меня будет больше времени, которое я могу назвать своим собственным, чем у меня было за последние двадцать лет”.


Визиты Хенчарда сюда стали такими частыми и регулярными, что вскоре в Кэстербридже стали шептаться, а затем и открыто обсуждаться слухи о том, что властный, деспотичный мэр города был восхищен и обессилен благородной вдовой миссис Ньюсон. Его хорошо известное высокомерное безразличие к женскому обществу, его молчаливое избегание разговоров с представителями сильного пола придавали пикантность тому, что в противном случае было бы достаточно неромантичным. То, что он выбрал такую бедную хрупкую женщину, было необъяснимо, за исключением того, что помолвка была семейным делом, в котором не было места сентиментальной страсти; поскольку было известно, что они каким-то образом связаны. Миссис Хенчард была такой бледной, что мальчики называли ее “Привидением”. Иногда Хенчард слышал этот эпитет, когда они проходили вместе по Аллеям — так назывались аллеи на стенах, — при виде которых его лицо мрачнело и приобретало угрожающее выражение враждебности по отношению к говорящим; но он ничего не говорил.


Он продолжал приготовления к своему союзу, или, скорее, воссоединению, с этим бледным созданием с упорством, непоколебимым духом, делавшим честь его добросовестности. По его внешнему поведению никто бы не догадался, что в нем не было любовного огня или пульса романтики, которые стимулировали бы суету, царившую в его изможденном большом доме; ничего, кроме трех серьезных решений: первое — загладить вину перед заброшенной Сьюзен, другое - обеспечить Элизабет-Джейн комфортный дом под его отеческим оком; и третье - наказать себя шипами, которые принесли с собой эти восстановительные действия; среди них унижение его достоинства в общественном мнении из-за женитьбы на такой сравнительно скромной женщине.


Сьюзен Хенчард впервые в жизни села в экипаж, когда села в простую карету, которая остановилась у дверей в день свадьбы, чтобы отвезти ее и Элизабет-Джейн в церковь. Было безветренное утро, шел теплый ноябрьский дождь, который стекал вниз, как мука, и в виде порошка оседал на ворсе шляп и пальто. У дверей церкви собралось немного людей, хотя внутри было полно народу. Шотландец, выполнявший роль шафера, был, конечно, единственным присутствующим, помимо главных действующих лиц, кто знал истинное положение договаривающихся сторон. Однако он был слишком неопытен, слишком вдумчив, слишком рассудителен, слишком хорошо осознавал серьезную сторону дела, чтобы участвовать в этой сцене в ее драматическом аспекте. Это потребовало особого гения Кристофера Кони, Соломона Лонгуэйса, Базфорда и их коллег. Но они ничего не знали об этой тайне; хотя, когда подошло время выходить из церкви, они собрались на соседнем тротуаре и обсуждали этот вопрос в меру своих способностей.


“ Прошло сорок пять лет с тех пор, как я поселился в этом городе, - сказал Кони. - Но порази меня, если я когда-нибудь увижу человека, который так долго ждал, прежде чем взять так мало! После этого шанс есть даже у тебя, Нэнси Мокридж. Замечание было адресовано женщине, стоявшей за его плечом, — той самой, которая публично демонстрировала испорченный хлеб Хенчарда, когда Элизабет и ее мать вошли в Кэстербридж.


“Будь я проклята, если выйду замуж за такого, как он, или за тебя тоже”, - ответила эта леди. “ Что касается тебя, Кристофер, мы знаем, кто ты такой, и чем меньше об этом говорить, тем лучше. А что касается него ... ну, там... (понижает голос) Говорят, что ”а. был учеником из бедного прихода" — я бы ни за что на свете этого не сказала, — но "а. был учеником из бедного прихода ", который начал жизнь, принадлежа себе не больше, чем ворона—падальщица.


“ И теперь каждая минута его жизни стоит очень дорого, ” пробормотал Лонгуэйз. “Когда говорят, что человек стоит так дорого за минуту, с ним нужно считаться!”


Обернувшись, он увидел круглый диск, покрытый сеткой складок, и узнал улыбающееся лицо толстухи, которая просила спеть еще одну песню в "Трех моряках". “ Ну, матушка Каксом, ” сказал он, “ как тебе это? У миссис Ньюсон, простой Скеллинтон, есть другой муж, который ее содержит, в то время как у женщины вашего склада - нет.


“ Я этого не делал. И никого другого, кто мог бы победить меня ... Ах, да, Каксома больше нет, и кожаных штанов тоже!”


- Да, с благословения Божьего кожаные штаны сойдут.


“ Не стоит мне в старости думать о другом муже, ” продолжала миссис Каксом. “И все же я готов отдать свою жизнь за то, что я такого же респектабельного происхождения, как и она”.


“ Верно; твоя мать была очень хорошей женщиной — я могу не обращать на нее внимания. Сельскохозяйственное общество наградило ее за то, что она родила наибольшее количество здоровых детей без помощи прихода, и за другие чудеса добродетели”.


“Именно это держало нас так низко на земле — эта огромная голодная семья”.


“ Да. Где много свиней, там и стирка жидкая.


“ А тебя не волнует, как мама будет петь, Кристофер? ” продолжала миссис Кекссом, воспламеняющийся при воспоминании об этом: “а как мы ходили с ней на вечеринку в Меллсток, ты не возражаешь?— у старой дамы Ледлоу, тети фермера Шайнара, ты не возражаешь? — ее мы называли Жабья кожа, потому что у нее было такое желтое и веснушчатое лицо, ты не возражаешь?”


“Верю, хи-хи, верю!” - сказал Кристофер Кони.


“ И я молодец, потому что в то время я была на высоте положения мужа - наполовину девушка, а наполовину женщина, если можно так выразиться. И не обращай внимания, — она ткнула Соломона в плечо кончиком пальца, в то время как ее глаза поблескивали из—под щелочек век, - не обращай внимания на херес и табакерки с зилвером, и на то, как Джоан Дамметт стало плохо, когда мы возвращались домой, и Джеку Григгсу пришлось нести ее по грязи; и на то, как она упала в коровнике Молочника Свит-эппл, и нам пришлось запачкать ее платье травой - никогда еще она не попадала в такую переделку, в какой мы были?


“Да, это я делаю—хи-хи, конечно, такое собачье дело было в те давние времена! Ах, сколько миль я тогда проходил пешком, а теперь с трудом могу перешагнуть борозду!”


Их воспоминания были прерваны появлением воссоединившейся пары — Хенчард оглядывал зевак своим двусмысленным взглядом, который в один момент, казалось, означал удовлетворение, а в другой - пламенное презрение.


“Ну, между ними есть разница, хотя он и называет себя трезвенником”, - сказала Нэнси Мокридж. “Она захочет, чтобы тесто для пирога заварилось до того, как она с ним покончит. У Эна такой синебородый вид; и со временем все пройдет”.


“Фигня — он достаточно здоров! Некоторые люди хотят, чтобы им намазали удачу маслом. Если бы у меня был выбор, широкий, как океан, я бы не пожелал лучшего человека. Такая бедная танцовщица, как она, — это находка для нее, и вряд ли ей подойдут пара прыжков или ночная сорочка.


Простая маленькая коляска скрылась в тумане, и зеваки разошлись. “Ну, мы едва ли знаем, как смотреть на вещи в наше время!” - сказал Соломон. “ Вчера, не так уж и много миль отсюда, упал замертво человек; и что с этим, да еще с такой влажной погодой, вряд ли стоит тратить время на то, чтобы начинать какую-либо важную работу сегодня. Я так подавлен тем, что последнюю неделю или две не пью ничего, кроме маленьких столовых девятипенсовиков, что по пути заеду согреться в ”Марнерс" ".


- Не знаю, но я вполне могу пойти с тобой, Соломон, - сказал Кристофер. - Я липкий, как улитка.


OceanofPDF.com


## Глава 14


Мартиновское лето в жизни миссис Хенчард наступило с ее появлением в большом доме своего мужа и на респектабельной социальной орбите; и оно было настолько ярким, насколько только могут быть такие летние месяцы. Чтобы она не тосковала по более глубокой привязанности, чем он мог дать, он взял за правило демонстрировать какое-то подобие этого во внешних действиях. Среди прочего, он приказал выкрасить в ярко-зеленый цвет железные перила, которые последние восемьдесят лет печально улыбались тусклой ржавчиной, а тяжелые зарешеченные окна в георгианском стиле с мелкими стеклами оживить тремя слоями белого. Он был добр к ней настолько, насколько это вообще возможно для мужчины, мэра и церковного старосты. Дом был большим, с высокими комнатами и широкими лестничными площадками, и две непритязательные женщины едва ли внесли заметный вклад в его содержание.


Для Элизабет-Джейн это время было самым триумфальным. Свобода, которую она испытала, снисходительность, с которой к ней относились, превзошли все ее ожидания. Спокойная, легкая, обеспеченная жизнь, к которой приобщило ее замужество матери, была, по правде говоря, началом больших перемен в Элизабет. Она обнаружила, что может получить хорошие личные вещи и украшения по просьбе просящего, и, как гласит средневековая поговорка, “Брать, иметь и хранить - приятные слова”. С душевным покоем пришло развитие, а с развитием - красота. В знаниях — результате великой природной проницательности — у нее не было недостатка; ученость, свершения — всего этого, увы, у нее не было; но по мере того, как проходили зима и весна, ее худощавое лицо и фигура обретали более округлые и мягкие очертания; морщины и складки на ее юном челе исчезали; грязноватость кожи, которую она считала своим уделом от природы, исчезала, сменяясь изобилием хороших качеств, и на ее щеках появлялся румянец. Возможно, также, что в ее серых, задумчивых глазах иногда сквозила лукавая веселость; но это случалось нечасто; мудрость, которая светилась в их зрачках, не вязалась с этим легким настроением. Как и всем людям, пережившим тяжелые времена, беззаботность казалась ей слишком иррациональной и непоследовательной, чтобы предаваться ей, разве что время от времени безрассудно выпивать; ибо она слишком рано привыкла к тревожным рассуждениям, чтобы внезапно отказаться от этой привычки. Она не испытывала ни одного из тех взлетов и падений духа, которые беспричинно овладевают столькими людьми; никогда — перефразируя недавнего поэта — никогда в душе Элизабет-Джейн не было уныния, но она хорошо знала, откуда оно взялось; и ее нынешняя жизнерадостность была вполне пропорциональна ее твердым гарантиям на этот счет.


Можно было бы предположить, что, учитывая, что девушка быстро становится привлекательной, обеспеченной и впервые в жизни у нее есть наличные деньги, она пойдет и выставит себя дурой из-за платья. Но нет. Разумность почти всего, что делала Элизабет, нигде так не бросалась в глаза, как в вопросе одежды. Опережать возможности в вопросах потворства своим желаниям - такая же ценная привычка, как и идти в ногу со временем в вопросах предприимчивости. Эта бесхитростная девушка сделала это благодаря врожденной проницательности, которая была почти гениальной. Таким образом, той весной она удержалась от того, чтобы не расцвести, как водяной цветок, и не нарядиться в пуховки и безделушки, как поступило бы большинство девушек из Кэстербриджа в ее положении. Ее триумф был сдержан осмотрительностью, у нее все еще был тот страх полевой мыши перед сошником судьбы, несмотря на честные обещания, который распространен среди вдумчивых людей, рано пострадавших от бедности и угнетения.


“Я ни в коем случае не буду слишком веселой”, - говорила она себе. “Было бы искушением для Провидения бросить маму и меня вниз и снова причинить нам страдания, как Он это делал раньше”.


Теперь мы видим ее в черной шелковой шляпке, бархатной накидке или шелковом спенсере, темном платье и с зонтиком от солнца в руках. В этой последней статье она подвела черту под бахромой и сделала ее простой по краям, с маленьким кольцом из слоновой кости, чтобы держать ее закрытой. Было странно, что понадобился этот зонт. Она обнаружила, что с улучшением цвета лица и появлением румянца на щеках ее кожа стала более чувствительной к солнечным лучам. Она сразу же защитила эти щеки, считая безупречность частью женственности.


Хенчард очень привязался к ней, и теперь она встречалась с ним чаще, чем со своей матерью. Однажды ее внешность была настолько привлекательной, что он критически оглядел ее.


- У меня случайно оказалась с собой лента, вот я и придумала ее, - запинаясь, произнесла она, подумав, что он, возможно, недоволен какой-то довольно яркой отделкой, которую она надела в первый раз.


“ Да, конечно, чтобы быть уверенным, ” ответил он в своей львиной манере. “ Поступай, как хочешь, или, скорее, как советует тебе твоя мать. ”Передайте — мне нечего вам сказать"


В помещении она появилась с волосами, разделенными пробором, который изгибался подобно белой радуге от уха до уха. Все перед этой линией было покрыто густой копной завитков; все сзади было гладко уложено и стягивалось к шишечке.


Однажды трое членов семьи сидели за завтраком, и Хенчард молча, как он часто делал, смотрел на эту шевелюру, которая по цвету была каштановой — скорее светлой, чем темной. “Я думал, волосы Элизабет-Джейн ... Разве ты не говорила мне, что волосы Элизабет—Джейн обещали быть черными, когда она была ребенком?” - сказал он своей жене.


Она выглядела испуганной, предупреждающе дернула его за ногу и пробормотала: “Неужели я?”


Как только Элизабет ушла в свою комнату, Хенчард продолжил. “ Боже, я только что чуть не забылся! Я имел в виду, что волосы девочки определенно выглядели так, как будто они должны были быть темнее, когда она была ребенком ”.


“Так и было, но они так меняются”, - ответила Сьюзен.


“Я знаю, что их волосы становятся темнее, но я не знал, что они когда—нибудь светлеют?”


“ О да. И на ее лице появилось то же самое тревожное выражение, ключ к которому хранило будущее. Это прошло, когда Хенчард продолжил:


“ Что ж, тем лучше. Теперь, Сьюзен, я хочу, чтобы ее звали мисс Хенчард, а не мисс Ньюсон. Многие люди уже делают это по неосторожности — это ее законное имя, так что с таким же успехом его можно сделать ее обычным именем — мне совсем не нравится другое имя для моей собственной плоти и крови. Я дам объявление в кэстербриджской газете — так они это делают. Она не будет возражать.


“ Нет. О нет. Но...


“Что ж, тогда я сделаю это”, - безапелляционно заявил он. “Конечно, если она согласна, ты должен желать этого так же сильно, как и я?”


“О да, если она согласна, давайте сделаем это во что бы то ни стало”, — ответила она.


Затем миссис Хенчард повела себя несколько непоследовательно; это можно было бы назвать лживостью, но ее поведение было эмоциональным и полным серьезности человека, который хочет поступить правильно, подвергая себя большому риску. Она пошла к Элизабет-Джейн, которую застала за шитьем в ее собственной гостиной наверху, и рассказала ей, что было предложено по поводу ее фамилии. “Вы можете согласиться — разве это не оскорбление по отношению к Ньюсону — теперь, когда он мертв?”


Элизабет задумалась. “Я подумаю об этом, мама”, - ответила она.


Когда позже в тот же день она увидела Хенчарда, то сразу же заговорила об этом, что свидетельствовало о том, что линия чувств, начатая ее матерью, была продолжена. “Вы так сильно хотите этой перемены, сэр?” - спросила она.


“ Желаете этого? О, мои благословенные отцы, какой шум вы, женщины, поднимаете из-за пустяка! Я предложил это — вот и все. А теперь, Лизабет-Джейн, просто ублажай себя. Будь я проклят, если меня волнует, что ты делаешь. Теперь, ты понимаешь, не соглашайся на это, чтобы доставить мне удовольствие”.


На этом тема была исчерпана, и больше ничего не было сказано и не сделано, а Элизабет по-прежнему выдавалась за мисс Ньюсон, а не под своим законным именем.


Тем временем большие перевозки зерна и сена, осуществляемые Хенчардом, процветали под руководством Дональда Фарфрэ, как никогда раньше. Раньше он двигался толчками, теперь же передвигался на смазанных колесиках. Старая грубая система живого голоса Хенчарда, в которой все зависело от его памяти, а сделки заключались только с помощью языка, была сметена. Буквы и бухгалтерские книги заменили слова “Я не буду” и “вы не будете”; и, как во всех подобных случаях продвижения вперед, грубая живописность старого метода исчезла вместе с его неудобствами.


Расположение комнаты Элизабет-Джейн - довольно высоко в доме, так что из нее открывался вид на склады сена и зернохранилища по ту сторону сада, — давало ей возможность точно наблюдать за тем, что там происходило. Она видела, что Дональд и мистер Хенчард были неразлучны. Когда они шли вместе, Хенчард фамильярно клал руку на плечо своего управляющего, словно Фарфрэ был младшим братом, и нес ее так тяжело, что его хрупкое тело сгибалось под тяжестью. Время от времени она слышала настоящую канонаду смеха Хенчарда, вызванную чем-то сказанным Дональдом, причем последний выглядел совершенно невинно и вовсе не смеялся. В своей несколько одинокой жизни Хенчард, очевидно, находил молодого человека столь же желанным для дружеских отношений, сколь и полезным для консультаций. Яркость интеллекта Дональда поддерживала в компании corn-factor восхищение, которое она завоевала в первый час их встречи. Невысокое мнение, которое он плохо скрывал о физическом облике, силе и стремительности худощавого Фарфрэ, более чем уравновешивалось огромным уважением, которое он питал к его уму.


Ее спокойный взгляд заметил, что тигриная привязанность Хенчарда к молодому человеку, его постоянное желание иметь Фарфрэ рядом с собой время от времени приводили к склонности к доминированию, которая, однако, была пресечена в тот момент, когда Дональд проявил признаки настоящего оскорбления. Однажды, глядя на их фигуры сверху вниз, она услышала последнее замечание, когда они стояли в дверях, отделяющих сад от двора, о том, что их привычка ходить и ездить вместе несколько нивелирует ценность Фарфрэ как второй пары глаз, которые следует использовать там, где нет главного. ’ Черт возьми, ” воскликнул Хенчард, “ что за черт! Мне нравится, когда с кем-нибудь можно поговорить. А теперь пойдем поужинаем, и не думай слишком много ни о чем, иначе ты сведешь меня с ума.


С другой стороны, когда она гуляла со своей матерью, она часто замечала, что шотландец смотрит на них с любопытством. Того факта, что он встретил ее в "Трех моряках", было недостаточно, чтобы объяснить это, поскольку в тех случаях, когда она входила в его комнату, он ни разу не поднял глаз. Кроме того, к полусознательному, простодушному, возможно, простительному разочарованию Элизабет-Джейн, он смотрел скорее на ее мать, чем на нее Саму. Таким образом, она не могла объяснить этот интерес своей собственной привлекательностью и решила, что, возможно, это всего лишь кажущийся способ привлечь внимание мистера Фарфрэ.


Она не могла предугадать исчерпывающего объяснения его поведения без личного тщеславия, которое давал тот факт, что Дональд был хранителем доверия Хенчарда в отношении его прошлого обращения с бледной, пристыженной матерью, которая шла рядом с ней. Ее догадки о том прошлом никогда не заходили дальше слабых, основанных на случайно услышанных и увиденных вещах — простых предположениях о том, что Хенчард и ее мать, возможно, были любовниками в молодости, которые поссорились и расстались.


Кэстербридж, как уже намекалось, был местом, расположенным в квартале на кукурузном поле. Здесь не было пригорода в современном смысле этого слова или переходного периода между городом и дауном. По отношению к обширной плодородной земле, прилегающей к нему, он был четким и выделяющимся, как шахматная доска на зеленой скатерти. Сын фермера мог сидеть под своей ячменной косилкой и бросить камень в окно кабинета городского клерка; жнецы, работающие среди снопов, кивали знакомым, стоящим на углу тротуара; судья в красной мантии, когда он выносил приговор похитителю овец, произносил приговор под мелодию "Баа", доносившуюся из окна от остатков стада, пасущегося мимо; а во время казни ожидающая толпа стояла на лугу непосредственно перед выгоном, с которого временно отогнали коров, чтобы освободить место зрителям.


Кукурузу, выращенную на возвышенной стороне городка, собирали фермеры, жившие в восточном районе под названием Дурновер. Здесь скирды пшеницы нависали над старой римской улицей и упирались своими карнизами в церковную башню; крытые зеленой соломой амбары с дверными проемами высотой с ворота храма Соломона выходили прямо на главную улицу. Сараев действительно было так много, что они чередовались с полудюжиной домов по пути. Здесь жили горожане, которые ежедневно паслись под паром; пастухи теснились внутри фрески. Улица фермерских усадеб, улица, управляемая мэром и корпорацией, но наполненная эхом от стука цепа, хлопанья веялки и журчания молока в ведрах, улица, в которой вообще не было ничего городского, — таков был Дарноверский конец Кэстербриджа.


Хенчард, как и следовало ожидать, имел дело в основном с питомником мелких фермеров, находящимся поблизости, и его фургоны часто останавливались именно там. Однажды, когда велись приготовления к доставке домой кукурузы с одной из вышеупомянутых ферм, Элизабет-Джейн получила от руки записку, в которой ее просили оказать услугу автору письма и немедленно приехать в зернохранилище на Дарновер-Хилл. Поскольку это был тот самый амбар, содержимое которого вынимал Хенчард, она подумала, что просьба как-то связана с его делами, и направилась туда, как только надела шляпку. Зернохранилище находилось прямо во дворе фермы и стояло на каменных перекладинах, достаточно высоких, чтобы под ними могли пройти люди. Ворота были открыты, но внутри никого не было. Тем не менее, она вошла и стала ждать. Вскоре она увидела приближающуюся к воротам фигуру — фигуру Дональда Фарфрэ. Он взглянул на церковные часы и вошел. Повинуясь какой-то необъяснимой застенчивости, какому-то желанию не встречаться с ним там наедине, она быстро поднялась по стремянке, ведущей к двери амбара, и вошла в него прежде, чем он успел ее заметить. Фарфрэ двинулся вперед, представляя себя в одиночестве, и, когда начало падать несколько капель дождя, он двинулся и встал под навесом, где только что стояла она. Здесь он прислонился к одной из скамеек и предался терпению. Он тоже явно кого-то ждал; могла ли это быть она? Если да, то почему? Через несколько минут он посмотрел на часы, а затем вытащил записку, дубликат той, которую получила она сама.


Эта ситуация становилась очень неловкой, и чем дольше она ждала, тем неловче становилась. Появиться из двери прямо над его головой, спуститься по лестнице и показать, что она пряталась там, выглядело бы настолько глупо, что она все еще продолжала ждать. Рядом с ней стояла веяльная машина, и, чтобы развеять напряженное ожидание, она осторожно повернула ручку, после чего облако пшеничной шелухи полетело ей в лицо, покрыло одежду и шляпку и застряло в меху ее викторины. Должно быть, он услышал легкое движение, потому что поднял голову и затем поднялся по ступенькам.


“ А, это мисс Ньюсон, - сказал он, как только смог заглянуть в амбар. “ Я не знал, что вы там. Я явился на встречу и всегда к вашим услугам”.


“ О, мистер Фарфрэ, ” запинаясь, произнесла она, “ я тоже. Но я не знал, что это вы хотели меня видеть, иначе я...


“ Я хотел вас видеть? О нет ... по крайней мере, боюсь, что произошла ошибка.


“ Разве ты не просил меня прийти сюда? Разве это не ты написал? Элизабет протянула свою записку.


“ Нет. В самом деле, я бы ни за что не додумался до этого! А для вас — разве вы меня не спросили? Это не ваш почерк? И он поднял свой.


- Ни в коем случае.


“ Так ли это на самом деле? Значит, кто-то хочет видеть нас обоих. Возможно, нам стоит подождать еще немного.


Руководствуясь этим соображением, они задержались, причем лицо Элизабет-Джейн приняло выражение сверхъестественного спокойствия, а молодой шотландец при каждом шаге на улице выглядывал из-под амбара, чтобы посмотреть, не собирается ли прохожий войти и заявить, что он их зовет. Они смотрели, как отдельные капли дождя стекают по соломенной крыше противоположного стога — соломинка за соломинкой, — пока не достигли дна; но никто не появился, и с крыши амбара начало капать.


“Этот человек вряд ли придет”, - сказал Фарфрэ. “Возможно, это уловка, и если так, то очень жаль тратить наше время подобным образом, ведь так много еще предстоит сделать”.


- Это большая вольность, - сказала Элизабет.


“ Это правда, мисс Ньюсон. Когда-нибудь мы услышим новости об этом, зависит от того, что это было, и от того, кто это сделал. Я бы не потерпел, чтобы это мешало мне, но вы, мисс Ньюсон...


“Я не возражаю... очень", — ответила она.


- Я тоже.


Они снова погрузились в молчание. - Я полагаю, вам не терпится вернуться в Шотландию, мистер Фарфрэ? - спросила она.


“ О нет, мисс Ньюсон. С чего бы мне бояться?


— Я только предположил, что это могло быть из песни, которую ты пела в “Трех моряках” — я имею в виду, о Шотландии и доме, - которую ты, казалось, чувствовала так глубоко в своем сердце; так что мы все сочувствовали тебе.


“Да, и я действительно пел там ... Я пел ... Но, мисс Ньюсон”, — и голос Дональда музыкально колебался между двумя полутонами, как это всегда бывало, когда он становился серьезным, — “это хорошо, что вы чувствуете песню в течение нескольких минут, и ваши глаза наполняются слезами; но вы заканчиваете ее, и, несмотря на все, что вы почувствовали, вы не возражаете против нее и не думаете о ней снова долгое время. О нет, я не хочу возвращаться! И все же я с удовольствием спою тебе эту песню, когда ты захочешь. Я мог бы спеть ее сейчас и совсем не возражать?”


“ Конечно, спасибо. Но, боюсь, мне пора идти, несмотря на дождь или нет.


“ Да! Тогда, мисс Ньюсон, вам лучше ничего не говорить об этом розыгрыше и не обращать на него внимания. И если этот человек скажет вам что-нибудь, будьте вежливы с ним или с ней, как будто вы не возражаете против этого — так вы избавите умного человека от смеха. ” Говоря это, его взгляд был прикован к ее платью, все еще усеянному пшеничной шелухой. “На тебе шелуха и пыль. Возможно, ты этого не знаешь?” - сказал он чрезвычайно деликатным тоном. “И очень плохо позволять дождю попадать на одежду, когда на ней есть мякина. Она впитывается и портит ее. Позволь мне помочь тебе — лучше всего дуть”.


Поскольку Элизабет не соглашалась и не возражала, Дональд Фарфрэ начал сдувать ей волосы на затылке, волосы по бокам, шею, тулью шляпки и мех викторины, Элизабет при каждом затяжке говорила: “О, спасибо”. Наконец она была довольно чистой, хотя Фарфрэ, справившись со своим первым беспокойством по поводу сложившейся ситуации, казалось, не спешил уходить.


“А, теперь я пойду и принесу тебе зонтик”, — сказал он.


Она отклонила предложение, вышла и исчезла. Фарфрэ медленно шел следом, задумчиво глядя на ее удаляющуюся фигуру и вполголоса насвистывая: “Когда я проезжал через Кэнноби”.


OceanofPDF.com


## Глава 15


Поначалу расцветающая красота мисс Ньюсон не вызвала особого интереса ни у кого в Кэстербридже. Взгляд Дональда Фарфрэ, правда, теперь был прикован к так называемой падчерице мэра, но он был всего лишь одним из них. Правда в том, что она была всего лишь плохим иллюстративным примером хитрого определения пророка Баруха: “Девственница, которая любит веселиться”.


Когда она гуляла по городу, казалось, что она погружена во внутренний мир идей и почти не нуждается в видимых предметах. Она приняла странное решение сдерживать веселые фантазии в отношении одежды, потому что это было несовместимо с ее прошлой жизнью - ярко расцветать в тот момент, когда у нее появлялись деньги. Но нет ничего более коварного, чем эволюция желаний из простых фантазий и желаний из простых желаний. Однажды весенним днем Хенчард подарил Элизабет-Джейн коробку перчаток изысканного оттенка. Она хотела надеть их, чтобы показать, что ценит его доброту, но у нее не было шляпки, которая бы гармонировала с ним. Она подумала, что у нее будет такая шляпка из артистических побуждений. Когда у нее была шляпка, которая подходила к перчаткам, у нее не было платья, которое подходило бы к шляпке. Теперь было абсолютно необходимо закончить; она заказала необходимую вещь и обнаружила, что у нее нет зонтика от солнца, который подходил бы к платью. За пенни, за фунт; она купила зонт от солнца, и вся конструкция наконец была завершена.


Все были очарованы, и некоторые говорили, что ее былая простота была искусством, скрывающим искусство, ”деликатным наложением" Рошфуко; она произвела эффект, контраст, и это было сделано намеренно. На самом деле это было неправдой, но это возымело свое действие, ибо, как только Кэстербридж счел ее искусной, он решил, что на нее стоит обратить внимание. “Впервые в моей жизни мной так восхищаются, - сказала она себе, - хотя, возможно, это те, чье восхищение того не стоит”.


Но Дональд Фарфрэ тоже восхищался ею; и в целом это было волнующее время; секс никогда прежде не проявлялся в ней так сильно, потому что в прежние дни она, возможно, была слишком безличным человеком, чтобы быть по-настоящему женственной. Однажды, после беспрецедентного успеха, она вошла в дом, поднялась наверх и легла на кровать лицом вниз, совершенно забыв о возможных складках и повреждениях. “Боже милостивый, ” прошептала она, “ неужели это возможно? Здесь я выступаю в роли городской красавицы!”


Когда она обдумала это, ее обычный страх преувеличивать внешность породил глубокую печаль. “Что-то во всем этом не так”, - размышляла она. “Если бы они только знали, какая я незаконченная девушка — что я не умею говорить по-итальянски, или пользоваться глобусами, или демонстрировать какие-либо достижения, которым их учат в школах-интернатах, - как бы они меня презирали! Лучше продать все это убранство и купить себе учебники грамматики, словари и историю всех философий!”


Она выглянула из окна и увидела, что Хенчард и Фарфрэ беседуют на сеновале с той безудержной сердечностью со стороны мэра и добродушной скромностью со стороны молодого человека, которая теперь так часто проявлялась в их общении. Дружба между мужчиной и женщиной; какая непреклонная сила была в ней, о чем свидетельствовали эти двое. И все же семя, которое должно было заложить фундамент этой дружбы, в тот момент пустило корни в щели ее структуры.


Было около шести часов; мужчины один за другим отправлялись домой. Последним ушел сутулый, моргающий молодой человек лет девятнадцати-двадцати, чей рот приоткрывался при малейшей провокации, по-видимому, потому, что у него не было подбородка, который мог бы его поддерживать. — Эйбел Уиттл! - громко окликнул его Хенчард, когда он выходил за ворота. - Эйбел Уиттл здесь!


Уиттл повернулся и отбежал на несколько шагов назад. “Да, сэр”, - сказал он, затаив дыхание, как будто знал, что последует дальше.


“ Еще раз — приходи вовремя завтра утром. Ты видишь, что нужно сделать, и ты слышишь, что я говорю, и ты знаешь, что со мной больше не будут шутить ”.


“ Да, сэр. Затем Абель Уиттл ушел, Хенчард и Фарфрэ; и Элизабет больше их не видела.


Теперь у Хенчарда были веские основания для такого приказа. Бедняга Абель, как его называли, имел закоренелую привычку переспать и опаздывать на работу. Он стремился быть одним из первых; но если его товарищи не дергали за веревочку, которую он всегда обвязывал вокруг большого пальца ноги и для этой цели оставлял свисать из окна, его воля была подобна ветру. Он не прибыл вовремя.


Поскольку он часто был помощником при взвешивании сена, или у крана, поднимавшего мешки, или был одним из тех, кто должен был сопровождать фургоны в деревню за купленными стогами, это недомогание Абеля доставляло много неудобств. Уже два утра на этой неделе он заставлял остальных ждать почти по часу; отсюда и угроза Хенчарда. Теперь оставалось увидеть, что произойдет завтра.


Пробило шесть часов, а Уиттла все не было. В половине седьмого Хенчард въехал во двор; в повозку были запряжены лошади, которых должен был сопровождать Абель; и другой человек ждал уже двадцать минут. Тогда Хенчард выругался, и в этот момент к нему подошел запыхавшийся Уиттл, продавец зерна повернулся к нему и с клятвой заявил, что это в последний раз; что, если он еще раз задержится, клянусь Богом, он придет и вытащит его из постели.


“ Во мне есть что-то неправильное, ваше высокоблагородие! ” сказал Авель. - особенно внутри, в то время как мой бедный тупой мозг становится мертвым, как тромб, еще до того, как я произнесу свои несколько обрывков молитв. Да— это произошло в юности, как раз перед тем, как я получил мужское жалованье, тогда как я вообще никогда не получаю удовольствия от своей постели, потому что как только я ложусь, я засыпаю, и прежде чем я просыпаюсь, я встаю. Я очень переживал из-за этого, мейстер, но что я могу поделать? Вчера вечером, перед тем как лечь спать, я съел всего лишь кусочек сыра и...


“ Я не хочу этого слышать! ” взревел Хенчард. “ Завтра фургоны должны тронуться в четыре, и если вас здесь не будет, отойдите подальше. Я умерщвлю твою плоть ради тебя!”


— Но позвольте мне прояснить свои соображения, ваше высокочтимое...


Хенчард отвернулся.


“Он спрашивал меня, и он расспрашивал меня, а потом "э’ не захотел выслушать мои доводы!” - сказал Абель ярду в целом. “Теперь я всю ночь буду дергаться, как секундная стрелка, от страха перед ним!”


На следующий день фургонам предстояло совершить долгое путешествие в Блэкмурскую долину, и в четыре часа по двору уже ходили фонари. Но Авель пропал. Прежде чем кто-либо из мужчин успел подбежать к Абелю и предупредить его, в дверях сада появился Хенчард. “ Где Абель Уиттл? Не пришел после всего, что я сказал? Теперь я выполню свое слово, данное моими благословенными отцами — ничто другое не принесет ему пользы! Я иду туда”.


Хенчард ушел и вошел в дом Абеля, маленький коттедж на Бэк-стрит, дверь которого никогда не запиралась, потому что обитателям нечего было терять. Добравшись до постели Уиттла, продавец зерна выкрикнул басовую ноту так энергично, что Абель мгновенно вскочил и, увидев стоящего над ним Хенчарда, начал совершать судорожные движения, которые не имели особого отношения к тому, чтобы натянуть одежду.


“ Вылезайте из постели, сэр, и марш в амбар, или вы сегодня же увольняетесь с моей работы! Я хочу преподать вам урок. Марш дальше, не обращай внимания на свои бриджи!”


Несчастный Уиттл накинул жилет с рукавами и ухитрился влезть в сапоги у подножия лестницы, в то время как Хенчард натянул ему на голову шляпу. Затем Уиттл потрусил дальше по Бэк-стрит, Хенчард сурово шагал позади.


Как раз в это время Фарфрэ, который ходил к дому Хенчарда, чтобы разыскать его, вышел из задней калитки и увидел что-то белое, трепещущее в утреннем сумраке, в чем он вскоре разглядел часть рубашки Абеля, видневшуюся из-под жилета.


- Ради мэрси, что это за объект? - спросил Фарфрэ, следуя за Абелем во двор, Хенчард к этому времени уже был где-то сзади.


“ Видите ли, мистер Фарфрэ, ” пробормотал Абель с покорной улыбкой ужаса, - он сказал, что умертвит мою плоть, если я не встану раньше, и теперь он ... делает это! Вы видите, что ничего не поделаешь, мистер Фарфрэ; иногда действительно происходят странные вещи! Да, я отправлюсь в Блэкмурскую долину полуголой, как есть, раз уж он прикажет; но потом я покончу с собой; я не переживу позора, потому что женщины всю дорогу будут смотреть из своих ветровок на мое унижение и смеяться надо мной, как над мужчиной без штанов! Вы знаете, как я отношусь к подобным вещам, мистер Фарфрэ, и какие печальные мысли овладевают мной. Да, я причиню себе вред — я чувствую, что это надвигается!”


“Возвращайся домой, надевай свои бриджи и выходи на войну как мужчина! Если ты не пойдешь, то встретишь свою смерть, стоя там!”


“ Боюсь, я не должен! Мистер Хенчард сказал...


“Меня не волнует, что сказал мистер Хенчард, и никого другого! Это просто глупость - делать это. Иди и немедленно оденься, Уиттл”.


“ Привет, привет! ” сказал подошедший сзади Хенчард. - Кто отправляет его обратно?


Все мужчины посмотрели на Фарфрэ.


“Я, ” сказал Дональд. “Я говорю, что эта шутка зашла слишком далеко”.


“ А я говорю, что нет! Залезай в фургон, Уиттл.


“ Нет, если я буду управляющим, ” сказал Фарфрэ. - Либо он отправится домой, либо я уйду с этого двора навсегда.


Хенчард посмотрел на него суровым и красным взглядом. Но он на мгновение замолчал, и их взгляды встретились. Дональд подошел к нему, так как увидел по выражению лица Хенчарда, что тот начал сожалеть об этом.


“ Послушайте, ” спокойно сказал Дональд, “ человек в вашем положении должен понимать лучше, сэр! Это тиранически и недостойно тебя”.


“ Это не тиранство! ” пробормотал Хенчард, как угрюмый мальчишка. “ Это для того, чтобы заставить его вспомнить! Немного погодя он добавил тоном горькой обиды: “Фарфрэ, почему ты так разговаривал со мной при них? Ты мог бы остановиться, пока мы не остались одни. Ах— я знаю почему! Я раскрыл тебе секрет своей жизни — дураком я был, что не сделал этого, — а ты пользуешься мной!


- Я совсем забыл об этом, - просто сказал Фарфрэ.


Хенчард уставился в землю, ничего больше не сказал и отвернулся. Днем Фарфрэ узнал от мужчин, что Хенчард всю предыдущую зиму держал старую мать Абеля в углях и нюхательном табаке, что сделало его менее враждебным к торговцу зерном. Но Хенчард оставался угрюмым и молчаливым, и когда один из мужчин спросил его, следует ли отнести немного овса на верхний этаж или нет, он коротко ответил: “Спросите мистера Фарфрэ. Он здесь хозяин!”


Морально он был таким; в этом не могло быть никаких сомнений. Хенчард, который до сих пор был самым почитаемым человеком в своем кругу, больше не вызывал восхищения. Однажды дочери покойного фермера из Дарновера захотели узнать мнение о стоимости их стога сена и послали посыльного просить мистера Фарфрэ оказать им услугу. Посыльный, который был ребенком, встретил во дворе не Фарфрэ, а Хенчарда.


“Очень хорошо”, - сказал он. “Я приду”.


- Но, пожалуйста, мистер Фарфрэ придет? - спросила девочка.


“ Я иду в ту сторону ... Почему мистер Фарфрэ? ” спросил Хенчард с выражением глубокой задумчивости на лице. - Почему людям всегда нужен мистер Фарфрэ?


“Я полагаю, потому, что он им так нравится — вот что они говорят”.


“ О— понятно— Так они говорят...Эй? Он им нравится, потому что он умнее мистера Хенчарда и потому что знает больше; короче говоря, мистер Хенчард и в подметки ему не годится, а?


— Да, именно так, сэр, отчасти.


“О, это еще не все? Конечно, это еще не все! Что еще? Ну-ка, вот тебе шесть пенсов за обтекатель.


“И характер у него лучше, и Хенчард для него дурак’, - говорят они. И когда некоторые женщины возвращались домой, они говорили: ‘Он великолепен — он парень из воска — он лучший — он лучшая лошадь за мои деньги’, - говорили они. И они сказали: ‘Он самый понимающий человек из них двоих, если судить по длинным мелам. Я бы хотел, чтобы он был мастером, а не Хенчардом”, - сказали они ".


“Они будут нести любую чушь”, - ответил Хенчард со скрытым унынием. “Ну, теперь ты можешь идти. И я начинаю ценить сено, слышишь? — Я. Мальчик ушел, а Хенчард пробормотал: “Хотели бы они, чтобы он был здесь хозяином, не так ли?”


Он направился в Дарновер. По дороге он догнал Фарфрэ. Они пошли дальше вместе, Хенчард смотрел в основном в землю.


“ Ты сегодня не в себе? Поинтересовался Дональд.


- Да, я в полном порядке, - ответил Хенчард.


“Но ты немного подавлен — конечно, ты подавлен? Да что ты, тут не на что сердиться! У нас в Блэкмур-Вейл есть великолепные продукты. Кстати, люди в Дарновере хотят, чтобы их сено ценили.


“ Да. Я собираюсь туда.


- Я пойду с тобой.


Поскольку Хенчард не ответил, Дональд разучивал музыкальное произведение вполголоса, пока, подойдя к двери дома скорбящих, не остановился с...


“Ах, поскольку их отец мертв, я не буду продолжать в том же духе. Как я мог забыть?”


“ Неужели вас так сильно волнует то, что вы задеваете чувства людей? ” заметил Хенчард с легкой насмешкой. — Ты любишь, я знаю, особенно меня!


“ Мне жаль, если я причинил боль вашему сердцу, сэр, ” ответил Дональд, стоя неподвижно, и на его лице появилось второе выражение того же чувства, выражавшее сожаление. “Почему ты должен это говорить — думать так?”


Туча рассеялась со лба Хенчарда, и, когда Дональд закончил, торговец зерном повернулся к нему, рассматривая его грудь, а не лицо.


“Я слышал вещи, которые меня раздражали”, - сказал он. “Это сделало меня резким в обращении — заставило меня не замечать, кто ты на самом деле. Так вот, я не хочу вдаваться в подробности об этом хэе—Фарфрэ, ты справишься с этим лучше меня. За тобой тоже послали. В одиннадцать я должен присутствовать на заседании городского совета, и оно приближается к., - сказал он. - Я не могу.


Таким образом, они расстались с новой дружбой, причем Дональд воздержался от расспросов Хенчарда о значении слов, которые были ему не очень понятны. Теперь Хенчард снова обрел покой; и все же всякий раз, когда он думал о Фарфрэ, это вызывало у него смутный страх; и он часто сожалел, что открыл молодому человеку все, что было у него на сердце, и доверил ему тайны своей жизни.


OceanofPDF.com


## Глава 16


По этой причине манеры Хенчарда по отношению к Фарфрэ незаметно стали более сдержанными. Он был вежлив — слишком вежлив, — и Фарфрэ был весьма удивлен воспитанностью, которая сейчас впервые проявилась среди качеств человека, которого он до сих пор считал недисциплинированным, хотя и теплым и искренним. Продавец зерна редко или вообще никогда больше не клал руку на плечо молодого человека, так что он почти придавил его своим весом под давлением механизированной дружбы. Он перестал приходить к Дональду домой и кричать в коридор. “Эй, Фарфрэ, мальчик, иди к нам поужинай! Не сиди здесь в одиночной камере!” Но в повседневной рутине их бизнеса мало что изменилось.


Таким образом, их жизнь текла своим чередом, пока по всей стране не был объявлен день всеобщего ликования в ознаменование недавно произошедшего национального события.


Некоторое время Кэстербридж, по натуре медлительный, ничего не отвечал. И вот однажды Дональд Фарфрэ затронул эту тему в разговоре с Хенчардом, спросив, не будет ли он возражать против того, чтобы одолжить несколько скатертей себе и еще нескольким людям, которые намеревались устроить какое-нибудь развлечение в названный день и которым для этого требовался приют, вход в который они могли бы взимать по такой-то цене с человека.


- Берите столько тряпок, сколько захотите, - ответил Хенчард.


Когда его менеджер занялся бизнесом, Хенчарда уволили за подражание. Конечно, подумал он, с его стороны, как мэра, было очень неосторожно не созвать до этого собрания, чтобы обсудить, что следует сделать в этот праздничный день. Но Фарфрэ был так чертовски быстр в своих движениях, что не давал старомодным людям, облеченным властью, ни малейшего шанса проявить инициативу. Однако было еще не слишком поздно, и, поразмыслив, он решил взять на свои плечи ответственность за организацию некоторых развлечений, если другие члены Совета оставят это дело в его руках. На это они довольно охотно согласились, большинство из них были приятными старыми личностями, у которых был решительный вкус к жизни без забот.


Итак, Хенчард приступил к приготовлениям к действительно блестящему мероприятию — такому, которое должно быть достойно почтенного города. Что же касается маленького дела Фарфрэ, то Хенчард почти забыл о нем; за исключением одного раза, когда, вспомнив об этом, он сказал себе: “Бери за вход столько—то с головы - совсем как шотландец!— кто будет за что-то платить?” Развлечения, которые намеревался обеспечить мэр, должны были быть полностью бесплатными.


Он стал настолько зависим от Дональда, что едва удержался, чтобы не позвать его на консультацию. Но благодаря чистому самообладанию он воздержался. "Нет, - подумал он, - Фарфрэ предложил бы такие усовершенствования в своей чертовски яркой манере, что вопреки своему желанию он, Хенчард, опустился бы до позиции второй скрипки и лишь подбирал гармонии для талантов своего менеджера".


Все аплодировали предложенному мэром развлечению, особенно когда стало известно, что он намеревался оплатить все это сам.


Недалеко от города находилось возвышенное зеленое пятно, окруженное древним квадратным земляным валом — земляные валы, а не квадратные, были здесь так же распространены, как ежевика в округе, — местом, на котором жители Кэстербриджа обычно устраивали всякого рода веселья, собрания или ярмарку овец, для которых требовалось больше места, чем могли позволить улицы. С одной стороны он спускался к реке Фрум, и с любой точки открывался вид на местность вокруг на много миль. Это приятное возвышение должно было стать ареной подвига Хенчарда.


Он разрекламировал по городу на длинных плакатах розового цвета, что здесь будут проводиться всевозможные игры, и приставил к работе небольшой батальон мужчин под своим личным присмотром. Они соорудили жирные шесты для лазания, на верхушке которых лежали копченые окорока и местные сыры. Они расставили рядами барьеры для прыжков; через реку перекинули скользкий шест с привязанной к другому концу живой соседской свиньей, которая должна была стать собственностью человека, который сможет подойти и взять ее. Были также предоставлены тачки для скачек, ослы для того же, сцена для бокса, борьбы и пролития крови в целом; мешки для прыжков. Более того, не забывая о своих принципах, Хенчард приготовил гигантский чай, которым был приглашен бесплатно насладиться каждый житель городка. Столы были накрыты параллельно внутреннему склону вала, а над головой были натянуты навесы.


Проходя взад и вперед, мэр обратил внимание на непривлекательный внешний вид здания Фарфрэ на Западной аллее: к изогнутым деревьям были подвешены тряпки разных размеров и цветов без какого-либо учета внешнего вида. Теперь он был спокоен, потому что его собственные приготовления намного превосходили эти.


Наступило утро. Небо, которое еще день или два оставалось удивительно чистым, затянули тучи, погода была угрожающей, ветер дул с безошибочным намеком на воду. Хенчард пожалел, что был так уверен в продолжении ярмарочного сезона. Но было слишком поздно что-либо менять или откладывать, и разбирательство продолжалось. В двенадцать часов пошел дождь, мелкий и устойчивый, начавшийся и усилившийся так незаметно, что было трудно точно сказать, когда закончилась сухая погода или установилась сырость. Через час слабая влага превратилась в монотонные удары небес о землю, в потоки, конца которым нельзя было предсказать.


Несколько человек героически собрались на поле боя, но к трем часам дня Хенчард понял, что его проект обречен на провал. С окороков, подвешенных к верхушкам шестов, сочился разбавленный дым в виде коричневой жидкости, свинья дрожала на ветру, сквозь прилипшие скатерти просвечивали зерна со столов, на которых готовились блюда, поскольку навес позволял дождю забираться под него по своему желанию, а закрывать бортики в этот час казалось бесполезным занятием. Пейзаж над рекой исчез; ветер играл веревками палатки в эолийских импровизациях и, наконец, поднялся до такой силы, что все сооружение наклонилось к земле, и тем, кто укрылся внутри, пришлось выползать на четвереньках.


Но к шести часам гроза утихла, и более сухой ветерок стряхнул влагу с травяных изгибов. Казалось, что программу все-таки можно выполнить. Тент был снова натянут; оркестр вызвали из своего укрытия и приказали начинать, а там, где раньше стояли столы, расчистили место для танцев.


“ Но где же народ? ” спросил Хенчард по прошествии получаса, за который только двое мужчин и женщина встали, чтобы потанцевать. “Все магазины закрыты. Почему они не приходят?”


- Они в заведении Фарфрэ на Вест-Уок, - ответил член городского совета, стоявший в поле рядом с мэром.


“ Полагаю, несколько. Но где их тела?


“Все, кто на улице, уже там”.


“Тогда тем больше они дураки!”


Хенчард угрюмо зашагал прочь. Один или два молодых человека храбро взобрались на столбы, чтобы спасти окорока от пропажи; но так как зрителей не было и вся сцена представляла собой самое печальное зрелище, Хенчард приказал приостановить представление и закрыть представление, а еду раздать беднякам города. За короткое время на поле не осталось ничего, кроме нескольких препятствий, палаток и шестов.


Хенчард вернулся к себе домой, выпил чаю с женой и дочерью, а затем вышел. Уже смеркалось. Вскоре он увидел, что все прогуливающиеся стремятся к определенному месту на Дорожках, и в конце концов направился туда сам. Звуки струнного оркестра доносились из ограждения, возведенного Фарфрэ, — павильона, как он его называл, — и когда мэр добрался до него, он увидел, что гигантский шатер был искусно сооружен без жердей и веревок. Было выбрано самое густое место платановой аллеи, где ветви образовывали тесно переплетенный свод над головой; к этим ветвям был подвешен холст, и в результате получилась бочкообразная крыша. Конец, обращенный к ветру, был закрыт, другой конец был открыт. Хенчард обошел вокруг и осмотрел внутреннее убранство.


По форме он напоминал неф собора со снятым фронтоном, но сцена внутри была какой угодно, только не религиозной. Был в разгаре какой-то танец, и обычно невозмутимый Фарфрэ в костюме дикого горца был среди других танцоров, прыгая и кружась в такт мелодии. На мгновение Хенчард не смог удержаться от смеха. Затем он заметил безмерное восхищение шотландцем, отразившееся на лицах женщин; и когда это представление закончилось, был предложен новый танец, а Дональд ненадолго исчез, чтобы вернуться в своей обычной одежде, у него был неограниченный выбор партнерш, каждая девушка была расположена к тому, кто так хорошо понимал поэзию движения, как он.


На Прогулку собрался весь город, такая восхитительная идея о бальном зале никогда раньше не приходила жителям в голову. Среди остальных зрителей были Элизабет и ее мать — первая была задумчивой, но в то же время очень заинтересованной, ее глаза сияли затаенным томлением, как будто Природа руководствовалась советом Корреджо при их создании. Танцы продолжались с неослабевающим воодушевлением, а Хенчард прогуливался и ждал, пока его жена соберется с духом и отправится домой. Ему не хотелось оставаться на свету, а когда он вошел в темноту, стало еще хуже, потому что там он услышал замечания, которые становились слишком частыми:


“Радость мистера Хенчарда не могла бы сказать ”доброе утро" этому событию", - сказал один из них. “Мужчина должен быть упрямым занудой, чтобы думать, что люди пойдут сегодня в это мрачное место”.


Другой ответил, что люди говорят, что мэр хочет заниматься не только такими вещами, как те. “Где был бы его бизнес, если бы не этот молодой человек? Поистине, Удача послала его к Хенчарду. Когда пришел мистер Фарфрэ, его счета были как ветки ежевики. Он подсчитывал свои мешки меловыми штрихами, расставленными в ряд, как садовая изгородь, измерял свои стога, растягивая их руками, взвешивал связки с помощью подъемника, оценивал количество сена по весу и назначал цену ругательствами. Но теперь этот образованный молодой человек делает все это с помощью шифрования и измерения. Затем у пшеницы, которая при приготовлении хлеба иногда имела такой мышиный привкус, что люди могли безошибочно определить породу, — у Фарфрэ есть план очистки, чтобы никому и в голову не пришло, что по ней когда-то ходил самый маленький четвероногий зверек. О да, все им полны, и, конечно, мистеру Хенчарду приходится заботиться о том, чтобы сохранить его!” - заключил этот джентльмен.


“Но он не будет делать это долго, хорошо-сейчас”, - сказал другой.


“Нет!” - сказал себе Хенчард за деревом. “Или, если он это сделает, из него начисто сотрут весь характер и положение, которые он накопил за эти восемнадцать лет!”


Он вернулся в танцевальный павильон. Фарфрэ исполнял с Элизабет-Джейн причудливый маленький танец — старинный деревенский танец, единственный, который она знала, и хотя он предусмотрительно смягчил свои движения, чтобы соответствовать ее более сдержанной походке, узор из блестящих маленьких гвоздиков на подошвах его ботинок стал знаком каждому прохожему. Мелодия увлекла ее; поскольку мелодия была напряженной, прыгучей — несколько низких нот на серебряных струнах каждой скрипки, затем перескакивание на маленькие, похожие на бег вверх и вниз по лесенкам, — “Мисс М'Леод из Эйра”, так сказал мистер Фарфрэ, и что она была очень популярна в его стране.


Вскоре все закончилось, и девушка посмотрела на Хенчарда в поисках одобрения, но он не выразил его. Казалось, он ее не видел. “ Послушайте, Фарфрэ, ” сказал он с видом человека, мысли которого витали где-то далеко, - я сам завтра поеду на Большой рынок в Порт-Бреди. Ты можешь остаться и привести в порядок вещи в своей коробке с одеждой, а также восстановить силы в коленях после своих капризов. Он бросил на Дональда враждебный взгляд, который начался как улыбка.


Подошли еще несколько горожан, и дональд отошел в сторону. “Что это, Хенчард?” - спросил олдермен Таббер, прикладывая большой палец к кукурузному фактору, словно дегустатор сыра. “Аппетитная штучка по сравнению с твоей, а? Джек ничем не хуже своего хозяина, а? Он тебя совсем достал, не так ли?


“Видите ли, мистер Хенчард, ” сказал адвокат, еще один добродушный друг, - ваша ошибка заключалась в том, что вы зашли так далеко. Тебе следовало бы почитать его книгу и заняться спортом в таком защищенном месте, как это. Но ты, видишь ли, не подумал об этом, а он подумал, и вот тут-то он тебя и победил”.


“Скоро он станет лучшим пильщиком из вас двоих, и вы все превзойдете его”, - добавил шутливый мистер Таббер.


“ Нет, ” мрачно сказал Хенчард. “ Он таким не будет, потому что вскоре собирается покинуть меня. Он посмотрел на подошедшего Дональда. “Время мистера Фарфрэ в качестве моего менеджера подходит к концу, не так ли, Фарфрэ?”


Молодой человек, который теперь мог читать линии и складки на четко очерченном лице Хенчарда так, словно это были четкие словесные надписи, спокойно согласился; и когда люди выразили сожаление по этому поводу и спросили, почему это так, он просто ответил, что мистер Хенчард больше не нуждается в его помощи.


Хенчард отправился домой, по-видимому, удовлетворенный. Но утром, когда его ревнивый нрав прошел, сердце его упало от того, что он сказал и сделал. Он встревожился еще больше, когда обнаружил, что на этот раз Фарфрэ твердо решил поймать его на слове.


OceanofPDF.com


## Глава 17


Элизабет-Джейн поняла по поведению Хенчарда, что, согласившись танцевать, она совершила какую-то ошибку. В своей простоте она не знала, что это такое, пока намек знакомого не просветил ее. Как она узнала, будучи падчерицей мэра, она была не совсем на своем месте, выступая в такой разношерстной толпе, которая заполнила танцевальный павильон.


Вслед за этим ее уши, щеки и подбородок запылали, как раскаленные угли, при мысли о том, что ее вкусы недостаточно хороши для ее положения и приведут ее к опале.


Это сделало ее очень несчастной, и она огляделась в поисках матери, но миссис Хенчард, которая имела меньшее представление об условностях, чем сама Элизабет, ушла, предоставив дочери возвращаться в свое удовольствие. Последние углубились в темные густые старые аллеи, или, скорее, в своды из живого дерева, которые тянулись вдоль границы города, и остановились, размышляя.


Через несколько минут за ней последовал мужчина, и, увидев ее лицо в свете, падавшем из палатки, он узнал ее. Это был Фарфрэ — только что из диалога с Хенчардом, который означал его увольнение.


“ А, это вы, мисс Ньюсон?— а я тебя повсюду искал! ” сказал он, преодолевая грусть, вызванную отчуждением с торговцем зерном. - Могу я проводить вас до угла вашей улицы?


Она подумала, что, возможно, в этом что-то не так, но не высказала никаких возражений. И они вместе пошли дальше, сначала по Западной аллее, а потом по Дорожке для боулинга, пока Фарфрэ не сказал: “Похоже, я скоро тебя покину”.


- Почему? - запинаясь, спросила она.


“ О, просто по делу, не более. Но мы не будем беспокоиться об этом — так будет лучше. Я надеялся еще раз потанцевать с тобой.


Она сказала, что не умеет танцевать — ни в каком подобающем смысле.


“Нет, но ты любишь! Именно чувство, а не заучивание па делает приятных танцоров . . . . Боюсь, я оскорбил твоего отца, затеяв это! А теперь, возможно, мне вообще придется отправиться в другую часть мира!”


Это казалось такой печальной перспективой, что Элизабет-Джейн вздохнула, рассказывая обрывками, чтобы он ее не услышал. Но темнота делает людей правдивыми, и шотландец импульсивно продолжил — возможно, он все-таки услышал ее:


“ Жаль, что я не был богаче, мисс Ньюсон; и если бы ваш отчим не обиделся, я бы попросил вас кое о чем через некоторое время — да, я бы спросил вас сегодня вечером. Но это не для меня!”


О чем бы он хотел спросить ее, он не сказал, и вместо того, чтобы подбодрить его, она некомпетентно промолчала. Так, боясь друг друга, они продолжали свой променад вдоль стен, пока не добрались до конца дорожки для боулинга; еще двадцать шагов, и деревья закончатся, появится угол улицы и фонари. Осознав это, они остановились.


“ Я так и не узнал, кто именно отправил нас в тот день в дарноверское зернохранилище с дурацким поручением, ” сказал Дональд своим дрожащим голосом. - Вы когда-нибудь знали себя, мисс Ньюсон?


- Никогда, - ответила она.


“Интересно, зачем они это сделали!”


- Возможно, для развлечения.


“ Возможно, это было не для развлечения. Возможно, они думали, что им понравится, если мы останемся ждать там, разговаривая друг с другом? Да, хорошо! Надеюсь, вы, жители Кэстербриджа, не забудете меня, если я уеду.


“ Я уверена, что мы этого не сделаем! - искренне сказала она. — Я... я бы хотела, чтобы ты вообще не ходил.


Они оказались в свете фонаря. “Теперь я подумаю над этим”, - сказал Дональд Фарфрэ. “И я не подойду к твоей двери, но расстанусь с тобой здесь, чтобы это еще больше не рассердило твоего отца”.


Они расстались: Фарфрэ вернулся на темную дорожку для боулинга, а Элизабет-Джейн пошла вверх по улице. Совершенно не сознавая, что делает, она бросилась бежать изо всех сил, пока не добралась до двери своего отца. “О боже, во что я вляпалась?” — подумала она, подъезжая, запыхавшись.


Оказавшись дома, она принялась гадать о значении загадочных слов Фарфрэ о том, что он не осмеливается спросить ее о том, чего бы ему хотелось. Элизабет, эта молчаливая наблюдательная женщина, давно заметила, как он завоевывает популярность среди горожан; и, зная характер Хенчарда, она опасалась, что дни Фарфрэ на посту управляющего сочтены, так что это заявление ее мало удивило. Останется ли мистер Фарфрэ в Кэстербридже, несмотря на свои слова и увольнение ее отца? Его оккультные намеки на нее могут быть разрешены его поведением в этом отношении.


Следующий день был ветреным — таким ветреным, что, гуляя в саду, она подобрала фрагмент черновика делового письма, написанного рукой Дональда Фарфрэ, который перелетел через стену из офиса. Бесполезный клочок она отнесла в дом и начала копировать каллиграфию, которая ей очень понравилась. Письмо начиналось словами “Дорогой сэр”, и вскоре, написав на отрывном листе “Элизабет-Джейн”, она поставила последнее поверх “Сэр”, образовав фразу “Дорогая Элизабет-Джейн”. Когда она увидела эффект, по ее лицу быстро пробежал румянец, и ей стало тепло, хотя рядом не было никого, кто мог бы увидеть, что она сделала. Она быстро разорвала листок и выбросила его. После этого она остыла и посмеялась над собой, прошлась по комнате и снова засмеялась; не радостно, а скорее печально.


В Кэстербридже быстро стало известно, что Фарфрэ и Хенчард решили обойтись друг без друга. Беспокойство Элизабет-Джейн по поводу того, уезжает ли Фарфрэ из города, достигло такой степени, что встревожило ее, поскольку она больше не могла скрывать от себя причину. Наконец до нее дошла весть, что он не собирается покидать это место. Человек, занимавшийся тем же ремеслом, что и Хенчард, но в очень небольших масштабах, продал свой бизнес Фарфрэ, который вскоре собирался начать торговать зерном и сеном за свой счет.


Ее сердце затрепетало, когда она услышала об этом шаге Дональда, доказывающем, что он намерен остаться; и все же, стал бы человек, которому она хоть немного небезразлична, подвергать риску свое дело, открывая бизнес в противовес бизнесу мистера Хенчарда? Конечно, нет; и, должно быть, это был всего лишь мимолетный порыв, побудивший его обратиться к ней так мягко.


Чтобы решить проблему, был ли ее внешний вид в вечер танцев таким, чтобы вызвать мимолетную любовь с первого взгляда, она оделась точно так же, как была одета тогда — муслин, спенсер, босоножки, зонтик, — и посмотрела в зеркало, где, по ее мнению, картина за стеклом была именно такого вида, чтобы вызвать это мимолетное внимание, и не более — “ровно настолько, чтобы сделать его глупым, и недостаточно, чтобы удержать его таким”, - лучезарно сказала она; и Элизабет подумала, гораздо тише, что к этому времени он обнаружил, насколько невзрачен. и домашний дух этой прелести витал снаружи.


Поэтому, когда она чувствовала, что ее сердце тянется к нему, она говорила себе с притворной шутливостью, в которой чувствовалась боль: “Нет, нет, Элизабет—Джейн, такие мечты не для тебя!” Она пыталась заставить себя не видеть его и не думать о нем; в первой попытке ей это удалось довольно успешно, во второй - не так полностью.


Хенчард, который был обижен, узнав, что Фарфрэ больше не намерен мириться со своим характером, пришел в ярость сверх всякой меры, когда узнал, что молодой человек сделал в качестве альтернативы. Именно в ратуше, после заседания городского совета, он впервые узнал о попытке Фарфрэ самостоятельно утвердиться в городе; и его голос, выражающий свои чувства коллегам-членам городского совета, можно было услышать даже у городской колонки. Эти интонации свидетельствовали о том, что, хотя за долгое время самоконтроля он стал мэром, церковным старостой и так далее, под кожурой Майкла Хенчарда скрывалось все то же неуправляемое вулканическое начало, что и тогда, когда он продал свою жену на Уэйдонской ярмарке.


“Ну, он мой друг, а я его друг, а если нет, то кто мы? ’ Странно, но если я не был его другом, то кто же это был, хотел бы я знать? Разве он не пришел сюда без прочной обуви на ногах? Разве я не удерживал его здесь — не помогал ему зарабатывать на жизнь? Разве я не помогал ему с деньгами, или с тем, чего он хотел? Я не выдвигал никаких условий — я сказал: "Назови свою собственную цену’. Когда-то я бы поделился с этим молодым человеком последней корочкой, он мне так нравился. А теперь он бросил мне вызов! Но, черт бы его побрал, я сейчас с ним подерусь — при честной покупке и продаже, имейте в виду — при честной покупке и продаже! И если я не могу переплатить такому юнцу, как он, тогда я не варден! Мы покажем, что знаем свое дело не хуже других!”


Его друзья из Корпорации особо не отреагировали. Сейчас Хенчард был менее популярен, чем тогда, когда почти два года назад его избрали главным магистратом из-за его удивительной энергии. В то время как они коллективно извлекали выгоду из этого качества кукурузы, их не раз заставляли морщиться по отдельности. Поэтому он вышел из холла и пошел по улице один.


Добравшись до дома, он, казалось, о чем-то вспомнил с кислым удовлетворением. Он позвонил Элизабет-Джейн. Увидев, как он выглядел, когда она вошла, она, казалось, встревожилась.


“ Придраться не к чему, - сказал он, заметив ее беспокойство. “ Только я хочу предостеречь тебя, моя дорогая. Этот человек, Фарфрэ, — все дело в нем. Я видел, как он разговаривал с тобой два или три раза — он танцевал с тобой на празднике и вернулся с тобой домой. Ну, ну, не вини себя. Но просто послушай: ты давал ему какие-нибудь глупые обещания? Вообще перешел хоть немного за рамки сопения?


“ Нет. Я ничего ему не обещал.


“ Хорошо. Все хорошо, что хорошо кончается. Я особенно желаю тебе больше его не видеть.


-Очень хорошо, сэр.


- Ты обещаешь?


Она на мгновение заколебалась, а потом сказала:


- Да, если ты этого очень хочешь.


“ Я верю. Он враг нашего дома!


Когда она ушла, он сел и написал Фарфрэ тяжелым почерком следующее:


Сэр, я обращаюсь с просьбой, чтобы отныне вы и моя падчерица были друг другу чужими. Она, со своей стороны, пообещала больше не принимать от вас ухаживаний, и я надеюсь, поэтому вы не будете пытаться навязывать их ей.


М. Хенчард.


Можно было бы почти предположить, что у Хенчарда хватило ума понять, что с Фарфрэ нельзя достичь лучшего способа жизни, чем поощрить его стать своим зятем. Но подобная схема подкупа конкурента никак не соответствовала упрямым способностям мэра. При всей домашней утонченности такого рода он был безнадежно не согласен. Любя мужчину или ненавидя его, его дипломатия была безрассудна, как у буйвола; и его жена не осмелилась предложить курс, который она по многим причинам с радостью приветствовала бы.


Тем временем Дональд Фарфрэ за свой счет открыл торговые ворота в одном месте на Дарновер-Хилл — как можно дальше от магазинов Хенчарда и с твердым намерением держаться подальше от клиентов своего бывшего друга и работодателя. Молодому человеку показалось, что там найдется место для них обоих, и с запасом. Городок был небольшим, но торговля зерном и сеном была пропорционально велика, и со свойственной ему проницательностью он увидел возможность получить от этого свою долю.


Он был настолько полон решимости не делать ничего такого, что могло бы показаться мэру торговым антагонизмом, что отказал своему первому клиенту - крупному фермеру с хорошей репутацией, — потому что Хенчард и этот человек вели дела вместе в течение предыдущих трех месяцев.


“ Когда-то он был моим другом, ” сказал Фарфрэ, “ и не мое дело вмешиваться в его дела. Мне жаль разочаровывать вас, но я не могу повредить профессии человека, который был так добр ко мне.


Несмотря на этот похвальный курс, торговля шотландца росла. То ли его северная энергия была непреодолимой силой среди добродушных уэссекских знаменитостей, то ли это было чистой случайностью, факт оставался фактом: чего бы он ни касался, он преуспевал. Подобно Джейкобу в Падан-Араме, он не стал бы смиренно ограничивать себя редкими исключениями из торговли, прежде чем эти редкие исключения стали бы множиться и преобладать.


Но, скорее всего, удача не имела к этому никакого отношения. Характер — это судьба, сказал Новалис, а характер Фарфрэ был полной противоположностью характеру Хенчарда, которого не совсем уместно было бы описать так, как описали Фауста, - как неистовое мрачное существо, оставившее привычки вульгарных людей, не имея света, который мог бы направить его на лучший путь.


Фарфрэ должным образом получил просьбу прекратить ухаживания за Элизабет-Джейн. Его действия такого рода были настолько незначительными, что просьба была почти излишней. И все же он испытывал к ней немалый интерес и после некоторого размышления решил, что было бы лучше не разыгрывать сейчас роль Ромео — ради юной девушки не меньше, чем ради себя самого. Таким образом, зарождающаяся привязанность была подавлена.


Пришло время, когда Фарфрэ, как мог, избегая столкновения со своим бывшим другом, был вынужден, исключительно в целях самообороны, сойтись с Хенчардом в смертельной схватке. Он больше не мог парировать яростные атаки последних простым уклонением. Как только началась их ценовая война, все заинтересовались, и лишь немногие догадывались, чем все закончится. В какой-то степени северная проницательность сочеталась с южным упорством - кинжал против дубинки, — и оружие Хенчарда было таким, которое, если и не наносило сокрушительного удара с первого или второго, оставляло его впоследствии практически во власти его противника.


Почти каждую субботу они встречались друг с другом в толпе фермеров, которые толпились на рыночной площади по своим еженедельным делам. Дональд всегда был готов и даже озабочен тем, чтобы сказать несколько дружеских слов, но мэр неизменно мрачно смотрел мимо него, как человек, который из-за него терпел и проиграл и ни в коем случае не мог простить обиды; пренебрежительная манера Фарфрэ выражать недоумение нисколько его не успокоила. У каждого крупного фермера, торговца зерном, мельника, аукциониста и других был свой прилавок в зале хлебного рынка, на котором были написаны их имена; и когда к знакомой серии “Хенчард”, “Эвердин”, “Шайнер”, “Дартон” и так далее добавился прилавок с надписью “Фарфрэ”, выведенной четкими новыми буквами, Хенчарда кольнула горечь; подобно Беллерофонту, он отошел от толпы с изъязвленной душой.


С того дня имя Дональда Фарфрэ редко упоминалось в доме Хенчардов. Если за завтраком или ужином мать Элизабет-Джейн случайно упоминала о передвижениях своей любимицы, девушка взглядом умоляла ее замолчать, а ее муж говорил: “Что... ты тоже мой враг?”


OceanofPDF.com


## Глава 18


Наступил шок, который Элизабет уже некоторое время предвидела, как пассажир пассажирского вагона предвидит приближающийся рывок из какого-нибудь канала через шоссе.


Ее мать была больна — слишком больна, чтобы выходить из своей комнаты. Хенчард, который относился к ней по-доброму, за исключением моментов раздражения, немедленно послал за самым богатым, самым занятым врачом, которого считал лучшим. Пришло время ложиться спать, и они всю ночь зажигали свет. Через день или два она пришла в себя.


Элизабет, которая не ложилась спать, на второе утро не появилась к завтраку, и Хенчард сел за стол в одиночестве. Он был поражен, увидев письмо для него из Джерси, написанное почерком, который он слишком хорошо знал и меньше всего ожидал увидеть снова. Он взял его в руки и посмотрел на него как на картину, видение, перспективу прошлых деяний; а затем он прочитал это как неважный финал для догадок.


Писательница сказала, что она, наконец, поняла, насколько невозможным будет дальнейшее общение между ними теперь, когда состоялся его повторный брак. Она была вынуждена признать, что такое воссоединение было единственным прямым путем, открытым для него.


“Поэтому, спокойно поразмыслив, - продолжала она, - я вполне прощаю вас за то, что вы поставили меня перед такой дилеммой, помня, что вы ничего не скрывали перед нашим опрометчивым знакомством; и что вы действительно в своей мрачной манере поставили передо мной факт наличия определенного риска в близости с вами, каким бы незначительным он ни казался после пятнадцати или шестнадцати лет молчания со стороны вашей жены. Таким образом, я рассматриваю все это как свое несчастье, а не как вашу ошибку.


“Так что, Майкл, я должна попросить тебя забыть о тех письмах, которыми я докучала тебе день за днем в пылу своих чувств. Они были написаны, когда я считал ваше поведение по отношению ко мне жестоким; но теперь, когда я знаю больше подробностей о том положении, в котором вы находились, я вижу, насколько бесцеремонными были мои упреки.


Теперь вы, я уверен, поймете, что единственное условие, которое сделает возможным мое будущее счастье, - это то, чтобы прошлая связь между нашими жизнями хранилась в тайне за пределами этого острова. Я знаю, что вы не будете говорить об этом; и я могу быть уверен, что вы не станете писать об этом. Остается упомянуть еще об одном предохранителе — что никакие мои сочинения или принадлежащие мне незначительные предметы не должны оставаться в вашем распоряжении по небрежности или забывчивости. С этой целью позвольте мне попросить вас вернуть мне все, что у вас может быть, особенно письма, написанные в момент первого отказа от чувств.


“Я сердечно благодарю вас за солидную сумму, которую вы прислали мне в качестве пластыря к ране.


“Сейчас я направляюсь в Бристоль, повидаться со своей единственной родственницей. Она богата, и я надеюсь, что она что-нибудь сделает для меня. Я вернусь через Кэстербридж и Бадмут, где сяду на пакетбот. Не могли бы вы встретить меня с письмами и другими мелочами? Я буду в карете, которая меняет лошадей у отеля "Антилопа" в половине шестого вечера в среду; на мне будет пестрая шаль с красной серединкой, и поэтому меня легко можно будет найти. Я бы предпочел такой способ их получения отправке.—Я остаюсь по-прежнему твоим; всегда,


“Люсетта”


Хенчард тяжело вздохнул. “ Бедняжка, лучше бы ты меня не знала! Клянусь сердцем и душой, если когда—нибудь я буду в состоянии заключить с тобой этот брак, я должна это сделать - я действительно должна это сделать!”


Непредвиденным обстоятельством, которое он имел в виду, была, конечно, смерть миссис Хенчард.


Как и было велено, он запечатал письма Люсетты и отложил посылку до назначенного ею дня; этот план вернуть их из рук в руки, по-видимому, был небольшой уловкой молодой леди, чтобы перекинуться с ним парой слов о прошлых временах. Он предпочел бы не встречаться с ней, но, решив, что пока что не будет большого вреда в том, чтобы согласиться, он вышел в сумерках и встал напротив каретной конторы.


Вечер был прохладный, и карета опаздывала. Хенчард подошел к ней, пока меняли лошадей; но ни внутри, ни снаружи Люсетты не было. Придя к выводу, что произошло нечто, изменившее ее планы, он оставил это дело и отправился домой не без чувства облегчения. Тем временем миссис Хенчард заметно слабела. Она больше не могла выходить на улицу. Однажды, после долгих размышлений, которые, казалось, ее огорчали, она сказала, что хочет кое-что написать. К ее кровати поставили письменный стол с ручкой и бумагой, и по ее просьбе ее оставили одну. Некоторое время она продолжала писать, аккуратно сложила бумагу, позвала Элизабет-Джейн, чтобы та принесла свечу и воск, а затем, по-прежнему отказываясь от помощи, запечатала лист, надписала его и заперла в своем столе. Она направила это такими словами: —


“Мистер Майкл Хенчард. Вскрывать не будут до дня свадьбы Элизабет-Джейн”.


Последняя ночь за ночью сидела рядом со своей матерью, стараясь изо всех сил. Чтобы научиться воспринимать вселенную всерьез, нет более быстрого способа, чем наблюдать — быть "бодрствующим”, как называют это деревенские жители. В промежутке между тем, как пролетел последний жребий и первый воробей встряхнулся, тишина в Кэстербридже - если не считать редких звуков сторожа — нарушалась в ушах Элизабет только часовым механизмом в спальне, который отчаянно тикал по сравнению с часами на лестнице; тикал все громче и громче, пока, казалось, не зазвенел, как гонг; и все это время утонченная девушка спрашивала себя, зачем она родилась, зачем сидит в комнате и моргает при свете свечи; почему вещи вокруг нее приняли именно ту форму, которую они носили, предпочитая всем другим возможным. форма. Почему они смотрели на нее так беспомощно, словно ожидая прикосновения какой-то волшебной палочки, которая освободила бы их от земных ограничений; к чему стремился и зарождался тот хаос, называемый сознанием, который в этот момент крутился в ней волчком. Ее глаза слипались; она не спала, но и не просыпалась.


Слова матери привели ее в чувство. Без предисловий, как продолжение сцены, которая уже разыгрывалась у нее в голове, миссис Хенчард сказала: “Вы помните записку, отправленную вам и мистеру Фарфрэ, в которой вас просили встретиться с кем—то в Дарновер—Бартоне, и что вы подумали, что это уловка, чтобы выставить вас дураками?”


-Да.


“ Это было сделано не для того, чтобы выставить вас дураками — это было сделано, чтобы свести вас вместе. Это сделал я.


- Почему? - вздрогнув, спросила Элизабет.


— Я... хотела, чтобы ты вышла замуж за мистера Фарфрэ.


“ О мама! Элизабет-Джейн так низко наклонила голову, что смотрела себе на колени. Но поскольку ее мать не продолжила, она спросила: “По какой причине?”


“ Что ж, у меня была причина. Когда-нибудь это выяснится. Хотел бы я, чтобы это случилось в мое время! Но все не так, как ты хочешь! Хенчард его ненавидит.


- Возможно, они снова станут друзьями, - пробормотала девушка.


— Я не знаю, я не знаю. - После этого ее мать замолчала и задремала; больше она на эту тему не заговаривала.


Некоторое время спустя, воскресным утром, Фарфрэ проходил мимо дома Хенчарда и заметил, что все шторы опущены. Он позвонил в колокольчик так тихо, что прозвучала всего одна полная нота и еще одна тихая; а затем ему сообщили, что миссис Хенчард умерла — просто умерла — в этот самый час.


Когда он проходил мимо городского насоса, у него собралось несколько старожилов, которые приходили туда за водой всякий раз, когда у них было, как сейчас, свободное время, потому что из этого первоначального источника вода была чище, чем из их собственных колодцев. Миссис Каксом, которая уже неопределенное время стояла там со своим кувшином, описывала обстоятельства смерти миссис Хенчард так, как она узнала о них от медсестры.


“ И она была белой, как мрамор, - добавила миссис Каксом. “ И точно так же такая заботливая женщина, ах, бедняжка, которая заботилась о каждой мелочи, требующей ухода. ‘Да, - говорит она, - когда я умру и испущу последний вздох, загляни в верхний ящик комода в задней комнате у окна, и ты найдешь все мои одежды для гроба, кусок фланели — это мне подложить под голову, а маленький кусочек - под голову; и мои новые чулки для ног — они сложены рядом, и все остальные мои вещи. И еще там четыре пенни по унции, самые тяжелые, какие я смогла найти, завернутые в кусочки полотна для утяжеления — две для моего правого глаза и две для левого, - сказала она. ‘ А когда вы их израсходуете, и мои глаза больше не откроются, спрячьте пенни, добрые души, и не вздумайте их тратить, потому что мне это не понравится. И откройте окна, как только меня вынесут, и сделайте так, чтобы Элизабет-Джейн было как можно веселее”.


“Ах, бедное сердце!”


“Ну, и Марта сделала это и закопала монетки по унции в саду. Но если вы хотите верить словам, то этот человек, Кристофер Кони, пошел и выкопал их и потратил в "Трех моряках". ‘Фейт, ’ сказал он, ‘ зачем смерти отнимать у жизни четыре пенса? Смерть не настолько хороша, чтобы мы могли уважать ее до такой степени”, - говорит он.


“Это был поступок каннибала!” - осуждали ее слушатели.


“Черт возьми, тогда я этого не совсем понимаю”, - сказал Соломон Лонгуэйз. “Я говорю это сегодня, и сегодня воскресное утро, и я бы не стал говорить неправду в такое время и за зилвер зикспенс. Я не вижу в этом ничего плохого. Уважать мертвых — здравая доксология; и я бы не продавал скеллинтоны — по крайней мере, респектабельные скеллинтоны - для того, чтобы их покрывали лаком для ногтей, если бы не был без работы. Но денег мало, и в горле пересыхает. Почему смерть должна отнимать у жизни четыре пенса? Я говорю, что в этом не было никакой государственной измены”.


“Что ж, бедняжка, теперь она бессильна помешать этому или чему-либо еще”, - ответила матушка Каксом. “И у нее заберут все ее сверкающие ключи, и откроют шкафы; и мелочи, которые она не хотела видеть, увидит кто угодно; и все ее желания и привычки превратятся в ничто!”


OceanofPDF.com


## Глава 19


Хенчард и Элизабет сидели у камина, беседуя. Прошло три недели после похорон миссис Хенчард, свечи так и не были зажжены, и беспокойное, акробатическое пламя, колеблющееся на угле, вызывало у затененных стен улыбки всех форм, которые только могли отозваться — старинного трюмо с позолоченными колоннами и огромным антаблементом, картинных рам, всевозможных шишечек и ручек, а также латунных розеток в нижней части каждого язычка звонка по обе стороны камина.


“ Элизабет, ты часто вспоминаешь старые времена? спросил Хенчард.


- Да, сэр, часто, - ответила она.


- Кого ты изображаешь на своих фотографиях?


— Мать и отец - больше вряд ли кто-нибудь.


Когда Элизабет-Джейн говорила о Ричарде Ньюсоне как об “отце”, Хенчард всегда выглядел так, словно пытался сопротивляться боли. Я вне всего этого, не так ли?” - спросил он. “Ньюсон был добрым отцом?”


- Да, сэр, очень.


На лице Хенчарда появилось выражение невозмутимого одиночества, которое постепенно сменилось чем-то более мягким. “ А если бы я был твоим настоящим отцом? - спросил он. “Заботился бы ты обо мне так же сильно, как о Ричарде Ньюсоне?”


“ Я не могу так думать, ” быстро сказала она. - Я не могу думать ни о ком другом как о своем отце, кроме моего отца.


Жену Хенчарда разлучила с ним смерть; его друга и помощника Фарфрэ - отчуждение; Элизабет-Джейн - невежество. Ему казалось, что только одного из них можно было вспомнить, и это была девушка. Его разум начал колебаться между желанием открыться ей и намерением оставить Уэлла в покое до тех пор, пока он больше не сможет сидеть спокойно. Он ходил взад-вперед, а потом подошел и встал за ее стулом, глядя сверху вниз на ее макушку. Он больше не мог сдерживать свой порыв. “Что твоя мать рассказала тебе обо мне — о моей истории?” спросил он.


- Что вы были связаны узами брака.


“ Ей следовало рассказать больше - до того, как вы познакомились со мной! Тогда моя задача не была бы такой трудной... Элизабет, это я твой отец, а не Ричард Ньюсон. Только стыд помешал твоим несчастным родителям признаться тебе в этом, пока они оба были живы.


Затылок Элизабет оставался неподвижным, а на ее плечах не было заметно даже дыхания. Хенчард продолжал: “Я предпочел бы твое презрение, твой страх, что угодно, чем твое невежество; это то, что я ненавижу! Мы с твоей матерью были мужем и женой, когда были молоды. То, что ты видел, было нашим вторым браком. Твоя мать была слишком честной. Мы думали, что друг друга нет в живых, и Ньюсон стал ее мужем.


Это был самый близкий подход, который Хенчард мог сделать к полной правде. Что касается его лично, то он бы ничего не скрывал, но он проявил уважение к полу и годам молодой девушки, достойным лучшего мужчины.


Когда он перешел к подробностям, которые странным образом подтверждал целый ряд незначительных и незамеченных инцидентов из ее прошлой жизни; когда, короче говоря, она поверила, что его рассказ правдив, она сильно разволновалась и, повернувшись к столу, уткнулась в него лицом, заливаясь слезами.


“ Не плачь— не плачь! ” сказал Хенчард с неистовым пафосом. “ Я этого не вынесу, я этого не вынесу. Я твой отец, почему ты должна плакать? Неужели я такой ужасный, такой ненавистный тебе? Не обижайся на меня, Элизабет-Джейн! ” воскликнул он, схватив ее мокрую руку. — Не обижайся на меня — хотя когда-то я был пьющим человеком и грубо обращался с твоей матерью, - я буду к тебе добрее, чем он был! Я сделаю все, что угодно, только бы ты смотрел на меня как на своего отца!”


Она попыталась встать и доверчиво утешить его, но не смогла; ее беспокоило его присутствие, как братьев признание Джозефа.


“ Я не хочу, чтобы ты приходил ко мне ни с того ни с сего, ” отрывисто сказал Хенчард, раскачиваясь, как огромное дерево на ветру. “ Нет, Элизабет, не знаю. Я уеду и не увижу тебя до завтра, или когда ты захочешь, а потом я покажу тебе бумаги в подтверждение своих слов. Ну вот, я ухожу и больше не буду тебя беспокоить. . . . Это я выбрал тебе имя, дочь моя; твоя мать хотела, чтобы оно было Сьюзен. Ну вот, не забывай, что это я назвал твое имя! Он вышел за дверь и тихо закрыл ее за собой, и она услышала, как он ушел в сад. Но он не закончил. Прежде чем она пошевелилась или каким-либо образом оправилась от эффекта его разоблачения, он появился снова.


“ Еще одно слово, Элизабет, ” сказал он. “ Теперь ты возьмешь мою фамилию, да? Твоя мать была против, но мне так будет гораздо приятнее. По закону он твой, ты знаешь. Но никому не нужно об этом знать. Ты возьмешь его так, как будто это твой выбор. Я поговорю со своим адвокатом — я не знаю точно, каков закон; но не могли бы вы сделать вот что: позвольте мне напечатать несколько строк в газете о том, что таково должно быть ваше имя?”


- Если это мое имя, я должен его носить, не так ли? - спросила она.


“Ну-ну, в таких делах главное - обычай”.


- Интересно, почему мама этого не хотела?


“О, какая-то прихоть бедняжки. Теперь возьми лист бумаги и набрось абзац, как я тебе скажу. Но давайте закурим.


“ Я могу видеть при свете камина, ” ответила она. — Да, я бы предпочла.


-Очень хорошо.


Она взяла лист бумаги и, склонившись над каминной решеткой, написала под его диктовку слова, которые он, очевидно, выучил наизусть из какой-то рекламы или чего—то еще, - слова о том, что она, писательница, до сих пор известная как Элизабет-Джейн Ньюсон, отныне будет называть себя Элизабет-Джейн Хенчард. Это было сделано, скреплено и направлено в редакцию "Кэстербридж кроникл".


- А теперь, — сказал Хенчард со вспышкой удовлетворения, которую он всегда излучал, когда добивался своего, хотя на этот раз нежность смягчала его, — я поднимусь наверх и поищу кое-какие документы, которые все это вам докажут. Но я не буду беспокоить тебя ими до завтра. Спокойной ночи, моя Элизабет-Джейн!


Он ушел прежде, чем сбитая с толку девушка смогла осознать, что все это значит, или приспособить свое сыновнее чувство к новому центру тяжести. Она была благодарна ему за то, что он оставил ее наедине с собой на этот вечер, и присела к огню. Здесь она молчала и плакала — теперь уже не по своей матери, а по добродушному моряку Ричарду Ньюсону, которому, как ей казалось, она поступала неправильно.


Хенчард тем временем поднялся наверх. Бумаги домашнего характера он хранил в ящике в своей спальне, и он открыл его. Прежде чем перевернуть их, он откинулся на спинку стула и предался успокаивающим мыслям. Элизабет наконец-то принадлежала ему, и она была девушкой с таким здравым смыслом и добрым сердцем, что он наверняка ей понравится. Он был из тех людей, которым какой—нибудь человеческий объект для излияния своего сердца - будь то эмоциональный или холерический — был почти необходим. Страстное желание его сердца восстановить эту нежнейшую человеческую связь было велико при жизни его жены, и теперь он подчинился ее власти без сопротивления и страха. Он снова склонился над ящиком и продолжил поиски.


Среди других бумаг было разложено содержимое маленького письменного стола его жены, ключи от которого были вручены ему по ее просьбе. Вот письмо, адресованное ему, с ограничением: “Не вскрывать до дня свадьбы Элизабет-Джейн”.


Миссис Хенчард, хотя и была более терпеливой, чем ее муж, ни в чем не отличалась практичностью. Запечатывая лист, который был сложен и заправлен без конверта, старомодным способом, она покрыла место соединения большим количеством сургуча без необходимого подкрашивания того же самого. Печать была сломана, и письмо было вскрыто. У Хенчарда не было оснований полагать, что это ограничение имеет серьезный вес, и его чувство к покойной жене не носило характера глубокого уважения. “Наверное, какая—нибудь пустяковая причуда бедняжки Сьюзен”, - сказал он и без всякого любопытства позволил своим глазам пробежать письмо:


Мой дорогой Майкл, ради блага всех нас троих я до сих пор держал от тебя в секрете одну вещь. Я надеюсь, ты поймешь почему; я думаю, ты поймешь; хотя, возможно, ты и не простишь меня. Но, дорогой Майкл, я поступила так из лучших побуждений. Я буду в могиле, когда ты это прочтешь, а у Элизабет-Джейн будет дом. Не проклинай меня, Майк, — подумай о том, в каком я был положении. Я с трудом могу это написать, но вот оно. Элизабет-Джейн не твоя Элизабет—Джейн - ребенок, который был у меня на руках, когда ты продавал меня. Нет; она умерла через три месяца после этого, а эта живая - от моего второго мужа. Я окрестил ее тем же именем, которое мы дали первой, и она восполнила боль, которую я испытывал из-за потери другой. Майкл, я умираю, и я могла бы придержать свой язык, но не смогла. Рассказывать об этом ее мужу или нет, судить вам; и простите, если сможете, женщину, которую вы когда-то глубоко обидели, так же, как она прощает вас.


Сьюзен Хенчард


Ее муж смотрел на газету так, словно это было оконное стекло, сквозь которое он видел на многие мили вокруг. Его губы дрогнули, и он, казалось, сжался всем телом, словно для того, чтобы лучше переносить это. Его обычной привычкой было не задумываться о том, сурова к нему судьба или нет — форма его идеалов в случае несчастья сводилась просто к угрюмому “Я должен страдать, я понимаю”. “Значит, такое сильное бичевание предназначено для меня”. Но теперь в его пылкой голове бушевала мысль, что он заслужил это ошеломляющее разоблачение.


Крайнее нежелание его жены менять фамилию девушки с Ньюсон на Хенчард теперь было полностью объяснено. Это стало еще одной иллюстрацией той честности в нечестности, которая характеризовала ее в других вещах.


Он оставался взволнованным и бесцельным почти пару часов, пока внезапно не сказал: “Ах, интересно, правда ли это!”


Повинуясь внезапному порыву, он вскочил, сбросил тапочки и подошел со свечой к двери комнаты Элизабет-Джейн, где приложил ухо к замочной скважине и прислушался. Она тяжело дышала. Хенчард тихонько повернул ручку, вошел и, притушив свет, приблизился к кровати. Постепенно выводя свет из-за защитной занавески, он держал его таким образом, чтобы он косо падал на ее лицо, не попадая в глаза. Он пристально вгляделся в черты ее лица.


Они были светлыми, у него - темными. Но это было неважное предварительное заключение. Во сне всплывают на поверхность похороненные генеалогические факты, изгибы предков, черты мертвецов, которые подвижность дневной анимации экранизирует и подавляет. В нынешнем величественном спокойствии молодой девушки безошибочно отразился облик Ричарда Ньюсона. Он не мог вынести ее вида и поспешил прочь.


Несчастье не научило его ничему, кроме вызывающего терпения. Его жена была мертва, и первый порыв отомстить умер вместе с мыслью, что она выше его сил. Он смотрел в ночь, как на дьявола. Хенчард, как и все ему подобные, был суеверен, и он не мог отделаться от мысли, что стечение обстоятельств, произошедшее этим вечером, было замыслом какого-то зловещего разума, вознамерившегося наказать его. И все же они развивались естественным образом. Если бы он не рассказал Элизабет о своем прошлом, он не стал бы рыться в ящике в поисках бумаг и так далее. Насмешка заключалась в том, что как только он научил девушку обращаться за покровительством к его отцовству, он обнаружил, что у нее нет с ним родства.


Эта ироничная последовательность событий разозлила его, как озорная выходка ближнего. Как и у пресвитера Иоанна, его стол был накрыт, и адские гарпии набросились на еду. Он вышел из дома и угрюмо двинулся дальше по тротуару, пока не подошел к мосту в конце Хай-стрит. Здесь он свернул на тропинку на берегу реки, огибавшую северо-восточную окраину города.


Эти районы олицетворяли скорбные фазы жизни Кэстербриджа, в то время как южные авеню олицетворяли его жизнерадостное настроение. На всем пути сюда не было солнца, даже летом; весной здесь еще держались белые заморозки, в то время как в других местах стояла теплая погода; а зимой это было посевное поле всех болей, ревматизмов и мучительных судорог года. Кэстербриджские врачи, должно быть, зачахли от недостатка достаточного питания, если бы не конфигурация ландшафта на северо-восточной стороне.


Река — медленная, бесшумная и темная — Шварцвассер Кэстербриджа — текла под невысоким утесом, образуя вместе защиту, которая сделала ненужными стены и искусственные земляные укрепления на этой стороне. Здесь были развалины францисканского монастыря и пристроенная к нему мельница, вода из которой с ревом лилась в задний люк, как глас отчаяния. Над утесом, за рекой, возвышалась груда зданий, а впереди этой груды квадратная масса врезалась в небо. Это было похоже на пьедестал, на котором не было статуи. Этой недостающей деталью, без которой конструкция оставалась неполной, на самом деле был труп мужчины, поскольку квадратная масса образовывала основание виселицы, а обширные здания сзади были окружной тюрьмой. На лугу, где сейчас прогуливался Хенчард, обычно собиралась толпа всякий раз, когда происходила казнь, и там под мелодию "ревущей плотины" они стояли и наблюдали за зрелищем.


Преувеличенность, которую темнота придавала мраку этого края, произвела на Хенчарда большее впечатление, чем он ожидал. Мрачная гармония этого места с его домашней обстановкой была слишком совершенна для него, нетерпеливого к эффектным сценам и рекламным объявлениям. Это превратило его изжогу в меланхолию, и он воскликнул: “Какого черта я сюда пришел!” Он прошел мимо коттеджа, в котором жил и умер старый местный палач во времена, когда это ремесло еще не было монополизировано по всей Англии одним джентльменом, и по крутой проселочной дороге поднялся в город.


За страдания той ночи, вызванные его горьким разочарованием, его вполне можно было пожалеть. Он был похож на человека, который был наполовину в обмороке и не мог ни прийти в себя, ни завершить обморок. На словах он мог винить свою жену, но не в сердце; и если бы он последовал мудрым указаниям, содержащимся в ее письме, от этой боли он был бы избавлен надолго — возможно, навсегда, поскольку Элизабет-Джейн, похоже, не выказывала никаких амбиций оставить свои безопасные и уединенные девичьи стези и вступить на умозрительный путь замужества.


После этой беспокойной ночи наступило утро, а вместе с ним и необходимость в плане. Он был слишком своеволен, чтобы отступить с занимаемой должности, тем более что это повлекло бы за собой унижение. Он утверждал, что она его дочь, и его дочерью она всегда должна считать себя, каким бы лицемерием это ни было связано.


Но он был плохо подготовлен к первому шагу в этой новой ситуации. Как только он вошел в зал для завтраков, Элизабет с нескрываемой уверенностью подошла к нему и взяла за руку.


- Я всю ночь думала об этом, - откровенно призналась она. - И я вижу, что все должно быть так, как ты говоришь. И я буду смотреть на тебя как на отца, которым ты и являешься, и не буду больше называть тебя мистером Хенчардом. Теперь мне это так ясно. Действительно, отец, это так. Ибо, конечно, ты не сделала бы и половины того, что сделала для меня, и не позволила бы мне поступать по-своему, и не покупала бы мне подарков, если бы я была только твоей падчерицей! Он— мистер Ньюсон, за которого моя бедная мать вышла замуж по такой странной ошибке” (Хенчард был рад, что сумел все скрыть), “был очень добр - о, как добр!” (она говорила со слезами на глазах); “но, в конце концов, это не то же самое, что быть чьим-то настоящим отцом. Теперь, папа, завтрак готов! - весело сказала она.


Хенчард наклонился и поцеловал ее в щеку. Этот момент и действие он предвкушал неделями с трепетом удовольствия; но теперь, когда они наступили, они показались ему не более чем жалкой безвкусицей. Его возвращение к жизни ее матери было сделано главным образом ради девочки, и результатом всего этого плана стал такой прах, как этот.


OceanofPDF.com


## Глава 20


Из всех загадок, с которыми когда-либо сталкивалась девушка, редко могла возникнуть такая, как та, что последовала за объявлением Хенчардом себя Элизабет ее отцом. Он сделал это с пылом и волнением, которые наполовину вызвали у нее чувство привязанности; и все же, смотрите, со следующего утра и далее его манеры были такими сдержанными, каких она никогда раньше не видела.


Холодность вскоре переросла в открытое порицание. Одним из серьезных недостатков Элизабет было то, что она время от времени красиво и живописно употребляла диалектные слова — эти ужасные признаки зверя для истинно благородных людей.


Было время обеда - они никогда не встречались, кроме как за едой, — и она случайно сказала, когда он вставал из—за стола, желая ему что-то показать: “Если ты подождешь минутку, отец, я принесу это”.


- “Оставайся на месте”, - резко повторил он. - Боже милостивый, неужели ты годишься только для того, чтобы носить белье в корыто для свиней, раз употребляешь такие слова?


Она покраснела от стыда и печали.


“ Я имела в виду ‘Оставайся там, где ты есть", отец, ” сказала она тихим, смиренным голосом. - Мне следовало быть более осторожным.


Он ничего не ответил и вышел из комнаты.


Резкий выговор не ускользнул от нее, и со временем случилось так, что вместо “фэй” она сказала “преуспевай”; что она больше не говорила о “дамблдорах”, а о “смиренных пчелках”; о молодых мужчинах и женщинах больше не говорила, что они “гуляют вместе”, а что они “помолвлены”; что она стала называть “грегглз” “дикими гиацинтами”; что, когда она не спала, она не говорила слугам на следующее утро, что она “избавилась от ведьмы”, но что она была “помолвлена”. "страдал несварением желудка".


Эти улучшения, однако, несколько опережают сюжет. Хенчард, сам будучи некультурным, был самым резким критиком, какого только могла иметь прекрасная девушка по поводу своих собственных промахов — теперь уже совсем незначительных, поскольку читала она всеядно. Беспричинное испытание ожидало ее в вопросе почерка. Однажды вечером она проходила мимо столовой, и ей понадобилось кое-что взять. Только открыв дверь, она поняла, что мэр находится там в компании человека, с которым у него были деловые отношения.


“ Вот, Элизабет-Джейн, — сказал он, оглядываясь на нее, - просто запиши то, что я тебе скажу, - несколько слов соглашения, которое должны подписать я и этот джентльмен. Я плохой инструмент в обращении с пером”.


“Будьте одеты, и я тоже”, - сказал джентльмен.


Она принесла блокнот, бумагу и чернила и села.


— Итак, “Соглашение заключено шестнадцатого октября” — напишите это первым.


Она начала слоновий марш ручкой по листу. Это был великолепный округлый, смелый почерк ее собственной концепции, стиль, который в более поздние дни сделал бы женщину похожей на Минерву. Но тогда царили другие идеи: кредо Хенчарда состояло в том, что приличные молодые девушки пишут дамской почерком — более того, он верил, что дерзкие характеры были такой же врожденной и неотъемлемой частью утонченной женственности, как и сам секс. Поэтому, когда вместо того, чтобы каракулить, как принцесса Ида, —


“В такой руке, как на кукурузном поле

Склоняет все свои уши перед ревущим Востоком”,


Элизабет-Джейн достала ряд дробовиков и мешков с песком, он покраснел от гнева и стыда за нее и, безапелляционно сказав: “Ничего, я закончу”, тут же отпустил ее.


Теперь ее тактичный характер стал для нее ловушкой. Следует признать, что иногда она вызывающе и без необходимости была готова взвалить на себя физическую работу. Она уходила на кухню вместо того, чтобы звонить, “чтобы не заставлять Фиби подниматься дважды”. Она упала на колени с лопатой в руке, когда кошка опрокинула ведерко для угля; более того, она постоянно благодарила горничную за все, пока однажды, как только девушка вышла из комнаты, Хенчард не разразился криком: “Боже милостивый, почему бы нам не перестать благодарить эту девушку, как будто она была рождена богиней! Разве я не плачу ей дюжину фунтов в год, чтобы она все для тебя делала? Элизабет так заметно съежилась от этого восклицания, что через несколько минут он пожалел об этом и сказал, что не хотел быть грубым.


Этими домашними проявлениями были маленькие торчащие игольчатые комочки, которые скорее предполагали, чем открывали то, что было под ними. Но его страсть пугала ее меньше, чем его холодность. Участившееся последнее настроение сообщило ей печальную новость о том, что она ему все больше не нравилась. Чем интереснее становились ее внешность и манеры под смягчающим влиянием, которым она теперь могла пользоваться, и в своей мудрости действительно пользовалась, тем больше она, казалось, отдаляла его. Иногда она ловила на себе его взгляд с такой жгучей завистью, которую она едва могла вынести. Не зная его секрета, было жестокой насмешкой, что она впервые возбудила его враждебность, взяв его фамилию.


Но самое страшное испытание было впереди. В последнее время у Элизабет вошло в привычку после обеда угощать Нэнси Мокридж, работавшей во дворе Уимблдона, чашкой сидра или эля и хлебом с сыром. Сначала Нэнси приняла это подношение с благодарностью, а потом как нечто само собой разумеющееся. В один из дней, когда Хенчард был в доме, он увидел, как его падчерица вошла в сеновал с этим поручением; и, поскольку не было свободного места, куда можно было бы сложить провизию, она сразу же принялась раскладывать две связки сена в качестве стола, а Мокридж тем временем стояла, уперев руки в бока, и непринужденно наблюдала за приготовлениями от ее имени.


- Элизабет, подойди сюда! - позвал Хенчард, и она повиновалась.


“ Почему ты так унизительно себя ведешь? - Спросил он со сдерживаемой страстью. “ Разве я не говорил тебе это пятьдесят раз? Эй? Заставляешь себя работать на простую работницу с таким характером, как у нее! Да ты опозоришь меня в пух и прах!”


Теперь эти слова были произнесены достаточно громко, чтобы донести до Нэнси, стоявшей в дверях сарая, которая немедленно вспыхнула, услышав оскорбление ее личности. Подойдя к двери, она крикнула, невзирая на последствия: “Если уж на то пошло, мистер Хенчард, я могу сообщить вам, что она ждала и худшего!”


- Тогда у нее, должно быть, было больше милосердия, чем здравого смысла, - сказал Хенчард.


“ О нет, она этого не делала. Это было не для благотворительности, а по найму; и в публичном доме в этом городе!


- Это неправда! - возмущенно воскликнул Хенчард.


- Просто спроси ее, - сказала Нэнси, складывая обнаженные руки так, чтобы ей было удобно почесывать локти.


Хенчард взглянул на Элизабет-Джейн, чье лицо, ставшее теперь розово-белым после заключения, почти полностью утратило прежний румянец. “Что это значит?” - спросил он ее. “Что-нибудь или ничего?”


“ Это правда, ” сказала Элизабет-Джейн. — Но это было всего лишь...


“ Ты сделал это или нет? Где это было?


- В “Трех моряках”, как-то вечером, ненадолго, когда мы там останавливались.


Нэнси торжествующе взглянула на Хенчарда и поплыла в сарай, ибо, предполагая, что ее немедленно выпишут, она решила извлечь максимум пользы из своей победы. Хенчард, однако, ничего не сказал о том, чтобы уволить ее. Чрезмерно чувствительный в таких вопросах из-за своего собственного прошлого, он имел вид человека, доведенного до последнего унижения. Элизабет последовала за ним в дом, как преступница; но когда она вошла внутрь, то не смогла его увидеть. И больше она его в тот день не видела.


Убежденный в сокрушительном ущербе, нанесенном его репутации и положению в округе, который, должно быть, был нанесен подобным фактом, хотя до него самого это никогда не доходило, Хенчард всякий раз, сталкиваясь с этой девушкой, выказывал явное отвращение к ее присутствию. В основном он обедал с фермерами в торговом зале одного из двух лучших отелей, оставляя ее в полном одиночестве. Если бы он видел, как она использовала эти часы молчания, он, возможно, нашел бы причину воздержаться от своего суждения о ее качествах. Она непрестанно читала и делала заметки, усваивая факты с болезненным трудом, но никогда не отступала от поставленной перед собой задачи. Она начала изучать латынь, вдохновленная римскими особенностями города, в котором жила. “Если я недостаточно хорошо информирована, то это не по моей вине”, - говорила она себе сквозь слезы, которые время от времени скатывались по ее персиковым щекам, когда она была совершенно сбита с толку зловещей неясностью многих из этих образовательных работ.


Так она и жила дальше, бессловесное, глубоко чувствующее создание с огромными глазами, не понимаемое ни единым окружающим существом; с терпеливой стойкостью гасила свой зарождающийся интерес к Фарфрэ, потому что он казался односторонним, незаслуженным и неразумным. Правда, по причинам, известным только ей самой, после увольнения Фарфрэ она перенесла свои покои из задней комнаты с видом на двор (которую она с таким рвением занимала) в переднюю комнату с видом на улицу; но что касается молодого человека, то, проходя мимо дома, он редко или вообще не поворачивал головы.


Почти наступила зима, и неустойчивая погода сделала ее еще более зависимой от внутренних ресурсов. Но в начале зимы в Кэстербридже бывали дни истощения небосвода— которые следовали за яростными юго-западными штормами, когда, если светило солнце, воздух был подобен бархату. Она воспользовалась этими днями для своих периодических визитов к месту, где была похоронена ее мать, — все еще используемому могильнику старого римско-британского города, любопытной особенностью которого было то, что он сохранился как место захоронения. Прах миссис Хенчард смешался с прахом женщин, которые лежали, украшенные стеклянными заколками для волос и янтарными ожерельями, и мужчин, державших во рту монеты Адриана, Постума и Константина.


Половина одиннадцатого утра была примерно тем временем, когда она искала это место, — временем, когда городские проспекты были пустынны, как проспекты Карнака. Бизнес уже давно передал их в свои повседневные ячейки, и досуг туда не пришел. Итак, Элизабет-Джейн шла и читала или заглядывала за край книги, чтобы подумать, и таким образом добралась до церковного двора.


Там, подходя к могиле своей матери, она увидела одинокую темную фигуру посреди посыпанной гравием дорожки. Эта фигура тоже читала, но не по книге: слова, которыми она была заполнена, были надписью на надгробии миссис Хенчард. Персонаж был в трауре, как и она сама, примерно ее возраста и комплекции, и мог бы быть ее призраком или двойником, если бы не тот факт, что это была дама, одетая гораздо красивее, чем она. Действительно, как ни равнодушна была Элизабет-Джейн к одежде, если не считать какой-то временной прихоти или цели, ее взгляд был прикован к художественному совершенству внешности леди. В ее походке тоже была какая-то гибкость, которая, казалось, избегала угловатости. Для Элизабет было открытием, что люди могут достигать такой стадии внешнего развития — она никогда об этом не подозревала. Она почувствовала всю свежесть и изящество, которые были украдены у нее в одно мгновение соседством с таким незнакомцем. И это при том факте, что теперь Элизабет могла бы быть писаной красавицей, в то время как юная леди была просто хорошенькой.


Если бы она завидовала, то, возможно, возненавидела бы эту женщину; но она этого не сделала — она позволила себе удовольствие почувствовать себя очарованной. Ей стало интересно, откуда взялась эта леди. Приземистая и практичная походка честного невзрачного человека, которая в основном преобладала там, два стиля одежды, простой и ошибочный, в равной степени свидетельствовали о том, что эта фигура не принадлежала женщине из Кэстербриджа, даже если книга в ее руках, напоминающая путеводитель, также не предполагала этого.


Незнакомец вскоре отошел от надгробия миссис Хенчард и исчез за углом стены. Элизабет сама подошла к могиле; рядом с ней на земле отчетливо виднелись два следа, указывающие на то, что леди стояла там долгое время. Она возвращалась домой, размышляя об увиденном, как могла бы размышлять о радуге или Северном сиянии, редкой бабочке или камеи.


Как ни интересно все было на улице, дома это оказался один из ее самых неудачных дней. Хенчард, чей двухлетний срок полномочий мэра подходил к концу, был поставлен в известность, что его не выберут для заполнения вакансии в списке олдерменов и что Фарфрэ, скорее всего, станет одним из членов Совета. Это привело к тому, что прискорбное открытие, что она играла горничную в городе, мэром которого он был, еще более ядовито отозвалось в его памяти. В то время путем личного расследования он узнал, что именно из-за Дональда Фарфрэ — этого вероломного выскочки — она так унизила себя. И хотя миссис Стэннидж, казалось, не придала этому инциденту большого значения — жизнерадостные люди в "Трех моряках" давно исчерпали все его аспекты, — надменный дух Хенчарда был таков, что простой бережливый поступок был расценен им как немногим меньшая социальная катастрофа.


С того самого вечера, когда приехали его жена с дочерью, в воздухе витало что-то такое, что изменило его судьбу. Тот ужин в "Королевском гербе" с друзьями стал для Хенчарда Аустерлицем: с тех пор у него были свои успехи, но его курс не был направлен вверх. Ему не суждено было войти в число олдерменов — этого Сословия пэров бюргеров, — как он ожидал, и сознание этого угнетало его сегодня.


“ Ну, где ты была? - спросил он ее с небрежным лаконизмом.


“ Я бродил по Аллеям и церковному двору, отец, пока не почувствовал себя совсем не в своей тарелке. Она прижала руку ко рту, но слишком поздно.


Этого было как раз достаточно, чтобы возжечь благовония Хенчарду после других крестов дня. - Я не позволю тебе так разговаривать! - прогремел он. “ Действительно, ‘Подозрительно’. Можно подумать, ты работаешь на ферме! Однажды я узнаю, что ты помогаешь в трактирах. Потом я слышу, что ты разговариваешь как болван. Я сгорел, если так пойдет и дальше, этот дом не выдержит нас двоих”.


Единственный способ получить хоть одну приятную мысль, с которой можно было бы заснуть после этого, - это вспомнить леди, которую она видела в тот день, и надеяться, что, возможно, увидит ее снова.


Тем временем Хенчард сидел, обдумывая свою ревнивую глупость, когда он запретил Фарфрэ ухаживать за этой девушкой, которая ему не принадлежала, хотя, если бы он позволил им продолжаться, он, возможно, не был бы обременен ею. Наконец, вскакивая и подходя к письменному столу, он удовлетворенно сказал себе: “Ах! он подумает, что это означает мир и долю в браке — не то чтобы я не хотел, чтобы в моем доме были проблемы из-за нее, и вообще никакой доли!” Он написал следующее: —


Сэр, по здравом размышлении, я не хочу вмешиваться в ваши ухаживания за Элизабет-Джейн, если она вам небезразлична. Поэтому я снимаю свое возражение, за исключением того, что бизнес не должен вестись в моем доме.


С уважением, М. Хенчард

Мистер Фарфрэ.


Утро выдалось довольно погожим, и Элизабет-Джейн снова оказалась на церковном дворе, но, разыскивая леди, она была напугана появлением Фарфрэ, который прошел за ворота. Он на мгновение оторвал взгляд от записной книжки, в которой, казалось, на ходу делал какие-то подсчеты; увидел он ее или нет, но не обратил на это внимания и исчез.


Чрезмерно подавленная ощущением собственной ненужности, она подумала, что он, вероятно, презирает ее, и, совершенно сломленная духом, села на скамейку. Она погрузилась в мучительные размышления о своем положении, которые закончились тем, что она довольно громко произнесла: “О, как бы я хотела умереть вместе с дорогой мамой!”


За скамейкой был небольшой променад под стеной, по которому люди иногда прогуливались, а не по гравию. Скамейки, казалось, что-то коснулось, она оглянулась и увидела склонившееся над ней лицо, скрытое вуалью, но все еще отчетливое, лицо молодой женщины, которую она видела вчера.


Элизабет-Джейн на мгновение растерялась, поняв, что ее подслушали, хотя в ее замешательстве чувствовалось удовольствие. “Да, я слышала вас”, - сказала леди бодрым голосом, отвечая на ее взгляд. “Что могло случиться?”


— Я не... я не могу тебе сказать, - сказала Элизабет, поднося руку к лицу, чтобы скрыть быстро проступивший румянец.


Несколько секунд не было слышно ни движения, ни слов; затем девушка почувствовала, что молодая леди садится рядом с ней.


“Я догадываюсь, как обстоит дело с тобой”, - сказал тот. “Это была твоя мать”. Она махнула рукой в сторону надгробия. Элизабет посмотрела на нее, словно спрашивая саму себя, должна ли быть уверенность. В поведении леди было столько желания, столько тревоги, что девушка решила, что уверенность должна быть. “Это была моя мать, - сказала она, - мой единственный друг”.


“ Но ваш отец, мистер Хенчард. Он жив?


- Да, он жив, - сказала Элизабет-Джейн.


- Разве он не добр к тебе?


- У меня нет желания жаловаться на него.


- Возникли разногласия?


- Немного.


“Возможно, вы были виноваты”, - предположил незнакомец.


“ Я была— во многих отношениях, ” вздохнула кроткая Элизабет. “Я подмела угли, когда это должны были сделать слуги; и я сказала, что я подозрительна; и он рассердился на меня”.


Леди, казалось, прониклась к ней теплотой за этот ответ. “Знаете, какое впечатление производят на меня ваши слова?” - простодушно сказала она. “ Что он человек вспыльчивый, немного гордый, возможно, честолюбивый, но неплохой. Ее беспокойство не осудить Хенчарда, находясь на стороне Элизабет, было любопытным.


- О нет, конечно, не плохой, ” согласилась честная девушка. “И он даже не был недобр ко мне до недавнего времени — с тех пор, как умерла мама. Но это было очень тяжело выносить, пока это продолжалось. Осмелюсь предположить, что все это из-за моих недостатков, а мои недостатки из-за моей истории.


“Какова ваша история?”


Элизабет-Джейн задумчиво посмотрела на своего собеседника. Она обнаружила, что тот смотрит на нее, опустила глаза; а затем, казалось, была вынуждена снова посмотреть назад. “Моя история не веселая и не привлекательная”, - сказала она. “И все же я могу рассказать ее, если ты действительно хочешь знать”.


Леди заверила ее, что действительно хочет знать; после чего Элизабет-Джейн рассказала историю своей жизни так, как она ее понимала, которая в целом была правдивой, за исключением того, что продажа на ярмарке не имела к ней никакого отношения.


Вопреки ожиданиям девушки, ее новый друг не был шокирован. Это приободрило ее, и только когда она подумала о возвращении в тот дом, где с ней в последнее время обращались так грубо, ее настроение упало.


“ Я не знаю, как вернуться, ” пробормотала она. “ Я подумываю уехать. Но что я могу сделать? Куда я могу пойти?”


“Возможно, скоро станет лучше”, - мягко сказала ее подруга. “Поэтому я бы не стала уходить далеко. Итак, что вы думаете об этом: я скоро захочу, чтобы кто-нибудь жил в моем доме, частично в качестве экономки, частично в качестве компаньонки; не могли бы вы приехать ко мне? Но, возможно...


“О да”, - воскликнула Элизабет со слезами на глазах. “Я бы действительно — я бы сделала все, чтобы стать независимой; потому что тогда, возможно, мой отец смог бы полюбить меня. Но, ах!”


-Что? -спросиля


“Я не состоявшийся человек. И твоим спутником должен быть он”.


- О, не обязательно.


“ Нет? Но иногда я не могу удержаться от использования деревенских словечек, когда не хочу.


- Ничего страшного, я хотел бы с ними познакомиться.


“И—о, я знаю, что не подойду!” — воскликнула она с горестным смехом. “Я случайно научилась писать круглым почерком вместо дамского. И, конечно, вам нужен кто-то, кто может это написать?”


“Ну, нет”.


- Что, нет необходимости писать дамским почерком? - воскликнула радостная Элизабет.


- Вовсе нет.


- Но где вы живете? - спросил я.


- В Кэстербридже, вернее, я буду жить здесь сегодня после двенадцати часов.


Элизабет выразила свое удивление.


“Я остановился в Бадмуте на несколько дней, пока готовился мой дом. Дом, в который я направляюсь, называется Хай-Плейс-Холл — старый каменный дом, выходящий окнами на улицу, ведущую к рынку. Две или три комнаты пригодны для заселения, хотя и не все: я сплю там сегодня в первый раз. А теперь, может быть, вы обдумаете мое предложение и встретитесь со мной здесь в первый же погожий день на следующей неделе и скажете, придерживаетесь ли вы того же мнения?


Элизабет, глаза которой засияли при мысли о возможности перемены невыносимого положения, радостно согласилась, и они расстались у ворот церковного двора.


OceanofPDF.com


## Глава 21


Как максима, бойко повторяемая с детства, остается практически незамеченной, пока ее не подкрепит какой-нибудь зрелый опыт, так и этот Роскошный зал сейчас впервые по-настоящему предстал перед Элизабет-Джейн, хотя ее уши слышали это название сотни раз.


Весь остаток дня ее мысли не думали ни о чем другом, кроме незнакомца, дома и ее собственного шанса там жить. Во второй половине дня у нее была возможность оплатить несколько счетов в городе и пройтись по небольшим магазинам, когда она узнала, что то, что было новым открытием для нее самой, стало обычной темой разговоров на улицах. В Хай-Плейс-холле шел ремонт; леди вскоре переезжала туда жить; все продавцы знали об этом и уже не придавали значения тому, что она может стать покупательницей.


Элизабет-Джейн, однако, могла бы добавить завершающий штрих к информации, столь новой для нее в целом. Дама, по ее словам, прибыла в тот день.


Когда зажгли лампы и стало еще не так темно, чтобы были видны дымоходы, чердаки и крыши, Элизабет почти с чувством влюбленной подумала, что ей хотелось бы взглянуть на Хай-Плейс-холл снаружи. Она пошла вверх по улице в том направлении.


Здание с серым фасадом и парапетом было единственным в своем роде зданием так близко к центру города. Во-первых, у него были характеристики загородного особняка — птичьи гнезда в дымоходах, сырые уголки, где росли грибы, и неровности поверхности, оставленные природным шпателем. По ночам фигуры пассажиров отбрасывали черные тени от ламп на бледные стены.


Этим вечером повсюду валялись соломенные пылинки и другие признаки того, что помещение находилось в том беззаконном состоянии, которое сопровождает въезд нового жильца. Дом был полностью каменным и представлял собой образец достоинства, не отличаясь большими размерами. Это было не совсем аристократично, еще менее важно, но старомодный незнакомец инстинктивно сказал: “Это построила кровь, и богатство наслаждается этим”, каким бы расплывчатым ни было его мнение об этих аксессуарах.


Однако в том, что касается наслаждения им, незнакомец был бы неправ, потому что до этого самого вечера, когда приехала новая леди, дом пустовал год или два, а до этого в нем жили нерегулярно. Причина его непопулярности вскоре стала очевидной. Некоторые из его комнат выходили окнами на рыночную площадь, и такая перспектива из такого дома не считалась желанной или приличной его потенциальным жильцам.


Элизабет поискала глазами верхние комнаты и увидела там свет. Леди, очевидно, прибыла. Впечатление, которое эта женщина со сравнительно опытными манерами произвела на прилежную девушку, было настолько глубоким, что ей нравилось стоять под противоположной аркой просто для того, чтобы подумать, что очаровательная леди находится за противоположными стенами, и задаться вопросом, что она делает. Ее восхищение архитектурой этого фасада было вызвано исключительно заключенным, которого оно прикрывало. Хотя, если уж на то пошло, архитектура заслуживала восхищения или, по крайней мере, изучения сама по себе. Он был выполнен в стиле палладио и, как и большинство архитектурных сооружений, возведенных со времен готики, представлял собой скорее компиляцию, чем дизайн. Но его продуманность делала его впечатляющим. Он был небогатым, но достаточно богатым. Своевременное осознание высшей тщеты человеческой архитектуры, не меньшей, чем других человеческих вещей, предотвратило художественную избыточность.


Мужчины еще совсем недавно входили и выходили со свертками и упаковочными ящиками, превращая дверь и холл внутри в общественную магистраль. Элизабет выбежала в сумерках через открытую дверь, но, испугавшись собственной безрассудности, быстро вышла через другую, которая была открыта в высокой стене заднего двора. К своему удивлению, она оказалась в одном из малонаселенных переулков города. Оглянувшись на дверь, через которую она вышла, при свете единственного фонаря, установленного в переулке, она увидела, что она была сводчатой и старой — старше даже самого дома. Дверь была заколочена гвоздями, а замковым камнем арки служила маска. Первоначально маска демонстрировала комическую ухмылку, которую все еще можно было различить; но поколения кэстербриджских мальчишек бросали в маску камни, целясь в ее открытый рот; и от ударов по ней губы и челюсти были отколоты, как будто их разъела болезнь. В слабом свете лампы все выглядело настолько устрашающе, что ей было невыносимо смотреть на это - первая неприятная особенность ее визита.


Расположение странной старой двери и странное присутствие ухмыляющейся маски наводили на мысль, что одна вещь, превыше всех других, относится к прошлой истории особняка — интрига. По переулку можно было пройти незамеченным из самых разных уголков города — из старого игрового дома, старого кола для быков, старой петушиной ямы, из бассейна, в котором раньше исчезали безымянные младенцы. Хай-Плейс-Холл, несомненно, мог похвастаться своими удобствами.


Она повернулась, чтобы уйти в ближайшем направлении к дому, которое находилось дальше по переулку, но, услышав приближающиеся шаги в этом квартале, и не имея большого желания быть обнаруженной в таком месте в такое время, быстро ретировалась. Поскольку другого выхода не было, она стояла за кирпичным пирсом, пока незваный гость не ушел своей дорогой.


Если бы она посмотрела, то была бы удивлена. Она бы увидела, что подошедший пешеход направился прямо к сводчатому дверному проему; что, когда он остановился, взявшись за щеколду, свет лампы упал на лицо Хенчарда.


Но Элизабет-Джейн так плотно прижалась к своему уголку, что ничего этого не разглядела. Хенчард вошел, так же не подозревая о ее присутствии, как она не знала, кто он, и исчез в темноте. Элизабет во второй раз вышла в переулок и сделала все возможное, чтобы добраться домой.


Упреки Хенчарда, породившие в ней нервный страх совершить что-либо, что можно было бы определить как неподобающее леди, странным образом подействовали на них, сохранив неизвестность друг другу в критический момент. Многое могло бы стать результатом узнавания — по крайней мере, вопроса с обеих сторон в одной и той же форме: что он или она вообще могли там делать?


Хенчард, каковы бы ни были его дела в доме леди, добрался до своего дома всего на несколько минут позже Элизабет-Джейн. Ее план состоял в том, чтобы затронуть вопрос о том, чтобы покинуть его кров этим вечером; события дня подтолкнули ее к этому. Но его исполнение зависело от его настроения, и она с тревогой ожидала, как он отнесется к ней. Она обнаружила, что все изменилось. Он больше не проявлял склонности сердиться; он проявил нечто худшее. Абсолютное безразличие сменилось раздражительностью, а его холодность была такова, что побудила ее уехать даже больше, чем могла бы сделать вспыльчивость.


- Отец, ты не возражаешь против моего отъезда? - спросила она.


“ Уезжаю! Ни—ни. Куда ты идешь?


Она считала нежелательным и ненужным говорить что-либо о своей цели тому, кто проявлял к ней так мало интереса. Он узнает это достаточно скоро. “Я слышала о возможности стать более образованной и законченной, а также быть менее праздной”, - нерешительно ответила она. “Шанс получить место в семье, где я смогу учиться и знакомиться с утонченной жизнью”.


“Тогда, ради всего святого, извлеките из этого максимум пользы — если вы не можете совершенствоваться там, где вы есть”.


-Ты не возражаешь?


“Объект-I? Ho—no! Вовсе нет. ” После паузы он сказал: “ Но у вас не хватит денег на этот оживленный план без посторонней помощи, вы знаете? Если хотите, я был бы готов выплачивать вам пособие, чтобы вы не были вынуждены жить на нищенскую зарплату, которую вам, вероятно, платят утонченные люди.


Она поблагодарила его за это предложение.


“Лучше бы все было сделано как следует”, - добавил он после паузы. “Я бы хотел, чтобы вы получали небольшую ренту — чтобы быть независимыми от меня - и чтобы я мог быть независимым от вас. Вас это устроит?”


-Разумеется.


“Тогда я займусь этим сегодня же”. Казалось, он испытал облегчение, избавившись от нее таким образом, и, насколько они были обеспокоены, вопрос был улажен. Теперь она просто ждала, когда снова увидит эту леди.


Настал день и час, но пошел моросящий дождь. Элизабет-Джейн, сменившая теперь свою орбиту с веселой независимости на кропотливую самопомощь, считала, что погода достаточно хороша для такой упавшей славы, как у нее, если только ее подруга согласится с этим — вопрос сомнительный. Она пошла в комнату для обуви, где висели ее патины со времен ее апофеоза; сняла их, почернила покрытую плесенью кожу и надела, как делала в старые времена. Сев таким образом верхом, в плаще и с зонтиком, она отправилась к месту встречи, намереваясь, если леди там не окажется, зайти к ней домой.


Одна сторона церковного двора — сторона, обращенная к непогоде, — была защищена древней глинобитной стеной с соломенной крышей, карниз которой нависал на один или два фута. За стеной находился кукурузный двор с зернохранилищем и амбарами — место, где она встретила Фарфрэ много месяцев назад. Под выступом соломенной крыши она увидела фигуру. Пришла молодая леди.


Ее присутствие настолько исключительно подтвердило самые смелые надежды девушки, что она почти испугалась своей удачи. Фантазии находят место даже в самых сильных умах. Здесь, на кладбище, древнем, как цивилизация, в самую плохую погоду, находилась странная женщина со странным обаянием, которого нигде больше не видели: в ее присутствии могла быть какая-то дьявольщина. Однако Элизабет поднялась на церковную башню, на вершине которой трепетала на ветру веревка от флагштока, и таким образом добралась до стены.


Под моросящим дождем у леди был такой жизнерадостный вид, что Элизабет забыла о своих фантазиях. - Ну, - сказала леди, и при этих словах сквозь черную маску, защищавшую ее лицо, показалась белизна ее зубов, - вы решили?


- Да, вполне, - с готовностью согласился тот.


- Твой отец согласен?


-Да.


- Тогда пойдем.


-Когда? -спросиля.


“ Сейчас — как только пожелаете. Я собирался пригласить вас ко мне домой, думая, что вы не рискнете подниматься сюда на ветру. Но поскольку мне нравится бывать на свежем воздухе, я подумал, что сначала зайду и посмотрю ”.


- Это была моя собственная мысль.


“Это показывает, что мы согласны. Тогда ты можешь прийти сегодня? В моем доме так пусто и уныло, что я хочу, чтобы там было хоть какое-нибудь живое существо”.


“Я думаю, что могла бы”, - сказала девушка, поразмыслив.


В этот момент ветер и капли дождя донесли до них голоса с другой стороны стены. Послышались такие слова, как “мешки”, "четвертаки”, "молотьба”, “хвостохранилище”, “рынок в следующую субботу”, каждое предложение было дезорганизовано порывами ветра, как лицо в треснувшем зеркале. Обе женщины прислушались.


“Кто это?” - спросила дама.


“ Один из них - мой отец. Он арендует этот двор и сарай.


Леди, казалось, забыла о насущных делах, слушая технические тонкости торговли зерном. Наконец она внезапно спросила: “Ты сказал ему, куда идешь?”


“Нет”.


“О— как это было?”


— Я подумал, что безопаснее сначала уйти, раз уж он такой неуверенный в себе.


“Возможно, вы правы. . . . Кроме того, я никогда не называл вам своего имени. Это мисс Темплман. . . . Они ушли — на ту сторону?”


“ Нет. Они только поднялись в амбар.


“ Ну, здесь становится сыро. Я жду вас сегодня — скажем, в шесть вечера.


- В какую сторону мне пройти, мэм?


“ Главный путь — в обход, через ворота. Другого, насколько я заметил, нет.


Элизабет-Джейн думала о двери в переулке.


“ Возможно, поскольку вы не упомянули пункт своего назначения, вам лучше хранить о нем молчание, пока вы не уберетесь восвояси. Кто знает, может быть, он передумает?


Элизабет-Джейн покачала головой. “ Если подумать, я этого не боюсь, ” печально сказала она. - Он совсем охладел ко мне.


“Очень хорошо. Тогда в шесть часов.


Когда они вышли на открытую дорогу и расстались, у них нашлось достаточно дел, чтобы подставить свои изогнутые зонтики ветру. Тем не менее леди, проходя мимо них, заглянула в ворота кукурузного двора и на мгновение остановилась на одной ноге. Но там ничего не было видно, кроме скирд, и горбатого амбара, поросшего мхом, и амбара, возвышающегося у церковной башни позади, где все еще слышалось постукивание веревки о древко флага.


Теперь у Хенчарда не было ни малейшего подозрения, что Элизабет-Джейн действовала так быстро. Поэтому, когда незадолго до шести он добрался до дома и увидел муху у двери из "Кингз Армз" и свою падчерицу, залезающую в нее со всеми ее маленькими сумочками и коробочками, он был застигнут врасплох.


- Но ты сказал, что я могу поехать, отец? - объяснила она через окно кареты.


— Сказал! - да. Но я думал, ты имеешь в виду следующий месяц или следующий год. Од, хватайся за это — ты хватаешь время за волосы! Значит, вот как ты собираешься относиться ко мне за все мои хлопоты о тебе?


“О отец! как ты можешь так говорить? Это несправедливо с твоей стороны!” - сказала она с воодушевлением.


“Ну, хорошо, поступай по-своему”, - ответил он. Он вошел в дом и, увидев, что все ее вещи еще не убраны, поднялся в ее комнату, чтобы посмотреть. Он ни разу не был там с тех пор, как она поселилась в ней. Свидетельства ее заботы, ее стремления к совершенствованию были видны повсюду в виде книг, эскизов, карт и небольших приспособлений для создания со вкусом подобранных эффектов. Хенчард ничего не знал об этих усилиях. Он пристально посмотрел на них, внезапно развернулся и направился к двери.


“ Послушай, — сказал он изменившимся голосом - теперь он никогда не называл ее по имени, — не уходи от меня. Возможно, я грубо обошелся с тобой, но ты меня огорчил сильнее всего — есть что-то, что стало причиной этого”.


“ Мной? ” спросила она с глубоким беспокойством. - Что я наделала?


“ Я не могу сказать тебе сейчас. Но если ты остановишься и продолжишь жить как моя дочь, я все расскажу тебе в свое время.


Но предложение поступило с опозданием на десять минут. Она была на взлете — в воображении уже находилась в доме леди, чьи манеры так очаровывали ее. “ Отец, ” сказала она так заботливо, как только могла, - я думаю, для нас будет лучше, если я сейчас уйду. Мне не нужно задерживаться надолго; я буду недалеко, и если я вам очень понадоблюсь, я скоро вернусь снова.


Он едва заметно кивнул, подтверждая ее решение, и не более. “ Ты говоришь, что далеко не уйдешь. Какой у вас будет адрес на случай, если я захочу вам написать? Или мне не следует знать?”


“ О да, конечно. Это только в таун—Хай-Плейс-холле!


- Где? - спросил Хенчард, и лицо его застыло.


Она повторила эти слова. Он не пошевелился и не произнес ни слова, и, дружелюбно помахав ему рукой, она сделала знак флаймену ехать вверх по улице.


OceanofPDF.com


## Глава 22


Мы на мгновение возвращаемся к предыдущей ночи, чтобы объяснить отношение Хенчарда.


В тот час, когда Элизабет-Джейн обдумывала свою тайную разведывательную поездку в жилище избранницы, он был немало удивлен, получив письмо, написанное от руки хорошо известными буквами Люсетты. Подавленность, смирение с предыдущим сообщением испарились из ее настроения; она писала с той естественной легкостью, которая отличала ее в их раннем знакомстве.


Высокий зал


Мой дорогой мистер Хенчард, не удивляйтесь. Я надеюсь, что это для вашего и моего блага я переехал жить в Кэстербридж - не могу сказать, надолго ли. Это зависит от другого; а он мужчина, и торговец, и мэр, и тот, кто имеет первое право на мою привязанность.


Серьезно, друг мой, у меня не такое уж беззаботное сердце, как может показаться. Я пришел сюда после того, как услышал о смерти вашей жены, о которой вы привыкли думать как о мертвой так много лет назад! Бедная женщина, она, кажется, была страдалицей, хотя и безропотной, и хотя слабоумной, но не слабоумной. Я рад, что вы поступили с ней справедливо. Как только я узнал, что ее больше нет, моя совесть очень настойчиво напомнила мне, что я должен попытаться рассеять тень, которую бросила на мое имя моя этурдерия, попросив вас выполнить данное мне обещание. Я надеюсь, что вы придерживаетесь того же мнения и предпримете шаги с этой целью. Поскольку, однако, я не знал, как ты находишься и что произошло после нашей разлуки, я решил приехать и обосноваться здесь, прежде чем общаться с тобой.


Вы, вероятно, относитесь к этому так же, как и я. Я смогу увидеть вас через день или два. А пока прощайте.


—Твой,


Люсетта.


P.S.— На днях, проезжая через Кэстербридж, я не смог задержаться на пару минут, чтобы встретиться с вами. Мои планы изменило семейное событие, о котором вы, вероятно, удивитесь, услышав.


Хенчард уже слышал, что Хай-Плейс-холл готовится к приему арендатора. - Кто будет жить в Холле? - озадаченно спросил он первого встречного.


- Полагаю, дама по фамилии Темплман, сэр, - ответил его информатор.


Хенчард обдумал это. “Люсетта, я полагаю, ее родственница”, - сказал он себе. - Да, несомненно, я должен поставить ее в надлежащее положение.


Теперь он относился к моральной необходимости отнюдь не с тем угнетением, которое когда-то сопровождало бы эту мысль; действительно, с интересом, если не с теплотой. Его горькое разочарование, когда он обнаружил, что Элизабет-Джейн не принадлежит ему, а сам он бездетен, оставило в Хенчарде эмоциональную пустоту, которую он подсознательно жаждал заполнить. В таком расположении духа, хотя и без сильных чувств, он прошел по аллее и вошел в Хай-Плейс-холл через черный ход, у которого Элизабет так чуть не столкнулась с ним. Оттуда он направился во двор и спросил мужчину, который, как он видел, доставал фарфор из ящика, живет ли там мисс Левер. Мисс Левер — таково было имя, под которым он знал Люсетту, или “Люсетту”, как она называла себя в то время.


Мужчина ответил отрицательно; что пришла только мисс Темплман. Хенчард ушел, придя к выводу, что Люсетта еще не освоилась.


Он находился на этой заинтересованной стадии расследования, когда стал свидетелем отъезда Элизабет-Джейн на следующий день. Когда она назвала адрес, им внезапно овладела странная мысль, что Люсетта и мисс Темплман - одно и то же лицо, поскольку он мог вспомнить, что в период их близости имя богатой родственницы, которую он считал в некотором роде мифическим персонажем, было названо Темплмен. Хотя он не был охотником за приданым, вероятность того, что Люсетта превратилась в состоятельную леди благодаря какому-то щедрому завещанию со стороны этого родственника, придавала ее образу очарование, которого он иначе не приобрел бы. Он приближался к мертвому уровню среднего возраста, когда материальные вещи все больше овладевают разумом.


Но Хенчард недолго оставался в напряжении. Люсетта была довольно склонна к писанине, о чем свидетельствовал поток писем после фиаско в их брачных договоренностях, и едва Элизабет ушла, как в дом мэра из Хай-Плейс-Холла пришла еще одна записка.


“Я дома, - сказала она, - и мне удобно, хотя добираться сюда было утомительным занятием. Вы, вероятно, знаете, что я собираюсь вам сказать, или нет? Моя добрая тетя Темплман, вдова банкира, в самом существовании которой вы раньше сомневались, а тем более в ее богатстве, недавно умерла и завещала мне часть своего имущества. Я не буду вдаваться в подробности, скажу только, что я взяла ее имя — как средство убежать от своего собственного и его ошибок.


“ Теперь я сама себе хозяйка и предпочла поселиться в Кэстербридже - быть арендаторшей Хай-Плейс-холла, чтобы, по крайней мере, не доставлять вам хлопот, если вы захотите меня увидеть. Моим первым намерением было держать вас в неведении о переменах в моей жизни до тех пор, пока вы не встретите меня на улице; но я передумал.


“Вы, вероятно, знаете о моем соглашении с вашей дочерью и, несомненно, смеялись над — как бы это назвать? — розыгрышем (со всей нежностью), когда я уговорил ее жить со мной. Но моя первая встреча с ней была чистой случайностью. Понимаешь ли ты, Майкл, отчасти, почему я это сделал? — ну, чтобы дать тебе предлог прийти сюда, как бы навестить ее, и таким образом естественным образом завязать со мной знакомство. Она милая, хорошая девочка, и она считает, что вы обошлись с ней чрезмерно сурово. Возможно, вы сделали это в спешке, но я уверен, не намеренно. Поскольку в результате вы привели ее ко мне, я не расположен упрекать вас.—В спешке, всегда ваша,


“Люсетта”.


Волнение, которое эти известия вызвали в мрачной душе Хенчарда, доставило ему огромное удовольствие. Он долго и мечтательно сидел за обеденным столом, и почти механическим движением чувства, иссякшие с тех пор, как он отдалился от Элизабет-Джейн и Дональда Фарфрэ, обрушились на Люсетту прежде, чем иссякли. Она явно была очень расположена к замужеству. Но кем еще могла быть бедная женщина, которая в тот раз так бездумно отдала ему свое время и сердце, что потеряла из-за этого свой авторитет? Вероятно, совесть привела ее сюда не меньше, чем привязанность. В целом он ее не винил.


“Хитрая маленькая женщина!” - сказал он, улыбаясь (имея в виду ловкий и приятный маневр Люсетты с Элизабет-Джейн).


Почувствовав, что ему хотелось бы увидеть Люсетту, Хенчард проводил ее до дома. Он надел шляпу и ушел. Было между восемью и девятью часами, когда он подошел к ее двери. Ему ответили, что мисс Темплман занята на этот вечер, но что она будет счастлива увидеть его на следующий день.


“Это все равно что важничать!” подумал он. “ И учитывая то, что мы... — Но, в конце концов, она явно не ожидала его, и он спокойно воспринял отказ. Тем не менее, он решил не ехать на следующий день. “Эти проклятые женщины — в них нет ни дюйма здравого смысла!” - сказал он.


Давайте проследим ход мыслей мистера Хенчарда, как если бы это была ниточка, и посмотрим на интерьер Хай-Плейс-холла в этот конкретный вечер.


По прибытии Элизабет-Джейн пожилая женщина флегматично попросила ее подняться наверх и раздеться. Она с большой серьезностью ответила, что и не подумала бы причинять такое беспокойство, и тут же сняла шляпку и плащ в коридоре. Затем ее проводили на второй этаж по лестничной площадке и оставили дальше искать дорогу в одиночестве.


Обнаруженная комната была красиво обставлена как будуар или маленькая гостиная, а на диване с двумя цилиндрическими подушками полулежала темноволосая, большеглазая, хорошенькая женщина, безошибочно французского происхождения с той или другой стороны. Она была, вероятно, на несколько лет старше Элизабет, и в ее глазах горел огонек. Перед диваном стоял маленький столик, на котором была разложена колода карт рубашками вверх.


В ее поведении было столько самозабвения, что она подскочила, как пружина, услышав, как открылась дверь.


Поняв, что это Элизабет, она расслабилась и подошла к ней безрассудной скачкой, которой врожденная грация только мешала быть неистовой.


- Ты опоздала, - сказала она, беря Элизабет-Джейн за руки.


“Нужно было уладить так много мелочей”.


“ А ты выглядишь мертвецки живой и уставшей. Позволь мне попытаться развеселить тебя несколькими замечательными трюками, которым я научился, чтобы убить время. Сиди и не двигайся. Она собрала колоду карт, придвинула к себе стол и начала быстро сдавать их, велев Элизабет выбрать несколько.


“ Ну что, ты выбрал? - спросила она, бросая последнюю карту.


“ Нет, ” пробормотала Элизабет, очнувшись от задумчивости. — Я забыла, я думала о ... о тебе и о себе ... и о том, как странно, что я здесь.


Мисс Темплман с интересом посмотрела на Элизабет-Джейн и положила карты. “ А! неважно, ” сказала она. - Я полежу здесь, а ты сядешь рядом, и мы поговорим.


Элизабет молча придвинулась к изголовью дивана, но с явным удовольствием. Было видно, что, хотя по годам она была моложе своего конферансье, по манерам поведения и общему видению она казалась скорее мудрой. Мисс Темплман уселась на диван в своей прежней гибкой позе и, закинув руку надо лбом — отчасти в позе хорошо известной концепции Тициана, - обратилась к Элизабет—Джейн через лоб и руку в обратном направлении.


“ Я должна тебе кое-что сказать, ” сказала она. “ Интересно, подозревал ли ты об этом? Я всего лишь недолго была хозяйкой большого дома и состояния.


“О— это ненадолго?” пробормотала Элизабет-Джейн, и ее лицо слегка омрачилось.


“Девочкой я жила в гарнизонных городах и в других местах со своим отцом, пока не стала совсем взбалмошной и неустроенной. Он был офицером армии. Я бы не упоминал об этом, если бы не думал, что тебе лучше знать правду.


“Да, да”. Она задумчиво оглядела комнату — на маленькое квадратное пианино с медными вставками, на оконные занавески, на лампу, на светлых и темноволосых королей и королев на карточном столике и, наконец, на перевернутое лицо Люсетты Темплман, чьи большие блестящие глаза производили такое странное впечатление, когда были перевернуты вверх ногами.


Мысли Элизабет были заняты приобретениями почти до болезненной степени. “ Вы, без сомнения, бегло говорите по-французски и по-итальянски, - сказала она. “Я пока не смог продвинуться дальше жалкого куска латыни”.


“Ну, если уж на то пошло, на моем родном острове знание французского мало что значит. Скорее наоборот”.


- Где находится ваш родной остров?


Мисс Темплман ответила с еще большей неохотой: “Джерси. Там говорят по-французски на одной стороне улицы и по-английски на другой, а посреди дороги - на смешанном языке. Но я там давно не был. Бат - это то место, откуда на самом деле родом мой народ, хотя мои предки на Джерси были такими же хорошими, как и все в Англии. Они были Le Sueurs, старинной семьей, которая в свое время совершила великие дела. Я вернулся и жил там после смерти моего отца. Но я не придаю значения такому прошлому, и в своих чувствах и вкусах я вполне англичанин ”.


Язык Люсетты на мгновение вырвался за пределы ее благоразумия. Она приехала в Кэстербридж Банщицей, и были очевидные причины, по которым Джерси должен был исчезнуть из ее жизни. Но Элизабет соблазнила ее освободиться, и сознательно сформированное решение было нарушено.


Однако это не могло быть нарушено в более безопасной компании. Дальше слов Люсетта не пошла, и после этого дня она была настолько настороже, что не было никаких шансов отождествить ее с молодой женщиной из Джерси, которая была близким другом Хенчарда в критический момент. Не менее забавной из ее предосторожностей было то, что она решительно избегала французского слова, если оно случайно приходило ей на язык, с большей готовностью, чем его английский эквивалент. Она уклонилась от ответа с внезапностью слабого Апостола, услышавшего обвинение: “Речь твоя обольщает тебя!”


На следующее утро Люсетта явно пребывала в предвкушении. Она оделась к приходу мистера Хенчарда и с беспокойством ждала его звонка до полудня; поскольку он не пришел, она прождала всю вторую половину дня. Но она не сказала Элизабет, что ожидаемый человек был отчимом девочки.


Они сидели у соседних окон одной и той же комнаты в большом каменном особняке Люсетты, плели сетки и смотрели на рынок, который представлял собой оживленную сцену. Элизабет могла видеть тулью шляпы своего отчима среди всего остального под ней и не подозревала, что Люсетта наблюдает за тем же предметом с еще большим интересом. Он двигался среди толпы, в этот момент оживленной, как муравейник; в других местах было более спокойно, и их разделяли прилавки с фруктами и овощами.


Фермеры, как правило, предпочитали для своих сделок открытый торговый центр carrefour, несмотря на неудобную толчею и опасность пересечения транспортных средств, мрачному закрытому торговому залу, предоставленному для них. В этот единственный день недели они хлынули сюда, образовав маленький мирок леггинсов, хлыстов и сумок для образцов; мужчины с широкими животами, покатыми, как склоны гор; мужчины, чьи головы при ходьбе раскачивались, как деревья во время ноябрьского шторма; которые при разговоре сильно меняли позы, опускаясь, расставляя колени и засовывая руки в карманы внутренних курток. Их лица излучали тропическое тепло; потому что, хотя дома выражение их лиц менялось в зависимости от времени года, на их лицах круглый год горели маленькие огоньки.


Всю верхнюю одежду здесь носили так, как будто она была неудобством, мешающей необходимостью. Некоторые мужчины были хорошо одеты, но большинство вели себя небрежно в этом отношении, появляясь в костюмах, которые были историческими свидетельствами подвигов их владельца, солнечных ожогов и ежедневной борьбы на протяжении многих прошедших лет. И все же многие носили в карманах потрепанные чековые книжки, баланс которых в банке никогда не был меньше четырехзначного. На самом деле, то, что эти громоздкие человеческие фигуры специально олицетворяли, было готовыми деньгами — деньгами, настойчиво готовыми — не готовыми на следующий год, как у дворянина, — часто не просто готовыми в банке, как у профессионала, но готовыми в их больших пухлых руках.


Случилось так, что сегодня посреди всего этого выросли две или три высокие яблони, стоявшие так, как будто они росли прямо на этом месте; пока не стало видно, что их держат мужчины из районов производства сидра, которые пришли сюда продавать их, принося глину своего округа на своих сапогах. Элизабет-Джейн, которая часто наблюдала за ними, сказала: “Интересно, каждую неделю появляются одни и те же деревья?”


“ Какие деревья? - спросила Люсетта, поглощенная наблюдением за Хенчардом.


Элизабет ответила неопределенно, потому что случай остановил ее. За одним из деревьев стоял Фарфрэ, оживленно обсуждая пакет для образцов с фермером. Подошедший Хенчард случайно столкнулся с молодым человеком, на лице которого, казалось, читался вопрос: “Мы разговариваем друг с другом?”


Она увидела блеск в глазах отчима, который ответил “Нет!” Элизабет-Джейн вздохнула.


- Тебя там кто-нибудь особенно интересует? - спросила Люсетта.


- О, нет, - ответила ее спутница, и краска бросилась ей в лицо.


К счастью, фигуру Фарфрэ тут же скрыла яблоня.


Люсетта пристально посмотрела на нее. “ Совершенно уверена? - спросила она.


- О да, - сказала Элизабет-Джейн.


Люсетта снова выглянула. - Полагаю, они все фермеры? - спросила она.


“Нет. Вот мистер Балдж — он виноторговец; вот Бенджамин Браунлет — торговец лошадьми; и Китсон, свиновод; и Йоппер, аукционист; кроме солодовников и мукомолов — и так далее.”Фарфрэ теперь выделялся совершенно отчетливо; но она не упомянула его.


Субботний полдень прошел таким бессистемным образом. Рынок сменил час показа образцов на час простоя перед отправлением домой, когда рассказывались истории. Хенчард не зашел к Люсетте, хотя стоял так близко. Должно быть, он был слишком занят, подумала она. Он придет в воскресенье или понедельник.


Дни приходили, но посетитель не приходил, хотя Люсетта повторяла свои прически со скрупулезной тщательностью. Она впала в уныние. Можно сразу заявить, что Люсетта больше не питала к Хенчарду всей той горячей преданности, которая была присуща ей при их первом знакомстве, тогдашний неудачный исход событий значительно охладил чистую любовь. Но у нее оставалось искреннее желание осуществить свой союз с ним теперь, когда этому ничто не могло помешать, — исправить свое положение, — что само по себе было счастьем, о котором стоило вздыхать. С ее стороны были веские социальные причины, по которым их брак должен состояться, а с его стороны не было никаких мирских причин откладывать его, поскольку она унаследовала состояние.


Во вторник была большая ярмарка Сретения Господня. За завтраком она довольно холодно сказала Элизабет-Джейн: “Полагаю, твой отец, возможно, зайдет повидаться с тобой сегодня. Я полагаю, он стоит неподалеку, на рыночной площади, вместе с остальными торговцами зерном?


Она покачала головой. - Он не придет.


-Почему? -спросиля


- Он настроен против меня, - сказала она хриплым голосом.


- Вы поссорились глубже, чем я знаю.


Элизабет, желая защитить человека, которого она считала своим отцом, от любых обвинений в противоестественной неприязни, сказала “Да”.


- Значит, из всех мест именно тебя он будет избегать?


Элизабет печально кивнула.


Люсетта растерялась, вздернула свои прелестные брови и губу и разразилась истерическими рыданиями. Здесь произошла катастрофа — ее гениальный план полностью провалился.


— О, моя дорогая мисс Темплман, в чем дело? - воскликнула ее спутница.


- Мне очень нравится ваше общество! - воскликнула Люсетта, как только обрела дар речи.


“Да, да - и я тоже верю тебе!” Элизабет вмешалась успокаивающим тоном.


— Но... но... — Она не смогла закончить фразу, которая, естественно, заключалась в том, что если Хенчард питал такую укоренившуюся неприязнь к девушке, как сейчас, похоже, было, то от Элизабет-Джейн придется избавиться — неприятная необходимость.


Временный выход напрашивался сам собой. “Мисс Хенчард, не могли бы вы выполнить мое поручение, как только закончится завтрак?— Ах, это очень любезно с вашей стороны. Не могли бы вы пойти и заказать... — Тут она перечислила несколько заказов в разных магазинах, которые займут время Элизабет, по крайней мере, на следующий час или два.


- А вы когда-нибудь видели Музей? - спросил я.


Элизабет-Джейн этого не сделала.


“ Тогда тебе следует сделать это немедленно. Ты можешь закончить утро, сходив туда. Это старый дом на глухой улочке — я забыл, где именно, — но вы скоро узнаете, — и там множество интересных вещей— скелеты, зубы, старые горшки и сковородки, старинные ботинки, птичьи яйца — все это очаровательно поучительно. Ты обязательно останешься здесь, пока не проголодаешься.


Элизабет поспешно надела свои вещи и вышла. “Интересно, почему она хочет избавиться от меня именно сегодня?” - печально сказала она, уходя. Элизабет-Джейн было совершенно очевидно, что причиной было ее отсутствие, а не ее услуги или наставления, какой бы простой она ни казалась, и как бы трудно ни было объяснить мотив этого желания.


Не прошло и десяти минут, как одна из служанок Люсетты была отправлена к Хенчарду с запиской. Содержание было кратким: —


Дорогой Майкл, сегодня ты будешь стоять на виду у моего дома в течение двух или трех часов по своим делам, поэтому, пожалуйста, позвони и увидься со мной. Я прискорбно разочарован, что вы не пришли раньше, ибо могу ли я не беспокоиться о моем собственном двусмысленном отношении к вам? — особенно теперь, когда состояние моей тети сделало меня более заметным в обществе? Присутствие здесь вашей дочери может быть причиной вашего пренебрежения; и поэтому я отослал ее на утро. Скажите, что пришли по делу — я буду совершенно один.


Люсетта.


Когда посыльный вернулся, ее хозяйка распорядилась, чтобы, если придет джентльмен, его немедленно впустили, и села ждать результатов.


Сентиментально ей не очень хотелось видеть его — его задержки утомили ее, но это было необходимо; и со вздохом она живописно устроилась в кресле: сначала так, потом этак; затем так, чтобы свет падал ей на голову. Затем она бросилась на кушетку с изгибом прямой кишки, который так шел ей, и, приложив руку ко лбу, посмотрела в сторону двери. В конце концов, решила она, это была лучшая позиция, и так она оставалась до тех пор, пока на лестнице не послышались мужские шаги. После чего Люсетта, забыв о своем изгибе (ибо Природа была еще слишком сильна для Искусства), вскочила, побежала и в приступе робости спряталась за одной из оконных штор. Несмотря на угасание страсти, ситуация оставалась волнующей — она не видела Хенчарда с тех пор, как он (предположительно) временно расстался с ней на Джерси.


Она слышала, как слуга проводил посетителя в комнату, закрыл за ним дверь и вышел, словно для того, чтобы пойти поискать свою госпожу. Люсетта с нервным приветствием отдернула занавеску. Мужчина перед ней не был Хенчардом.


OceanofPDF.com


## Глава 23


Догадка о том, что ее посетителем мог быть кто-то другой, действительно промелькнула в голове Люсетты, когда она была готова разразиться гневом; но отступать было уже слишком поздно.


Он был на несколько лет моложе мэра Кэстербриджа; светловолосый, свежий и удивительно красивый. На нем были леггинсы из благородной ткани с белыми пуговицами, начищенные ботинки с бесконечными кружевными прорезями, легкие корсетные бриджи под черным вельветовым пиджаком и жилетом, а в руке он держал розгу с серебряным набалдашником. Люсетта покраснела и сказала со странной смесью обиды и смеха на лице: “О, я совершила ошибку!”


Посетитель, напротив, не рассмеялся ни на йоту.


“ Но мне очень жаль! ” сказал он умоляющим тоном. - Я пришел и спросил о мисс Хенчард, и меня провели сюда, и я ни в коем случае не застал бы вас так невоспитанно, если бы знал!


“Это я вела себя невоспитанно”, - сказала она.


- Но, может быть, я ошибся адресом, мадам? - спросил мистер Фарфрэ, слегка моргая в замешательстве и нервно постукивая хлыстом по ноге.


“ О нет, сэр, садитесь. Вы должны подойти и сесть, раз уж вы здесь, ” ласково ответила Люсетта, чтобы облегчить его смущение. - Мисс Хенчард сейчас будет здесь.


Это было не совсем правдой, но что-то в этом молодом человеке — гиперборейская четкость, строгость и очарование, как у хорошо настроенного музыкального инструмента, - что с первого взгляда пробудило интерес Хенчарда, Элизабет-Джейн и веселой команды "Трех моряков", сделало его неожиданное присутствие здесь привлекательным для Люсетты. Он поколебался, посмотрел на стул, подумал, что в нем нет никакой опасности (хотя она и была), и сел.


Внезапное появление Фарфрэ было просто результатом разрешения Хенчарда увидеться с Элизабет, если он захочет добиться ее расположения. Сначала он не обратил внимания на резкое письмо Хенчарда, но исключительно удачная деловая сделка привела его в хорошие отношения со всеми и открыла ему, что он, несомненно, мог бы жениться, если бы захотел. Тогда кто же такой приятный, бережливый и удовлетворяющий во всех отношениях, как Элизабет-Джейн? Помимо ее личных рекомендаций, естественным ходом вещей такой союз привел бы к примирению с его бывшим другом Хенчардом. Поэтому он простил мэру его резкость и сегодня утром по дороге на ярмарку зашел к ней домой, где узнал, что она остановилась у мисс Темплман. Немного раздраженный тем, что не нашел ее готовой и ожидающей — так причудливы мужчины!— он поспешил в Хай-Плейс-холл, где встретил не Элизабет, а саму хозяйку.


“Ярмарка сегодня кажется большой”, - сказала она, когда, по естественному отклонению, их взгляды обратились к оживленной сцене снаружи. “Ваши многочисленные ярмарки и базары вызывают у меня интерес. О скольких вещах я думаю, наблюдая отсюда!”


Он, казалось, сомневался, как ответить, и пока они сидели, до них донесся гул снаружи — голоса, похожие на волны на бушующем море, одна из которых то и дело возвышалась над остальными. “ Ты часто выглядываешь наружу? - спросил он.


—Да,очень часто.


- Вы ищете кого-нибудь из своих знакомых?


Почему она должна была ответить так, как ответила?


“ Я просто смотрю на картину. Но, - продолжала она, любезно поворачиваясь к нему, “ я могу сделать это сейчас - я могу поискать тебя. Ты всегда рядом, не так ли? Ах— я не говорю серьезно! Но забавно искать в толпе кого-то знакомого, даже если он тебе не нужен. Это снимает ужасное угнетение от того, что ты окружен толпой и не имеешь точки соприкосновения с ней через одного человека ”.


“ Да! Может быть, вам будет очень одиноко, мэм?


“Никто не знает, насколько я одинок”.


- Но, говорят, вы богаты?


“ Если так, то я не знаю, как пользоваться своим богатством. Я приехала в Кэстербридж, думая, что хотела бы здесь жить. Но я сомневаюсь, что смогу это сделать.


- Откуда вы пришли, мэм?


“Окрестности Бата”.


“А я из окрестностей Эдинборо”, - пробормотал он. “Лучше оставаться дома, и это правда; но человек должен жить там, где зарабатываются его деньги. Очень жаль, но так бывает всегда! И все же в этом году я выступил очень хорошо. О да, ” продолжал он с неподдельным энтузиазмом. “Вы видите того мужчину в сером керсеймерском пальто? Я купил у него большую часть осенью, когда пшеница пала, а потом, когда она немного подорожала, я распродал все, что у меня было! Мне это принесло лишь небольшую прибыль, в то время как фермеры сохранили свои, ожидая более высоких показателей — да, хотя крысы прогрызали скирды в пустоту. Как раз когда я продавал, цены на рынках упали, и я скупил кукурузу у тех, кто откладывал, по более низкой цене, чем мои первые покупки. А потом, ” порывисто воскликнул Фарфрэ, и лицо его засияло, - я продал его через несколько недель, когда цены снова подорожали! И вот, довольствуясь часто повторяющимися небольшими прибылями, я вскоре заработал пятьсот фунтов — да!” — (хлопнув рукой по столу и совершенно забыв, где он находится)— “в то время как другие, держа свои деньги в руках, вообще ничего не заработали!”


Люсетта рассматривала его с критическим интересом. Для нее он был совершенно новым типом человека. Наконец его взгляд упал на леди, и их взгляды встретились.


“Да, я тебя утомляю!” - воскликнул он.


Она сказала: “Конечно, нет”, слегка покраснев.


- Что тогда? - спросил я.


“ Совсем иначе. Ты очень интересный.


Теперь Фарфрэ продемонстрировал скромный румянец.


“ Я имею в виду всех вас, шотландцев, ” поспешно поправила она. “ Таких свободных от южных крайностей. Все мы, обычные люди, так или иначе — теплые или холодные, страстные или фригидные. В тебе одновременно проявляются обе температуры ”.


“ Но что вы это имеете в виду? Вам следовало бы объяснить яснее, мэм.


“Вы воодушевлены — значит, вы думаете о том, как преуспеть. В следующий момент вам грустно — тогда вы думаете о Шотландии и друзьях”.


“ Да. Иногда я думаю о доме! - просто сказал он.


“ Я тоже — насколько могу. Но там, где я родился, был старый дом, и его снесли для ремонта, так что, похоже, у меня сейчас нет дома, о котором стоило бы думать ”.


Люсетта не добавила, как могла бы, что дом находится в Сент-Хелиере, а не в Бате.


“ Но горы, туманы и скалы - они там! И разве они не кажутся тебе домом?


Она покачала головой.


“Они поступают со мной— они поступают со мной”, - пробормотал он. И было видно, как его разум уносится на север. Независимо от того, было ли это вызвано национальными или личными причинами, совершенно верно то, что сказала Люсетта: любопытные двойные нити в нити жизни Фарфрэ — коммерческая и романтическая — временами были очень отчетливы. Подобно цветам в пестром шнуре, эти контрасты переплетались, но не смешивались.


- Ты жалеешь, что не вернулся снова, - сказала она.


- О нет, мэм, - сказал Фарфрэ, внезапно опомнившись.


Ярмарка без окон теперь бушевала вовсю. Это была главная ярмарка найма в году, и она сильно отличалась от рынка несколькими днями ранее. По сути, это была бело-коричневая толпа с белыми крапинками — это были рабочие, ожидающие места. Длинные шляпки женщин, похожие на опрокинутые повозки, их хлопчатобумажные платья и клетчатые шали смешивались с рабочими халатами возниц, ибо они тоже участвовали в найме. Среди остальных на углу тротуара стоял старый пастух, который привлек внимание Люсетты и Фарфрэ своим спокойствием. Очевидно, это был наказанный человек. Жизненная битва была для него острой, потому что с самого начала он был человеком невысокого телосложения. Теперь он был так согбен тяжелой работой и прожитыми годами, что, подходя сзади, человек едва мог разглядеть его голову. Он воткнул черенок своего посоха в канаву и опирался на лук, который был отполирован до серебристого блеска долгим трением его рук. Он совершенно забыл, где находится и зачем пришел, его глаза были опущены в землю. Чуть поодаль шли переговоры, которые касались его; но он их не слышал, и, казалось, в его голове проносились приятные видения успехов в найме на работу в период его расцвета, когда его мастерство открывало перед ним любую ферму по первому требованию.


Переговоры велись между фермером из далекого графства и сыном старика. В них была трудность. Фермер не взял бы и корки без крошки от сделки, другими словами, старик без младшего; а у сына на его нынешней ферме была возлюбленная, которая стояла рядом, ожидая развязки с побелевшими губами.


“ Мне жаль расставаться с тобой, Нелли, ” взволнованно сказал молодой человек. “ Но, видите ли, я не могу уморить отца голодом, а в "Леди-дэй" он без работы. Это всего тридцать пять миль.


Губы девушки задрожали. “ Тридцать пять миль! - пробормотала она. “ Ах! Этого достаточно! Я тебя больше никогда не увижу!” Для магнита Дэна Купидона это был поистине безнадежный отрезок пути, поскольку молодые люди в Кэстербридже были молодыми людьми, как и везде.


“O! нет, нет, я никогда этого не сделаю, ” настаивала она, когда он пожал ей руку; и она отвернулась лицом к стене комнаты Люсетты, чтобы скрыть слезы. Фермер сказал, что даст молодому человеку полчаса на ответ, и ушел, оставив группу в печали.


Глаза Люсетты, полные слез, встретились со взглядом Фарфрэ. Его глаза тоже, к ее удивлению, были влажными при этой сцене.


“Это очень тяжело”, - сказала она с сильным чувством. “Влюбленные не должны так расставаться! О, если бы у меня было мое желание, я бы позволил людям жить и любить в свое удовольствие!”


“ Может быть, мне удастся сделать так, что они не будут разлучены, ” сказал Фарфрэ. “Мне нужен молодой возница; и, возможно, я возьму и старика — да; он будет стоить не очень дорого, и, несомненно, он как-нибудь ответит на мой вопрос о паре”.


“О, вы так добры!” - воскликнула она в восторге. “Идите и скажите им, и дайте мне знать, если у вас все получилось!”


Фарфрэ вышел, и она увидела, как он обратился к собравшимся. Глаза у всех заблестели; сделка вскоре была заключена. Фарфрэ вернулся к ней сразу же, как только все было закончено.


“ Это действительно великодушно с вашей стороны, - сказала Люсетта. “ Что касается меня, я решила, что у всех моих слуг будут любовники, если они этого захотят! Примите такое же решение!”


Фарфрэ выглядел более серьезным, слегка повернув голову. “Я должен быть немного строже”, - сказал он.


-Почему? -спросиля


— Ты... преуспевающая женщина, а я - торговец сеном и зерном.


“Я очень амбициозная женщина”.


“Ах, ну, я не могу объяснить. Я не знаю, как разговаривать с дамами, честолюбивыми или нет; и это правда”, - сказал Дональд с глубоким сожалением. “Я стараюсь быть вежливым с народом — не более!”


“Я вижу, вы правы, как говорите”, - ответила она, разумно взяв верх в этом обмене чувствами. Охваченный этим озарением, Фарфрэ снова выглянул из окна в гущу ярмарки.


Два фермера встретились и пожали друг другу руки, и, поскольку они были совсем рядом с окном, их реплики были слышны так же, как и другие.


“Вы видели молодого мистера Фарфрэ сегодня утром?” - спросил один из них. - Он обещал встретиться со мной здесь ровно в двенадцать, но я с полдюжины раз объезжал ярмарку, и ни разу его не было видно, хотя в основном он человек своего слова.


- Я совсем забыл о нашей встрече, - пробормотал Фарфрэ.


- Теперь ты должен идти, - сказала она, - не так ли?


“Да”, - ответил он. Но он все равно остался.


“ Тебе лучше уйти, ” настаивала она. - Ты потеряешь клиента.


- Ну, мисс Темплман, вы меня разозлите! - воскликнул Фарфрэ.


- Тогда, может быть, ты не уйдешь, а останешься еще немного?


Он с тревогой посмотрел на фермера, который искал его и который как раз в этот момент зловеще подошел к тому месту, где стоял Хенчард, и заглянул в комнату и на нее. “Мне нравится оставаться, но, боюсь, я должен идти!” - сказал он. “Делами не следует пренебрегать, не так ли?


- Ни на одну минуту.


“ Это правда. Я приду в другой раз, если позволите, мэм?


“Конечно”, - сказала она. “То, что произошло с нами сегодня, очень любопытно”.


- Есть о чем подумать, когда мы остаемся наедине, как это бывает?


“ О, я этого не знаю. В конце концов, это обычное дело.


“ Нет, я этого не скажу. О нет!


“Что ж, что бы это ни было, теперь все кончено, и рынок призывает вас уйти”.


“ Да, да. Рыночный бизнес! Я бы хотел, чтобы в мире вообще не было бизнеса.


Люсетта чуть не рассмеялась — она бы непременно рассмеялась, — но в тот момент в ней было немного эмоций. “Как ты меняешься!” - сказала она. “Ты не должен так меняться.


“Я никогда раньше не желал ничего подобного”, - сказал шотландец с простым, пристыженным, извиняющимся видом за свою слабость. “Это только с тех пор, как я приехал сюда и увидел тебя!”


- В таком случае тебе лучше больше не смотреть на меня. Боже мой, я чувствую, что совершенно деморализовал тебя!


“Но смотри или не смотри, я буду видеть тебя в своих мыслях. Что ж, я пойду — спасибо за удовольствие от этого визита”.


- Спасибо, что остались.


“Может быть, я подумаю о рынке, когда отлучусь на несколько минут”, - пробормотал он. “Но я не знаю... я не знаю!”


Когда он уходил, она нетерпеливо сказала: “Возможно, со временем ты услышишь, как обо мне говорят в Кэстербридже. Если вам скажут, что я кокетка, что некоторые могут сделать из-за событий моей жизни, не верьте этому, потому что я не кокетка ”.


- Клянусь, я этого не сделаю! - пылко воскликнул он.


Таким образом, эти двое. Она разжигала энтузиазм молодого человека до такой степени, что он был переполнен чувствами; в то время как он не просто предоставил ей новую форму безделья, но и пробудил в ней серьезную заботу. Почему это произошло? Они не могли бы сказать.


Люсетта в молодости вряд ли посмотрела бы на торговца. Но ее взлеты и падения, увенчанные неосторожными поступками с Хенчардом, сделали ее некритичной в отношении положения в обществе. В своей бедности она столкнулась с отторжением со стороны общества, к которому принадлежала, и теперь у нее не было особого желания возобновлять попытки вступить в него. Ее сердце мечтало о каком-нибудь ковчеге, в который оно могло бы залететь и обрести покой. Ей было все равно, грубый он или гладкий, лишь бы был теплым.


Фарфрэ был выпровожен, от него совершенно ускользнуло, что он заходил повидаться с Элизабет. Люсетта, стоя у окна, наблюдала, как он лавирует в лабиринте фермеров и их помощников. По его походке она видела, что он замечает ее взгляд, и ее сердце тянулось к нему за его скромностью — она умоляла, чувствуя его непригодность, позволить ему прийти снова. Он вошел в здание рынка, и она больше не могла его видеть.


Три минуты спустя, когда она отошла от окна, по дому разнесся стук, не многочисленный, но сильный, и горничная споткнулась.


- Мэр, - сказала она.


Люсетта откинулась на спинку стула и мечтательно смотрела сквозь пальцы. Она ответила не сразу, и горничная повторила информацию, добавив: “И он говорит, что, боюсь, у него не так много свободного времени”.


“ О! Тогда скажи ему, что, поскольку у меня болит голова, я не буду его сегодня задерживать.


Сообщение было записано, и она услышала, как закрылась дверь.


Люсетта приехала в Кэстербридж, чтобы пробудить чувства Хенчарда по отношению к ней. Она ускорила их, и теперь ей было безразлично это достижение.


Ее утренний взгляд на Элизабет-Джейн как на источник беспокойства изменился, и она больше не испытывала острой необходимости избавиться от девочки ради ее отчима. Когда молодая женщина вошла, пребывая в сладостном неведении о перемене обстановки, Люсетта подошла к ней и совершенно искренне сказала:


“ Я так рад, что ты приехала. Ты ведь еще долго будешь жить со мной, правда?


Элизабет в качестве сторожевой собаки, чтобы не подпускать отца — какая новая идея. И все же это было приятно. Хенчард пренебрегал ею все эти дни, после того как неописуемо скомпрометировал ее в прошлом. Самое меньшее, что он мог бы сделать, когда обнаружил себя свободным, а ее - богатой, - это сердечно и быстро откликнуться на ее приглашение.


Ее эмоции поднимались, опадали, сменялись волнами, наполняя ее дикими догадками из-за их внезапности; так проходили переживания Люсетты в тот день.


OceanofPDF.com


## Глава 24


Бедняжка Элизабет-Джейн, мало задумывавшаяся о том, что сделала ее злая звезда, чтобы свести на нет многообещающее внимание, которого она добилась от Дональда Фарфрэ, была рада услышать слова Люсетты о том, чтобы остаться.


Ведь помимо того, что дом Люсетты был домом, потрясающий вид на рыночную площадь, который он открывал, привлекал ее не меньше, чем Люсетту. carrefour был похож на обычное Открытое место в захватывающих драмах, где происходящие инциденты всегда оказывают влияние на жизни соседних жителей. Фермеры, торговцы, молочники, шарлатаны, разносчики появлялись там из недели в неделю и исчезали с наступлением вечера. Это был узел всех орбит.


Теперь для двух молодых женщин время от субботы до субботы было как день за днем. В эмоциональном смысле они вообще не жили в промежутках. Куда бы они ни отправились бродить в другие дни, в базарный день они наверняка были дома. Оба украдкой поглядывали в окно на плечи Фарфрэ и полл. Они редко видели его лицо, потому что то ли из застенчивости, то ли чтобы не портить своего меркантильного настроения, он избегал смотреть в сторону их квартиры.


Так продолжалось до тех пор, пока одно рыночное утро не принесло новую сенсацию. Элизабет и Люсетта сидели за завтраком, когда для последней из Лондона прибыла посылка с двумя платьями. Она позвала Элизабет с завтрака, и, войдя в спальню своей подруги, Элизабет увидела платья, разложенные на кровати, одно темно—вишневого цвета, другое светлее - по перчатке на конце каждого рукава, шляпке у каждого выреза и зонтикам поверх перчаток, а Люсетта стояла рядом с предполагаемой человеческой фигурой в задумчивой позе.


“Я бы не стала так усердно думать об этом”, - сказала Элизабет, отметив, с какой настойчивостью Люсетта перемежает вопрос о том, что подойдет лучше всего.


“ Но выбирать новую одежду - это такое испытание, ” сказала Люсетта. “Вы тот человек” (указывает на одну из композиций), “или вы тот совершенно другой человек” (указывает на другую), “на всю предстоящую весну, и одно из двух, вы не знаете, которое, может оказаться очень нежелательным”.


В конце концов мисс Темплман решила, что она во что бы то ни стало останется человеком вишневого цвета. Платье было признано подходящим по размеру, и Люсетта прошла с ним в гостиную, Элизабет последовала за ней.


Утро выдалось на редкость ярким для этого времени года. Солнце так ярко освещало дома и тротуар напротив резиденции Люсетты, что они заливали своим светом ее комнаты. Внезапно, после грохота колес, к этому ровному свету добавилась фантастическая серия кружащих лучей на потолке, и спутники повернулись к окну. Прямо напротив остановилось транспортное средство странного описания, как будто его поместили туда для выставки.


Это было новомодное сельскохозяйственное орудие, называемое конной сеялкой, до тех пор неизвестное в его современном виде в этой части страны, где для посева, как и во времена Гептархии, все еще использовались почтенные сеялки. Его прибытие произвело на кукурузном рынке примерно такую же сенсацию, какую произвел бы летающий аппарат на Чаринг-Кросс. Фермеры столпились вокруг него, женщины приблизились к нему, дети забрались под него. Машина была выкрашена в яркие оттенки зеленого, желтого и красного и в целом напоминала смесь шершня, кузнечика и креветки, только сильно увеличенную. Или его можно было сравнить с вертикальным музыкальным инструментом без передней части. Вот как это поразило Люсетту. “Ну, это что-то вроде сельскохозяйственного пианино”, - сказала она.


- Это как-то связано с кукурузой, - сказала Элизабет.


“Интересно, кому пришло в голову представить это здесь?”


Дональд Фарфрэ был в сознании обоих новатором, поскольку, хотя и не был фермером, он был тесно связан с сельскохозяйственными операциями. И словно в ответ на их мысли, в этот момент он подошел, посмотрел на машину, обошел ее и обращался с ней так, словно знал что-то о ее марке. Двое наблюдателей внутренне вздрогнули при его появлении, и Элизабет отошла от окна, отошла в дальний конец комнаты и замерла, словно поглощенная обшивкой стен панелями. Она едва осознавала, что сделала это, пока Люсетта, воодушевленная сочетанием своего нового наряда с видом Фарфрэ, не сказала: “Давайте пойдем и посмотрим на инструмент, что бы это ни было”.


Шляпка и шаль Элизабет-Джейн были мгновенно накинуты вилами, и они вышли. Среди всех собравшихся вокруг земледельцев единственной подходящей обладательницей новой машины, по-видимому, была Люсетта, потому что только она могла соперничать с ней по цвету.


Они с любопытством рассматривали его, рассматривая ряды трубочек в форме трубы, расположенных одна внутри другой, маленькие черпачки, похожие на вращающиеся ложечки для соли, которые бросали семя в верхние концы трубочек, которые вели его к земле; пока кто-то не сказал: “Доброе утро, Элизабет-Джейн”. Она подняла глаза и увидела своего отчима.


Его приветствие было несколько сухим и громоподобным, и Элизабет-Джейн, смущенная своей невозмутимостью, пробормотала наугад: “Это леди, с которой я живу, отец, — мисс Темплман”.


Хенчард приложил руку к шляпе, которую с размаху опустил так низко, что она коснулась его колена. Мисс Темплман поклонилась. “Я счастлива познакомиться с вами, мистер Хенчард”, - сказала она. “Это любопытная машина”.


“Да”, - ответил Хенчард и принялся объяснять это и еще более убедительно высмеивать.


- Кто принес это сюда? - спросила Люсетта.


“ О, не спрашивайте меня, мэм! ” сказал Хенчард. — Дело в том, почему это невозможно, чтобы это сработало. Его доставил сюда один из наших машинистов по рекомендации одного выскочки, который думает— ” Его взгляд упал на умоляющее лицо Элизабет-Джейн, и он замолчал, вероятно, решив, что дело продвигается.


Он повернулся, чтобы уйти. Затем, казалось, произошло нечто, что, как предположила его падчерица, на самом деле было ее галлюцинацией. С губ Хенчарда, по-видимому, сорвался шепот, в котором она различила слова: “Ты отказалась меня видеть!” - с упреком адресованные Люсетте. Она не могла поверить, что они были произнесены ее отчимом; если, конечно, они действительно не были обращены к одному из фермеров в желтых гетрах, стоявших рядом с ними. Однако Люсетта, казалось, молчала, а затем все мысли о случившемся были рассеяны напевом песни, которая звучала как будто изнутри машины. Хенчард к этому времени исчез в торговом зале, и обе женщины посмотрели в сторону сеялки. Они могли видеть за ним согнутую спину человека, который с головой погружался во внутренние работы, чтобы овладеть их простыми секретами. Напевная песня продолжалась —


“Двое на s—m—r aftern—n,

Немного о с—н—ш—нт д—н,

Когда Китти ввязывается в драку

С—я твой брат Гаури.


Элизабет-Джейн мгновенно задержала певца и выглядела виноватой, сама не зная в чем. Следующей его узнала Люсетта и, более владея собой, лукаво сказала: “”Девушка из Гаури" внутри сеялки - какой феномен!"


Удовлетворившись наконец своим исследованием, молодой человек выпрямился и встретился с ними взглядом через вершину.


“Мы рассматриваем замечательную новую тренировку”, - сказала мисс Темплман. “Но практически это глупо, не так ли?” — добавила она, опираясь на информацию Хенчарда.


“ Глупый? О нет! - серьезно сказал Фарфрэ. “ Это произведет революцию в распространении хирабы! Больше никаких сеятелей, разбрасывающих свои семена по всему миру, так что некоторые падают на обочине, а некоторые среди терний, и все такое. Каждое зернышко попадет прямо в назначенное место, и больше никуда!”


“Тогда романтика сеятеля канула в лету навсегда”, - заметила Элизабет-Джейн, которая чувствовала себя заодно с Фарфрэ хотя бы в чтении Библии. “Наблюдающий за ветром не будет сеять", - так сказал Проповедник; но его слова больше не будут иметь значения. Как все меняется!”


“Да, да . . . . Должно быть, так!” Признал Дональд, его взгляд остановился на пустой точке вдалеке. “Но эти машины уже очень распространены на Востоке и Севере Англии”, - добавил он извиняющимся тоном.


Люсетта, казалось, была вне этого потока чувств, ее знакомство со Священными Писаниями было несколько ограниченным. - Машина ваша? - спросил я. - спросила она Фарфрэ.


“О нет, мадам”, - сказал он, смутившись и почтительно прислушиваясь к звуку ее голоса, хотя с элизабет Джейн он чувствовал себя вполне непринужденно. “Нет, нет, я просто посоветовал, чтобы это было сделано”.


В последовавшей тишине Фарфрэ, казалось, осознавал только ее присутствие; он перешел из восприятия Элизабет в более яркую сферу существования, чем та, к которой принадлежала. Люсетта, заметив, что в тот день у него было очень неоднозначное настроение, отчасти коммерческое, отчасти романтическое, весело сказала ему:


“Ну, не бросай ради нас машину”, - и вошла в дом со своим спутником.


Последняя чувствовала, что она стояла у нее на пути, хотя почему - ей было непонятно. Люсетта кое— что объяснила, сказав, когда они снова оказались в гостиной:


- На днях у меня была возможность поговорить с мистером Фарфрэ, и поэтому я узнал его сегодня утром.


Люсетта была очень добра к Элизабет в тот день. Вместе они наблюдали, как рынок густеет и со временем редеет по мере того, как солнце медленно клонится к верхней части города, его лучи проникают в конце улицы и пронизывают длинную магистраль сверху донизу. Двуколки и фургоны исчезали один за другим, пока на улицах не осталось ни одного транспортного средства. Время мира верховой езды закончилось; в мире пешеходов воцарилось господство. Работники на полях, их жены и дети толпами приезжали из деревень за еженедельными покупками, и вместо стука колес и топота лошадей, заглушавшего звуки, как раньше, не было слышно ничего, кроме шарканья множества ног. Исчезли все орудия труда, все фермеры, весь денежный класс. Характер городской торговли изменился с массового на множественный, и теперь пенсами торговали так же, как фунтами ранее в тот же день.


Люсетта и Элизабет смотрели на это из окна, потому что, хотя была ночь и горели уличные фонари, они держали ставни открытыми. В слабом мерцании огня они заговорили более свободно.


- Твой отец был далек от тебя, - сказала Люсетта.


“ Да. ” И, забыв на мгновение о загадочности кажущейся речи Хенчарда, обращенной к Люсетте, она продолжила: - Это потому, что он не считает меня респектабельной. Я старался быть таким больше, чем вы можете себе представить, но тщетно! Разлука моей матери с моим отцом была для меня несчастьем. Ты не знаешь, что это такое - иметь такие тени в своей жизни”.


Люсетта, казалось, вздрогнула. “Я не... именно такого рода, — сказала она, — но вы можете испытывать ... чувство стыда... по—другому”.


“ У тебя когда-нибудь возникало подобное чувство? невинно спросил младший.


“ О нет, ” быстро ответила Люсетта. “Я думала о том, что иногда происходит, когда женщины оказываются в странном положении в глазах мира не по своей вине”.


- Должно быть, впоследствии это делает их очень несчастными.


“Это вызывает у них беспокойство, ибо не могут ли другие женщины презирать их?”


“ Не совсем презираю их. Но и не совсем люблю или уважаю.


Люсетта снова поморщилась. Ее прошлое отнюдь не было защищено от расследования, даже в Кэстербридже. Во-первых, Хенчард так и не вернул ей тучу писем, которые она написала и отправила ему в своем первом волнении. Возможно, они были уничтожены, но она могла бы пожелать, чтобы они никогда не были написаны.


Встреча с Фарфрэ и его отношение к Люсетте сделали задумчивую Элизабет более внимательной к своей блестящей и дружелюбной спутнице. Несколько дней спустя, когда ее глаза встретились с глазами Люсетты, когда та выходила, она каким-то образом поняла, что мисс Темплман лелеяла надежду увидеть привлекательного шотландца. Этот факт был крупно напечатан на щеках и глазах Люсетты для любого, кто мог прочесть ее мысли, как это начинала делать Элизабет-Джейн. Люсетта прошла дальше и закрыла входную дверь.


Дух провидицы овладел Элизабет, побудив ее сесть у огня и предсказать события настолько уверенно на основе уже имеющихся у нее данных, что их можно было считать засвидетельствованными. Таким образом, она мысленно последовала за Люсеттой — увидела, как она где-то случайно встретила Дональда, — увидела, как он носит свой особый вид при знакомстве с женщинами, с дополнительной интенсивностью, потому что это была Люсетта. Она изобразила его страстные манеры; увидела нерешительность обоих между нежеланием расставаться и желанием, чтобы их не заметили; изобразила их рукопожатие; как они, вероятно, расстались с холодностью в общих очертаниях и движениях, только в мелких чертах лица видна искра страсти, таким образом невидимая для всех, кроме них самих. Эта проницательная молчаливая ведьма еще не закончила думать об этих вещах, когда Люсетта бесшумно подошла к ней сзади и заставила ее вздрогнуть.


Все было так, как она себе представляла, — она могла бы в этом поклясться. У Люсетты был повышенный блеск в глазах, оттенявший румянец ее щек.


- Вы видели мистера Фарфрэ, - скромно сказала Элизабет.


“ Да, ” ответила Люсетта. - Откуда ты знаешь?


Она опустилась на колени у очага и взволнованно взяла руки подруги в свои. Но, в конце концов, она не сказала, когда и как видела его и что он сказал.


В ту ночь она стала беспокойной; утром ее бил жар; и за завтраком она сказала своей спутнице, что у нее что—то на уме - что-то, касающееся человека, которым она очень интересуется. Элизабет искренне слушала и сочувствовала.


— Эта особа — леди — когда-то очень-очень восхищалась мужчиной, - неуверенно сказала она.


- Ах, - сказала Элизабет-Джейн.


“ Скорее, они были близки. Он был о ней не такого высокого мнения, как она о нем. Но в импульсивный момент, исключительно из чувства компенсации, он предложил ей стать его женой. Она согласилась. Но в этом деле возникла непредвиденная загвоздка, хотя она была настолько скомпрометирована с ним, что чувствовала, что никогда не сможет принадлежать другому мужчине с чистой совестью, даже если бы захотела. После этого они были далеко друг от друга, долгое время ничего не слышали друг о друге, и она чувствовала, что ее жизнь для нее закрыта”.


— Ах, бедная девочка!


“ Она много страдала из-за него, хотя я должен добавить, что его нельзя было полностью винить в том, что произошло. Наконец препятствие, разделявшее их, было провидчески устранено, и он приехал, чтобы жениться на ней”.


“Как восхитительно!”


Но за это время она — моя бедная подруга — увидела мужчину, который понравился ей больше, чем он. Теперь возникает вопрос: может ли она с честью уволить первого?”


“Новый мужчина, который ей понравился больше, — это плохо!”


“Да”, - сказала Люсетта, с болью глядя на мальчика, который размахивал ручкой городского насоса. “Это плохо! Хотя вы должны помнить, что она оказалась в двусмысленном положении с первым мужчиной случайно — что он не был так хорошо образован или утончен, как второй, и что она обнаружила в первом некоторые качества, которые сделали его менее желанным мужем, чем она думала поначалу.


“Я не могу ответить”, - задумчиво произнесла Элизабет-Джейн. “Это так сложно. Для решения этого вопроса нужен папа!”


“ Возможно, вы предпочитаете этого не делать? Своим умоляющим тоном Люсетта показала, насколько она полагается на суждение Элизабет.


“ Да, мисс Темплман, ” согласилась Элизабет. - Я бы предпочла не говорить.


Тем не менее Люсетта, казалось, почувствовала облегчение от того, что ей удалось немного прояснить ситуацию, и постепенно оправилась от головной боли. “ Принеси мне зеркало. Как я выгляжу перед людьми? - томно спросила она.


“Ну... немного потертая”, — ответила Элизабет, разглядывая ее, как критик разглядывает сомнительную картину; взяв зеркало, она позволила Люсетте рассмотреть себя в нем, что Люсетта с тревогой и сделала.


“Интересно, хорошо ли я одеваюсь с течением времени?” - заметила она через некоторое время.


—Да,справедливо.


“Где мне хуже всего?”


— У тебя под глазами - я замечаю там небольшую коричневатость.


“ Да. Это мое худшее место, я знаю. Как ты думаешь, сколько лет я еще протяну, прежде чем стану безнадежно некрасивой?


Было что-то любопытное в том, как Элизабет, хотя и была моложе, стала играть роль опытного мудреца в этих дискуссиях. “Это может занять пять лет”, - рассудительно сказала она. “Или, при спокойной жизни, целых десять. Без любви вы могли бы рассчитывать на десять”.


Люсетта, казалось, размышляла об этом как о неизменном, беспристрастном приговоре. Она больше не рассказывала Элизабет-Джейн о прошлой привязанности, которую грубо обозначила как переживания третьего лица; и Элизабет, которая, несмотря на свою философию, была очень мягкосердечной, вздохнула той ночью в постели при мысли, что ее хорошенькая, богатая Люсетта не доверяла ей полностью, называя имена и даты в своих признаниях. Ибо “она” из рассказа Люсетты не ввела Элизабет в заблуждение.


OceanofPDF.com


## Глава 25


Следующим этапом вытеснения Хенчарда из сердца Люсетты был эксперимент Фарфрэ с визитом к ней, проведенный с некоторым явным трепетом. Условно говоря, он беседовал и с мисс Темплман, и с ее спутницей; но на самом деле Элизабет, скорее, сидела невидимая в комнате. Дональд, казалось, вообще не замечал ее и отвечал на ее мудрые замечания короткими, безразличными односложными фразами, его взгляд и способности были прикованы к женщине, которая могла похвастаться более разнообразием своих фаз, настроений, мнений, а также принципов, чем Элизабет. Люсетта упорно тащила ее в круг, но она оставалась как неуклюжая третья точка, которой этот круг не касался.


Дочь Сьюзен Хенчард перенесла леденящую боль от лечения, как переносила и худшие вещи, и ухитрилась как можно скорее выбраться из негармоничного помещения, чтобы ее не хватились. Шотландец уже не казался тем Фарфрэ, который танцевал с ней и прогуливался с ней в хрупком равновесии между любовью и дружбой — тот период в истории любви, когда о ней одной можно сказать, что она не омрачена болью.


Она стоически смотрела из окна своей спальни и размышляла о своей судьбе так, словно она была начертана на вершине ближайшей церковной башни. “Да”, - сказала она наконец, похлопывая ладонью по подоконнику. “Он второй мужчина из той истории, которую она мне рассказала!”


Все это время тлеющие чувства Хенчарда к Люсетте разгорались все сильнее и сильнее из-за обстоятельств дела. Он открывал для себя, что молодая женщина, к которой он когда-то испытывал теплоту жалости, которая была почти остужена в нем размышлениями, теперь, обладая легкой неприступностью и более зрелой красотой, была тем самым существом, которое делало его довольным жизнью. День за днем ее молчание доказывало ему, что бесполезно думать о том, чтобы привести ее в чувство, держась в стороне; поэтому он сдался и снова навестил ее, поскольку Элизабет-Джейн отсутствовала.


Он пересек комнату и подошел к ней тяжелой, несколько неловкой поступью, устремив на нее свой сильный, теплый взгляд — словно солнце рядом с луной по сравнению со скромным видом Фарфрэ — и с чем-то вроде дружеской осанки, что, собственно, не было чем-то неестественным. Но она, казалось, была так потрясена переменой своего положения и протянула ему руку с таким холодным дружеским чувством, что он почтительно опустился на стул, заметно потеряв самообладание. Он мало что понимал в моде в одежде, но все же достаточно, чтобы чувствовать себя неполноценным рядом с ней, о которой до сих пор мечтал почти как о своей собственности. Она сказала что-то очень вежливое о том, что он был настолько любезен, что позвонил. Это заставило его восстановить равновесие. Он странно посмотрел ей в лицо, утратив благоговейный трепет.


“ Ну, конечно, я звонил, Люсетта, ” сказал он. “ Что означает эта чушь? Ты же знаешь, я ничего не смог бы с собой поделать, даже если бы захотел — то есть, если бы у меня вообще была хоть капля доброты. Я позвонил, чтобы сказать, что готов, как только позволит обычай, назвать вам свое имя в обмен на вашу преданность и то, что вы потеряли из-за того, что слишком мало думали о себе и слишком много обо мне; сказать, что вы можете назначить день или месяц с моего полного согласия, когда, по вашему мнению, это будет уместно: вы знаете об этих вещах больше меня”


- Еще рано заполняться, - уклончиво ответила она.


“ Да, да, я полагаю, что так оно и есть. Но ты знаешь, Люсетта, я почувствовал, как только умерла моя бедная, обиженная Сьюзен, и когда мне была невыносима мысль о повторном браке, что после того, что произошло между нами, моим долгом было не допустить ненужной задержки, прежде чем все исправить. И все же я бы не стал звонить в спешке, потому что ... ну, ты можешь догадаться, какие чувства вызвали у меня эти деньги, которые ты получил. Его голос медленно понизился; он сознавал, что в этой комнате его акцент и манеры носили грубоватый оттенок, не заметный на улице. Он оглядел комнату, обратив внимание на новые драпировки и оригинальную мебель, которой она себя окружила.


“Клянусь жизнью, я и не знал, что в Кэстербридже можно купить такую мебель”, - сказал он.


“Этого не может быть”, - сказала она. “И не будет, пока в городе не пройдет еще пятьдесят лет цивилизации. Потребовалась повозка и четыре лошади, чтобы доставить его сюда.


“ Хм. Похоже, ты живешь на капитал.


-О нет, это не так.


“ Тем лучше. Но дело в том, что из-за твоей такой постановки я довольно неловко улыбаюсь тебе.


-Почему? -спросиля


На самом деле ответ не требовался, и он его не дал. “Что ж, ” продолжал он, - во всем мире нет никого, кого я бы желал видеть обладателем этого богатства, кроме тебя, Люсетта, и я уверен, что никого, кто станет им еще больше”. Он повернулся к ней с таким пылким восхищением, что она слегка отшатнулась, несмотря на то, что так хорошо его знала.


“ Я вам очень признательна за все это, ” сказала она, скорее, с видом речевого ритуала. Недостаток ответных чувств был ощутим, и Хенчард сразу же выказал огорчение — никто не проявил этого так быстро, как он.


“Вы можете быть обязаны или нет за это. Хотя то, что я говорю, может не соответствовать тому, чего вы недавно научились ожидать впервые в своей жизни, это правда, миледи Люсетта.


- Это довольно грубый способ разговаривать со мной, - надулась Люсетта, сверкнув глазами.


“ Вовсе нет! ” горячо возразил Хенчард. “ Ну, ну, я не хочу с вами ссориться. Я пришел с честным предложением заставить замолчать ваших врагов из Джерси, и вы должны быть благодарны”.


“Как ты можешь так говорить! ” ответила она, быстро стреляя. “ Зная, что моим единственным преступлением было потакание страсти глупой девчонки к тебе, слишком мало заботясь о приличиях, и что я была, что называется, невинной все то время, когда меня называли виноватой, ты не должен быть таким резким! Я достаточно настрадался в то тревожное время, когда вы написали мне о возвращении вашей жены и моем последующем увольнении, и если сейчас я немного независим, то, несомненно, эта привилегия принадлежит мне!”


“Да, это так”, - сказал он. “Но вас судят не по тому, что есть в этой жизни, а по тому, что кажется; и поэтому я думаю, что вы должны принять меня - ради вашего собственного доброго имени. То, что известно в вашем родном Джерси, может стать известно и здесь”.


“Как ты все время говоришь о Джерси! Я англичанка!”


“ Да, да. Ну, что вы скажете на мое предложение?


Впервые за все время их знакомства Люсетта решилась; и все же она отступила. “Пока оставим все как есть”, - сказала она с некоторым смущением. “ Относитесь ко мне как к знакомому, и я буду относиться к вам как к одному из них. Время... — Она замолчала; и он некоторое время ничего не говорил, чтобы заполнить паузу, не было никакого давления со стороны полузнакомых, которое могло бы заставить их заговорить, если они не были настроены на это.


“Вот откуда дует ветер, не так ли?” - мрачно сказал он наконец, утвердительно кивая собственным мыслям.


На несколько мгновений комнату заполнил желтый поток отраженного солнечного света. Это произошло из-за того, что в фургоне, помеченном именем Фарфрэ, везли из деревни свежескошенное сено. Рядом с ним верхом ехал сам Фарфрэ. Лицо Люсетты стало таким, каким становится лицо женщины, когда мужчина, которого она любит, предстает перед ее взором, как привидение.


Один взгляд Хенчарда, один взгляд из окна - и тайна ее неприступности была бы раскрыта. Но Хенчард, оценивая ее тон, смотрел так прямо, что не заметил теплого понимания на лице Люсетты.


“Я не должен был думать об этом ... я не должен был думать так о женщинах!” - настойчиво повторял он мало-помалу, вставая и приходя в себя; в то время как Люсетте так хотелось отвлечь его от любых подозрений относительно правды, что она попросила его не торопиться. Принеся ему несколько яблок, она настояла на том, чтобы очистить одно для него.


Он не взял его. “Нет, нет, это не для меня”, - сухо сказал он и направился к двери. Выходя, он обратил свой взор на нее.


“ Ты приехала жить в Кэстербридж исключительно из-за меня, - сказал он. “И все же теперь, когда ты здесь, тебе нечего сказать на мое предложение!”


Едва он спустился по лестнице, как она упала на диван и снова вскочила в порыве отчаяния. - Я буду любить его! - страстно воскликнула она. - Что касается него, то он вспыльчивый и суровый, и было бы безумием связывать себя с ним, зная это. Я не буду рабом прошлого — я буду любить то, что выберу!”


И все же, решив порвать с Хенчардом, можно было бы предположить, что она способна метить выше Фарфрэ. Но Люсетта ничего не соображала: она боялась резких слов со стороны людей, с которыми раньше была связана; у нее не осталось родственников; и с врожденной легкостью сердца она благосклонно принимала то, что предлагала судьба.


Элизабет-Джейн, обозревая положение Люсетты между двумя ее любовниками из прозрачной сферы прямолинейного ума, не преминула заметить, что ее отец, как она его называла, и Дональд Фарфрэ с каждым днем все отчаяннее влюблялись в ее подругу. Со стороны Фарфрэ это была ничем не сдерживаемая страсть юности. Со стороны Хенчарда - искусственно стимулируемая жажда более зрелого возраста.


Боль, которую она испытывала из-за почти абсолютного забвения о ее существовании, которое демонстрировала эта пара, временами наполовину рассеивалась ее чувством юмора. Когда Люсетта уколола палец, они были так глубоко обеспокоены, как будто она умирала; когда она сама была серьезно больна или в опасности, они произносили обычные слова сочувствия при этой новости и тут же забывали обо всем. Но, по мнению Хенчарда, это ее восприятие также причиняло ей некоторую сыновнюю скорбь; она не могла удержаться от вопроса, что же такого она сделала, что ею так пренебрегли, после всех его заверений в заботе. Что касается Фарфрэ, то после честного размышления она решила, что это вполне естественно. Кем она была рядом с Люсеттой? — одной из “зловещих красавиц ночи”, когда на небе взошла луна.


Она усвоила урок самоотречения и была так же хорошо знакома с крушением желаний каждого дня, как с дневным заходом солнца. Если ее земная карьера и научила ее нескольким книжным философиям, то, по крайней мере, в этом она хорошо попрактиковалась. И все же ее опыт состоял не столько из серии чистых разочарований, сколько из серии замен. Постоянно случалось, что то, чего она желала, не давалось ей, а то, что было даровано ей, она не желала. Поэтому она почти невозмутимо смотрела на ныне канувшие в лету дни, когда Дональд был ее необъявленным любовником, и задавалась вопросом, что нежеланного пошлют ей Небеса вместо него.


OceanofPDF.com


## Глава 26


Случилось так, что погожим весенним утром Хенчард и Фарфрэ встретились на каштановой аллее, тянувшейся вдоль южной стены города. Каждый только что вернулся со своего раннего завтрака, и поблизости не было ни души. Хенчард читал письмо от Люсетты, отправленное в ответ на его записку, в которой она как-то оправдывалась за то, что не сразу дала ему второе интервью, которого он так желал.


У Дональда не было ни малейшего желания вступать в разговор со своим бывшим другом на их нынешних стесненных условиях; он также не хотел проходить мимо него в угрюмом молчании. Он кивнул, и Хенчард сделал то же самое. Они отошли друг от друга на несколько шагов, когда чей-то голос крикнул: “Фарфрэ!” Это был Хенчард, который стоял и смотрел на него.


— Помните ли вы, - сказал Хенчард, как будто именно присутствие мысли, а не мужчины заставило его заговорить, - помните ли вы мой рассказ о той второй женщине, которая пострадала из-за своей бездумной близости со мной?


- Я верю, - сказал Фарфрэ.


- Ты помнишь, я рассказывал тебе, как все это началось и чем закончилось?


-Да.


“ Что ж, я предложил ей жениться теперь, когда могу, но она не хочет выходить за меня замуж. Теперь, что бы вы подумали о ней, если бы я вам это сказал?


- Ну, теперь ты ей больше ничего не должен, - сердечно сказал Фарфрэ.


- Это правда, - сказал Хенчард и продолжил.


То, что он оторвался от письма, чтобы задать свои вопросы, полностью вытеснило из головы Фарфрэ представление о Люсетте как о преступнице. Действительно, ее нынешнее положение настолько отличалось от положения молодой женщины из рассказа Хенчарда, что само по себе было достаточным, чтобы полностью закрыть ему глаза на ее личность. Что касается Хенчарда, то слова и поведение Фарфрэ успокоили его против подозрений, которые пришли ему в голову. Это не были слова сознательного соперника.


И все же он был твердо убежден, что кто-то ведет соперничество. Он чувствовал это в воздухе вокруг Люсетты, видел это в повороте ее пера. В упражнениях была враждебная сила, так что, когда он пытался держаться рядом с ней, казалось, что он стоит в обратном потоке. В том, что это не врожденный каприз, он был все более и более уверен. Ее окна блестели так, словно он был им не нужен; занавески, казалось, висели хитро, словно прикрывая вытесняющее присутствие. Чтобы выяснить, чье это было присутствие — действительно ли Фарфрэ, в конце концов, или кого—то другого, - он приложил все усилия, чтобы увидеть ее снова; и в конце концов ему это удалось.


Во время беседы, когда она предложила ему чай, он взял за правило осторожно поинтересоваться, знакома ли она с мистером Фарфрэ.


О да, она знала его, заявила она; она не могла не знать почти всех в Кэстербридже, живя в такой беседке над центром города и ареной.


- Приятный молодой человек, - сказал Хенчард.


- Да, - сказала Люсетта.


- Мы оба его знаем, - сказала добрая Элизабет-Джейн, чтобы развеять смущение своей собеседницы.


Раздался стук в дверь; буквально три полных стука и один небольшой в конце.


“Такой стук означает нечто среднее между вежливостью и простодушием”, - сказал себе торговец зерном. “Поэтому я бы не удивился, если бы это был он”. Через несколько секунд вошел Дональд.


Люсетта постоянно ерзала и трепыхалась, что усиливало подозрения Хенчарда, не давая никаких особых доказательств их правильности. Он был почти свиреп от осознания странности ситуации, в которой оказался по отношению к этой женщине. Та, которая упрекала его в том, что он бросил ее, когда ее оклеветали, которая настаивала на том, чтобы он рассмотрел ее по этому поводу, которая жила, ожидая его, которая при первой же подходящей возможности пришла просить его исправить, сделав ее своей, то ложное положение, в которое она поставила себя ради него; такой она была. И вот теперь он сидел за ее чайным столиком, страстно желая привлечь ее внимание и в своем любовном гневе чувствуя, что другой присутствующий мужчина - злодей, точно так же, как мог бы чувствовать себя любой молодой глупый влюбленный.


Они чопорно сидели бок о бок за темнеющим столом, как на какой-нибудь тосканской картине, изображающей двух учеников, ужинающих в Эммаусе. Люсетта, образовывавшая третью фигуру в ореоле, сидела напротив них; Элизабет-Джейн, будучи вне игры и вне группы, могла наблюдать за всем издалека, подобно евангелисту, который должен был записывать происходящее: что наступали долгие периоды молчания, когда все внешние обстоятельства сводились к позвякиванию ложек и фарфора, стуку каблуков по тротуару под окном, проезду тачки или телеги, посвистыванию возчика, плеску воды в ведра домовладельцев у городского насоса напротив, звукам воды в доме. обмен приветствиями между соседями и скрежет коромыслов, с помощью которых они уносили свои вечерние припасы.


“ Еще хлеба с маслом? ” обратилась Люсетта в равной степени к Хенчарду и Фарфрэ, протягивая им тарелку, полную длинных ломтей. Хенчард взял ломтик за один конец, а Дональд за другой; каждый был уверен, что речь идет именно о нем; ни один не отпустил, и ломтик разделился надвое.


“ О— мне так жаль! ” воскликнула Люсетта, нервно хихикая. Фарфрэ попытался рассмеяться, но он был слишком влюблен, чтобы рассматривать случившееся иначе, чем в трагическом свете.


“Как нелепо со стороны всех троих!” - сказала себе Элизабет.


Хенчард покинул дом с массой предположений, хотя и без малейших доказательств, о том, что контрприемом был Фарфрэ; и поэтому он никак не мог определиться. И все же Элизабет-Джейн было ясно, как день, что Дональд и Люсетта - зарождающиеся любовники. Не раз, несмотря на всю свою осторожность, Люсетта не могла удержаться, чтобы не заглянуть Фарфрэ в глаза, как птичка в свое гнездо. Но Хенчард был сконструирован в слишком крупном масштабе, чтобы различать такие мелочи при вечернем освещении, которые для него были подобны звукам насекомого, находящегося над компасом человеческого уха.


Но он был встревожен. И ощущение оккультного соперничества в области сватовства настолько усиливалось к ощутимому соперничеству в их деловой жизни. К грубой материальности этого соперничества она добавила пылающую душу.


Обострившийся таким образом антагонизм принял форму активных действий, когда Хенчард послал за Джоппом, менеджером, первоначально смещенным с поста с приходом Фарфрэ. Хенчард часто встречал этого человека на улицах, заметил, что его одежда говорит о нужде, слышал, что он живет на Миксен—лейн - окраинной улице города, самойбедной резиденции Кэстербриджа, что само по себе почти доказывало, что человек достиг той стадии, когда он не будет останавливаться на мелочах...........


Когда стемнело, Джопп прошел через ворота склада и ощупью пробрался по сену и соломе в контору, где в одиночестве сидел ожидающий его Хенчард.


“У меня снова нет бригадира”, - сказал продавец зерна. “Вы на месте?”


- Не так много, как у нищего, сэр.


- Сколько ты просишь?


Джопп назвал свою цену, которая была очень умеренной.


- Когда ты сможешь приехать?


“В этот час и в эту минуту, сэр”, - сказал Джопп, который, стоя с руками в карманах на углу улицы, пока солнце не превратило плечи его пальто в пугало зеленого цвета, регулярно наблюдал за Хенчардом на рыночной площади, оценивал его и изучал благодаря той способности, которой обладает спокойный человек в своей неподвижности, зная занятого человека лучше, чем тот знает самого себя. У Джоппа тоже был удачный опыт; он был единственным в Кэстербридже, кроме Хенчарда и неразговорчивой Элизабет, кто знал, что Люсетта действительно родом из Джерси, но недалеко от Бата. “Я тоже знаю Джерси, сэр”, - сказал он. “Жил там, когда вы занимались бизнесом таким образом. О да, часто видел вас там”.


“ Действительно! Очень хорошо. Тогда вопрос решен. Отзывов, которые вы показали мне, когда впервые попробовали for't, достаточно.


То, что характер портится в трудную минуту, возможно, Хенчарду и в голову не приходило. Джопп сказал: “Спасибо”, - и встал более твердо, сознавая, что наконец-то он официально принадлежит этому месту.


“ Теперь, ” сказал Хенчард, впиваясь своим решительным взглядом в лицо Джоппа, “ мне, как крупнейшему торговцу зерном и сеном в этих краях, необходимо сделать одну вещь. Шотландец, который так смело прибирает к рукам торговлю в городе, должен быть изгнан. Вы слышали? Мы двое не можем жить бок о бок — это ясно и определенно”.


- Я все это видел, - сказал Джопп.


“Под честной конкуренцией я, конечно, подразумеваю”, - продолжил Хенчард. “Но такой же жесткой, увлеченной и непоколебимой, как и честная — даже больше. Такой отчаянной попыткой навязать ему фермерский обычай’ который сотрет его в порошок — заморит голодом. Имейте в виду, у меня есть капитал, и я могу это сделать.


“Я придерживаюсь такого же мнения”, - сказал новый бригадир. Неприязнь Джоппа к Фарфрэ как к человеку, который когда-то узурпировал его место, хотя и сделала его добровольным инструментом, в то же время сделала его коммерчески самым опасным коллегой, какого только мог выбрать Хенчард.


“Иногда я думаю, ” добавил он, - что у него должно быть какое-то стекло, в котором он видит следующий год. У него такой талант делать так, чтобы все приносило ему удачу”.


“Он глубок, недоступный пониманию любого честного человека, но мы должны сделать его еще глубже. Мы будем продавать его по заниженной цене и перекупим, и таким образом уничтожим его”.


Затем они обсудили конкретные детали процесса, с помощью которого это будет достигнуто, и расстались в поздний час.


Элизабет-Джейн случайно услышала, что Джопп был помолвлен ее отчимом. Она была настолько убеждена, что он не подходит для этого места, что, рискуя рассердить Хенчарда, высказала ему свои опасения при встрече. Но это было сделано напрасно. Хенчард прервал ее спор резкой отповедью.


Погода в этом сезоне, казалось, благоприятствовала их плану. Это было в годы, непосредственно предшествовавшие тому, как иностранная конкуренция произвела революцию в торговле зерном; тогда еще, как и в самые ранние века, котировки пшеницы из месяца в месяц полностью зависели от внутреннего урожая. Плохой урожай или перспектива его получения удвоили бы цену на кукурузу за несколько недель, а обещание хорошего урожая снизило бы ее так же быстро. Цены были подобны дорогам того периода, с крутым уклоном, отражающим в своих фазах местные условия, без инженерных изысканий, выравниваний или средних значений.


Доход фермера зависел от урожая пшеницы в пределах его собственного горизонта, а урожай пшеницы - от погоды. Таким образом, лично он стал чем-то вроде телесного барометра, чьи щупальца всегда были направлены к небу и ветру вокруг него. Местная атмосфера была для него всем; атмосферы других стран были ему безразличны. Люди тоже, которые не были фермерами, сельская толпа, видели в боге погоды более важную личность, чем они видят сейчас. Действительно, чувства крестьянства в этом вопросе были настолько сильны, что в наши ровные дни были почти нереализуемы. Их порыв был близок к тому, чтобы пасть ниц в плаче перед несвоевременными дождями и бурями, которые обрушились на те семьи, чьим преступлением было быть бедными.


После иванова дня они наблюдали за флюгерами, как мужчины, ожидающие в прихожих, наблюдают за лакеем. Солнце окрылило их; тихий дождь отрезвил; недели водяных бурь одурманили их. Тот аспект неба, который они сейчас считают неприятным, они тогда считали пагубным.


Стоял июнь, и погода была очень неблагоприятной. Кэстербридж, служивший как бы колокольной доской, по которой звучали все окрестные деревушки, был решительно скучен. Вместо новых товаров на витринах магазинов снова появились те, от которых отказались прошлым летом; пришедшие в негодность жатки, грабли неправильной формы, поношенные гетры и потертые от времени колготки для воды снова появились, отделанные мехом, максимально приближенным к новому.


Хенчард, поддержанный Джоппом, прочел катастрофический сбор и решил основывать свою стратегию против Фарфрэ на этом прочтении. Но прежде чем действовать, он пожелал — того, чего желали столь многие, — чтобы он мог знать наверняка то, что в настоящее время было лишь большой вероятностью. Он был суеверен — как часто бывают суеверные натуры - и вынашивал в своем уме идею, касающуюся этого вопроса; идею, которую он боялся раскрыть даже Джоппу.


В уединенной деревушке в нескольких милях от города — такой уединенной, что по сравнению с ней так называемые уединенные деревни были просто переполнены — жил человек с любопытной репутацией синоптика или предсказателя погоды. Дорога к его дому была извилистой и болотистой — даже трудной в нынешнее неблагоприятное время года. Однажды вечером, когда шел такой сильный дождь, что звуки плюща и лавра были подобны отдаленной ружейной пальбе, и человеку, находящемуся на улице, можно было простить то, что он закутал уши и глаза, можно было заметить пешую фигуру, идущую в направлении орешника, с которого капала вода на кроватку пророка. Заставная дорога превратилась в проселок, проселок - в колею для телег, колея для телег - в тропинку для уздечки, тропинка для уздечки - в тропинку для ног, тропинка для ног заросла. Одинокий путник то тут, то там поскальзывался и спотыкался о естественные пружины, образованные ежевикой, пока, наконец, не добрался до дома, который вместе с садом был окружен высокой густой живой изгородью. Коттедж, сравнительно большой, был построен из глины собственноручно хозяином и покрыт соломой тоже им самим. Здесь он всегда жил, и здесь предполагалось, что он умрет.


Он существовал за счет невидимых запасов; ибо было аномальным то, что, хотя по соседству едва ли была хоть одна живая душа, которая не притворялась бы смеющейся над утверждениями этого человека, произнося формулу “В них ничего нет” с полной уверенностью на лицах, очень немногие из них были неверующими в глубине своих сердец. Всякий раз, когда они советовались с ним, они делали это “для прихоти”. Когда они платили ему, то говорили: “Всего лишь немного на Рождество” или “Сретение Господне”, в зависимости от обстоятельств.


Он предпочел бы больше честности в отношениях со своими клиентами и меньше притворных насмешек; но фундаментальная вера утешала его перед поверхностной иронией. Как уже говорилось, ему дали возможность жить; люди поддерживали его, повернувшись к нему спиной. Иногда он удивлялся, что люди могут так мало исповедовать и так много верить в его доме, в то время как в церкви они исповедуют так много и верят так мало.


За глаза его называли “Широкоплечий” из-за его репутации; в лицо “мистер” Фолл.


Живая изгородь его сада образовывала арку над входом, а дверь была встроена как в стену. За дверью высокий путешественник остановился, перевязал лицо носовым платком, как будто у него болел зуб, и пошел вверх по тропинке. Ставни на окне не были закрыты, и он мог видеть пророка внутри, готовящего себе ужин.


В ответ на стук в дверь появился Фолл со свечой в руке. Посетитель немного отступил от света и сказал: “Могу я поговорить с вами?” многозначительным тоном. На приглашение другого войти он ответил деревенской формулой: “Этого хватит, спасибо”, после чего у домохозяина не было иного выбора, кроме как выйти. Он поставил свечу на угол комода, снял с гвоздя шляпу и присоединился к незнакомцу на крыльце, закрыв за ним дверь.


— Я давно слышал, что вы умеете... делать что-то в этом роде? - начал другой, подавляя свою индивидуальность, насколько мог.


- Может быть, и так, мистер Хенчард, - сказал предсказатель погоды.


“А... почему вы меня так называете?” — вздрогнув, спросил посетитель.


“ Потому что это твое имя. Чувствуя, что ты придешь, я ждал тебя; и, подумав, что ты, возможно, насторожился из-за своей походки, я накрыл две тарелки для ужина — посмотри сюда. Он распахнул дверь и увидел обеденный стол, на котором, как он и сказал, появились второй стул, нож и вилка, тарелка и кружка.


Хенчард почувствовал себя Саулом, которого принял Сэмюэль; несколько мгновений он хранил молчание, затем, сбросив маску холодности, которую до сих пор сохранял, сказал: “Значит, я пришел не напрасно ... Теперь, например, можете ли вы заговорить от бородавок?”


- Без проблем.


“Излечить зло?”


— Я сделал это с учетом того, что они будут носить жабью сумку не только днем, но и ночью.


- Спрогнозируешь погоду?


“С трудом и временем”.


“ Тогда возьми это, ” сказал Хенчард. “ Это корона. Итак, какие две недели будут до сбора урожая? Когда я смогу узнать?"


“ Я уже все обдумал, и ты можешь узнать это сразу. (Дело в том, что пять фермеров уже побывали там с одним и тем же поручением из разных частей страны.) “Клянусь солнцем, луной и звездами, облаками, ветрами, деревьями и травой, пламенем свечи и ласточками, запахом трав; также клянусь кошачьими глазами, воронами, пиявками, пауками и навозной жижей, последние две недели августа будут дождевыми и бурными”.


- Вы, конечно, не уверены?


“ Насколько это возможно в мире, где ни в чем нельзя быть уверенным. Этой осенью это будет больше похоже на жизнь в Откровениях, чем в Англии. Должен ли я обрисовать это для вас в виде схемы?”


“О нет, нет”, - сказал Хенчард. “Я не совсем верю в прогнозы, передумываю над ними. Но я...


“ Вы не— вы не— это вполне понятно, ” сказал Вайд-о без тени презрения. “ Ты дал мне крону, потому что у тебя их слишком много. Но не хочешь ли присоединиться ко мне за ужином, раз уж тебя ждут и все такое?


Хенчард с удовольствием присоединился бы к ним, потому что аромат тушеного мяса доносился из коттеджа на веранду с такой аппетитной отчетливостью, что его нос различал мясо, лук, перец и зелень по отдельности. Но поскольку то, что он сел за стол к хоб-энд-нобу, слишком явно указывало бы на то, что он апостол предсказателя погоды, он отказался и пошел своей дорогой.


В следующую субботу Хенчард накупил зерна в таких огромных количествах, что о его покупках ходило немало разговоров среди соседей - юриста, виноторговца и врача; так же было и в следующую и во все свободные дни. Когда его зернохранилища были полны до отказа, все флюгеры Кэстербриджа заскрипели и повернулись в другую сторону, как будто устали от юго-запада. Погода изменилась; солнечный свет, который в течение нескольких недель был похож на олово, приобрел оттенки топаза. Темперамент велкина сменился с флегматичного на сангвинический; отличный урожай был почти неизбежен, и, как следствие, цены устремились вниз.


Все эти превращения, приятные постороннему человеку, для недалекого торговца зерном были ужасны. Это напомнило ему о том, что он хорошо знал раньше, - о том, что человек может играть на квадратных зеленых участках полей так же легко, как на площадках карточного зала.


Хенчард поддержал плохую погоду и, очевидно, проиграл. Он принял начало наводнения за начало отлива. Его сделки были настолько обширны, что урегулирование не могло быть отложено надолго, и для урегулирования он был вынужден продать зерно, которое купил всего несколько недель назад, по ценам, превышавшим цены на много шиллингов за четверть. Большую часть кукурузы он никогда не видел; ее даже не убирали из стогов, в которых она лежала за много миль отсюда. Таким образом, он сильно проиграл.


Ярким августовским днем он встретил Фарфрэ на рыночной площади. Фарфрэ знал о его делах (хотя и не догадывался, какое отношение они имели к нему самому) и сочувствовал ему, ибо с тех пор, как они обменялись парой слов на Южной Аллее, их отношения были натянутыми. На мгновение Хенчарду показалось, что сочувствие его возмутило, но он внезапно перешел на небрежный тон.


“ Эй, нет, нет! — Ничего серьезного, приятель! ” воскликнул он с яростной веселостью. “ Такие вещи всегда случаются, не так ли? Я знаю, говорили, что в последнее время цифры сильно тронули меня; но разве это что-то редкое? Возможно, дело не так плохо, как думают люди. И, черт возьми, надо быть полным дураком, чтобы помнить об обычных опасностях торговли!”


Но в тот день ему пришлось зайти в Кэстербриджский банк по причинам, которые никогда раньше не приводили его туда, и долго сидеть в комнате партнеров с напряженной осанкой. Вскоре после этого поползли слухи, что большая недвижимость, а также обширные запасы продуктов, которые в городе и окрестностях были оформлены на имя Хенчарда, на самом деле принадлежат его банкирам.


Спускаясь по ступенькам банка, он столкнулся с Джоппом. Мрачные сделки, только что завершенные внутри, усилили первоначальную остроту сочувствия Фарфрэ в то утро, которое, как предположил Хенчард, могло быть замаскированной сатирой, так что Джопп встретил что угодно, только не вежливый прием. Последний как раз снимал шляпу, чтобы вытереть лоб, и говорил знакомому: “Прекрасный жаркий денек”.


“ Ты можешь все вытирать и вытирать и говорить: ‘Прекрасный жаркий денек’, не так ли? ” закричал Хенчард свирепым шепотом, зажимая Джоппа между собой и стеной банка. “Если бы не твой проклятый совет, возможно, это был бы прекрасный день! Почему ты позволил мне продолжать, эй?— когда малейшее сомнение от тебя или кого-либо еще заставило бы меня дважды подумать! Потому что никогда нельзя быть уверенным в погоде, пока она не пройдет ”.


- Мой совет, сэр, заключался в том, чтобы поступать так, как вы считаете лучшим.


“ Полезный парень! И чем скорее ты поможешь кому-нибудь еще таким образом, тем лучше!” Хенчард продолжал свое обращение к Джоппу в тех же выражениях, пока оно не закончилось увольнением Джоппа, после чего Хенчард развернулся на каблуках и ушел.


- Вы пожалеете об этом, сэр, пожалеете так, как только может пожалеть человек! - сказал Джопп, стоя бледный и глядя вслед торговцу зерном, когда тот исчез в толпе проходивших мимо рыночных торговцев.


OceanofPDF.com


## Глава 27


Это был канун сбора урожая. Фарфрэ покупал по низким ценам. Как обычно, слишком уверенно рассчитав на голодную погоду, местные фермеры впали в другую крайность и (по мнению Фарфрэ) распродавали слишком опрометчиво, рассчитывая с чуть—чуть излишней уверенностью на обильный урожай. Поэтому он продолжал покупать старую кукурузу по сравнительно смехотворной цене, потому что прошлогодняя продукция, хотя и была небольшой, была превосходного качества.


Когда Хенчард катастрофическим образом поправил свои дела и избавился от обременительных покупок с чудовищными потерями, началась жатва. Три дня стояла отличная погода, а потом... “Что, если этот проклятый фокусник все-таки окажется прав!” - сказал Хенчард.


Дело в том, что не успел заиграть серп, как атмосфера внезапно стала такой, словно в ней без другого питания может вырасти кресс-салат. Он натирал людям щеки, как влажная фланель, когда они выходили за границу. Дул порывистый, сильный, теплый ветер; отдельные капли дождя на большом расстоянии стучали по оконным стеклам: солнечный свет, словно быстро раскрытый веер, отбрасывал молочно-бесцветный узор окна на пол комнаты и исчезал так же внезапно, как и появился.


С того дня и часа стало ясно, что сбор урожая в конце концов не будет таким уж успешным. Если бы Хенчард только подождал достаточно долго, он мог бы, по крайней мере, избежать потерь, хотя и не получил прибыли. Но импульсивность его характера не знала терпения. При таком повороте весов он промолчал. Движения его разума, казалось, склонялись к мысли, что против него работает какая-то сила.


“Интересно, - спросил он себя с жутким предчувствием, - может быть, кто-то обжаривал мое восковое изображение или помешивал нечестивое варево, чтобы сбить меня с толку?” Я не верю в подобную силу; и все же — что, если бы они это делали! Даже он не мог допустить, что преступником, если таковой имелся, мог быть Фарфрэ. Эти изолированные часы суеверий приходили к Хенчарду во времена мрачной депрессии, когда из него вытекала вся его практическая широта взглядов.


Тем временем Дональд Фарфрэ процветал. Он совершил покупки на столь подавленном рынке, что нынешней умеренной жесткости цен было достаточно, чтобы накопить для него большую кучу золота там, где раньше была небольшая.


“ Да ведь он скоро станет мэром! ” воскликнул Хенчард. Действительно, было тяжело, что именно оратору, а не кому-либо другому, пришлось следовать за триумфальной колесницей этого человека в Капитолий.


Соперничество мастеров подхватили мужчины.


Сентябрьские ночные тени опустились на Кэстербридж; часы пробили половину девятого, и взошла луна. Улицы города были на удивление тихими для такого сравнительно раннего часа. По улице донесся звон лошадиных колокольчиков и звук тяжелых колес. За этим последовали сердитые голоса за дверью дома Люсетты, которые заставили ее и Элизабет-Джейн подбежать к окнам и поднять жалюзи.


Соседний рынок и Ратуша примыкали к ближайшему соседу - церкви, за исключением нижнего этажа, где арочный проход вел на большую площадь под названием Булл-Кол. Посреди возвышался каменный столб, к которому раньше привязывали быков для травли собаками, чтобы сделать их нежными перед тем, как их убьют в соседних развалинах. В углу стояли колодки.


Улица, ведущая к этому месту, теперь была перегорожена двумя повозками, запряженными четверками, и лошадьми, одна из которых была нагружена связками сена, причем вожаки уже обогнали друг друга и сцепились голова к хвосту. Проезд транспортных средств мог бы быть осуществим, если бы они были пустыми; но если бы одно из них было завалено сеном до окон спальни, это было невозможно.


“ Вы, должно быть, сделали это нарочно! - сказал возчик Фарфрэ. - В такую ночь колокольчики моих лошадей слышны за полмили!


“Если бы вы занимались своими делами, а не тащились по улицам с таким видом, как у зевак, вы бы меня прикончили!” - возразил разгневанный представитель Хенчарда.


Однако, согласно строгим правилам дорожного движения, оказалось, что человек Хенчарда был больше всех неправ, поэтому он попытался вернуться на Хай-стрит. При этом ближнее заднее колесо уперлось в стену церковного двора, и весь огромный груз опрокинулся, два из четырех колес поднялись в воздух, а ноги лошади оторвались.


Вместо того, чтобы подумать о том, как собрать груз, двое мужчин сцепились на кулаках. Еще до того, как первый раунд закончился, Хенчард оказался на месте, кто-то побежал за ним.


Хенчард заставил двух мужчин, пошатываясь, разбежаться в разные стороны, схватив по одному за шиворот каждой рукой, повернулся к упавшему коню и с некоторым трудом освободил его. Затем он поинтересовался обстоятельствами и, увидев состояние своей повозки и ее груза, начал горячо оценивать человека Фарфрэ.


Люсетта и Элизабет-Джейн к этому времени уже добежали до угла улицы, откуда смотрели на яркую кучу свежего сена, лежащую в лучах луны, и снова проходили мимо фигур Хенчарда и возчиков. Женщины стали свидетелями того, чего не видел никто другой, — причины несчастного случая, и Люсетта заговорила.


- Я все видела, мистер Хенчард, - воскликнула она, - и ваш муж был совершенно неправ!


Хенчард прервал свою речь и обернулся. “ О, я вас не заметил, мисс Темплман, - сказал он. “ Мой человек ошибся? Ах, конечно, конечно! Но, несмотря на это, я прошу у вас прощения. У того, другого, фургон пустой, и он, должно быть, больше всех виноват в том, что приехал.


“Нет, я тоже это видела”, - сказала Элизабет-Джейн. “И я могу заверить вас, что он ничего не мог с этим поделать”.


- Ты не можешь доверять их чувствам! - пробормотал человек Хенчарда.


- Почему нет? - резко спросил Хенчард.


— Видите ли, сэр, все женщины на стороне Фарфрэ, потому что он чертовски молодой щеголь, вроде него, который заползает в сердце девушки, как головокружительный червяк в мозг овцы, и в их глазах все кривое кажется честным!


“ Но знаете ли вы, кто эта леди, о которой вы говорите в такой манере? Знаете ли вы, что я проявляю к ней свое внимание, и уже некоторое время? Просто будь осторожен!”


“ Не я. Я ничего не знаю, сэр, кроме восьми шиллингов в неделю.


“ И что мистер Фарфрэ прекрасно осведомлен об этом? Он искусен в торговле, но он не стал бы делать ничего такого закулисного, на что ты намекаешь.


То ли потому, что Люсетта услышала этот тихий диалог, то ли нет, ее белая фигура исчезла в дверном проеме, и дверь закрылась прежде, чем Хенчард успел подойти к ней, чтобы продолжить разговор. Это разочаровало его, поскольку он был достаточно взволнован тем, что сказал мужчина, чтобы захотеть поговорить с ней поближе. Во время паузы подошел старый констебль.


“ Просто проследи, Стабберд, чтобы сегодня вечером никто не заехал в фургон с сеном, - сказал торговец зерном. “ Это должно продлиться до утра, потому что весь персонал все еще на поле боя. И если какая-нибудь карета или дорожный фургон захочет проехать, скажи им, что они должны объехать их с другой стороны улицы, и пусть их повесят ... Завтра в Холле будет какое-нибудь дело?


“ Да, сэр. Номер один, сэр.


- О, что это? - спросил я.


“Старая скандальная женщина, сэр, ругающаяся и совершающая неприятности ужасным нечестивым образом у церковной стены, сэр, как будто это не более чем пивная! Это все, сэр.


“ О. Мэра нет в городе, не так ли?


- Так и есть, сэр.


“ Очень хорошо, тогда я буду там. Не забудь присмотреть за сеном. Спокойной ночи тебе.


В этот момент Хенчард решил разыскать Люсетту, несмотря на ее неуловимость, и постучал, чтобы ее впустили.


Ответ, который он получил, выражал сожаление мисс Темплман по поводу того, что она не сможет снова увидеться с ним в тот вечер, потому что у нее была назначена встреча.


Хенчард отошел от двери на противоположную сторону улицы и остановился у своего сена в одинокой задумчивости, поскольку констебль куда-то ушел, а лошадей увели. Хотя луна еще не светила, фонарей не зажигали, и он вошел в тень одного из выступающих косяков, образующих дорогу к Булл-Колу; отсюда он наблюдал за дверью Люсетты.


Огоньки свечей то появлялись, то исчезали из ее спальни, и было очевидно, что она одевалась для встречи, какой бы она ни была в такой поздний час. Свет погас, часы пробили девять, и почти в тот же момент Фарфрэ вышел из-за противоположного угла и постучал. То, что она ждала его внутри, было несомненно, потому что она немедленно сама открыла дверь. Они вместе пошли проселком на запад, избегая главной улицы; догадавшись, куда они направляются, он решил последовать за ними.


Капризная погода настолько задержала сбор урожая, что всякий раз, когда выпадал погожий день, все сухожилия напрягались, чтобы спасти то, что можно было спасти от поврежденного урожая. Из-за быстрого сокращения дней комбайны работали при лунном свете. Поэтому сегодня вечером пшеничные поля, примыкающие с двух сторон площади, образованной Кэстербридж-тауном, были оживлены руками собирателей. Их крики и смех донеслись до Хенчарда на Рынке, пока он стоял там в ожидании, и, судя по повороту, который сделали Фарфрэ и Люсетта, он почти не сомневался, что они направлялись именно туда.


Почти весь город ушел в поля. Население Кэстербриджа все еще сохраняло примитивную привычку помогать друг другу в трудную минуту; и таким образом, хотя зерно принадлежало фермерской части маленькой общины, населявшей квартал Дарновер, остальные были не менее заинтересованы в том, чтобы доставить его домой.


Добравшись до конца переулка, Хенчард пересек тенистую аллею вдоль стен, соскользнул с зеленого вала и остановился среди жнивья. “Стежки”, или толчки, возвышались подобно шатрам над желтым пространством, а те, что были вдалеке, терялись в залитой лунным светом дымке.


Он вошел в точку, удаленную от места непосредственных действий; но в том месте вошли еще двое, и он мог видеть, как они петляли среди толчков. Они не обращали внимания на направление своей прогулки, которая вскоре смутно извивалась, приближаясь к Хенчарду. Встреча обещала быть неловкой, и поэтому он шагнул в лощину ближайшего шока и сел.


“ Я разрешаю вам, ” весело сказала Люсетта. - Говорите, что хотите.


“ В таком случае, - ответил Фарфрэ с безошибочно узнаваемой интонацией чистого влюбленного, которой Хенчард никогда прежде не слышал в его устах, - вы, несомненно, будете пользоваться большим спросом из-за вашего положения, богатства, талантов и красоты. Но сможешь ли ты устоять перед искушением стать одной из тех леди, у которых много поклонников — да — и довольствоваться лишь одним невзрачным?


“И он говорил?” - спросила она, смеясь. “Очень хорошо, сэр, что дальше?”


“ Ах! Боюсь, то, что я чувствую, заставит меня забыть о хороших манерах!


“ Тогда я надеюсь, что у тебя их никогда не будет, если ты испытываешь недостаток только по этой причине. После нескольких отрывистых слов, которые Хенчард не расслышал, она добавила: “Ты уверен, что не будешь ревновать?”


Фарфрэ, казалось, заверил ее, что не сделает этого, взяв за руку.


- Ты убежден, Дональд, что я никого больше не люблю, - сказала она наконец. - Но в некоторых вещах я хотел бы поступать по-своему.


“ Во всем! Что особенного ты имел в виду?


- Если бы я, например, не захотела всегда жить в Кэстербридже, обнаружив, что не буду здесь счастлива?


Ответа Хенчард не расслышал; он мог бы сделать это и многое другое, но ему не хотелось разыгрывать из себя подслушивающего. Они направились к месту действия, где снопы по дюжине в минуту грузили на повозки, которые их увозили.


Люсетта настояла на том, чтобы расстаться с Фарфрэ, когда они приблизились к рабочим. У него было к ним какое-то дело, и, хотя он умолял ее подождать несколько минут, она была неумолима и отправилась домой одна.


После этого Хенчард покинул поле и последовал за ней. Его душевное состояние было таково, что, подойдя к двери Люсетты, он не постучал, а открыл ее и направился прямо в ее гостиную, ожидая застать ее там. Но комната была пуста, и он понял, что в спешке каким-то образом прошел мимо нее по пути сюда. Однако ему не пришлось ждать много минут, потому что вскоре он услышал, как в холле зашуршало ее платье, а затем тихо закрылась дверь. Через мгновение она появилась.


Свет был таким слабым, что она сначала не заметила Хенчарда. Как только она увидела его, то тихонько вскрикнула, почти от ужаса.


“ Как ты можешь меня так пугать? ” воскликнула она с покрасневшим лицом. - Уже больше десяти часов, и вы не имеете права застать меня здесь врасплох в такое время.


“ Я не уверен, что не имею права. Во всяком случае, у меня есть оправдание. Неужели так необходимо, чтобы я перестал думать о манерах и обычаях?”


- Уже слишком поздно соблюдать приличия, и это может повредить мне.


“Я звонил час назад, но ты не захотела меня принять, и я думал, что ты дома, когда я позвонил сейчас. Это ты, Люсетта, поступаешь неправильно. Тебе не подобает вот так бросать меня. Я должен напомнить тебе о маленьком деле, о котором ты, кажется, забыл.


Она опустилась на стул и побледнела.


— Я не хочу этого слышать, я не хочу этого слышать! - прошептала она, закрываясь руками, когда он, стоя вплотную к краю ее платья, начал намекать на дни Джерси.


“Но вы должны это услышать”, - сказал он.


“Это ни к чему не привело; и все благодаря тебе. Тогда почему бы тебе не оставить мне свободу, которую я обрел с таким горем! Если бы я узнал, что ты предложил выйти за меня замуж по чистой любви, я, возможно, чувствовал бы себя связанным сейчас. Но вскоре я узнала, что вы спланировали это из простого милосердия — почти как неприятную обязанность, — потому что я ухаживала за вами и скомпрометировала себя, и вы решили, что должны отплатить мне тем же. После этого я уже не заботился о тебе так глубоко, как раньше.


- Тогда почему ты пришел сюда, чтобы найти меня?


— Я подумал, что должен жениться на тебе по совести, раз уж ты был свободен, хотя ты мне... не очень нравился.


- А почему тогда ты так не думаешь сейчас?


Она молчала. Было слишком очевидно, что совесть правила достаточно хорошо, пока не вмешалась новая любовь и не узурпировала это правило. Почувствовав это, она сама на мгновение забыла о своем частично оправдывающем доводе — о том, что, обнаружив вспыльчивый характер Хенчарда, у нее было какое-то оправдание тому, что она не рисковала своим счастьем в его руках после того, как однажды ускользнула от них. Единственное, что она могла сказать, было: “Тогда я была бедной девушкой, а теперь мои обстоятельства изменились, так что я уже почти не тот человек”.


“ Это правда. И это ставит меня в неловкое положение. Но я не хочу прикасаться к твоим деньгам. Я вполне согласен, чтобы каждый пенни из вашей собственности остался в вашем личном пользовании. Кроме того, этот аргумент ничего не значит. Человек, о котором вы думаете, ничем не лучше меня.


- Если бы ты был так же хорош, как он, ты бы бросил меня! - страстно воскликнула она.


Это, к несчастью, возбудило Хенчарда. “ По чести говоря, вы не можете отказать мне, - сказал он. “И если ты не дашь мне своего обещания сегодня же ночью стать моей женой при свидетеле, я раскрою нашу близость — по справедливости перед другими мужчинами!”


На ее лице появилось выражение покорности судьбе. Хенчард видел эту горечь, и если бы сердце Люсетты было отдано любому другому мужчине в мире, а не Фарфрэ, он, вероятно, сжалился бы над ней в тот момент. Но вытеснителем был выскочка (как называл его Хенчард), который занял видное положение на своих плечах, и он не мог заставить себя проявить милосердие.


Не говоря больше ни слова, она позвонила в колокольчик и распорядилась, чтобы Элизабет-Джейн привели из ее комнаты. Та появилась, удивленная, посреди своих рассуждений. Как только она увидела Хенчарда, то послушно подошла к нему.


“Элизабет-Джейн, - сказал он, беря ее за руку, - я хочу, чтобы ты это услышала. И, повернувшись к Люсетте: - Ты выйдешь за меня замуж или нет?


— Если ты...хочешь этого, я должен согласиться!


- Ты говоришь “да”?


- Я верю.


Не успела она дать обещание, как снова упала в обморок.


“ Что ужасного заставляет ее говорить это, отец, когда это причиняет ей такую боль? ” спросила Элизабет, опускаясь на колени рядом с Люсеттой. “Не заставляй ее делать что-либо против ее воли! Я жил с ней и знаю, что она многого не вынесет”.


“ Не будь дурачком! ” сухо сказал Хенчард. “Это обещание оставит его свободным для тебя, если ты захочешь его, не так ли?”


При этих словах Люсетта, казалось, вздрогнула и очнулась от обморока.


“ Он? О ком ты говоришь? - дико спросила она.


- Насколько я понимаю, никто, - твердо ответила Элизабет.


“ Ну что ж. Тогда это моя ошибка, - сказал Хенчард. “ Но это дело касается только меня и мисс Темплман. Она согласна стать моей женой.


- Но не зацикливайся на этом сейчас, - взмолилась Элизабет, держа Люсетту за руку.


- Я не хочу, если она обещает, - сказал Хенчард.


“ У меня есть, у меня есть, ” простонала Люсетта, ее конечности повисли, как ватные, от сильного горя и слабости. “Майкл, пожалуйста, не спорь с этим больше!”


“Я не буду”, - сказал он. И, взяв шляпу, ушел.


Элизабет-Джейн продолжала стоять на коленях рядом с Люсеттой. “ Что это? - спросила она. “ Вы назвали моего отца ‘Майкл’, как будто хорошо его знали? И как получилось, что он имеет над тобой такую власть, что ты обещаешь выйти за него замуж против своей воли? Ах, у тебя много—много секретов от меня!”


- Возможно, у тебя есть кое-что от меня, - пробормотала Люсетта с закрытыми глазами, не подозревая, однако, что тайна сердца Элизабет касалась молодого человека, причинившего такой вред ее собственному.


“ Я бы вообще — ничего не сделала против тебя! ” запинаясь, пробормотала Элизабет, сдерживая все признаки волнения, пока не была готова взорваться. “Я не могу понять, как мой отец может так приказывать тебе; я ему в этом совсем не сочувствую. Я пойду к нему и попрошу освободить тебя”.


“ Нет, нет, ” сказала Люсетта. - Оставь все как есть.


OceanofPDF.com


## Глава 28


На следующее утро Хенчард отправился в ратушу под домом Люсетты, чтобы присутствовать на мелких заседаниях, оставаясь мировым судьей в течение года в силу своей недавней должности мэра. Проходя мимо, он взглянул на ее окна, но ее нигде не было видно.


Хенчард как мировой судья на первый взгляд может показаться еще большим несоответствием, чем сами Shallow и Silence. Но его грубое и живое восприятие, его прямота, как у кувалды, часто служили ему лучше, чем хорошие юридические знания, при ведении таких простых дел, которые попадали к нему в руки в этом Суде. Сегодня доктор Чокфилд, мэр на этот год, отсутствовал, и большое кресло занял торговец зерном, его взгляд по-прежнему был рассеянно устремлен в окно, на облицованный тесом фасад Хай-Плейс-холла.


Был только один случай, и преступник предстал перед ним. Это была пожилая женщина с пятнистым лицом, одетая в шаль того безымянного третичного оттенка, который бывает, но не может быть сшит, — оттенка ни коричневого, ни красновато-коричневого, ни орехового, ни пепельного; липкую черную шляпку, которую, казалось, носили в стране Псалмопевца, где облака роняют жир; и фартук, который был белым в столь сравнительно недавнее время, что до сих пор заметно контрастировал с остальной ее одеждой. Утонченный облик женщины в целом свидетельствовал о том, что она не была уроженкой сельской местности или даже провинциального городка.


Она бросила беглый взгляд на Хенчарда и второго магистрата, и Хенчард на мгновение задержал на ней взгляд, как будто она смутно напомнила ему кого-то или что-то, что вылетело у него из головы так же быстро, как и появилось. “Ну, и чем она занималась?” - спросил он, заглядывая в обвинительный лист.


- Она обвиняется, сэр, в нарушении женского порядка и причинении неудобств, - прошептал Стабберд.


“Где она это сделала?” - спросил другой судья.


“ Клянусь церковью, сэр, из всех ужасных мест в мире!— Я поймал ее на месте преступления, ваша милость.


- Тогда отойдите, - сказал Хенчард, - и давайте послушаем, что вы хотите сказать.


Стабберд был приведен к присяге, секретарь магистрата обмакнул перо, поскольку сам Хенчард не умел вести записи, и констебль начал:


“Услышав’незаконный шум", я шел по улице в двадцать пять минут двенадцатого вечера в ночь на "пятое чувство", Ханна Домини. Когда у меня был...


- Не торопись, Стабберд, - сказал клерк.


Констебль подождал, не сводя глаз с ручки клерка, пока тот не перестал царапать и не сказал: “Да”. Стабберд продолжил: “Когда я направился к этому месту, я увидел обвиняемого в другом месте, а именно в канаве”. Он помолчал, снова следя за кончиком ручки клерка.


- Да, в канаве, Стабберд.


— Место размером двенадцать футов девять дюймов или около того от того места, где я... - Все еще стараясь не опережать почерк клерка, Стабберд снова остановился; поскольку для него, выучившего свои показания наизусть, было несущественно, где именно, он замолчал.


“Я возражаю против этого, - заговорила пожилая женщина, - ”место размером двенадцать футов девять дюймов или около того от того места, где я“, не является достоверным свидетельством!”


Магистраты посовещались, и второй судья сказал, что судейская коллегия придерживается мнения, что расстояние в двенадцать футов девять дюймов от человека, приведенного к присяге, допустимо.


Стабберд, бросив на старую женщину сдержанный взгляд победоносной прямоты, продолжил: “Стоял сам. Она бродила по улице, довольно опасной для проезжей части, и когда я приблизился, чтобы приблизиться, она причинила мне неудобство и оскорбила меня.


- “Оскорбила меня”. . . . Да, что она сказала?


- Она сказала: “Убери, говорит, этот фонарь Ди”.


-Да.


“ Она говорит: ‘Слышишь, старая дурья башка? Убери этот фонарь Ди. Я укладывала парней на пол гораздо красивее, чем такой тупица, как ты, пчелиный сын, прости меня, если я увижу", - говорит она.


“ Я возражаю против этого разговора! ” вмешалась пожилая женщина. “Я был недостаточно способен расслышать то, что сказал, а то, что сказано вне моего слуха, не является доказательством”.


Был еще один перерыв для консультации, ссылались на книгу, и, наконец, Стабберду снова разрешили продолжить. Правда заключалась в том, что пожилая женщина появлялась в суде гораздо чаще, чем сами судьи, так что они были вынуждены внимательно следить за своей процедурой. Однако, когда Стабберд продолжил свою болтовню, Хенчард нетерпеливо воскликнул: “Перестаньте, мы не хотим больше слышать об этих кустиках и пчелах! Скажи это как мужчина и не будь таким скромным, Стабберд, иначе оставь это в покое! Поворачиваясь к женщине: “Итак, у вас есть к нему какие-нибудь вопросы или что-нибудь сказать?”


“Да”, - ответила она с огоньком в глазах, и клерк обмакнул перо.


— Двадцать лет назад или около того я продавал меха в палатке на Уэйдонской ярмарке...


— “Двадцать лет назад” - что ж, начнем с начала; предположим, вы вернетесь к сотворению Мира! - не без сарказма сказал клерк.


Но Хенчард уставился на него и совершенно забыл, что было уликой, а что нет.


“Мужчина и женщина с маленьким ребенком зашли в мою палатку”, - продолжила женщина. “Они сели и выпили по тазу на каждого. Ах, Господь - моя жизнь! Тогда я занимал более респектабельное положение в мире, чем сейчас, будучи крупным сухопутным контрабандистом; и я привык приправлять свою пушнину ромом для тех, кто об этом просил. Я сделал это для того человека, и потом у него оставалось все больше и больше, пока, наконец, он не поссорился со своей женой и не предложил продать ее тому, кто больше заплатит. Вошел моряк, предложил пять гиней, заплатил деньги и увел ее. И человек, который таким образом продал свою жену, - это человек, сидящий вон там, в огромном кресле ”. В заключение спикер кивнула Хенчарду и скрестила руки на груди.


Все посмотрели на Хенчарда. Его лицо казалось странным, оно приобрело такой оттенок, словно его припудрили пеплом. “Мы не хотим слушать о вашей жизни и приключениях”, - резко сказал второй судья, заполняя последовавшую паузу. - Вас спросили, можете ли вы что-нибудь сказать по этому делу.


“ Это имеет отношение к делу. Это доказывает, что он ничем не лучше меня и не имеет права судить меня.


“Это выдуманная история”, - сказал клерк. “Так что придержи язык!”


“ Нет— это правда. Слова исходили от Хенчарда. “ Это так же верно, как свет, ” медленно произнес он. “ И, клянусь душой, это доказывает, что я ничем не лучше ее! И чтобы не поддаться искушению жестоко обойтись с ней из мести, я оставляю ее тебе.


Сенсация в суде была неописуемо велика. Хенчард встал со стула и вышел, пройдя сквозь группу людей на ступеньках и снаружи, которая была намного больше, чем обычно; похоже, старая торговка мехом таинственным образом намекнула жителям переулка, в котором она жила с момента своего приезда, что ей известно кое-что странное об их знаменитом местном жителе мистере Хенчарде, если она решит рассказать об этом. Это и привело их сюда.


“ Почему сегодня вокруг ратуши так много зевак? ” спросила Люсетта у своей служанки, когда дело было закончено. Она встала поздно и только что выглянула в окно.


“О, пожалуйста, мэм, это Ларри насчет мистера Хенчарда. Одна женщина доказала, что, прежде чем стать джентльменом, он продал свою жену за пять гиней в ларьке на ярмарке.


Во всех рассказах, которые Хенчард давал ей о разлуке со своей женой Сьюзен на столько лет, о своей вере в ее смерть и так далее, он никогда четко не объяснял действительную и непосредственную причину этой разлуки. Эту историю она сейчас услышала впервые.


По лицу Люсетты постепенно разливалось страдание, когда она размышляла об обещании, вырванном у нее прошлой ночью. Итак, в сущности, Хенчард был таким. Какое ужасное происшествие для женщины, которая должна вверить себя его заботе.


Днем она выходила на Ринг и в другие места, но возвращалась почти до сумерек. Как только она увидела Элизабет-Джейн после ее возвращения в дом, она сказала ей, что решила уехать из дома на несколько дней к морю — в Порт-Бреди; Кэстербридж был таким мрачным.


Элизабет, видя, что она выглядит изможденной и встревоженной, поддержала ее в этой идее, думая, что перемена принесет ей облегчение. Она не могла отделаться от подозрения, что мрачность, которая, казалось, наполнила Кэстербридж в глазах Люсетты, могла быть частично вызвана тем фактом, что Фарфрэ был вдали от дома.


Элизабет проводила свою подругу до отъезда в Порт-Бреди и взяла на себя управление Хай-Плейс-холлом до ее возвращения. После двух или трех дней одиночества под непрекращающимся дождем в дом зашел Хенчард. Казалось, он был разочарован, услышав об отсутствии Люсетты, и, хотя кивнул с видимым безразличием, ушел, раздраженно поглаживая бороду.


На следующий день он позвонил снова. “Она уже пришла?” - спросил он.


“ Да. Она вернулась сегодня утром, ” ответила его падчерица. “ Но ее нет дома. Она пошла прогуляться по шоссе, ведущему в Порт-Бреди. Она будет дома к сумеркам”.


Произнеся несколько слов, которые только выдавали его неугомонное нетерпение, он снова вышел из дома.


OceanofPDF.com


## Глава 29


В этот час Люсетта уже мчалась по дороге в Порт-Бреди, как и объявила Элизабет. То, что она выбрала для своей дневной прогулки дорогу, по которой три часа назад возвращалась в Кэстербридж в экипаже, было любопытно — если что-либо можно назвать любопытным в совокупности явлений, где, как известно, каждое имеет свою причину. Был день главного рынка — суббота, — и Фарфрэ в кои-то веки не было видно из-за прилавка с зерном в комнате торговцев. Тем не менее было известно, что в тот вечер он будет дома — “на воскресенье”, как выразился Кэстербридж.


Люсетта, продолжая свою прогулку, наконец достигла конца ряда деревьев, окаймлявших шоссе в этом и других направлениях из города. Этот конец обозначал милю, и здесь она остановилась.


Это место представляло собой долину между двумя пологими склонами, и дорога, все еще придерживавшаяся своего римского основания, тянулась вперед прямо, как линия геодезиста, пока не терялась из виду на самом дальнем гребне. Теперь на горизонте не было ни живой изгороди, ни дерева, дорога цеплялась за корявые просторы кукурузы, как полоска за волнистую одежду. Рядом с ней был сарай — единственное здание любого типа в пределах ее горизонта.


Она напрягла зрение, всматриваясь в уменьшающуюся дорогу, но на ней ничего не появилось - даже пятнышка. Она выдохнула одно слово — “Дональд!” - и повернулась лицом к городу, собираясь отступить.


Здесь дело обстояло иначе. К ней приближалась одинокая фигура — Элизабет-Джейн.


Люсетта, несмотря на свое одиночество, казалась немного раздосадованной. Лицо Элизабет, как только она узнала свою подругу, приобрело нежные черты, хотя и находилось за пределами досягаемости. “Я вдруг подумала, что могла бы подойти и познакомиться с тобой”, - сказала она, улыбаясь.


Ответ Люсетты сорвался с ее губ из-за неожиданного поворота событий. Проселочная дорога по правую руку от нее спускалась с полей к шоссе в том месте, где она стояла, и по ней к ней и Элизабет неуверенно брел бык, который смотрел в другую сторону и не заметил его.


Во второй четверти каждого года крупный рогатый скот был одновременно опорой и ужасом семей в Кэстербридже и его окрестностях, где разведение скота велось с невероятным успехом. Количество скота, пригнанного в это время года в город и вывезенного из него для продажи местным аукционистом, было очень большим; и все эти рогатые животные, путешествуя туда-сюда, приютили женщин и детей, как ничто другое. В основном животные шли бы достаточно тихо; но кэстербриджская традиция заключалась в том, что для перегона скота необходимо было использовать отвратительные крики в сочетании с кривляниями и жестикуляцией Yahoo, размахивать большими палками, подзывать бродячих собак и вообще делать все, что могло привести в ярость злобных людей и напугать кротких. Нет ничего более обыденного, чем для владельца дома, выходящего из своей гостиной, обнаружить, что его холл или коридор полон маленьких детей, нянек, пожилых женщин или воспитанниц женской школы, которые извиняются за свое присутствие, говоря: “Бык, идущий по улице с распродажи”.


Люсетта и Элизабет с сомнением смотрели на животное, которое тем временем смутно приближалось к ним. Это был крупный представитель породы, темно-коричневого окраса, хотя в настоящее время он был обезображен пятнами грязи на изнанке бока. Его рога были толстыми, с медными наконечниками; две ноздри напоминали туннель Темзы, который можно было увидеть в старых игрушках. Между ними, в хряще его носа, было приварено прочное медное кольцо, такое же несъемное, как медный ошейник Гурта. К кольцу был прикреплен ясеневый посох длиной около ярда, которым бык размахивал, как цепом, движениями головы.


Только когда они увидели эту болтающуюся палку, молодые женщины по-настоящему встревожились; ибо это открыло им, что бык был старый, слишком дикий, чтобы его можно было гнать, и каким-то образом сбежал, поскольку погонщик управлял им и держал его рога на расстоянии вытянутой руки.


Они огляделись в поисках какого-нибудь укрытия и подумали о сарае неподалеку. Пока они не сводили глаз с быка, он проявлял некоторое почтение в своей манере приближаться; но как только они повернулись спиной, чтобы идти в сарай, он вскинул голову и решил хорошенько напугать их. Это заставило двух беспомощных девочек пуститься наутек, после чего бык двинулся в целенаправленную атаку.


Сарай стоял за зеленым илистым прудом, и он был закрыт, за исключением одной из обычных дверей напротив них, которая была подперта палкой для заграждения, и для этого они проделали отверстие. Внутренняя часть поля была расчищена недавней молотьбой, за исключением одного конца, где лежал стог сухого клевера. Элизабет-Джейн оценила ситуацию. - Мы должны взобраться туда, - сказала она.


Но прежде чем они успели приблизиться к нему, они услышали, как бык несется через пруд снаружи, и через секунду он ворвался в сарай, мимоходом сбив кол для забора; тяжелая дверь захлопнулась за ним, и все трое оказались запертыми в сарае вместе. Ошибочное существо заметило их и направилось в конец сарая, в который они убежали. Девушки так ловко сложились вдвое, что их преследователь оказался прижатым к стене, когда беглянки были уже на полпути к другому концу. К тому времени, когда его рост позволил ему повернуться и последовать за ними туда, они уже перешли дорогу; таким образом, погоня продолжалась, горячий воздух из его ноздрей обдувал их, как сирокко, и ни Элизабет, ни Люсетта не улучили ни минуты, чтобы открыть дверь. Невозможно сказать, что могло бы произойти, если бы их положение продолжалось, но через несколько мгновений стук в дверь отвлек внимание их противника, и появился мужчина. Он подбежал к переднему посоху, схватил его и вывернул животному голову, как будто хотел ее оторвать. Рывок был на самом деле таким сильным, что толстая шея, казалось, потеряла свою жесткость и наполовину парализовалась, а из носа потекла кровь. Преднамеренное человеческое изобретение с кольцом в носу было слишком хитрым для импульсивной грубой силы, и существо вздрогнуло.


В полумраке было видно, что мужчина крупнотелый и решительный. Он подвел быка к двери, и на свет появился Хенчард. Он привязал быка снаружи и вернулся на помощь Люсетте, потому что не заметил Элизабет, которая взобралась на кучу клевера. С Люсеттой случилась истерика, и Хенчард взял ее на руки и понес к двери.


— Ты... спас меня! - воскликнула она, как только смогла говорить.


“Я отвечаю тебе взаимностью”, - нежно ответил он. “Однажды ты спасла меня”.


— Как... получилось, что это ты...ты? — спросила она, не обращая внимания на его ответ.


“Я приехал сюда, чтобы найти тебя. Я хотел сказать тебе кое-что эти два или три дня; но тебя не было, и я не мог. Может быть, ты сейчас не можешь говорить?


“ О нет! Где Элизабет? - спросила я.


- Вот и я! - радостно воскликнула пропавшая и, не дожидаясь, пока приставят лестницу, соскользнула с клеверного стога на пол.


Хенчард, поддерживая Люсетту с одной стороны, и Элизабет-Джейн с другой, медленно пошли по поднимающейся дороге. Они добрались до вершины и снова спускались, когда Люсетта, уже значительно пришедшая в себя, вспомнила, что уронила муфту в сарае.


“ Я побегу обратно, ” сказала Элизабет-Джейн. - Я совсем не против, потому что я не так устала, как ты. После этого она снова поспешила вниз, к сараю, остальные последовали за ней.


Элизабет вскоре нашла муфту, поскольку в то время такой предмет был отнюдь не маленьким. Выйдя, она остановилась, чтобы на мгновение взглянуть на быка, теперь уже скорее для того, чтобы вызвать жалость из-за его кровоточащего носа, который, возможно, скорее замышлял розыгрыш, чем убийство. Хенчард обезопасил его, воткнув посох в петлю двери сарая и воткнув его туда колом. Наконец она повернулась, чтобы поспешить дальше после своих размышлений, когда увидела приближающуюся с противоположной стороны черно-зеленую двуколку, за рулем которой сидел Фарфрэ.


Его присутствие здесь, казалось, объясняло такую походку Люсетты. Дональд увидел ее, остановился и был поспешно ознакомлен с тем, что произошло. Когда Элизабет-Джейн упомянула, какой серьезной опасности подверглась Люсетта, он выказал волнение, не менее сильное, чем все, что она видела в нем раньше. Он был настолько поглощен этим обстоятельством, что едва ли достаточно отдавал себе отчет в том, что делает, чтобы подумать о том, чтобы помочь ей подняться рядом с ним.


- Вы говорите, она продолжила встречаться с мистером Хенчардом? - спросил он наконец.


“ Да. Он забирает ее домой. К этому времени они уже почти на месте.


- И вы уверены, что она сможет вернуться домой?


Элизабет-Джейн была совершенно уверена.


- Твой отчим спас ее?


“Полностью”.


Фарфрэ замедлил шаг своей лошади; она догадалась почему. Он подумал, что сейчас лучше не мешать двум другим. Хенчард спас Люсетту, и провоцировать возможное проявление ее более глубокой привязанности к себе было столь же неблагородно, сколь и неразумно.


Поскольку непосредственная тема их разговора была исчерпана, она почувствовала себя еще более неловко, сидя вот так рядом со своим бывшим возлюбленным; но вскоре две фигуры остальных показались на въезде в город. Лицо женщины часто поворачивалось назад, но Фарфрэ не хлестал лошадь. Когда они подъехали к городским стенам, Хенчард и его спутница исчезли на улице; Фарфрэ посадил Элизабет-Джейн на нее, выразив особое желание остановиться там, и поехал к конюшням позади своего дома.


По этой причине он вошел в дом через сад и, поднявшись в свои апартаменты, обнаружил их в особенно беспорядочном состоянии: его коробки были вынесены на лестничную площадку, а книжный шкаф стоял разломанным на три части. Эти явления, однако, казалось, не вызвали у него ни малейшего удивления. - Когда все будет подано наверх? - спросил он хозяйку дома, которая наблюдала за происходящим.


“ Боюсь, не раньше восьми, сэр, ” ответила она. “Видите ли, до сегодняшнего утра мы не знали, что вы собираетесь переезжать, иначе мы могли бы быть экспедиторами”.


“ Э—э... ладно, неважно, неважно! ” весело сказал Фарфрэ. “ Восьми часов вполне достаточно, если не позже. А теперь не стойте здесь и не разговаривайте, иначе, я сомневаюсь, что будет двенадцать. С этими словами он вышел через парадную дверь и пошел вверх по улице.


В течение этого промежутка времени у Хенчарда и Люсетты были переживания иного рода. После ухода Элизабет за маффом торговец зерном откровенно раскрылся, держа ее руку в своей, хотя она охотно отдернула бы ее. “Дорогая Люсетта, я очень, очень хотел увидеть тебя эти два или три дня, ” сказал он, - с тех пор, как видел тебя в последний раз! Я думал о том, как получил твое обещание той ночью. Ты сказал мне: "Если бы я была мужчиной, я бы не настаивала’. Это глубоко ранило меня. Я почувствовала, что в этом есть доля правды. Я не хочу делать тебя несчастной; и если ты выйдешь за меня замуж прямо сейчас, это сделает это так, как ничто другое — это слишком просто. Поэтому я согласен на бессрочную помолвку — отложить все мысли о браке на год или два”.


“ Но— но... неужели я ничего не могу сделать по—другому? - спросила Люсетта. “ Я преисполнена благодарности к вам — вы спасли мне жизнь. И ваша забота обо мне подобна горящим углям на моей голове! Теперь я состоятельный человек. Наверняка я могу что—нибудь сделать в ответ на вашу доброту - что-нибудь практическое?”


Хенчард пребывал в задумчивости. Он явно не ожидал этого. “ Есть одна вещь, которую ты могла бы сделать, Люсетта, ” сказал он. “Но не совсем в таком роде”.


- Тогда какого же рода оно? - спросила она с новым опасением.


“Я должен открыть вам секрет, чтобы задать этот вопрос.—Возможно, вы слышали, что мне не везло в этом году? Я сделал то, чего никогда раньше не делал — опрометчиво спекулировал; и я проиграл. Это просто поставило меня в затруднительное положение.


- И вы хотели бы, чтобы я ссудил вам немного денег?


“ Нет, нет! ” почти в гневе воскликнул Хенчард. “ Я не тот мужчина, чтобы облизываться на женщину, даже если она может быть так же близка мне, как ты. Нет, Люсетта, вот что ты можешь сделать, и это спасло бы меня. Мой главный кредитор - Гроуэр, и именно от его рук я пострадаю больше, чем от чьих-либо еще; в то время как двухнедельной снисходительности с его стороны было бы достаточно, чтобы позволить мне выкарабкаться. Этого можно добиться от него одним способом — чтобы ты дала ему понять, что ты моя нареченная, — что мы тихо поженимся в ближайшие две недели.—А теперь остановись, ты еще не все услышала! Расскажи ему эту историю, без, конечно, какого-либо ущерба для того факта, что настоящая помолвка между нами будет долгой. Больше никому не нужно знать: вы могли бы пойти со мной к мистеру Гроуэру и просто позволить мне поговорить с вами при нем, как будто мы были в таких отношениях. Мы попросим его сохранить это в секрете. Тогда он охотно подождет. По истечении двух недель я смогу встретиться с ним лицом к лицу и хладнокровно сказать ему, что все между нами отложено на год или два. Ни одна душа в городе не должна знать, как ты мне помогла. Раз ты хочешь быть полезной, вот твой выход.


Сейчас было то, что люди называют “розовением” дня, то есть за четверть часа до наступления сумерек, и он поначалу не заметил, как подействовали на нее его собственные слова.


- Если бы это было что-нибудь еще... - начала она, и в ее голосе прозвучала сухость губ.


“Но это такая мелочь!” - сказал он с глубоким упреком. “Меньше, чем вы предложили, — только начало того, что вы так недавно обещали! Я мог бы сам сказать ему об этом, но он бы мне не поверил.


“Это не потому, что я не хочу — это потому, что я абсолютно не могу”, - сказала она с растущим огорчением.


“ Ты провоцируешь! он взорвался. - Этого достаточно, чтобы я заставил тебя немедленно выполнить то, что ты обещал.


- Я не могу! - отчаянно настаивала она.


“ Почему? Когда я всего за эти несколько минут освободил тебя от твоего обещания сделать это без промедления.


— Потому что... он был свидетелем!


“ Свидетель? Чего?


“ Если я должен тебе сказать... Не надо, не упрекай меня!


“ Ну! Давай послушаем, что ты имеешь в виду?


“Свидетелем моего брака был мистер Гроуер!”


-Женитьба?


“ Да. С мистером Фарфрэ. О Майкл! Я уже его жена. Мы поженились на этой неделе в Порт-Бреди. Были причины против того, чтобы мы делали это здесь. мистер Гроуэр был свидетелем, потому что он случайно оказался в Порт-Бреди в то время ”.


Хенчард стоял как вкопанный. Она была так встревожена его молчанием, что пробормотала что-то о том, чтобы одолжить ему достаточно денег, чтобы пережить эти опасные две недели.


“ Вышла за него замуж? ” переспросил наконец Хенчард. — Моя хорошая... что, вышла за него замуж, будучи... обязанной выйти за меня?


“Это было так, ” объяснила она со слезами на глазах и дрожью в голосе. “ не— не будь жестоким! Я так сильно любила его и думала, что ты можешь рассказать ему о прошлом — и это меня огорчило! А потом, когда я пообещал тебе, я узнал о слухе, что ты... продал свою первую жену на ярмарке, как лошадь или корову! Как я мог сдержать свое обещание, услышав это? Я не мог рисковать собой в ваших руках; было бы унизительно назвать ваше имя после такого скандала. Но я знала, что потеряю Дональда, если немедленно не добьюсь его расположения, потому что ты выполнишь свою угрозу и расскажешь ему о нашем прежнем знакомстве, пока есть шанс сохранить меня для себя, сделав это. Но ты не сделаешь этого сейчас, не так ли, Майкл? потому что уже слишком поздно разлучать нас.


Пока он говорил, до них донесся перезвон колоколов собора Святого Петра, и теперь по улице разносился веселый грохот городского оркестра, известного своим неограниченным использованием барабанной палочки.


“Тогда, я полагаю, весь этот шум, который они поднимают, из-за этого?” - сказал он.


“Да, я думаю, он им сказал, или же это сделал мистер Гроуер. . . . Могу я вас сейчас оставить? Мой... его задержали сегодня в Порт—Бреди, и он отправил меня туда за несколько часов до него.


- Значит, сегодня днем я спас жизнь его жене.


— Да, и он будет вечно тебе благодарен.


“ Я очень обязан ему. . . . О ты, лживая женщина! ” вырвалось у Хенчарда. - Ты обещала мне!


“ Да, да! Но это было вынужденно, и я не знал всего твоего прошлого...


“ А теперь я собираюсь наказать тебя так, как ты того заслуживаешь! Одно слово этому новоиспеченному мужу о том, как ты ухаживал за мной, и твое драгоценное счастье разлетится на атомы!”


— Майкл, пожалей меня и будь великодушен!“


“ Ты не заслуживаешь жалости! Ты заслуживал, но не заслуживаешь сейчас.


- Я помогу тебе выплатить твой долг.


“Пенсионерка жены Фарфрэ, а не я! Не оставайтесь со мной дольше — я скажу что-нибудь похуже. Идите домой!”


Она исчезла под деревьями южной аллеи, когда оркестр появился из-за угла, разбудив эхо от каждого дома и камня в знак празднования ее счастья. Люсетта не обратила на это внимания, а побежала по переулку и никем не замеченная добралась до своего дома.


OceanofPDF.com


## Глава 30


Слова Фарфрэ, обращенные к его домовладелице, касались переноса его коробок и других вещей из его прежней квартиры в дом Люсетты. Работа была нетяжелой, но ей сильно мешали частые паузы, вызванные возгласами удивления по поводу события, о котором добрая женщина была кратко проинформирована письмом несколькими часами ранее.


В последний момент перед отъездом из Порт-Бреди Фарфрэ, как и Джон Гилпин, был задержан важными клиентами, которыми он не мог пренебречь даже в исключительных обстоятельствах. Более того, было удобно, что Люсетта первой приехала к себе домой. Там еще никто не знал, что произошло, и она была в лучшем положении, чтобы сообщить новость заключенным и дать указания, как разместить своего мужа. Поэтому он отправил свою двухдневную невесту в наемном экипаже, а сам отправился через всю страну к определенной группе скирд пшеницы и ячменя в нескольких милях отсюда, сообщив ей, в который час его можно ожидать тем же вечером. Это объясняло то, что она выбежала ему навстречу после их четырехчасовой разлуки.


Огромным усилием воли расставшись с Хенчардом, она взяла себя в руки и приготовилась принять Дональда в Хай-Плейс-холле, когда он вернется из своей квартиры. Один высший факт придавал ей силы для этого - чувство, что, что бы ни случилось, она заполучила его. Через полчаса после ее приезда он вошел, и она встретила его с облегченной радостью, которую не могло усилить и месячное опасное отсутствие.


“Есть одна вещь, которую я не сделала, и все же это важно”, - серьезно сказала она, закончив рассказывать о приключении с быком. - То есть сообщил новость о нашей женитьбе моей дорогой Элизабет-Джейн.


“ А, а у вас нет? ” задумчиво произнес он. - Я подвез ее из сарая домой, но и ей ничего не сказал, потому что подумал, что она могла услышать об этом в городе, и воздержался от поздравлений из застенчивости и всего такого.


“ Вряд ли она об этом слышала. Но я узнаю; я пойду к ней сейчас. И, Дональд, ты не возражаешь, что она продолжает жить со мной, как и раньше? Она такая тихая и непритязательная”.


“О нет, действительно, не знаю”, - ответил Фарфрэ, пожалуй, с легкой неловкостью. “Но мне интересно, захотела бы она этого?”


“ О да! ” с готовностью ответила Люсетта. “ Я уверена, что она была бы рада. Кроме того, у бедняжки нет другого дома.


Фарфрэ посмотрел на нее и увидел, что она не подозревает о тайне своего более сдержанного друга. Она нравилась ему еще больше своей слепотой. “Устраивай с ней все, что захочешь”, - сказал он. “Это я пришел в твой дом, а не ты в мой”.


- Я сбегаю и поговорю с ней, - сказала Люсетта.


Когда она поднялась наверх, в комнату Элизабет-Джейн, та уже сняла свои уличные вещи и отдыхала над книгой. Через мгновение Люсетта обнаружила, что еще не узнала эту новость.


“ Я спустилась не к вам, мисс Темплман, ” просто сказала она. “ Я шел спросить, оправились ли вы от испуга, но обнаружил, что у вас посетитель. Интересно, по какому поводу звонят колокола? И оркестр тоже играет. Кто-то должен быть женат, иначе они репетируют к Рождеству”.


Люсетта пробормотала неопределенное “Да" и, усевшись рядом с другой молодой женщиной, задумчиво посмотрела на нее. “Какое же ты одинокое создание, - сказала она наконец, - никогда не знаешь, что происходит, или о чем люди повсюду говорят с живым интересом. Тебе следовало бы выйти и посплетничать, как это делают другие женщины, и тогда тебе не пришлось бы задавать мне вопросы подобного рода. Ну, а теперь я должен тебе кое-что сказать.


Элизабет-Джейн сказала, что очень рада, и постаралась быть восприимчивой.


“Я должна пройти довольно долгий путь назад”, - сказала Люсетта, трудность удовлетворительного объяснения тому, кто размышлял рядом с ней, становилась все более очевидной с каждым слогом. “ Ты помнишь тот мучительный случай с угрызениями совести, о котором я тебе рассказывал некоторое время назад, — о первом любовнике и втором любовнике? Отрывистыми фразами она произносила одно-два ведущих слова из рассказанной ею истории.


— О да, я помню историю о вашей подруге, ” сухо сказала Элизабет, разглядывая радужки глаз Люсетты, словно пытаясь определить их точный оттенок. “Два любовника — старый и новый: как она хотела выйти замуж за второго, но чувствовала, что должна выйти замуж за первого; так что она пренебрегла лучшим путем, чтобы следовать злу, подобно поэту Овидию, которого я только что толковал: ”Video meliora proboque, decoriora sequor".


- О нет, она не совсем следовала за злом! - поспешно возразила Люсетта.


— Но вы сказали, что она — или, если можно так выразиться, вы, - ответила Элизабет, сбрасывая маску, - были обязаны по чести и совести выйти замуж за первого?


Румянец Люсетты оттого, что ее раскусили, вспыхнул и снова исчез, прежде чем она с тревогой ответила: “Ты никогда не будешь дышать этим, правда, Элизабет-Джейн?”


- Конечно, нет, если ты говоришь “нет".


Тогда я скажу вам, что дело сложнее — на самом деле хуже, — чем казалось в моем рассказе. Меня и первого мужчину странным образом свело вместе, и я почувствовал, что мы должны быть едины, как и говорил о нас весь мир. Он был вдовцом, как и предполагал. Он много лет ничего не слышал о своей первой жене. Но жена вернулась, и мы расстались. Теперь она мертва, и муж снова приходит ко мне, раздавая адреса, и говорит: ‘Теперь мы завершим наши дела’. Но, Элизабет-Джейн, все это равносильно новому ухаживанию за мной с его стороны; я был освобожден от всех клятв возвращением другой женщины.


“ Разве ты недавно не возобновил свое обещание? ” спросил младший со спокойной догадкой. Она угадала Мужчину номер один.


- Это было вырвано у меня угрозой.


“ Да, так оно и было. Но я думаю, что когда кто-то связывается с мужчиной в прошлом так неудачно, как это случилось с вами, она должна стать его женой, если сможет, даже если она не была виновницей греха ”.


С лица Люсетты сошел прежний блеск. “ Он оказался мужчиной, за которого я должна бояться выходить замуж, ” взмолилась она. - По-настоящему боюсь! И только после моего повторного обещания я понял это”.


“ Тогда остается только один путь - к честности. Ты должна оставаться незамужней женщиной.


“ Но подумай еще раз! Подумай...


“ Я уверена, ” жестко перебила ее спутница. - Я очень хорошо догадалась, кто этот человек. Мой отец; и я говорю, что для тебя это либо он, либо никто”.


Любое подозрение в неприличии было для Элизабет-Джейн как красная тряпка для быка. Ее стремление к правильности процедуры было, действительно, почти порочным. Из-за ее ранних неприятностей с матерью видимость неправильности внушала ей страх, о котором те, чьи имена скрыты от подозрений, ничего не знают. “Ты должна выйти замуж за мистера Хенчарда или ни за кого другого — уж точно не за другого мужчину!” - продолжала она, и губы ее дрожали, в движениях чувствовались две общие страсти.


- Я этого не признаю! - страстно воскликнула Люсетта.


“Признай это или нет, но это правда!”


Люсетта прикрыла глаза правой рукой, словно не могла больше умолять, и протянула левую Элизабет-Джейн.


- Да ведь вы уже вышли за него замуж! ” воскликнула та, подпрыгивая от удовольствия, едва взглянув на пальцы Люсетты. “ Когда ты это сделал? Почему ты не сказал мне, вместо того чтобы так дразнить меня? Как благородно с твоей стороны! Однажды он действительно плохо обошелся с моей матерью, кажется, в момент опьянения. И это правда, что иногда он бывает суров. Но я уверен, что ты будешь безраздельно править им, благодаря своей красоте, богатству и достижениям. Ты - женщина, которую он будет обожать, и теперь мы все трое будем счастливы вместе!”


“ О, моя Элизабет-Джейн! ” горестно воскликнула Люсетта. “ Я вышла замуж за другого! Я была в таком отчаянии, так боялась, что меня принудят к чему—то еще, так боялась откровений, которые погасят его любовь ко мне, что решила сделать это без промедления, во что бы то ни стало, и купить неделю счастья любой ценой!”


— Вы—вышли-замуж-за мистера Фарфрэ! - воскликнула Элизабет-Джейн тоном Натана


Люсетта поклонилась. Она уже пришла в себя.


“По этому поводу звонят в колокола”, - сказала она. “Мой муж внизу. Он будет жить здесь, пока для нас не будет готов более подходящий дом; и я сказал ему, что хочу, чтобы ты осталась со мной, как и раньше.


“Дай мне подумать об этом в одиночестве”, - быстро ответила девушка, прекрасно справляясь с охватившими ее чувствами.


“ Так и будет. Я уверен, что мы будем счастливы вместе.


Люсетта удалилась вниз, чтобы присоединиться к Дональду, и смутное беспокойство пересилило ее радость оттого, что она увидела его здесь как дома. Она чувствовала это не из-за своей подруги Элизабет, ибо о причинах эмоций Элизабет-Джейн у нее не было ни малейшего подозрения, а только из-за Хенчарда.


Теперь мгновенным решением дочери Сьюзен Хенчард было больше не жить в этом доме. Помимо ее оценки приличий в поведении Люсетты, Фарфрэ был настолько близок к тому, чтобы стать ее признанным любовником, что она чувствовала, что не сможет там оставаться.


Был еще ранний вечер, когда она поспешно надела свои вещи и вышла. За несколько минут, хорошо ориентируясь на местности, она нашла подходящее жилье и договорилась поселиться в нем той же ночью. Вернувшись и бесшумно войдя, она сняла свое красивое платье и облачилась в простое, упаковав другое, чтобы сохранить как можно лучше, потому что теперь ей придется быть очень экономной. Она написала записку Люсетте, которая заперлась в гостиной вместе с Фарфрэ; а потом Элизабет-Джейн позвала человека с тачкой и, увидев, как в нее укладывают ее коробки, побежала по улице к своим комнатам. Они находились на улице, на которой жил Хенчард, почти напротив его двери.


Здесь она села и задумалась о средствах к существованию. Небольшая годовая сумма, назначенная ей отчимом, позволяла поддерживать тело и душу вместе. Замечательное умение плести всевозможные сети, приобретенное в детстве при изготовлении неводов в доме Ньюсона, могло сослужить ей хорошую службу; а учеба, которой она занималась неустанно, могла сослужить ей еще лучшую службу.


К этому времени состоявшаяся свадьба была известна всему Кэстербриджу; ее шумно обсуждали на тротуарах, конфиденциально за прилавками и весело в "Трех моряках". Очень интересовало, продаст ли Фарфрэ свой бизнес и устроится джентльменом на деньги своей жены или проявит достаточную независимость, чтобы продолжать заниматься своим ремеслом, несмотря на блестящий альянс.


OceanofPDF.com


## Глава 31


Реплика женщины-фурмити перед магистратами распространилась повсюду; и через двадцать четыре часа в Кэстербридже не осталось ни одного человека, который не был бы знаком с историей сумасшедшего урода Хенчарда на ярмарке в Уэйдон-Прайорс много лет назад. Исправления, которые он исправил в "загробной жизни", были упущены из виду в драматическом блеске первоначального акта. Если бы этот инцидент был хорошо известен издревле и всегда, его, возможно, к этому времени стали бы легкомысленно рассматривать как довольно высокий, но почти единственный случай с молодым человеком, с которым у уравновешенного и зрелого (хотя и несколько своевольного) современного бюргера едва ли было что-то общее. Но с тех пор это деяние оставалось мертвым и похороненным, промежуток лет остался незамеченным; и черное пятно его юности носило вид недавнего преступления.


Каким бы незначительным ни был инцидент между полицией и судом сам по себе, он стал краеугольным камнем в судьбе Хенчарда. В тот день — почти в ту минуту — он перевалил через гребень процветания и почестей и начал быстро спускаться по другую сторону. Странно, как быстро его стали уважать. В социальном плане он получил поразительный толчок вниз; и, поскольку он уже потерял коммерческую плавучесть из-за необдуманных сделок, скорость его падения в обоих аспектах ускорялась с каждым часом.


Теперь, прогуливаясь, он больше смотрел на тротуары и меньше на фасады домов; больше на ноги и гетры людей и меньше заглядывал в зрачки их глаз с тем пылающим вниманием, которое раньше заставляло их моргать.


Новые события объединились, чтобы погубить его. Это был плохой год не только для него, но и для других, и тяжелый крах должника, которому он великодушно доверял, довершил падение его пошатнувшегося кредита. И теперь, в своем отчаянии, он не смог сохранить то строгое соответствие между объемом и образцом, которое является душой торговли зерном. В этом главным образом был виноват один из его людей; этот Уорти по своей великой неразумности отобрал на пробу огромное количество второсортной кукурузы, которая была у Хенчарда в руках, и в большом количестве удалил сморщенные, раздутые и прокопченные зерна. Продукт, если бы его предлагали честно, не вызвал бы скандала; но ошибка с искажением информации, допущенная в такой момент, утащила имя Хенчарда в канаву.


Подробности его неудачи были самого обычного рода. Однажды Элизабет-Джейн проходила мимо Королевского Герба, когда увидела, что там, где не было рынка, людей суетилось больше, чем обычно. Случайный прохожий сообщил ей, с некоторым удивлением по поводу ее невежества, что это было собрание членов Комиссии по делу о банкротстве мистера Хенчарда. Она была вся в слезах, и когда услышала, что он находится в отеле, ей захотелось зайти и повидаться с ним, но ей посоветовали не вмешиваться в этот день.


Комната, в которой собрались должник и кредиторы, находилась в передней части здания, и Хенчард, выглянув в окно, увидел Элизабет-Джейн сквозь проволочную штору. Его экзамен был закрыт, и кредиторы уходили. Появление Элизабет повергло его в задумчивость, пока, отвернувшись от окна и возвышаясь над всеми остальными, он еще на мгновение не привлек их внимания. Его лицо несколько изменилось после румянца процветания; черные волосы и бакенбарды были такими же, как всегда, но все остальное покрывал пепельный налет.


“Джентльмены, - сказал он, - помимо активов, о которых мы говорили и которые фигурируют в балансовом отчете, есть еще вот это. Все это принадлежит тебе, как и все остальное, что у меня есть, и я не хочу скрывать это от тебя, только не я. Сказав это, он достал из кармана золотые часы и положил их на стол; затем свой кошелек — желтый холщовый мешочек для денег, какие носят все фермеры и торговцы, — развязал его и вытряхнул деньги на стол рядом с часами. Последнюю он быстро отдернул на мгновение, чтобы снять защитную повязку для волос, сделанную и подаренную ему Люсеттой. “Ну вот, теперь у тебя есть все, что у меня есть в этом мире”, - сказал он. “И я бы хотел, ради тебя, чтобы это было нечто большее”.


Кредиторы, фермеры почти все до единого, посмотрели на часы, на деньги и на улицу, когда фермер Джеймс Эвердин из Уэзербери заговорил.


“ Нет, нет, Хенчард, ” тепло сказал он. “ Мы этого не хотим. Это благородно с твоей стороны, но оставь это себе. Что скажете, соседи —вы согласны?”


“Да, конечно: мы этого совсем не хотим”, - сказал Гроуэр, другой кредитор.


“Конечно, пусть он оставит это себе”, — пробормотал другой на заднем плане - молчаливый, сдержанный молодой человек по имени Болдвуд; и остальные ответили единодушно.


“ Что ж, ” сказал старший комиссар, обращаясь к Хенчарду, “ хотя дело отчаянное, я вынужден признать, что никогда не встречал должника, который вел бы себя более честно. Я доказал, что бухгалтерский баланс составлен настолько честно, насколько это возможно; у нас не было никаких проблем; не было никаких уклонений и сокрытий. Опрометчивость действий, приведшая к этой печальной ситуации, достаточно очевидна; но, насколько я могу видеть, были предприняты все попытки не причинить никому вреда ”.


Это подействовало на Хенчарда сильнее, чем он хотел показать им, и он снова отвернулся к окну. Общий ропот согласия последовал за словами комиссара, и собрание разошлось. Когда они ушли, Хенчард посмотрел на часы, которые они ему вернули. “Это не мое по праву”, - сказал он себе. “Какого дьявола они это не забрали?— Я не хочу того, что мне не принадлежит!” Тронутый воспоминанием, он отнес часы в мастерскую напротив, тут же продал их за то, что предложил продавец, и пошел с выручкой к одному из самых мелких своих кредиторов, дачнику из Дарновера, оказавшемуся в стесненных обстоятельствах, которому и передал деньги.


Когда были распроданы билеты на все, что принадлежало Хенчарду, и начались аукционы, в городе была довольно сочувственная реакция, которая до этого в течение некоторого времени только и делала, что осуждала его. Теперь, когда вся карьера Хенчарда была отчетливо представлена его соседям, и они могли видеть, как превосходно он использовал свой единственный талант энергии, чтобы создать богатое положение абсолютно из ничего — и это было фактически все, что он мог показать, когда приехал в город подмастерьем косаря сена, со своим вимблом и ножом в корзинке, - они удивлялись и сожалели о его падении.


Как Элизабет ни старалась, она никогда не могла встретиться с ним. Она все еще верила в него, хотя больше никто не верил; и она хотела, чтобы ей позволили простить его за грубость по отношению к ней и помочь ему в его беде.


Она написала ему; он не ответил. Затем она отправилась к его дому — большому дому, в котором она так счастливо жила какое-то время, — с фасадом из коричневого кирпича, кое-где застекленным, и тяжелыми створчатыми засовами, — но Хенчарда там больше не было. Бывший мэр покинул дом своего процветания и направился в коттедж Джопп у Прайори-Милл - печальное место, куда он забрел в ночь, когда обнаружил, что она не его дочь. Туда она и направилась.


Элизабет показалось странным, что он выбрал именно это место для уединения, но предположила, что у необходимости нет выбора. Деревья, которые казались достаточно старыми, чтобы быть посаженными монахами, все еще стояли вокруг, а задний люк первоначальной мельницы все еще образовывал каскад, который издавал свой потрясающий рев на протяжении веков. Сам коттедж был построен из старых камней давно разобранного монастыря, обрывков ажурных украшений, лепных оконных косяков и арочных табличек, смешанных с обломками стен.


В этом коттедже он занимал пару комнат, Джопп, которого Хенчард нанимал, оскорблял, уговаривал и увольнял по очереди, будучи хозяином дома. Но даже здесь ее отчима не было видно.


“ Не от его дочери? взмолилась Элизабет.


“Никем — в настоящее время: таков его приказ”, - сообщили ей.


Потом она проходила мимо складов с зерном и сеновалов, которые раньше были штаб-квартирой его бизнеса. Она знала, что он больше не правит там, но с изумлением смотрела на знакомые ворота. Имя Хенчарда было размазано решительной краской свинцового цвета, хотя его буквы смутно вырисовывались, как корабли в тумане. Поверх них свежим белым шрифтом выведено имя Фарфрэ.


Абель Уиттл протискивал свой скелет в калитку, и она спросила: “Мистер Фарфрэ здесь хозяин?”


“ Да, мисс Хенчет, ” сказал он, “ мистер Фарфрэ купил концерн и всех нас, рабочих, вместе с ним; и для нас это лучше, чем было раньше, хотя я не должна говорить этого вам как невестке. Мы работаем усерднее, но теперь мы не боимся. Именно страх сделал мои несколько бедных волосинок такими тонкими! Никаких вылазок, никакого хлопанья дверьми, никакого вмешательства в вашу вечную душу и всего такого; и хотя я получаю на шиллинг в неделю меньше, я богаче; ибо что толку, если у вас на уме всегда ларри, мисс Хенчет?


Информация была в общем смысле верной, и магазины Хенчарда, которые оставались в парализованном состоянии во время урегулирования дела о его банкротстве, снова заработали, когда во владение вступил новый арендатор. С тех пор полные мешки, перетянутые блестящей цепью, сновали вверх-вниз под кошачьей головой, из разных дверных проемов высовывались волосатые руки, и зерно затаскивалось внутрь; охапки сена заново забрасывались в амбары и выносились из них, и вимблы скрипели; в то время как весы и сталелитейные заводы начали работать там, где раньше было правилом гадать.


OceanofPDF.com


## Глава 32


Рядом с нижней частью Кэстербридж-тауна стояли два моста. Первый, из потрескавшегося от непогоды кирпича, находился непосредственно в конце Хай-стрит, где ответвляющееся от этой магистрали ответвление сбегало к расположенным в низине Дарновер-лейнз; так что окрестности моста образовывали точку слияния респектабельности и бедности. Второй каменный мост находился дальше от шоссе — фактически, на лугу, хотя все еще в черте города.


У этих мостов были говорящие лица. Каждый выступ в каждом был стерт до тупости, отчасти из-за погоды, больше из-за трения поколений бездельников, чьи пальцы ног и пятки из года в год совершали беспокойные движения по этим парапетам, когда они стояли там, размышляя о том, как обстоят дела. В случае с более рыхлыми кирпичами и камнями даже плоские поверхности вытеснялись в углубления с помощью того же смешанного механизма. Каменная кладка верха была скреплена железом на каждом стыке, поскольку отчаявшиеся люди нередко срывали перекрытие и бросали его в реку в безрассудном неповиновении магистратам.


Ибо к этой паре мостов тянулись все неудачники города; те, кто потерпел неудачу в бизнесе, в любви, в трезвости, в преступлениях. Почему местные несчастные обычно выбирали мосты для своих медитаций, предпочитая их перилам, воротам или перелазу, было не так ясно.


Существовала заметная качественная разница между персонажами, населявшими ближний кирпичный мост, и персонажами, населявшими дальний каменный. Люди с самой низкой репутацией предпочитали первое, примыкающее к городу; они не возражали против пристального внимания общественности. Они не имели сравнительно никакого значения во время своих успехов; и хотя они могли чувствовать себя подавленными, у них не было особого чувства стыда за свое поражение. Руки они в основном держали в карманах; они носили кожаный ремень на бедрах или коленях и ботинки, которые требовали большой шнуровки, но, казалось, никогда ее не получали. Вместо того чтобы вздыхать о своих невзгодах, они плюнули, и вместо того, чтобы сказать, что железо вошло в их души, они сказали, что им не повезло. Джопп в трудные времена часто стоял здесь; так же стояли матушка Каксом, Кристофер Кони и бедный Эйбел Уиттл.


The misérables, которые останавливались на более отдаленном мосту, были более вежливыми. Среди них были банкроты, ипохондрики, люди, оказавшиеся, что называется, “не в своей тарелке” по вине или невезению, неэффективные представители профессионального класса — оборванные джентльмены, которые не знали, как избавиться от утомительного времени между завтраком и ужином и от еще более утомительного времени между ужином и наступлением темноты. Взгляды представителей этого вида были в основном устремлены поверх парапета на бегущую внизу воду. Человек, которого видели там, пристально смотрящим в реку, был почти уверен, что это тот, к кому мир по той или иной причине относился недоброжелательно. В то время как человек в затруднительном положении на городском мосту не обращал внимания на то, что его так видят, и держался спиной к парапету, чтобы разглядывать прохожих, человек в затруднительном положении на этом никогда не смотрел на дорогу, никогда не поворачивал головы при приближении шагов, но, чувствительный к собственному состоянию, следил за течением всякий раз, когда приближался незнакомец, как будто его интересовала какая-то незнакомая рыба, хотя все плавники были выловлены из реки браконьерами много лет назад.


Там и сям они предавались размышлениям; если бы их горе было горем угнетения, они пожелали бы себе королей; если бы их горем была бедность, пожелали бы себе миллионеров; если бы они грешили, они бы пожелали стать святыми или ангелами; если бы они презирали любовь, то были бы какими-нибудь обхаживаемыми Адонисами с известностью в округе. Было известно, что некоторые так долго стояли и думали, устремив неподвижный взгляд вниз, что в конце концов позволили своим бедным телам последовать за этим взглядом; и на следующее утро их обнаружили вне досягаемости их бед, либо здесь, либо в глубоком бассейне под названием Блэкуотер, немного выше по течению реки.


К этому мосту пришел Хенчард, как и другие несчастные до него, и путь его лежал по тропинке вдоль реки на холодной окраине города. Здесь он стоял одним ветреным днем, когда часы Дарноверской церкви пробили пять. Пока порывы ветра доносили звуки до его ушей в сырой квартире, проходившей между ними, мужчина прошел позади него и приветствовал Хенчарда по имени. Хенчард слегка обернулся и увидел, что на углу стоит Джопп, его старый мастер, теперь работающий в другом месте, к которому, хотя он и ненавидел его, он пошел снимать квартиру, потому что Джопп был единственным человеком в Кэстербридже, чью наблюдательность и мнение потерпевший крушение торговец зерном презирал почти до безразличия.


Хенчард ответил ему едва заметным кивком, и Джопп остановился.


“Сегодня он и она переехали в свой новый дом”, - сказал Джопп.


“ О, ” рассеянно протянул Хенчард. - Что это за дом?


- Твой старый.


“ Вошел в мой дом? - спросил я. И, встрепенувшись, Хенчард добавил: “Мой дом лучше всех других в городе!”


“Ну, поскольку кто-то наверняка должен был там жить, а вы не смогли, вам не повредит, что он тот самый человек”.


Это была чистая правда: он чувствовал, что это не причиняет ему вреда. Фарфрэ, который уже обзавелся дворами и складами, вступил во владение домом из-за очевидного удобства его примыкания. И все же тот факт, что он поселился в этих просторных комнатах, в то время как он, их бывший арендатор, жил в коттедже, неописуемо возмутил Хенчарда.


Джопп продолжил: “А вы слышали о том парне, который купил всю лучшую мебель на вашей распродаже? Все это время он торговался не за кого иного, как за Фарфрэ! Его так и не вывезли из дома, поскольку он уже получил договор аренды.


“ И мою мебель тоже! Наверняка он купит и мое тело, и душу!”


“Нельзя сказать, что он этого не сделает, если ты захочешь продать”. И, нанеся эти раны в сердце своего некогда властного хозяина, Джопп продолжил свой путь, а Хенчард все смотрел и смотрел на стремительную реку, пока мост, казалось, не попятился вместе с ним.


Низменность становилась все чернее, а небо - все более серым. Когда пейзаж стал похож на картину, замазанную тушью, другой путешественник приблизился к большому каменному мосту. Он вел двуколку, тоже направлявшуюся в сторону города. Обогнув середину арки, двуколка остановилась. “ Мистер Хенчард? ” донесся из нее голос Фарфрэ. Хенчард повернул к нему лицо.


Убедившись, что его догадка верна, Фарфрэ велел сопровождавшему его человеку ехать домой, а сам вышел и подошел к своему бывшему другу.


“ Я слышал, вы подумываете об эмиграции, мистер Хенчард? ” спросил он. “ Это правда? У меня есть реальная причина спрашивать.


Хенчард несколько мгновений медлил с ответом, а затем сказал: “Да, это правда. Я иду туда, куда вы собирались несколько лет назад, когда я помешал вам и заставил вас остаться здесь. Поворот за поворотом, не так ли? Ты не возражаешь, что мы стояли вот так на Меловой аллее, когда я уговорил тебя остаться? Тогда у тебя не было ничего, что могло бы принадлежать твоему имени, а я был хозяином дома на Корн-стрит. Но теперь я стою без палки или тряпки, и хозяин этого дома - ты”.


“ Да, да, это так! Таков обычай мира, - сказал Фарфрэ.


“ Ха-ха-ха, верно! ” воскликнул Хенчард, впадая в игривое настроение. “ Вверх и вниз! Я к этому привык. Каковы, в конце концов, шансы!”


“ А теперь выслушайте меня, если это не отнимет у вас время, ” сказал Фарфрэ, - так же, как я выслушал вас. Не уходите. Оставайся дома”.


“Но я больше ничего не могу сделать, парень!” - презрительно сказал Хенчард. “Тех немногих денег, которые у меня есть, хватит только на то, чтобы поддерживать тело и душу вместе в течение нескольких недель, и не более. Я пока не чувствовал желания возвращаться к работе в разъездах, но я не могу оставаться без дела, и мой лучший шанс - в другом месте ”.


“Нет, но я предлагаю вот что - если вы согласитесь выслушать. Приезжайте и живите в своем старом доме. Мы вполне можем освободить несколько комнат — я уверен, что моя жена совсем не будет возражать против этого, — пока для вас не освободится место.


Хенчард вздрогнул. Вероятно, картина, нарисованная ничего не подозревающим Дональдом о том, как он живет под одной крышей с Люсеттой, была слишком поразительной, чтобы быть воспринятой хладнокровно. - Нет, нет, - хрипло сказал он, - мы должны поссориться.


“ У вас должна быть роль только для себя, ” сказал Фарфрэ, “ и никто не должен вам мешать. Там будет намного здоровее, чем там, у реки, где ты сейчас живешь”.


Хенчард по-прежнему отказывался. “Ты не знаешь, о чем просишь”, - сказал он. “Однако я не могу сделать ничего меньшего, чем поблагодарить вас”.


Они вошли в город вместе, бок о бок, как тогда, когда Хенчард уговорил молодого шотландца остаться. - Не зайдете ли поужинать? - спросил Фарфрэ, когда они добрались до центра города, где их пути расходились направо и налево.


-Нет, нет.


“ Кстати, чуть не забыл. Я купил большую часть вашей мебели.


- Я так слышал.


“Ну, не то чтобы я так уж сильно хотел этого для себя; но я хочу, чтобы вы выбрали все, что вам нравится иметь, — такие вещи, которые могут вызвать у вас ассоциации или особенно подойти для вашего использования. И забери их к себе домой — это не будет лишением меня, мы вполне можем обойтись меньшим, и у меня будет масса возможностей получить больше”.


“ Что — отдать его мне даром? - спросил Хенчард. - Но вы заплатили за него кредиторам!


- Ах да, но, может быть, для тебя это дороже, чем для меня.


Хенчард был немного тронут. “ Я — иногда думаю, что поступил с тобой несправедливо! ” сказал он тоном, в котором сквозило беспокойство, которое ночные тени скрывали на его лице. Он резко пожал Фарфрэ руку и поспешил прочь, словно не желая еще больше выдавать себя. Фарфрэ видел, как он свернул на бульвар Булл-Кол и исчез в направлении Монастырской мельницы.


Тем временем Элизабет-Джейн в верхней комнате размером не больше покоев Пророка, упаковав в коробку шелковое одеяние своих счастливых дней, с большим усердием ткала сетку в перерывах между часами, которые посвящала изучению тех книг, которые удавалось достать.


Ее квартира находилась почти напротив бывшей резиденции ее отчима, а ныне Фарфрэ, и она могла видеть, как Дональд и Люсетта сновали туда-сюда со всем присущим их положению энтузиазмом. Она старалась не смотреть в ту сторону, насколько это было возможно, но вряд ли в природе человека отводить глаза, когда хлопает дверь.


Продолжая жить так тихо, она услышала новость о том, что Хенчард простудился и был заперт в своей комнате — возможно, из-за того, что стоял на лугу в сырую погоду. Она сразу же отправилась к нему домой. На этот раз она была полна решимости не допустить, чтобы ее впустили, и поднялась наверх. Он сидел на кровати, завернувшись в пальто, и сначала был возмущен ее вторжением. “Уходи, уходи”, - сказал он. “Мне не нравится на тебя смотреть!”


— Но, отец...


- Мне не нравится тебя видеть, - повторил он.


Однако лед был сломан, и она осталась. Она сделала комнату более уютной, дала указания людям внизу и к тому времени, как ушла, примирила отчима с тем, что она навещает его.


Результатом либо ее ухода, либо просто ее присутствия было быстрое выздоровление. Вскоре он поправился настолько, что смог уехать; и теперь все, казалось, приобрело в его глазах новую окраску. Он больше не думал об эмиграции и больше думал об Элизабет. От безделья ему стало еще тоскливее, чем от любых других обстоятельств; и однажды, имея о Фарфрэ лучшие представления, чем были у него в последнее время, и понимая, что честного труда стыдиться не стоит, он стоически отправился на двор Фарфрэ и попросил, чтобы его взяли подмастерьем на скручивание сена. Он был нанят сразу. Наем Хенчарда был произведен через бригадира, Фарфрэ чувствовал, что нежелательно вступать в личный контакт с бывшим поставщиком зерна чаще, чем это было абсолютно необходимо. Стремясь помочь ему, он к тому времени уже хорошо знал о его неуравновешенном характере и считал, что лучше всего поддерживать дружеские отношения. По той же причине его приказы Хенчарду приступить к скручиванию той или иной загородной фермы обычным способом всегда отдавались через третье лицо.


Какое-то время эти договоренности работали хорошо, поскольку существовал обычай связывать на соответствующих стогах сено, купленное на разных фермах по соседству, перед тем как увезти его; так что Хенчард часто отсутствовал в таких местах целую неделю. Когда все это было сделано и Хенчард в какой-то мере сломался, он, как и все остальные, ежедневно приходил на работу по дому. И, таким образом, некогда процветающий торговец и мэр, а кто только не работал поденщиком в амбарах, которыми он раньше владел.


“Я ведь уже работал подмастерьем, не так ли?” - говорил он в своей вызывающей манере. “и почему бы мне не сделать это снова?” Но он выглядел совсем не таким подмастерьем, каким был в прежние дни. Тогда на нем была чистая, подходящая одежда, легкая и жизнерадостного оттенка: леггинсы, желтые, как ноготки, вельветовые брюки, безупречные, как новый лен, и шейный платок цвета цветущего сада. Теперь на нем были остатки старого синего суконного костюма времен его джентльменства, порыжевшая шелковая шляпа и когда-то черный атласный шарф, грязный и поношенный. Одетый таким образом, он ходил взад и вперед, все еще сравнительно активный человек — ведь ему было немногим больше сорока, — и увидел во дворе вместе с другими мужчинами, как Дональд Фарфрэ входит и выходит через зеленую дверь, ведущую в сад, в большой дом и к Люсетте.


В начале зимы по Кэстербриджу разнесся слух, что мистер Фарфрэ, уже состоящий в городском совете, через год или два будет выдвинут на пост мэра.


“Да, она была мудрой, она была мудрой в своем поколении!” - сказал себе Хенчард, услышав об этом однажды по дороге в сеновал Фарфрэ. Он обдумывал это, пока развязывал путы, и эта новость подействовала как возрождение его старого представления о Дональде Фарфрэ как о своем победоносном сопернике, который грубо обошел его.


“ Парень его возраста действительно собирается стать мэром! ” пробормотал он с едва заметной улыбкой на губах. “Но это ее деньги взлетают вверх. Ха—ха - как это странно! Здесь буду я, его бывший хозяин, работающий на него как мужчина, а он - мужчина, стоящий как хозяин, с моим домом, моей мебелью и моей, так сказать, женой в полном его распоряжении ”.


Он повторял это по сто раз на дню. За все время своего знакомства с Люсеттой он никогда так отчаянно не желал признать ее своей, как сейчас сожалел о ее потере. Им двигало не корыстное стремление к ее богатству, хотя это богатство сделало ее еще более желанной, придав ей вид независимости и дерзости, которые привлекают мужчин его сложения. Это дало ей слуг, дом и прекрасную одежду — обстановку, которая придавала Люсетте поразительную новизну в глазах того, кто знал ее в трудные времена.


Соответственно, он впал в уныние, и при каждом намеке на возможность скорого избрания Фарфрэ муниципальным председателем его прежняя ненависть к шотландцу возвращалась. Одновременно с этим он претерпел моральные изменения. Это привело к тому, что он время от времени многозначительно повторял тоном безрассудства: “Еще только две недели!” — “Всего дюжина дней!” и так далее, день ото дня уменьшая свои цифры.


- Почему вы сказали, что всего на дюжину дней? - спросил Соломон Лонгуэйз, работая рядом с Хенчардом в зернохранилище и взвешивая овес.


- Потому что через двенадцать дней я буду освобожден от своей клятвы.


- Какую клятву?


“Клятва не употреблять спиртосодержащих жидкостей. Через двенадцать дней исполнится двадцать один год с тех пор, как я поклялся в этом, и тогда я намерен наслаждаться жизнью, с Божьей помощью!”


Однажды в воскресенье Элизабет-Джейн сидела у своего окна и, находясь там, услышала внизу, на улице, разговор, в котором упоминалось имя Хенчарда. Она гадала, в чем дело, когда третий человек, проходивший мимо, задал этот вопрос, возникший у нее в голове.


“Майкл Хенчард бросил пить после того, как двадцать один год ничего не принимал!”


Элизабет-Джейн вскочила, надела свои вещи и вышла.


OceanofPDF.com


## Глава 33


В то время в Кэстербридже царил праздничный обычай — едва ли признанный как таковой, но тем не менее устоявшийся. Каждое воскресенье во второй половине дня большая группа кэстербриджских подмастерьев — постоянных прихожан и степенных людей, — посетив службу, направлялась от церковных дверей через дорогу к гостинице "Три маринера". Замыкали шествие обычно хористы со своими басовыми виолами, скрипками и флейтами под мышкой.


Величайшим моментом, делом чести для каждого мужчины в этих священных случаях было строго ограничить себя половиной пинты спиртного. Хозяин заведения настолько хорошо понимал эту щепетильность, что всей компании подали чашки именно такого размера. Все они были совершенно одинаковыми — с прямыми сторонами, с двумя безлистными липами, выкрашенными в желто-коричневый цвет по бокам — одна обращена к губам пьющего, другая - к его товарищу. Гадать, сколько всего таких чашек было у хозяина таверны, было любимым упражнением детей в "Чудесном". В это время в большой комнате можно было увидеть по меньшей мере сорок человек, образовавших кольцо вокруг огромного дубового стола на шестнадцати ножках, подобно монолитному кругу Стоунхенджа в его незапамятные времена. Снаружи и над сорока чашками располагался круг из сорока струек дыма из сорока глиняных трубок; за трубками - лица сорока прихожан, сзади их поддерживал круг из сорока стульев.


Беседа была не обычной будничной, а более тонкой по смыслу и более высокой по тону. Они неизменно обсуждали проповедь, анализировали ее, взвешивали как выше или ниже среднего уровня — общая тенденция заключалась в том, чтобы рассматривать ее как научный подвиг или перформанс, который не имел никакого отношения к их собственной жизни, кроме как между критиками и тем, что критикуется. Альтист и клерк обычно говорили более авторитетно, чем остальные, из-за их официальной связи с проповедником.


Теперь "Три моряка" были гостиницей, выбранной Хенчардом в качестве места завершения его долгих лет без драм. Он так рассчитал время своего прихода, что уже прочно обосновался в большом зале к тому времени, когда сорок прихожан приступили к своим обычным чашкам. Румянец на его лице сразу же возвестил о том, что обет, данный двадцать один год назад, истек и эра безрассудства началась заново. Он сидел за маленьким столиком, придвинутым сбоку к массивной дубовой доске, предназначенной для церковников, некоторые из которых кивнули ему, занимая свои места, и сказали: “Как поживаете, мистер Хенчард? Совсем чужой здесь.


Хенчард несколько мгновений не давал себе труда ответить, и его взгляд остановился на вытянутых ногах и ботинках. “Да, - сказал он наконец, “ это правда. Я был подавлен духом в течение нескольких недель; некоторые из вас знают причину. Сейчас мне лучше, но не совсем безмятежно. Я хочу, чтобы вы, ребята из хора, заиграли какую-нибудь мелодию; и с этим напитком от Стэнниджа я надеюсь полностью избавиться от своей минорной тональности ”.


“От всего сердца”, - сказала первая скрипка. “Мы ослабили наши струны, это правда, но скоро мы сможем натянуть их снова. Поднимите шум, соседи, и дайте этому человеку пощечину”.


“ Мне абсолютно все равно, какие там будут слова, ” сказал Хенчард. “Гимны, балеты или рантипольская чушь; марш разбойника или трель херувима — мне все равно, если это хорошая гармония и хорошо поставлено”.


“Что ж, хе—хе-хе, возможно, мы сможем это сделать, и среди нас нет человека, который просидел бы на галерке меньше двадцати лет”, - сказал лидер группы. “Поскольку сегодня воскресенье, соседи, не поднять ли нам Четвертый Psa'am под мелодию Сэмюэля Уэйкли, улучшенную мной?”


“ Повесьте мелодию Сэмюэля Уэйкли, улучшенную вами! ” сказал Хенчард. “ Прочти один из своих псалтырей — "Старый Уилтшир" - единственная мелодия, которую стоит петь, — псалом, от которого моя кровь приливала и отливала, как море, когда я был уравновешенным парнем. Я найду подходящие слова. - Он взял один из псалтирей и начал перелистывать страницы.


Случайно выглянув в этот момент в окно, он увидел проходящую мимо стайку людей и понял, что это прихожане верхней церкви, которые только что распустились, поскольку их проповедь была длиннее, чем в нижнем приходе. Среди остальных знатных горожан прогуливался мистер советник Фарфрэ под руку с Люсеттой, за которой наблюдали и которой подражали все женщины из числа мелких торговцев. Выражение лица Хенчарда немного изменилось, и он продолжил переворачивать листы.


- А теперь, ” сказал он, “ Псалом Сто девятый на мотив Уилтшира: стихи с десяти по пятнадцать. Я передаю вам слова:


“Семя его будет сиротами, жена его - его

Вдова, погруженная в горе;

Его бродячие дети выпрашивают себе на хлеб

Где никто не может принести облегчения.


Его неправедно нажитое богатство будет нажито

Ростовщикам добычу;

Плодом всех его трудов будет

Чужими людьми, унесенными прочь.


Никто не найдет того, что соответствует его желаниям

Их милость продлится,

Или его беспомощному сиротскому потомству

Оказывай наименьшую помощь.


Скоро наступит быстрое разрушение

О своей несчастной расе;

И в следующем веке его ненавистное имя

Полностью испортит”.


“ Я знаю псалтирь— я знаю псалтирь! ” поспешно сказал ведущий. - но я бы предпочел не петь ее. Она не была создана для пения. Мы выбрали ее однажды, когда цыганка украла кобылу пассона, думая доставить ему удовольствие, но пасон был очень расстроен. О чем бы ни думал слуга Дэвид, когда сочинял Псалом, который никто не может спеть, не опозорив себя, я не могу понять! А теперь Четвертый псалом на мотив Сэмюэля Уэйкли, улучшенный мной.


“ Хватайте свой соус - я говорю вам спеть сто девятую "Уилтширу", и вы споете ее! ” взревел Хенчард. “Ни один из всей вашей гудящей команды не выйдет из этой комнаты, пока не будет спет этот Псалом!” Он соскользнул со стола, схватил кочергу и, подойдя к двери, прислонился к ней спиной. - Ну, а теперь валяй, если не хочешь, чтобы твои пирожные разбились!


“Не смей, не смей так себя вести!— Поскольку сегодня суббота, и это слова слуги Давида, а не наши, может быть, мы хоть раз не будем возражать, а? ” сказал один из перепуганного хора, оглядываясь на остальных. Итак, инструменты были настроены, и прозвучали прощальные куплеты.


“ Спасибо вам, спасибо, ” сказал Хенчард смягчившимся голосом, его глаза потупились, а манеры выдавали человека, сильно тронутого происходящим. “Не вини Дэвида”, - продолжал он тихим голосом, качая головой, не поднимая глаз. “Он знал, что имел в виду, когда писал это! ... Если бы я мог себе это позволить, будь я проклят, если бы не содержал церковный хор за свой счет, который играл бы и пел для меня в эти тяжелые, мрачные времена моей жизни. Но самое горькое в том, что когда я был богат, мне не нужно было то, что я мог бы иметь, а теперь я беден и не могу иметь то, что мне нужно!”


Пока они стояли, Люсетта и Фарфрэ снова прошли мимо, на этот раз по направлению к дому, поскольку у них, как и у других, был обычай совершать короткую прогулку по шоссе и обратно между посещением церкви и чаепитием. “Вот человек, о котором мы пели”, - сказал Хенчард.


Музыканты и певцы повернули головы и поняли, что он имел в виду. “Боже упаси!” - сказал басист.


- Это тот самый человек, - упрямо повторил Хенчард.


“Тогда, если бы я знал, - торжественно произнес исполнитель на clarionet, - что это предназначено для живого человека, ничто не вытянуло бы из моей флейты дыхание для этого псалма, да поможет мне!”


“И от моего тоже”, - сказал первый певец. “Но, - подумал я, - поскольку это было сделано так давно, возможно, в этом нет ничего особенного, поэтому я сделаю одолжение соседу, потому что нечего сказать против мелодии”.


“А, мои мальчики, вы это спели”, - торжествующе сказал Хенчард. “Что касается него, то отчасти благодаря своим песням он преодолел меня и избавился от меня . . . . Я мог бы вот так удвоить его — и все же я этого не делаю”. Он положил кочергу на колено, согнул ее, как веточку, бросил на землю и отошел от двери.


Именно в это время Элизабет-Джейн, услышав, где находится ее отчим, вошла в комнату с бледным и измученным лицом. Хор и остальная компания удалились, в соответствии с их регламентом на полпинты. Элизабет-Джейн подошла к Хенчарду и стала умолять его проводить ее домой.


К этому часу вулканический огонь его натуры угас, и, выпив пока не очень много, он был склонен согласиться. Она взяла его под руку, и они вместе пошли дальше. Хенчард шел безучастно, как слепой, повторяя про себя последние слова певцов —


“И в следующем веке его ненавистное имя

Полностью испортит”.


Наконец он сказал ей: “Я человек своего слова. Я сдерживал свою клятву двадцать один год; и теперь я могу пить со спокойной совестью. . . . Если я не сделаю это для него — что ж, я ужасный розыгрыш, когда захочу! Он отнял у меня все, и, клянусь небесами, если я встречу его, я не отвечу за свои поступки!”


Эти полусказанные слова встревожили Элизабет - тем более из—за по-прежнему решительного выражения лица Хенчарда.


- Что вы собираетесь делать? - осторожно спросила она, дрожа от волнения и слишком хорошо угадав намек Хенчарда.


Хенчард не ответил, и они пошли дальше, пока не достигли его коттеджа. - Можно мне войти? - спросила она.


- Нет, нет, не сегодня, - сказал Хенчард, и она ушла, чувствуя, что предостеречь Фарфрэ было почти ее долгом, поскольку это, несомненно, было ее сильным желанием.


Как в воскресенье, так и в будние дни Фарфрэ и Люсетту можно было увидеть порхающими по городу, как двух бабочек — или, скорее, как пчелу и бабочку, вступивших в сговор за жизнь. Казалось, ей не доставляло удовольствия никуда ходить, кроме как в обществе своего мужа; и поэтому, когда дела не позволяли ему тратить впустую вторую половину дня, она оставалась дома, ожидая, когда пройдет время до его возвращения, и Элизабет-Джейн могла видеть ее лицо из окна наверху. Последняя, однако, не сказала себе, что Фарфрэ должен быть благодарен за такую преданность, но, увлеченная чтением, процитировала восклицание Розалинды: “Госпожа, познайте себя; опуститесь на колени и возблагодарите Небеса за любовь хорошего человека”.


Она тоже не сводила глаз с Хенчарда. Однажды он ответил на ее вопрос о его здоровье, сказав, что не может выносить жалостливых взглядов Абеля Уиттла, устремленных на него, когда они вместе работали во дворе. “Он такой дурак, - сказал Хенчард, - что у него никогда не выходит из головы то время, когда я был там хозяином”.


“ Я приду и буду играть за тебя вместо него, если ты мне позволишь, ” сказала она. Ее мотивом, побудившим ее пойти в ярд, было получить возможность ознакомиться с общим положением дел на территории Фарфрэ теперь, когда ее отчим работал там рабочим. Угрозы Хенчарда так встревожили ее, что ей захотелось посмотреть на его поведение, когда они встретятся лицом к лицу.


Два или три дня после ее приезда Дональд не появлялся. Затем однажды днем зеленая дверь отворилась, и вошел Фарфрэ, а за ним Люсетта. Дональд без колебаний подвел свою жену поближе, поскольку было очевидно, что у него нет никаких подозрений о каком-либо общем прошлом между ней и ныне работающим поденщиком сена.


Хенчард не обратил внимания ни на кого из этой пары, не сводя глаз с узы, которую он скручивал, как будто только это поглощало его. Чувство деликатности, которое всегда побуждало Фарфрэ избегать всего, что могло показаться торжеством над поверженным соперником, побудило его держаться подальше от сенного амбара, где работали Хенчард и его дочь, и отправиться в кукурузный отдел. Тем временем Люсетта, так и не узнав, что Хенчард поступил на службу к ее мужу, направилась прямиком в амбар, где внезапно наткнулась на Хенчарда и издала негромкое “О!”, которое счастливый и занятой Дональд был слишком далеко, чтобы расслышать. Хенчард с иссушающим смирением прикоснулся к полям шляпы, приветствуя ее, как это сделали Уиттл и остальные, на что она выдохнула безжизненное “Добрый день”.


- Прошу прощения, мэм? - переспросил Хенчард, словно не расслышав.


- Я сказала “добрый день”, - запинаясь, произнесла она.


“ О да, добрый день, мэм, ” ответил он, снова прикасаясь к шляпе. - Я рад видеть вас, мэм. - Люсетта выглядела смущенной, и Хенчард продолжил: - Для нас, скромных рабочих, большая честь, что леди заглянула к нам и проявила к нам интерес.


Она умоляюще посмотрела на него; сарказм был слишком едким, слишком невыносимым.


- Вы можете сказать мне, который час, мэм? - спросил он.


- Да, - поспешно ответила она. - в половине пятого.


“Спасибо тебе. Еще полтора часа, прежде чем нас отпустят с работы. Ах, мэм, мы, представители низших классов, ничего не знаем о веселом досуге, которым наслаждаются такие, как вы!


Как только Люсетта смогла это сделать, она оставила его, кивнула и улыбнулась Элизабет-Джейн и присоединилась к своему мужу на другом конце ограды, откуда было видно, как она уводит его через внешние ворота, чтобы больше не встречаться с Хенчардом. Было очевидно, что она была застигнута врасплох. Результатом этой случайной встречи стало то, что на следующее утро почтальон вложил в руку Хенчард записку.


“ Будьте добры, - сказала Люсетта со всей горечью, какую только могла вложить в это небольшое сообщение, - будьте добры, пообещайте не разговаривать со мной таким язвительным тоном, каким вы говорили сегодня, если я когда-нибудь пройду через двор. Я не держу на вас зла и только рада, что вы получили работу у моего дорогого мужа; но по справедливости относитесь ко мне как к его жене и не пытайтесь сделать меня несчастной с помощью скрытых насмешек. Я не совершил никакого преступления и не причинил вам никакого вреда.


“ Бедная дурочка! ” воскликнул Хенчард с нежной яростью, протягивая записку. “Не придумать ничего лучшего, как посвятить себя подобному письму! Ах, если бы я показал это ее дорогому мужу— пух! Он бросил письмо в огонь.


Люсетта постаралась больше не появляться среди сена и кукурузы. Она скорее умерла бы, чем рискнула столкнуться с Хенчардом так близко во второй раз. Пропасть между ними с каждым днем становилась все шире. Фарфрэ всегда был внимателен к своему погибшему знакомому, но было невозможно, чтобы он мало-помалу не перестал относиться к бывшему торговцу зерном больше, чем к одному из других своих работников. Хенчард видел это и скрывал свои чувства под покровом невозмутимости, укрепляя свое сердце тем, что каждый вечер все больше выпивал в "Трех моряках".


Часто Элизабет-Джейн, пытаясь помешать ему употреблять другие напитки, приносила ему чай в маленькой корзинке в пять часов. Придя однажды с этим поручением, она обнаружила, что ее отчим отмеряет семена клевера и рапса в зернохранилищах на верхнем этаже, и она поднялась к нему. На каждом этаже была дверь, открывающаяся в воздух под кошачьей головой, с которой свисала цепь для подъема мешков.


Когда голова Элизабет просунулась в люк, она увидела, что верхняя дверь открыта и что ее отчим и Фарфрэ стоят прямо в ней и разговаривают, Фарфрэ был ближе всех к головокружительному краю, а Хенчард немного позади. Чтобы не мешать им, она осталась на ступеньках, не поднимая головы выше. Ожидая таким образом, она увидела — или ей показалось, что увидела, потому что она боялась быть уверенной в этом, — как ее отчим медленно поднял руку на уровень за плечами Фарфрэ, и на его лице появилось странное выражение. Молодой человек совершенно не осознавал этого действия, которое было настолько косвенным, что, если бы Фарфрэ заметил его, он мог бы расценить его почти как праздное протягивание руки. Но было бы возможно сравнительно легким прикосновением вывести Фарфрэ из равновесия и подбросить его кубарем в воздух.


У Элизабет защемило сердце при мысли о том, что это могло означать. Как только они повернулись, она машинально отнесла чай Хенчарду, оставила его и ушла. Поразмыслив, она попыталась убедить себя, что это движение было праздной эксцентричностью, и не более. Но, с другой стороны, его подчиненное положение в заведении, где он когда-то был хозяином, могло действовать на него как раздражающий яд; и в конце концов она решила предостеречь Дональда.


OceanofPDF.com


## Глава 34


Соответственно, на следующее утро она встала в пять часов и вышла на улицу. Еще не рассвело; царил густой туман, и в городе было так же тихо, как и темно, за исключением того, что с прямоугольных проспектов, обрамлявших городок, доносился хор негромких постукиваний, вызванных падением капель воды, сконденсировавшихся на ветвях; теперь он доносился с Западной Аллеи, теперь с Южной Аллеи, а затем с обеих сторон одновременно. Она дошла до конца Корн-стрит и, хорошо зная его время, подождала всего несколько минут, прежде чем услышала знакомый хлопок его двери, а затем его быстрые шаги по направлению к ней. Она встретила его в том месте, где последнее дерево охватывающей аллеи примыкало к последнему дому на улице.


Он с трудом мог разглядеть ее, пока, вопросительно взглянув на нее, не спросил: “Что, мисс Хенчард, вы так напыщенны?”


Она попросила у него прощения за то, что задержала его в столь неподходящее время. “Но мне не терпится кое-что упомянуть”, - сказала она. - И я не хотел тревожить миссис Фарфрэ своим звонком.


“ Да? ” сказал он с веселостью начальника. “ И что же это может быть? Я уверен, это очень любезно с вашей стороны.


Теперь она почувствовала, как трудно донести до его сознания точный аспект ее собственных возможностей. Но она каким-то образом начала и назвала имя Хенчарда. — Иногда я боюсь, - сказала она с усилием, - что он может быть предан и предпринять какую-нибудь попытку ... оскорбить вас, сэр.


- Но мы же лучшие друзья?


“ Или сыграть с вами какую-нибудь розыгрышную шутку, сэр. Помните, что его почти не использовали.


- Но мы вполне дружелюбны?


“ Или сделать что—нибудь... что причинило бы тебе боль... причинило бы тебе боль... ранило бы тебя. Каждое слово причиняло ей вдвое большую боль. И она видела, что Фарфрэ все еще не верит. Хенчард, бедный человек на службе, по мнению Фарфрэ, не был тем Хенчардом, который правил им. И все же он был не только тем же самым человеком, но и тем человеком с его зловещими качествами, ранее скрытыми, оживленными его ударами.


Фарфрэ, счастливый и не помышляющий ничего дурного, упорно не обращал внимания на ее страхи. На этом они расстались, и она направилась домой; подмастерья теперь были на улице, возчики направлялись к мастерам сбруи за предметами, которые еще не были отремонтированы, лошади с ферм направлялись к кузнецам-сапожникам, а "сыны труда", как правило, были в движении. Элизабет вошла в свою квартиру несчастная, думая, что не сделала ничего хорошего и только выставила себя глупой своим слабым предупреждением.


Но Дональд Фарфрэ был одним из тех людей, для которых происшествие никогда не проходит бесследно. Он пересмотрел впечатления с последующей точки зрения, и импульсивное суждение момента не всегда было его постоянным. Видение серьезного лица Элизабет в лучах рассвета возвращалось к нему несколько раз в течение дня. Зная твердость ее характера, он не относился к ее намекам как к пустым звукам.


Но он не отказался от доброго плана на счет Хенчарда, который заинтересовал его именно тогда; и когда позже в тот же день он встретился с адвокатом Джойсом, городским клерком, он говорил об этом так, как будто в голову не приходило ничего, что могло бы помешать ему.


“ Насчет той маленькой семенной лавки, - сказал он, - лавки с видом на церковный двор, которая сдается в аренду. Я хочу этого не для себя, а для нашего невезучего земляка Хенчарда. Это было бы для него новым началом, пусть и небольшим; и я сказал Совету, что возглавлю среди них частную подписку, чтобы помочь ему в этом, — что я получу пятьдесят фунтов, если они внесут остальные пятьдесят из своего числа ”.


“Да, да, я так слышал; и, если уж на то пошло, мне нечего возразить”, - ответил городской клерк в своей простой, откровенной манере. “ Но, Фарфрэ, другие видят то, чего не видишь ты. Хенчард ненавидит тебя, да, ненавидит; и правильно, что ты должен это знать. Насколько мне известно, вчера вечером он был в ”Трех моряках" и публично говорил о вас то, чего мужчина не должен говорить о другом.


“ Это так... ах, это так? ” сказал Фарфрэ, опустив глаза. “Зачем ему это делать?” - с горечью добавил молодой человек. “Какой вред я ему причинил, что он пытается причинить мне зло?”


“ Одному богу известно, ” сказал Джойс, приподнимая брови. - То, что ты терпишь его и оставляешь у себя на службе, свидетельствует о твоем долготерпении.


“ Но я не могу уволить человека, который когда-то был мне хорошим другом. Как я могу забыть, что, когда я приехала сюда, именно он помог мне встать на ноги? Нет, нет. Пока у меня есть дневная работа, которую я могу предложить ему, он будет выполнять ее, если захочет. Не я буду отказывать ему в такой малости. Но я оставлю идею пристроить его в магазин, пока не смогу больше об этом подумать ”.


Фарфрэ очень огорчило, что он отказался от этого плана. Но, поскольку эти и другие голоса, звучавшие в воздухе, омрачили его планы, он пошел и отменил свои приказы. Тогдашний владелец магазина находился в нем, когда Фарфрэ заговорил с ним, и, чувствуя необходимость дать какое-то объяснение своему отказу от переговоров, Дональд упомянул имя Хенчарда и заявил, что намерения Совета изменились.


Арендатор был сильно разочарован и, как только увидел его, без обиняков сообщил Хенчарду, что Фарфрэ ударил по голове планом Городского совета устроить его в лавку. И так из ошибки выросла вражда.


Когда Фарфрэ в тот вечер вернулся домой, чайник пел на высокой плите с решеткой в форме яйца. Люсетта, легкая, как сильфида, подбежала к нему и схватила за руки, после чего Фарфрэ должным образом поцеловал ее.


“О! ” игриво воскликнула она, поворачиваясь к окну. “Смотрите, шторы не опущены, и люди могут заглядывать внутрь — какой скандал!”


Когда зажгли свечи, задернули шторы и они вдвоем сели пить чай, она заметила, что он выглядит серьезным. Не спрашивая напрямую, почему, она позволила своему взгляду заботливо задержаться на его лице.


“ Кто звонил? - рассеянно спросил он. - Есть кто-нибудь для меня?


“ Нет, ” ответила Люсетта. - В чем дело, Дональд?


“Ну... ничего такого, о чем стоило бы говорить”, — печально ответил он.


“ Тогда не обращай на это внимания. Ты справишься, шотландцам всегда везет.


“ Нет— не всегда! - сказал он, мрачно качая головой и созерцая крошку на столе. “ Я знаю многих, кто не был таким! Там был Сэнди Макфарлейн, который отправился в Америку попытать счастья, и он утонул; и Арчибальд Лейт, он был убит! А бедные Вилли Данблиз и Мейтланд Макфриз — они попали в затруднительное положение и пошли тем же путем, что и все подобные!”


“ Ах ты, старый болван, я, конечно, говорил только в общем смысле! Ты всегда так буквален. А теперь, когда мы допьем чай, спой мне ту забавную песенку про туфли на высоком каблуке, бирки от siller и сорок один ухажер.


“Нет, нет. Я не смогу петь сегодня вечером! Это Хенчард — он ненавидит меня; так что я не могу быть его другом, если бы захотел. Я бы поняла, почему в нем должна быть капелька зависти; но я не вижу причины для всей интенсивности того, что он чувствует. Теперь ты можешь, Люсетта? Это больше похоже на старомодное соперничество в любви, чем просто на соперничество в торговле ”.


Люсетта слегка побледнела. “Нет”, - ответила она.


“Я даю ему работу - я не могу отказаться от нее. Но я также не могу закрывать глаза на тот факт, что с таким страстным человеком, как он, нет никаких гарантий в поведении!”


“ Что ты слышал, о Дональд, дорогой? ” встревоженно спросила Люсетта. С ее губ сорвались слова: “Что-нибудь обо мне?” — но она не произнесла их. Однако она не смогла подавить волнение, и ее глаза наполнились слезами.


— Нет, нет, это не так серьезно, как вы думаете, - успокаивающе заявил Фарфрэ, хотя он не понимал всей серьезности этого вопроса так хорошо, как она.


“ Я бы хотела, чтобы ты сделал то, о чем мы говорили, ” печально заметила Люсетта. “ Брось свои дела и уезжай отсюда. У нас полно денег, и почему мы должны оставаться?”


Фарфрэ, казалось, был серьезно настроен обсудить этот шаг, и они говорили об этом, пока не объявили о посетителе. Вошел их сосед, олдермен Ватт.


“ Полагаю, вы слышали о смерти бедного доктора Чалкфилда? Да— скончался сегодня в пять часов пополудни, - сказал мистер Ватт. Чалкфилд был членом городского совета, который сменил мэрию в ноябре прошлого года.


Фарфрэ был огорчен этим известием, и мистер Ватт продолжил: “Что ж, мы знаем, что он уезжает на несколько дней, и поскольку его семья хорошо обеспечена, мы должны принять все как есть. Теперь я позвонил, чтобы спросить вас об этом — совершенно конфиденциально. Если я назначу вас его преемником и не будет особой оппозиции, согласитесь ли вы занять это кресло?”


- Но есть люди, чья очередь впереди моей, а я слишком молод, и меня могут счесть напористым! - сказал Фарфрэ после паузы.


“ Вовсе нет. Я говорю не только за себя, некоторые называли это. Вы не откажетесь?


- Мы подумывали уехать, - вмешалась Люсетта, с тревогой глядя на Фарфрэ.


“ Это была всего лишь фантазия, ” пробормотал Фарфрэ. “Я бы не отказался, если бы этого хотело респектабельное большинство в Совете”.


“ Очень хорошо, тогда считай себя избранным. У нас достаточно мужчин постарше.


Когда он ушел, Фарфрэ задумчиво сказал: “Теперь видишь, что Силы, стоящие выше нас, управляют нами самими! Мы планируем то, но делаем то. Если они хотят сделать меня мэром, я останусь, и Хенчард пусть беснуется, как ему заблагорассудится”.


Начиная с этого вечера Люсетта чувствовала себя очень неловко. Если бы она не была воплощением неосторожности, то не повела бы себя так, когда случайно встретила Хенчарда день или два спустя. Это было в рыночной суете, когда никто не мог сразу заметить их беседу.


“ Майкл, - сказала она, - я должна еще раз попросить тебя о том, о чем просила несколько месяцев назад— верни мне все мои письма или бумаги, которые могут у тебя быть, если ты их не уничтожил. Вы должны понимать, насколько желательно, чтобы время, проведенное в Джерси, было вычеркнуто на благо всех сторон ”.


“ Господи, благослови эту женщину!— Я собрал каждый клочок вашего почерка, чтобы передать вам в карете, но вы так и не появились.


Она объяснила, что смерть ее тети помешала ей отправиться в путешествие в тот день. “А что потом стало со свертком?” - спросила она.


Он не мог сказать — он подумает. Когда она ушла, он вспомнил, что оставил кучу бесполезных бумаг в бывшем сейфе в столовой, встроенном в стену его старого дома, который теперь занимал Фарфрэ. Среди них могли быть письма.


На лице Хенчарда появилась гротескная ухмылка. Этот сейф был открыт?


В тот же вечер, который последовал за этим, в Кэстербридже раздался оглушительный звон колоколов, и по всему городу заиграли духовые, деревянные, кетгутовые и кожаные оркестры с еще большим, чем когда-либо, изобилием ударных инструментов. Фарфрэ был мэром — двухсотым с лишним в череде выборных представителей династии, восходящей ко временам Карла I, — а прекрасная Люсетта была любимицей города ... Но, ах! червяк я, бутон—Хенчард; что он мог рассказать!


Тем временем он, кипя негодованием из-за каких-то ошибочных сведений о несогласии Фарфрэ с планом его назначения в маленькую семенную лавку, был встречен известием о муниципальных выборах (которые из-за сравнительной молодости Фарфрэ и его шотландского происхождения — что в данном случае беспрецедентно — представляли интерес, выходящий далеко за рамки обычного). Колокольный звон и игра оркестра, громкие, как труба Тамерлана, неописуемо раззадорили поверженного Хенчарда: теперь ему казалось, что изгнание завершено.


На следующее утро он, как обычно, отправился на кукурузный двор, и около одиннадцати часов в зеленую дверь вошел Дональд, в котором не было и следа благоговения. Еще более решительная перемена мест между ним и Хенчардом, которую установило это избрание, вновь вызвала легкое замешательство в поведении скромного молодого человека; но Хенчард показал себя человеком, который не замечал всего этого, и Фарфрэ сразу же пошел навстречу его любезностям.


“Я собирался спросить вас, - сказал Хенчард, - о пакете, который я, возможно, оставил в своем старом сейфе в столовой”. Он добавил подробности.


- Если так, то он и сейчас там, - сказал Фарфрэ. - Я пока вообще ни разу не открывал сейф, потому что храню свои бумаги в банке, чтобы спокойно спать по ночам.


“Это не имело большого значения — для меня”, - сказал Хенчард. - Но я зайду за ним сегодня вечером, если ты не возражаешь?


Было уже довольно поздно, когда он выполнил свое обещание. Он подкрепился грогом, что делал теперь очень часто, и, когда приближался к дому, на его губах играла сардоническая усмешка, словно он предвкушал какое-то ужасное развлечение. Как бы то ни было, инцидент с его проникновением не уменьшил его силы, поскольку это был его первый визит в дом с тех пор, как он жил там в качестве владельца. Звон колокольчика отозвался в нем как голос знакомого труженика, которого подкупили, чтобы он оставил его; движение дверей было напоминанием о давно минувших днях.


Фарфрэ пригласил его в столовую, где сразу же отпер встроенный в стену железный сейф, его, сейф Хенчарда, изготовленный искусным слесарем под его руководством. Фарфрэ извлек оттуда сверток и другие бумаги, извинившись за то, что не вернул их.


“ Неважно, ” сухо сказал Хенчард. “Дело в том, что в основном это письма . . . . Да, ” продолжал он, садясь и разворачивая страстный сверток Люсетты, “ вот они. Хотел бы я когда’нибудь увидеть их снова! Надеюсь, миссис Фарфрэ чувствует себя хорошо после вчерашних усилий?


- Она почувствовала себя немного усталой и из-за этого спокойно легла спать.


Хенчард вернулся к письмам, с интересом их разбирая, Фарфрэ сидел на другом конце обеденного стола. “ Вы, конечно, не забыли, ” продолжал он, “ ту любопытную главу в истории моего прошлого, о которой я вам рассказал и в которой вы оказали мне некоторую помощь? На самом деле эти письма связаны с тем несчастным случаем. Хотя, слава Богу, теперь все кончено”.


- Что стало с бедной женщиной? - спросил Фарфрэ.


“К счастью, она вышла замуж, и вышла удачно”, - сказал Хенчард. “Так что эти упреки, которые она излила на меня, теперь не вызывают у меня никаких угрызений совести, как это могло бы быть в противном случае ... Просто послушайте, что скажет разгневанная женщина!”


Фарфрэ, желавший ублажить Хенчарда, хотя и совершенно незаинтересованный и заливавшийся зевотой, проявлял благовоспитанное внимание.


“ ‘Для меня, ” прочел Хенчард, “ практически нет будущего. Существо, слишком необычно преданное вам, которое считает невозможным, что оно может быть женой какого-либо другого мужчины; и которое, тем не менее, для вас не больше, чем первая женщина, которую вы встречаете на улице, — такова я. Я полностью оправдываю вас в любых намерениях причинить мне зло, и все же вы - дверь, через которую ко мне пришло зло. То, что в случае смерти вашей нынешней жены вы поставите меня на ее место, является утешением, насколько это возможно— но насколько далеко это заходит? И вот я сижу здесь, покинутый моими немногочисленными знакомыми и тобой!”


“Вот как она обращалась ко мне, - сказал Хенчард, - с акрами подобных слов, когда случилось то, чего я не мог вылечить”.


“ Да, ” рассеянно сказал Фарфрэ, “ так принято у женщин. Но факт заключался в том, что он очень мало знал об этом поле; однако, обнаружив некое сходство в стиле между излияниями женщины, которой он поклонялся, и излияниями предполагаемой незнакомки, он пришел к выводу, что Афродита всегда говорила так, какую бы личность она ни принимала.


Хенчард развернул другое письмо и перечитал его таким же образом, как и в прошлый раз, остановившись на подписке. “ Ее имени я не называю, ” вежливо сказал он. “Поскольку я не женился на ней, а женился другой мужчина, я вряд ли могу поступить так справедливо по отношению к ней”.


“ Тр-рю, тр-рю, ” сказал Фарфрэ. - Но почему вы не женились на ней, когда умерла ваша жена Сьюзен? Фарфрэ задал этот и другие вопросы безразличным тоном человека, которого это дело касалось весьма отдаленно.


“ А... ну, об этом вы можете спросить! ” сказал Хенчард, и улыбка в форме молодой луны снова появилась на его губах. “Несмотря на все ее протесты, когда я решил сделать это, руководствуясь чувством великодушия, она была не той женщиной, которая мне нужна”.


— Может быть, она уже вышла замуж за другого?


Хенчард, похоже, решил, что плыть будет слишком против ветра, чтобы вдаваться в подробности, и ответил “Да”.


- У юной леди, должно быть, было сердце, которое очень легко перенесло пересадку!“


- Она была, была, - решительно сказал Хенчард.


Он вскрыл третье и четвертое письма и прочитал. На этот раз он подошел к завершению так, как будто подпись действительно шла вместе с остальными. Но снова остановился. Правда заключалась в том, что, как можно догадаться, он вполне намеревался устроить грандиозную катастрофу в конце этой драмы, зачитав название, он пришел в дом ни с какой другой мыслью. Но, хладнокровно сидя здесь, он не мог этого сделать.


Такое крушение сердец потрясло даже его. Его качества были таковы, что он мог бы уничтожить их обоих в пылу сражения; но совершить это с помощью орального яда было выше его сил.


OceanofPDF.com


## Глава 35


Как заявил Дональд, Люсетта рано ушла в свою комнату из-за усталости. Однако она не легла отдыхать, а сидела в кресле у кровати, читая и обдумывая события прошедшего дня. Услышав звонок Хенчарда в дверь, она задумалась, кто бы это мог звонить в такой сравнительно поздний час. Столовая находилась почти под ее спальней; она слышала, что туда кого-то впустили, и вскоре стало слышно невнятное бормотание человека, читающего.


Обычное время прибытия Дональда наверх пришло и прошло, но чтение и беседа все еще продолжались. Это было очень необычно. Она не могла думать ни о чем, кроме того, что было совершено какое-то экстраординарное преступление и что посетитель, кем бы он ни был, читал отчет о нем из специального выпуска "Кэстербридж кроникл". Наконец она вышла из комнаты и спустилась по лестнице. Дверь в столовую была приоткрыта, и в тишине отдыхающего дома голос и слова были различимы еще до того, как она спустилась на нижний этаж. Она застыла как вкопанная. Ее собственные слова, произнесенные голосом Хенчарда, приветствовали ее, как духи из могилы.


Люсетта облокотилась на перила, прижавшись щекой к гладким перилам, как будто хотела подружиться с ними в своем горе. Застыв в этой позе, она слышала все больше и больше слов. Но больше всего ее поразил тон мужа. Он говорил просто с акцентом человека, который сделал подарок своему времени.


“ Одно слово, - произнес он, когда шорох бумаги возвестил о том, что Хенчард разворачивает еще один лист. “Справедливо ли по отношению к памяти этой молодой женщины так долго читать незнакомому человеку то, что предназначалось только для ваших глаз?”


“ В общем, да, ” сказал Хенчард. “Не называя ее имени, я делаю это примером для всех женщин, а не скандалом для одной из них”.


“ На вашем месте я бы уничтожил их, ” сказал Фарфрэ, уделив письмам больше внимания, чем до сих пор. “Как жена другого мужчины, женщине было бы больно, если бы об этом стало известно.


“ Нет, я не стану их уничтожать, ” пробормотал Хенчард, убирая письма. Затем он встал, и Люсетта больше ничего не слышала.


Она вернулась в свою спальню в полупарализованном состоянии. От сильного страха она не могла раздеться, но села на край кровати и стала ждать. Выдаст ли Хенчард секрет в своих прощальных словах? Ее ожидание было ужасным. Если бы она призналась во всем Дональду в их раннем знакомстве, он, возможно, пережил бы это и все равно женился на ней — как ни маловероятно это казалось когда-то; но для нее или кого-либо другого рассказать ему сейчас было бы роковым.


Хлопнула дверь; она услышала, как муж запирает ее на засов. Оглядевшись по сторонам в своей обычной манере, он неторопливо поднялся по лестнице. Искорка в ее глазах почти погасла, когда он появился в дверях спальни. На мгновение в ее взгляде застыло сомнение, затем, к своему радостному изумлению, она увидела, что он смотрит на нее с ободряющей улыбкой человека, который только что избавился от неприятной сцены. Она больше не могла сдерживаться и истерически зарыдала.


Вернув ее Фарфрэ, Фарфрэ, вполне естественно, заговорил о Хенчарде. “Из всех мужчин он был наименее желанным посетителем, - сказал он, - но я полагаю, что он просто немного сумасшедший. Он читал мне множество писем, относящихся к его прошлой жизни, и я не мог сделать ничего меньшего, чем побаловать его, выслушав”.


Этого было достаточно. Значит, Хенчард ничего не сказал. Короче говоря, последними словами Хенчарда, обращенными к Фарфрэ, когда он стоял на пороге, были следующие: “Что ж, я признателен вам за то, что выслушали. Возможно, когда-нибудь я расскажу о ней подробнее.


Обнаружив это, она была сильно озадачена мотивами Хенчарда вообще раскрыть это дело; ибо в таких случаях мы приписываем врагу силу последовательных действий, которой никогда не находим ни в себе, ни в наших друзьях; и забываем, что безуспешные попытки из-за малодушия столь же возможны для мести, как и для великодушия.


На следующее утро Люсетта осталась в постели, размышляя, как отразить эту зарождающуюся атаку. Смелый ход - рассказать Дональду правду, хотя и смутно представлявшуюся, - был все же слишком смелым, потому что она боялась, как бы при этом он, как и весь остальной мир, не поверил, что этот эпизод был скорее ее виной, чем несчастьем. Она решила прибегнуть к убеждению — не с Дональдом, а с самим врагом. Казалось, это единственное действенное оружие, оставшееся у нее как у женщины. Разработав свой план, она встала и написала тому, кто держал ее в таком напряжении:


“Я подслушала ваш разговор с моим мужем прошлой ночью и поняла, к чему приведет ваша месть. Сама мысль об этом сокрушает меня! Сжальтесь над несчастной женщиной! Если бы вы могли видеть меня, вы бы смягчились. Вы не представляете, какое беспокойство овладело мной в последнее время. Я буду на Ринге в то время, когда вы уйдете с работы — как раз перед заходом солнца. Пожалуйста, пройдите туда. Я не успокоюсь, пока не увижу вас лицом к лицу и не услышу из ваших уст, что вы больше не будете участвовать в этой игре на понижение.


Завершая свое обращение, она сказала себе: “Если когда-либо слезы и мольбы помогали слабым бороться с сильными, пусть они сделают это сейчас!”


С этой целью она создала туалет, который отличался от всего, что она когда-либо пробовала раньше. Усилить свою естественную привлекательность до сих пор было неизменным стремлением ее взрослой жизни, в котором она не была новичком. Но теперь она пренебрегла этим и даже продолжила ухудшать естественное представление о себе. Помимо естественной причины ее слегка осунувшегося вида, она не спала всю предыдущую ночь, и это придало ее красивым, хотя и слегка изможденным чертам вид лица, преждевременно постаревшего от крайней печали. Она выбрала — как из—за недостатка духа, так и из-за дизайна - свой самый бедный, простой и давно не снимавшийся наряд.


Чтобы избежать возможности быть узнанной, она надела вуаль и быстро выскользнула из дома. Солнце уже лежало на холме, как капля крови на веке, когда она добралась до дороги напротив амфитеатра, в который быстро вошла. Внутри царил полумрак, подчеркивающий отсутствие всего живого.


Она не была разочарована в робкой надежде, с которой ждала его. Хенчард преодолел вершину, спустился, и Люсетта ждала, затаив дыхание. Но, выйдя на арену, она заметила перемену в его поведении: он неподвижно стоял на некотором расстоянии от нее; она не могла понять почему.


И никто другой не мог этого знать. Правда заключалась в том, что, назначив это место и этот час для встречи, Люсетта невольно подкрепила свою просьбу самым веским аргументом, который она могла привести, кроме слов, перед этим человеком с переменчивым настроением, мрачностью и суевериями. Ее фигура посреди огромного ограждения, необычная простота ее платья, поза, полная надежды и мольбы, так сильно оживили в его душе воспоминание о другой обиженной женщине, которая стояла здесь в былые дни, а теперь отошла в покой, что он почувствовал себя опустошенным, и его сердце сжалось от того, что он попытался расправиться с представительницей столь слабого пола. Когда он подошел к ней, и прежде чем она успела произнести хоть слово, ее точка зрения была наполовину достигнута.


Его поведение, когда он спускался, было циничной беспечностью; но теперь он убрал свою мрачную полуулыбку и сказал добродушным, приглушенным тоном: “Спокойной ночи. Конечно, я буду рад прийти, если ты захочешь меня видеть.


- О, спасибо, - сказала она с опаской.


- Мне жаль, что вы так плохо выглядите, - пробормотал он, заикаясь от нескрываемого раскаяния.


Она покачала головой. - Как ты можешь сожалеть, - спросила она, - если ты намеренно вызываешь это?


“ Что? ” встревоженно спросил Хенчард. - Неужели я сделал что-то такое, что тебя так расстроило?


“Это все твоих рук дело”, - сказала она. “У меня нет другого горя. Мое счастье было бы в достаточной безопасности, если бы не твои угрозы. О Майкл! не разрушайте меня так! Вы можете подумать, что сделали достаточно! Когда я приехала сюда, я была молодой женщиной; теперь я быстро становлюсь старой. Ни мой муж, ни какой-либо другой мужчина долго не будут относиться ко мне с интересом”.


Хенчард был обезоружен. Его старое чувство высокомерной жалости к женщинам вообще усилилось, когда этот проситель появился здесь как двойник первого. Более того, то бездумное недальновидение, которое привело ко всем ее неприятностям, все еще оставалось с бедняжкой Люсеттой; она пришла встретиться с ним сюда таким компрометирующим образом, не осознавая риска. Охотиться на такую женщину было совсем невелико; ему стало стыдно, он тут же потерял всякий пыл и желание унизить Люсетту и больше не завидовал сделке Фарфрэ. Он женился на деньгах, но не более того. Хенчарду не терпелось умыть руки.


“ Ну, и что ты хочешь, чтобы я сделал? ” мягко спросил он. “ Я уверен, что буду очень рад. Мое прочтение этих писем было всего лишь своего рода розыгрышем, и я ничего не раскрыл”.


- Вернуть мне письма и все бумаги, которые у вас могут быть, от которых веет супружеством или чем похуже.


“ Да будет так. Каждый клочок будет твоим... Но, между нами, Люсетта, рано или поздно он обязательно что-нибудь узнает об этом.


- Ах! - воскликнула она с трепетом. - Но не раньше, чем я докажу ему, что я верная и достойная жена, и тогда он, может быть, простит мне все!


Хенчард молча смотрел на нее: он почти завидовал такой любви Фарфрэ, даже сейчас. “ Хм— надеюсь, что так, ” сказал он. “ Но ты непременно получишь письма. И твоя тайна будет сохранена. Я клянусь в этом.


“Какой ты хороший!— как мне их достать?”


Он подумал и сказал, что отправит их на следующее утро. “Теперь не сомневайтесь во мне”, - добавил он. “Я могу сдержать свое слово”.


OceanofPDF.com


## Глава 36


Возвращаясь со своей встречи , Люсетта увидела мужчину, ожидающего у лампы, ближайшей к ее двери. Когда она остановилась, чтобы зайти в дом, он подошел и заговорил с ней. Это был Джопп.


Он попросил у нее прощения за то, что обратился к ней. Но он слышал, что к мистеру Фарфрэ обратился соседний торговец зерном с просьбой порекомендовать ему партнера по работе; если так, он хотел бы предложить себя. Он мог бы дать хорошее поручительство и сообщил об этом мистеру Фарфрэ в письме; но он был бы очень признателен, если бы Люсетта сказала своему мужу хоть слово в его пользу.


- Я ничего об этом не знаю, - холодно ответила Люсетта.


“ Но вы можете засвидетельствовать мою благонадежность лучше, чем кто-либо другой, мэм, - сказал Джопп. - Я прожил в Джерси несколько лет и знал вас там в лицо.


“Действительно”, - ответила она. “Но я ничего не знала о тебе”.


- Я думаю, мэм, что одно-два ваших слова обеспечат мне то, чего я очень жажду, - настаивал он.


Она упорно отказывалась иметь какое-либо отношение к этому роману и, прервав его из-за того, что ей хотелось поскорее попасть в дом, прежде чем муж хватится ее, оставила его на тротуаре.


Он смотрел ей вслед, пока она не исчезла, а потом пошел домой. Добравшись туда, он сел в углу у потухшего камина, глядя на железные собачки и разложенные на них дрова для разогрева утреннего чайника. Какое-то движение наверху потревожило его, и Хенчард спустился из своей спальни, где, по-видимому, рылся в коробках.


“ Я бы хотел, - сказал Хенчард, - чтобы ты оказал мне услугу, Джопп, сейчас - я имею в виду, сегодня вечером, если сможешь. Оставьте это для миссис Фарфрэ. Я, конечно, отнесла бы это сама, но не хочу, чтобы меня там видели.


Он протянул запечатанный пакет в коричневой бумаге. Хенчард сдержал свое слово. Сразу же по возвращении в дом он перерыл свои немногочисленные пожитки, и каждый клочок письма Люсетты, который у него был, был здесь. Джопп равнодушно выразил свою готовность.


“Ну, как у тебя дела сегодня?” спросил его жилец. “Есть какие-нибудь перспективы на вакансию?”


- Боюсь, что нет, - ответил Джопп, который не рассказал собеседнику о своем обращении к Фарфрэ.


“ В Кэстербридже этого никогда не будет, ” решительно заявил Хенчард. “ Вам придется отправиться подальше. Он пожелал Джоппу спокойной ночи и вернулся в свою часть дома.


Джопп сидел до тех пор, пока его взгляд не привлекла тень от огарка свечи на стене, и, взглянув на оригинал, он обнаружил, что тот сформировался в кочан, похожий на раскаленную цветную капусту. Следующим его взгляд встретился с пакетом Хенчарда. Он знал, что между Хенчардом и нынешней миссис Фарфрэ было что-то вроде ухаживания; и его смутные представления на этот счет сводились к следующему: у Хенчарда был сверток, принадлежавший миссис Фарфрэ, и у него были причины не возвращать этот сверток ей лично. Что могло быть внутри него? Так он говорил все дальше и дальше, пока, движимый негодованием по поводу надменности Люсетты, как ему казалось, и любопытством узнать, были ли какие-нибудь слабые стороны в этой сделке с Хенчардом, он не осмотрел посылку. Ручка и все, что к ней относится, были неудобными инструментами в руках Хенчарда, он ставил печати без оттиска, ему и в голову не приходило, что от этого зависит эффективность такого закрепления. Джопп был гораздо менее расторопен; он снял одну из печатей своим перочинным ножом, заглянул в открытый таким образом конец, увидел, что пачка состояла из писем; и, удовлетворившись этим, снова запечатал конец, просто размягчив воск свечой, и ушел с посылкой, как было велено.


Его путь лежал вдоль реки у подножия города. Выйдя на свет у моста, который находился в конце Хай-стрит, он увидел развалившихся на нем матушку Каксом и Нэнси Мокридж.


“ Мы как раз идем по Миксен-Лейн, взглянуть на Палец Питера, прежде чем лечь спать, ” сказала миссис Каксом. “ Там играют на скрипке и тамбурине. Господи, да что же это такое... Ты тоже пойди со мной, Джопп... Я не задержу тебя на пять минут.


Джопп в основном держался подальше от этой компании, но нынешние обстоятельства сделали его несколько более безрассудным, чем обычно, и без лишних слов он решил отправиться к месту назначения именно этим путем.


Хотя верхняя часть Дарновера в основном состояла из любопытного скопления амбаров и фермерских хозяйств, в приходе была и менее живописная сторона. Это был Миксен-лейн, сейчас его большая часть снесена.


Миксен-Лейн был самым оживленным местом во всех окрестных деревнях. Это было убежище тех, кто находился в бедственном положении, в долгах и прочих неприятностях любого рода. Батраки и другие крестьяне, которые совмещали немного браконьерства со своим сельским хозяйством и немного драк с браконьерством, рано или поздно оказывались на Миксен-лейн. Сельские механики, слишком ленивые, чтобы механизировать, сельские слуги, слишком непокорные, чтобы прислуживать, переселялись или были вынуждены перебраться на Миксен-лейн.


Переулок и окружающие его заросли коттеджей с соломенными крышами тянулись, как коса, во влажную и туманную низину. Многое из того, что было печальным, многое из того, что было низким, некоторые вещи, которые были пагубными, можно было увидеть на Миксен-лейн. Порок свободно входил и выходил из некоторых дверей по соседству; безрассудство обитало под крышей с покосившимся дымоходом; стыд - в некоторых эркерных окнах; воровство (во времена нужды) - в домах с соломенными крышами и глинобитными стенами у саллоуза. Даже массовые убийства не были здесь чем-то совершенно неизвестным. В квартале коттеджей в переулке в былые годы, возможно, был воздвигнут алтарь болезни. Таков был Миксен-лейн во времена, когда мэрами были Хенчард и Фарфрэ.


И все же этот заплесневелый лист крепкого и цветущего растения Кэстербридж находился недалеко от открытой местности, менее чем в сотне ярдов от ряда благородных вязов, и с него открывался вид на пустоши с воздушными холмами, кукурузными полями и особняками знати. Ручей отделял пустошь от многоквартирных домов, и, судя по внешнему виду, перейти его было невозможно — только в обход дороги. Но под лестницей каждого домовладельца хранилась таинственная доска шириной в девять дюймов; эта доска была секретным мостом.


Если вы, как один из этих домохозяев-беженцев, возвращались с работы после наступления темноты — а здесь было рабочее время, — вы украдкой пересекали пустошь, приближались к берегу вышеупомянутого ручья и свистели напротив дома, к которому принадлежали. Вслед за этим на другой стороне появилась фигура, несущая мост на фоне неба; он был опущен; вы перешли его, и чья-то рука помогла вам приземлиться вместе с фазанами и зайцами, собранными в соседних поместьях. Вы хитро продали их на следующее утро, а на следующий день предстали перед магистратом, и взгляды всех сочувствующих соседей были устремлены на вашу спину. Вы исчезли на какое-то время; затем вас снова нашли спокойно живущим на Миксен-лейн.


Прогуливаясь в сумерках по переулку, незнакомец был поражен двумя или тремя странными чертами в нем. Одним из них был прерывистый грохот из заднего помещения гостиницы на полпути наверх; это означало, что это кегельбан. Другой причиной было широкое распространение свиста в различных домах — какая-то тонкая нота, доносящаяся почти из каждой открытой двери. Другим фактором было частое ношение белых фартуков поверх грязных платьев среди женщин в дверных проемах. Белый фартук - подозрительная одежда в ситуациях, когда трудно сохранить безупречность; более того, трудолюбию и чистоплотности, которые выражал белый фартук, противоречили позы и походка женщин, которые его носили— костяшки пальцев были в основном уперты в бедра (поза, придававшая им сходство с кружками с двумя ручками), а плечи прислонены к дверным косякам; в то время как в повороте головы каждой честной женщины на шее и в вращении ее честных глаз была странная живость при любом шуме, напоминающем мужские шаги по дорожке.


И все же среди стольких плохих вещей нуждающаяся респектабельность тоже нашла пристанище. Под некоторыми крышами обитали чистые и добродетельные души, чье присутствие там было вызвано железной рукой необходимости, и только благодаря ей. Семьи из пришедших в упадок деревень — семьи той некогда громоздкой, но теперь почти вымершей части деревенского общества, которая называется “liviers”, или пожизненники — копигольдеры и другие, чьи крыши по той или иной причине рухнули, вынудив их покинуть сельскую местность, которая была их домом на протяжении поколений, - приезжали сюда, если только они не предпочитали лежать под живой изгородью на обочине.


Гостиница под названием "Палец Петра" находилась в церкви на Миксен-лейн.


Он располагался в центре, как и подобает подобным местам, и имел примерно такое же социальное отношение к "Трем морякам", какое последний имел к "Королевскому гербу". На первый взгляд гостиница была настолько респектабельной, что вызывала недоумение. Входная дверь оставалась закрытой, а ступеньки были такими чистыми, что, очевидно, по их посыпанной песком поверхности мало кто заходил. Но на углу трактира был переулок, простая щель, отделявшая его от соседнего здания. На полпути вверх по переулку была узкая дверь, блестящая и некрашеная от трения бесчисленных рук и плеч. Это был настоящий вход в гостиницу.


Можно было увидеть пешехода, рассеянно проходящего по Миксен-лейн; а затем, через мгновение, он исчезал, заставляя зрителя моргать, как Эштон при исчезновении Рейвенсвуда. Этот рассеянный пешеход протиснулся в щель ловким движением своей персоны вбок; из щели он протиснулся в таверну с помощью аналогичного упражнения мастерства.


Компания в "Трех моряках" была людьми знатными по сравнению с компанией, собравшейся здесь; хотя следует признать, что нижняя кромка группы Моряков местами касалась гребня группы Питера. Здесь слонялись беспризорники всех мастей. Хозяйка была добродетельной женщиной, которую много лет назад несправедливо отправили в тюрьму за соучастие в том или ином преступлении постфактум. Ей исполнился двенадцать месяцев, и с тех пор у нее был вид мученицы, за исключением тех случаев, когда она моргала констеблю, который ее задерживал.


В этот дом приехали Джопп и его знакомые. Скамьи, на которые они сели, были тонкими и высокими, их верхушки были прикреплены кусками бечевки к крючьям в потолке; потому что, когда гости начинали шуметь, скамьи раскачивались и переворачивались без какой-либо такой защиты. С заднего двора доносился грохот чаш, за вытяжной трубой висели качели, а бывшие браконьеры и егеря, которых сквайры преследовали без всякой причины, сидели, подталкивая друг друга локтями, — люди, которые в прошлые времена встречались в драках при луне, пока истечение срока наказания с одной стороны и потеря благосклонности и изгнание со службы с другой, не свели их здесь, на общем уровне, где они спокойно обсуждали старые времена.


“ Ты не помнишь, Чарл, как тебе удалось вытащить форель на берег с помощью ежевики и не взбаламутить ручей? ” спрашивал низложенный сторож. - На этом я тебя однажды и поймал, если ты не возражаешь?


“ Это я могу. Но хуже всего для меня было дело с фазанами в Йелбери Вуд. В тот раз твоя жена солгала, Джо — О, клянусь Богом, она солгала, этого нельзя отрицать.


- Как это было? - спросил Джопп.


“ Ну— Джо прижался ко мне, и мы вместе скатились вниз, поближе к живой изгороди его сада. Услышав шум, выбежала его жена с поленом для духовки, но из-за темноты под деревьями она не могла разглядеть, которое было самым верхним. ‘Где ты, Джо, снизу или сверху?’ - взвизгнула она. ‘О—под, черт возьми!’ - сказал он. Затем она принялась колотить меня по черепу, спине и ребрам до тех пор, пока мы снова не перевернулись. ‘Где ты сейчас, дорогой Джо, внизу или сверху?’ - снова кричала она. Клянусь Джорджем, это из-за нее меня похитили! А потом, когда мы поднялись в холл, она поклялась, что фазан-петух был выращен ею, хотя это была вовсе не твоя птица, Джо; это была птица сквайра Брауна — вот чья это была птица, которую мы подобрали, проходя мимо его леса, час назад. То, что с тобой так обошлись, задело мои чувства! . . . Ну что ж — теперь все кончено.


“Возможно, у меня было несколько дней до этого”, - сказал смотритель. “Я десятки раз оказывался в нескольких ярдах от тебя, видя птиц больше, чем эта бедняжка”.


“Да, мир узнает о не самых великих наших деяниях”, — сказала женщина-фурмитиша, которая недавно поселилась в этом районе и сидела среди остальных. Много путешествовавшая в свое время, она говорила с космополитической широтой мысли. Вскоре именно она спросила Джоппа, что это за сверток, который он так уютно держал под мышкой.


“ Ах, в этом кроется великая тайна, ” сказал Джопп. “ Это страсть любви. Подумать только, что женщина может так сильно любить одного мужчину и так безжалостно ненавидеть другого.


- Кто является объектом вашей медитации, сэр?


“ Та, которая занимает высокое положение в этом городе. Я бы хотел пристыдить ее! Клянусь жизнью, это было бы не хуже пьесы - читать ее любовные письма, гордое произведение искусства из шелка и воска! Потому что у меня здесь есть ее любовные письма.


“ Любовные письма? тогда давай послушаем их, добрая душа, - сказала матушка Каксом. “ Господи, ты хоть понимаешь, Ричард, какими дураками мы были, когда были моложе? Заставить школьника написать нашу книгу за нас; и дать ему пенни, вы не возражаете, чтобы он не рассказывал другим людям, что он вложит внутрь, вы не возражаете?”


К этому времени Джопп просунул палец под печати и распечатал письма, переворачивая их и выбирая наугад одно тут и там, которое он прочитал вслух. Эти отрывки вскоре начали приоткрывать тайну, которую Люсетта так искренне надеялась сохранить в тайне, хотя послания, будучи лишь намеками, не проясняли ее до конца.


“Это написала миссис Фарфрэ!” - воскликнула Нэнси Мокридж. “Для нас, уважаемых женщин, унизительно, что представительница того же пола смогла это сделать. И теперь она призналась в любви другому мужчине!”


“Тем лучше для нее”, - сказала пожилая женщина-фурмитиша. “Ах, я спас ее от действительно неудачного брака, а она так и не поблагодарила меня”.


“Я говорю, какая хорошая основа для катания на лыжах”, - сказала Нэнси.


“ Верно, ” сказала миссис Каксом, поразмыслив. “ Это самое подходящее место для катания на лыжах, какое я когда-либо знал, и его не следует тратить впустую. Последний раз его видели в Кэстербридже, должно быть, лет десять назад, если не день.


В этот момент раздался пронзительный свист, и хозяйка сказала мужчине, которого звали Чарл: “Это входит Джим. Не могли бы вы пойти и опустить мост для меня?”


Не отвечая, Чарл и его товарищ Джо встали и, взяв у нее фонарь, вышли через заднюю дверь и направились по садовой дорожке, которая резко обрывалась у берега уже упомянутого ручья. За ручьем простиралась открытая пустошь, с которой липкий ветерок бил им в лица, когда они приближались. Взяв доску, которая лежала наготове, один из них опустил ее поперек воды, и в тот момент, когда ее дальний конец коснулся земли, по ней зазвучали шаги, и из тени появился рослый мужчина с ремнями на коленях, двуствольным ружьем подмышкой и несколькими птицами, перекинутыми за спину. Они спросили его, сильно ли ему повезло.


“ Немного, ” равнодушно ответил он. - Внутри все в порядке?


Получив утвердительный ответ, он двинулся дальше, остальные сняли мост и начали отступать у него в тылу. Однако не успели они войти в дом, как крик “Эй!”, донесшийся с болот, заставил их остановиться.


Крик повторился. Они затолкали фонарь в сарай и вернулись к берегу ручья.


— Эй, это дорога в Кэстербридж? - спросил кто-то с другой стороны.


“ Не особенно, ” ответил Чарл. - Перед тобой река.


“Мне все равно — за то, чтобы покончить с этим!” - сказал человек в вересковой пустоши. “На сегодня с меня хватит путешествий”.


“ Тогда остановись на минутку, - сказал Чарл, убедившись, что этот человек не враг. “ Джо, принеси доску и фонарь; здесь кое-кто заблудился. Тебе следовало держаться главной дороги, друг, и не пускать строука сюда.


“ Я должен был бы — как я теперь вижу. Но я увидел здесь свет и говорю себе, что это дом на окраине, будь уверен”.


Теперь доска была опущена, и из темноты вырисовалась фигура незнакомца. Это был мужчина средних лет, с преждевременно поседевшими волосами и бакенбардами, широким и добродушным лицом. Он перешел по доске без колебаний и, казалось, не видел в этом ничего странного. Он поблагодарил их и пошел между ними по саду. - Что это за место? - спросил он, когда они подошли к двери.


“Публичный дом”.


“ Ах, возможно, это место подойдет мне для ночлега. А теперь входите и смочите свой свисток за мой счет в благодарность за то, что вы меня подвезли”.


Они последовали за ним в гостиницу, где при усиленном освещении он казался человеком, которого оценивают на глаз лучше, чем на слух. Он был одет с некоторой неуклюжей роскошью — его пальто было оторочено мехом, а голову покрывала шапка из тюленьей шкуры, которая, хотя ночи были прохладными, днем, должно быть, была теплой, поскольку весна уже немного наступила. В руке он держал небольшой футляр из красного дерева, перевязанный ремнями и окованный медью.


Очевидно, удивленный тем, какая компания предстала перед ним в дверях кухни, он сразу же отказался от своей идеи остановиться в доме; но отнесся к ситуации легкомысленно, заказал бокалы самого лучшего, расплатился за них, стоя в коридоре, и повернулся, чтобы продолжить свой путь через парадную дверь. Дверь была заперта, и пока хозяйка открывала ее, разговор о скиммингтоне продолжался в гостиной и достиг его ушей.


“ Что они подразумевают под "скольжением’? - спросил он.


“ О, сэр! ” воскликнула хозяйка, покачивая длинными серьгами с укоризненной скромностью. “ В этих краях делают старую глупость, когда жена мужчины ... ну, не слишком ему близка. Но как респектабельный домохозяин я этого не поощряю.


- И все же, они собираются сделать это в ближайшее время? Полагаю, на это приятно посмотреть?


“ Ну что ж, сэр! - жеманно произнесла она. И затем, обретая естественность и поглядывая краем глаза: “Это самая забавная вещь под солнцем! И это стоит денег”.


“ А! Помнится, я слышал о чем-то подобном. Теперь я пробуду в Кэстербридже две или три недели и не прочь посмотреть представление. Подожди минутку. Он повернулся, вошел в гостиную и сказал: “Вот, добрые люди; я хотел бы взглянуть на старый обычай, о котором вы говорите, и я не прочь внести свой вклад в это — возьмите это”. Он бросил соверен на стол и вернулся к хозяйке, стоявшей у двери, у которой он спросил дорогу в город, и откланялся.


“Там, откуда взялся этот, были и другие”, - сказал Чарл, когда соверен подняли и передали хозяйке на хранение. “Клянусь Джорджем! нам следовало бы раздобыть еще парочку, пока он был у нас здесь.


“Нет, нет”, - ответила хозяйка. “Слава богу, это респектабельный дом! И я не потерплю ничего, кроме того, что достойно уважения”.


- Что ж, - сказал Джопп, - теперь будем считать, что дело начато, и скоро приступим к делу.


“ Мы так и сделаем! ” сказала Нэнси. “Хороший смех согревает мое сердце больше, чем сердечный напиток, и это чистая правда”.


Джопп собрал письма и, поскольку было уже довольно поздно, в тот вечер не попытался зайти с ними к Фарфрэ. Он вернулся домой, запечатал их, как и прежде, и доставил посылку по указанному адресу на следующее утро. В течение часа ее содержимое было обращено в пепел Люсеттой, которая, бедняжка! была готова упасть на колени от благодарности за то, что наконец-то в ее прошлом не осталось никаких свидетельств несчастливого эпизода с Хенчардом. Ибо, хотя она поступила скорее по неосторожности, чем намеренно, этот эпизод, если о нем станет известно, с не меньшей вероятностью окажет роковое воздействие на отношения между ней и ее мужем.


OceanofPDF.com


## Глава 37


Таково было положение вещей, когда текущие дела Кэстербриджа были прерваны событием такого масштаба, что его влияние достигло там низших социальных слоев, всколыхнув глубины общества одновременно с подготовкой к скиммингтону. Это было одно из тех волнений, которые, когда переезжают в провинциальный городок, оставляют неизгладимый след в его летописях, как теплое лето навсегда оставляет след на кольце на стволе дерева, соответствующем его дате.


Королевская особа собиралась проехать через этот район дальше на запад, чтобы открыть там грандиозное инженерное сооружение. Он согласился остановиться примерно на полчаса в городе и выслушать обращение от корпорации Кэстербриджа, которая, как представительный центр земледелия, хотела таким образом выразить свое мнение о тех огромных услугах, которые он оказал сельскохозяйственной науке и экономике, ревностно продвигая проекты постановки искусства ведения сельского хозяйства на более научную основу.


Членов королевской семьи не видели в Кэстербридже со времен третьего короля Георга, да и то только при свечах, на несколько минут, когда этот монарх, совершая ночное путешествие, остановился сменить лошадей в Королевском гербе. Поэтому жители решили основательно отпраздновать это необычное событие. Получасовая пауза, правда, была недолгой, но в ней многое можно было бы сделать за счет разумной группировки событий, прежде всего, если бы погода была хорошей.


Адрес был написан на пергаменте художником, искусным в нанесении орнаментальных надписей, и покрыт лучшим сусальным золотом и красками, которые имелись в мастерской художника по вывескам. Совет собрался во вторник перед назначенным днем, чтобы согласовать детали процедуры. Пока они сидели, дверь Зала Совета была открыта, и они услышали тяжелые шаги, поднимающиеся по лестнице. Она двинулась по коридору, и в комнату вошел Хенчард в поношенной одежде, той самой, которую он носил в те далекие дни, когда жил среди них.


“ У меня такое чувство, ” сказал он, подходя к столу и кладя руку на зеленое сукно, “ что я хотел бы присоединиться к вам в этом приеме нашего выдающегося гостя. Полагаю, я мог бы пойти вместе с остальными?


Члены Совета обменялись смущенными взглядами, и Гроуер чуть не откусил кончик своего гусиного пера, так он грыз его во время молчания. Фарфрэ, молодой мэр, который по должности сидел в большом кресле, интуитивно уловил смысл собрания и как представитель был обязан высказать его, как бы он ни был рад, что эта обязанность перешла к другому языку.


“ Вряд ли это было бы прилично, мистер Хенчард, ” сказал он. “Совет есть Совет, и поскольку вы больше не являетесь членом этого органа, в разбирательстве были бы нарушения. Если вас включат, почему не других?”


- У меня есть особая причина для желания присутствовать на церемонии.


Фарфрэ огляделся. - Думаю, я выразил мнение Совета, - сказал он.


- Да, да, - ответили доктор Бат, юрист Лонг, олдермен Таббер и еще несколько человек.


- Значит, мне официально не разрешается иметь к этому никакого отношения?


“ Боюсь, что да; действительно, об этом не может быть и речи. Но, конечно, вы можете прекрасно видеть происходящее, каким оно должно быть, как и остальные зрители ”.


Хенчард ничего не ответил на это весьма очевидное предположение и, повернувшись на каблуках, ушел.


Это была всего лишь его мимолетная прихоть, но противодействие превратило ее в решимость. “Я буду приветствовать его Королевское высочество, или этого не сделает никто!” - постоянно повторял он. “ Фарфрэ или кто-либо другой из этой ничтожной команды не позволит мне сидеть на себе! Вот увидишь.


Богатое событиями утро выдалось ясным, солнце светило прямо в лицо ранним глазеющим из окон на восток, и все чувствовали (ибо они были сведущи в метеорологии), что в этом сиянии было постоянство. Вскоре из окружных домов, деревень, отдаленных перелесков и уединенных возвышенностей начали стекаться посетители, причем последние были в промасленных сапогах и шляпах с откинутыми назад полями, чтобы посмотреть на прием, а если и не увидеть его, то, по крайней мере, побыть рядом с ним. Едва ли в городе был хоть один рабочий, который не надевал бы чистую рубашку. Соломон Лонгуэйс, Кристофер Кони, Баззфорд и остальные члены этой братии продемонстрировали свое понимание ситуации, увеличив время своего обычного одиннадцатичасового приема пива до половины одиннадцатого; после этого они несколько дней не могли вернуться к положенному часу.


Хенчард твердо решил в этот день не работать. Утром он подкрепился стаканом рома и, идя по улице, встретил Элизабет-Джейн, которую не видел целую неделю. “Мне повезло, - сказал он ей, - что мой двадцать один год истек до того, как это произошло, иначе у меня никогда не хватило бы духу осуществить это”.


- Что выполнить? - встревоженно спросила она.


- Этот прием я собираюсь оказать нашему Царственному гостю.


Она была озадачена. “Может быть, мы пойдем и посмотрим это вместе?” - спросила она.


“ Посмотри! У меня есть другие дела. Ты посмотри. На это стоит посмотреть!”


Она ничего не могла сделать, чтобы объяснить это, и с тяжелым сердцем оделась поудобнее. Когда приблизилось назначенное время, она снова увидела своего отчима. Она думала, что он направляется в "Три моряка", но нет, он проталкивался сквозь веселую толпу к лавке Вульфри, торговца тканями. Она ждала в толпе снаружи.


Через несколько минут он появился, к ее удивлению, с блестящей розеткой, и, что еще более удивительно, в руке он держал флаг довольно невзрачной конструкции, образованный путем прикрепления одного из маленьких Юнион Джексов, которыми изобиловал сегодня город, к концу палочки — вероятно, валика из куска ситца. Хенчард свернул свой флаг на пороге, сунул его под мышку и пошел по улице.


Внезапно более высокие члены толпы повернули головы, а те, что пониже ростом, привстали на цыпочки. Говорили, что приближался королевский кортеж. В это время железная дорога протянула руку к Кэстербриджу, но еще не достигла его на несколько миль; так что промежуточное расстояние, как и оставшуюся часть пути, предстояло преодолевать по дороге старым способом. Таким образом, люди ждали — семьи графства в своих экипажах, массы людей шли пешком — и смотрели на далеко простирающееся лондонское шоссе под звон колоколов и болтовню языков.


Со своего заднего плана Элизабет-Джейн наблюдала за происходящим. Было расставлено несколько кресел, с которых дамы могли наблюдать за зрелищем, и в данный момент переднее сиденье занимала Люсетта, жена мэра. На дороге перед ней стоял Хенчард. Она выглядела такой яркой и хорошенькой, что, как ему показалось, он испытал минутную слабость, желая, чтобы она обратила на него внимание. Но он был далек от привлекательности в женском взгляде, поскольку это в значительной степени зависело от поверхностности вещей. Он был не только подмастерьем, неспособным выглядеть так, как выглядел раньше, но и пренебрегал тем, чтобы выглядеть так хорошо, как мог бы. Все остальные, от мэра до прачки, блистали в новых одеждах в соответствии со средствами; но Хенчард упрямо сохранял потертую одежду прошлых лет.


Отсюда, увы, и произошло вот что: глаза Люсетты скользнули по нему с одной стороны, с другой, не задерживаясь на чертах лица — как слишком часто делают в подобных случаях глаза нарядно одетых женщин. Ее поведение совершенно ясно давало понять, что она не намерена больше встречаться с ним на людях.


Но она никогда не уставала наблюдать за Дональдом, который стоял в нескольких ярдах от нее, оживленно беседуя со своими друзьями, нацепив на свою молодую шею официальную золотую цепь с большими квадратными звеньями, как у королевского единорога. Каждая незначительная эмоция, которую проявлял ее муж во время разговора, отражалась на ее лице и губах, которые двигались в маленьком дублировании его губ. Она играла его роль, а не свою собственную, и в тот день ее не заботило ничье положение, кроме Фарфрэ.


Наконец человек, стоявший на самом дальнем повороте большой дороги, а именно на втором мосту, о котором уже упоминалось, подал сигнал, и Корпорация в своих мантиях проследовала от фасада ратуши к арке, возведенной при въезде в город. Экипажи с королевским гостем и его свитой прибыли на место в облаке пыли, образовалась процессия, и все они пешим шагом направились к ратуше.


Это место было центром внимания. Перед королевской каретой было несколько свободных ярдов, посыпанных песком; и на это пространство ступил человек, прежде чем кто-либо успел ему помешать. Это был Хенчард. Он развернул свой личный флаг и, сняв шляпу, пошатываясь, подошел к сбоку от замедляющего ход автомобиля, размахивая "Юнион Джеком" левой рукой, в то время как правую вежливо протягивал Знаменитому Персонажу.


Все дамы, затаив дыхание, воскликнули: “О, смотрите туда!” - и Люсетта была готова упасть в обморок. Элизабет-Джейн заглянула через плечи тех, кто шел впереди, увидела, что это такое, и пришла в ужас; а затем ее интерес к зрелищу как к странному явлению взял верх над страхом.


Фарфрэ, наделенный полномочиями мэра, немедленно оказался на высоте положения. Он схватил Хенчарда за плечо, оттащил его назад и грубо велел убираться. Глаза Хенчарда встретились с его глазами, и Фарфрэ заметил в них яростный огонек, несмотря на его волнение и раздражение. Какое-то мгновение Хенчард твердо стоял на своем, затем, повинуясь необъяснимому порыву, уступил и удалился. Фарфрэ бросил взгляд на дамскую галерею и увидел, что щеки его Кальфурнии побледнели.


— Да ведь это же старая покровительница вашего мужа! - воскликнула миссис Блободи, дама по соседству, сидевшая рядом с Люсеттой.


-Покровитель! - воскликнула жена Дональда с негодованием.


- Вы говорите, этот человек знаком с мистером Фарфрэ? - спросила миссис Бат, жена врача, недавно приехавшая в город из-за недавнего брака с доктором.


- Он работает на моего мужа, - сказала Люсетта.


“ О— и это все? Мне говорили, что именно благодаря ему ваш муж впервые получил место в Кэстербридже. Какие истории будут рассказывать люди!”


“Они действительно будут. Это было совсем не так. Гений Дональда позволил бы ему закрепиться где угодно, без чьей-либо помощи! Он был бы точно таким же, если бы на свете не было Хенчарда!”


Отчасти незнание Люсеттой обстоятельств приезда Дональда побудило ее говорить так, отчасти ощущение, что все, казалось, были настроены пренебрежительно к ней в это триумфальное время. Инцидент занял всего несколько мгновений, но его обязательно засвидетельствовала Королевская особа, которая, однако, с отработанным тактом сделала вид, что не заметила ничего необычного. Он вышел, мэр подошел, было зачитано обращение; знатная Особа ответила, затем сказала несколько слов Фарфрэ и пожала руку Люсетте как жене мэра. Церемония заняла всего несколько минут, и экипажи, словно колесницы фараона, тяжело прогрохотали по Корн-стрит и выехали на Бадмут-роуд, продолжая путешествие к побережью.


В толпе стояли Кони, Баззфорд и Лонгуэйз. “Какая-то разница между ним сейчас и тем, когда он выступал за ”Дри Маринерс"", - сказал первый. “Это замечательно, как он смог уговорить леди ее положения пойти перекусить с ним в такое короткое время”.


“ Верно. И все же, как люди боготворят красивую одежду! Теперь есть женщина красивее нее, на которую вообще никто не обращает внимания, потому что она сродни этому славному парню Хенчарду”.


“Я могла бы боготворить тебя, Базз, за то, что ты это сказал”, - заметила Нэнси Мокридж. “Мне нравится смотреть, как обрезают такие рождественские свечи. Я сама совершенно не гожусь на роль злодейки, иначе отдала бы все свое серебрушко, чтобы увидеть, как эту леди опрокинут ... И, возможно, скоро так и сделаю, - многозначительно добавила она.


“Это не слишком благородная страсть для омана, которую следует поддерживать”, - сказал Лонгуэйз.


Нэнси не ответила, но все поняли, что она имела в виду. Идеи, рассеянные чтением писем Люсетты в руках Питера, вылились в скандал, который миазматическим туманом распространился по Миксен-лейн, а оттуда и по закоулкам Кэстербриджа.


Смешанное сборище знакомых друг с другом бездельников вскоре распалось на две группы в результате процесса естественного отбора, завсегдатаи "Пальца Питера" разошлись по Миксенским переулкам, где жило большинство из них, в то время как Кони, Базфорд, Лонгуэйз и их близкие остались на улице.


- Полагаю, вы знаете, что там назревает? - таинственно обратился Базфорд к остальным.


Кони посмотрел на него. - Не на скиммити-аттракционе?


Базфорд кивнул.


“У меня есть сомнения, будет ли это осуществлено”, - сказал Лонгуэйз. “Если они и затевают это, то держат это очень близко к сердцу.


- Во всяком случае, я слышал, что они подумывали об этом две недели назад.


“ Если бы я был уверен в обратном, я бы выложил информацию, ” решительно заявил Лонгуэйз. “ Это слишком грубая шутка, и она может вызвать беспорядки в городах. Мы знаем, что шотландец - достаточно порядочный человек, и что его супруга была достаточно порядочной женщиной с тех пор, как приехала сюда, и если с ней раньше было что-то не так, это их дело, а не наше.


Кони задумался. Фарфрэ по-прежнему нравился в обществе; но следует признать, что как мэр и человек с деньгами, поглощенный делами и амбициями, он утратил в глазах более бедных жителей часть того удивительного обаяния, которое он имел для них как беззаботный молодой человек без гроша в кармане, распевавший частушки так же охотно, как птицы на деревьях. Следовательно, стремление уберечь его от раздражения проявляло не совсем тот пыл, который воодушевил бы его в прежние дни.


- Предположим, мы проведем расследование, Кристофер, - продолжал Лонгуэйз, - и если обнаружим, что в этом действительно что-то есть, отправим письмо тем, кого это больше всего касается, и посоветуем им держаться подальше?


Этот курс был выбран, и группа разделилась, Баззфорд сказал Кони: “Пойдем, мой старинный друг, пойдем дальше. Здесь больше не на что смотреть.


Эти люди с благими намерениями были бы удивлены, если бы знали, насколько на самом деле созрел великий шутливый заговор. “Да, сегодня вечером”, - сказал Джопп на вечеринке у Питера на углу Миксен-лейн. “В завершение королевского визита хит станет еще более популярным из-за их высокого положения сегодня”.


По крайней мере, для него это была не шутка, а возмездие.


OceanofPDF.com


## Глава 38


Процедура была короткой — слишком короткой — для Люсетты, которой почти овладела опьяняющая Жажда Счастья; но, тем не менее, она принесла ей великий триумф. Пожатие королевской руки все еще ощущалось в ее пальцах; и подслушанная ею болтовня о том, что ее муж, возможно, получит рыцарское звание, хотя и была до некоторой степени праздной, казалась не самой безумной мечтой; более странные вещи приходили в голову таким добрым и обаятельным мужчинам, каким был ее шотландец.


После столкновения с мэром Хенчард отошел за дамскую стойку и стоял там, рассеянно разглядывая то место на лацкане своего сюртука, за которое ухватилась рука Фарфрэ. Он положил туда свою руку, как будто с трудом мог осознать подобное возмущение со стороны человека, к которому когда-то имел обыкновение относиться с пылким великодушием. Пока он пребывал в этом полубессознательном состоянии, до его ушей донесся разговор Люсетты с другими дамами; и он отчетливо услышал, как она отрицает его - отрицает, что он помогал Дональду, что он был кем—то большим, чем обычный подмастерье.


Он направился домой и встретил Джоппа под аркой, ведущей к Бычьему столбу. - Значит, тебя оскорбили, - сказал Джопп.


- А что, если и так? - строго спросил Хенчард.


“Ну, у меня тоже был такой, так что мы оба находимся под одной холодной тенью”. Он вкратце рассказал о своей попытке добиться заступничества Люсетты.


Хенчард просто выслушал его историю, не вникая в нее глубоко. Его собственные отношения с Фарфрэ и Люсеттой затмевали все родственные. Он продолжал прерывисто повторять про себя: “В свое время она умоляла меня; и теперь ее язык не желает владеть мной, а глаза не видят меня! ... А он — каким сердитым он выглядел. Он загнал меня обратно, как будто я был быком, ломающим изгородь . . . . Я принял это как ягненок, потому что видел, что так дело не уладится. Он может натереть рассолом зеленую рану! ... Но он заплатит за это, и она пожалеет. Дело должно дойти до драки — лицом к лицу, и тогда мы посмотрим, как этот хлыщ может противостоять мужчине!”


Без дальнейших размышлений погибший торговец, преследуя какую-то безумную цель, наскоро поужинал и отправился на поиски Фарфрэ. После того, как он был ранен им как соперник и отвергнут им как подмастерье, венец унижения был припасен для этого дня — чтобы он встряхнул его за шиворот как бродягу на глазах у всего города.


Толпы разошлись. Если бы не зеленые арки, которые все еще стояли в том виде, в каком они были возведены, жизнь в Кэстербридже вернулась в свое обычное русло. Хенчард шел по Корн-стрит, пока не добрался до дома Фарфрэ, где постучал и оставил записку, что был бы рад увидеть своего хозяина в амбарах, как только ему будет удобно приехать туда. Сделав это, он обошел дом сзади и вошел во двор.


На месте никого не было, поскольку, как ему было известно, рабочие и возчики отдыхали наполовину из-за утренних событий, хотя возчикам придется ненадолго вернуться, чтобы покормить лошадей и подстелить им подстилку. Он добрался до ступенек амбара и уже собирался подняться, когда сказал себе вслух: “Я сильнее его”.


Хенчард вернулся в сарай, где выбрал короткий кусок веревки из нескольких кусков, валявшихся повсюду; привязав один ее конец к гвоздю, он взял другой в правую руку и повернулся всем телом, прижимая руку к боку; таким образом, он надежно зафиксировал руку. Теперь он поднялся по лестнице на верхний этаж хлебных складов.


Там было пусто, если не считать нескольких мешков, а в дальнем конце находилась часто упоминаемая дверь, открывающаяся под кошачьей головкой и цепью, на которой поднимались мешки. Он приоткрыл дверь и выглянул через подоконник. До земли было футов тридцать-сорок; это было то самое место, на котором он стоял с Фарфрэ, когда Элизабет-Джейн увидела, как он поднял руку, испытывая множество опасений относительно того, что предвещало это движение.


Он отступил на несколько шагов на чердак и стал ждать. С этого возвышения его взгляд мог охватить крыши вокруг, верхушки роскошных каштанов, уже покрытых нежной листвой недельного возраста, и поникшие ветви линий; сад Фарфрэ и зеленую дверь, ведущую туда. Через некоторое время — он не мог сказать, как долго, — зеленая дверь открылась, и вошел Фарфрэ. Он был одет так, словно собирался в путешествие. Тусклый свет приближающегося вечера упал на его голову и лицо, когда он вышел из тени стены, согревая их до цвета пламени. Хенчард наблюдал за ним, твердо сжав губы, прямоугольность его подбородка и вертикальность профиля были излишне заметны.


Фарфрэ вышел, держа одну руку в кармане и напевая мелодию таким тоном, который говорил о том, что эти слова больше всего приходили ему на ум. Это были слова из песни, которую он пел, когда много лет назад прибыл в "Трех моряков", бедный молодой человек, искавший приключений ради жизни и богатства и едва знавший, что такое уизеруорд:


- А вот и рука помощи, мой верный друг,

И это твоя рука”.


Ничто так не волновало Хенчарда, как старая мелодия. Он откинулся назад. “ Нет, я не могу этого сделать! ” выдохнул он. “Почему этот чертов дурак начал это сейчас!”


Наконец Фарфрэ замолчал, и Хенчард выглянул из-за двери чердака. “ Вы подниметесь сюда? - спросил он.


“ Да, приятель, ” сказал Фарфрэ. “ Я тебя не разглядел. Что за спор?


Минуту спустя Хенчард услышал его шаги на нижней лестнице. Он слышал, как он приземлился на первом этаже, поднялся и, приземлившись на втором, начал подъем на третий. И тут его голова просунулась в люк позади.


“ Что ты здесь делаешь в такое время? - спросил он, подходя ближе. “ Почему ты не взял отпуск, как остальные мужчины? Он говорил тоном, в котором было ровно столько суровости, чтобы показать, что он помнит неприятное событие, произошедшее утром, и свою уверенность в том, что Хенчард был пьян.


Хенчард ничего не сказал; но, вернувшись, он закрыл лестничный люк и наступил на него так, что тот плотно вошел в раму; затем он повернулся к удивленному молодому человеку, который к этому времени заметил, что одна рука Хенчарда привязана к боку.


“ Теперь, ” тихо сказал Хенчард, “ мы стоим лицом к лицу — мужчина с мужчиной. Твои деньги и твоя прекрасная жена больше не возвышают тебя надо мной, как это было только что, и моя бедность не давит на меня”.


- Что все это значит? - просто спросил Фарфрэ.


“ Подожди немного, мой мальчик. Тебе следовало дважды подумать, прежде чем доводить до крайности человека, которому нечего терять. Я терпел ваше соперничество, которое погубило меня, и ваше пренебрежение, которое унизило меня; но вашей суеты, которая опозорила меня, я не потерплю!”


Услышав это, Фарфрэ немного приободрился. - Тебе там нечего делать, - сказал он.


“ Так же, как и любой другой из вас! Что, дерзкий юнец, скажи мужчине моего возраста, что ему там делать нечего! Вена гнева вздулась у него на лбу, когда он заговорил.


- Ты оскорбил Королевскую власть, Хенчард, и мой долг как главного судьи - остановить тебя.


“ К черту королевскую семью, - сказал Хенчард. - Если уж на то пошло, я такой же лояльный, как и вы!


“ Я здесь не для того, чтобы спорить. Подожди, пока остынешь, дун, подожди, пока остынешь, и ты будешь смотреть на вещи так же, как я”.


“ Возможно, вам придется остыть первым, ” мрачно сказал Хенчард. “ Сейчас такой случай. Вот мы и собрались на этом четырехквадратном чердаке, чтобы закончить ту маленькую борьбу, которую вы начали этим утром. Вот дверь, в сорока футах над землей. Один из нас двоих выставляет другого вон через ту дверь — хозяин остается внутри. Если он захочет, то может спуститься позже и поднять тревогу, что другой выпал случайно, — или он может сказать правду - это его дело. Как самый сильный мужчина, я связал одну руку, чтобы не воспользоваться преимуществом ’и". Ты понимаешь? Тогда вот тебе ”и"!


У Фарфрэ не было времени сделать ничего, кроме одного - сблизиться с Хенчардом, поскольку последний появился сразу. Это был бойцовский поединок, целью которого было нанести своему противнику удар в спину; и со стороны Хенчарда, несомненно, это должно было произойти через дверь.


С самого начала Хенчард держался своей единственной свободной рукой, правой, за левую сторону воротника Фарфрэ, за которую он крепко ухватился, а тот другой рукой держал Хенчарда за воротник. Правой рукой он попытался схватить левую руку своего противника, что, однако, ему не удалось, так ловко Хенчард удерживал ее сзади, глядя в опущенные глаза своего белокурого и стройного противника.


Хенчард выставил вперед первый носок ноги, Фарфрэ скрестил его со своим; и до сих пор борьба очень напоминала обычную борьбу в этих местах. В такой позе они провели несколько минут, пара раскачивалась и корчилась, как деревья во время шторма, оба сохраняли абсолютную тишину. К этому времени стало слышно их дыхание. Затем Фарфрэ попытался ухватить Хенчарда за воротник с другой стороны, чему более крупный мужчина оказал сопротивление, приложив всю свою силу в выворачивающем движении, и эта часть борьбы закончилась тем, что он силой прижал Фарфрэ к коленям одной из своих мускулистых рук. Однако, как бы он ни был стеснен, он не смог удержать его на месте, и Фарфрэ снова поднялся на ноги, борьба продолжалась, как и прежде.


Вихрем Хенчард подвел Дональда в опасной близости от пропасти; увидев его положение, шотландец впервые оказался рядом со своим противником, и всех усилий этого разъяренного Князя Тьмы — так его можно было бы назвать по его внешнему виду только что — было недостаточно, чтобы поднять или ослабить Фарфрэ на какое-то время. Невероятным усилием ему это наконец удалось, хотя и не раньше, чем они снова отошли далеко от роковой двери. При этом Хенчард ухитрился перевернуть Фарфрэ. Если бы другая рука Хенчарда была свободна, с Фарфрэ все было бы кончено. Но он снова поднялся на ноги, сильно вывернув руку Хенчарду и причинив ему острую боль, о чем можно было судить по подергиванию его лица. Он мгновенно нанес молодому человеку уничтожающий удар левой передней частью бедра, как это обычно выражалось, и, развивая свое преимущество, толкнул его к двери, не ослабляя хватки до тех пор, пока белокурая голова Фарфрэ не свесилась с подоконника, а рука не свесилась за стену.


“ Итак, ” сказал Хенчард, переводя дыхание, - это конец того, что вы начали сегодня утром. Твоя жизнь в моих руках”.


“ Тогда берите, берите! - сказал Фарфрэ. - Вы достаточно долго этого хотели!


Хенчард молча посмотрел на него сверху вниз, и их взгляды встретились. “ О Фарфрэ! — это неправда! ” с горечью произнес он. “Бог мне свидетель, что ни один мужчина никогда не любил другого так, как я когда-то любила тебя. . . . И теперь, хотя я пришла сюда, чтобы убить тебя, я не могу причинить тебе боль! Иди и поручи это дело мне — делай, что хочешь — мне наплевать на то, что со мной будет!”


Он отошел в заднюю часть чердака, высвободил руку и бросился в угол на какие-то мешки, отбросив угрызения совести. Фарфрэ молча посмотрел на него, затем подошел к люку и спустился через него. Хенчард с радостью отозвал бы его, но язык отказал ему, и шаги молодого человека замерли у него в ушах.


Хенчард в полной мере испытал стыд и самобичевание. Ему вспомнились сцены его первого знакомства с Фарфрэ — то время, когда странная смесь романтики и бережливости в облике молодого человека настолько покорила его сердце, что Фарфрэ мог играть на нем, как на музыкальном инструменте. Он был настолько подавлен, что остался лежать на мешках в согнутой позе, необычной для мужчины и для такого человека. Его женственность трагически смотрелась на фигуре столь сурового воплощения мужественности. Он услышал разговор внизу, как открылась дверь каретного сарая и запрягли лошадь, но не обратил на это внимания.


Здесь он оставался до тех пор, пока тонкие шторы не сгустились до непрозрачной темноты, а дверь на чердак не превратилась в продолговатую полосу серого света — единственную видимую фигуру вокруг. Наконец он встал, устало отряхнул пыль с одежды, ощупью добрался до люка и, на ощупь спустившись по ступенькам, очутился во дворе.


“ Когда-то он был обо мне высокого мнения, ” пробормотал он. - Теперь он будет ненавидеть меня и презирать вечно!


Им овладело непреодолимое желание снова увидеть Фарфрэ той ночью и отчаянная мольба попытаться выполнить почти невыполнимую задачу - добиться прощения за свой недавний безумный выпад. Но, направляясь к двери Фарфрэ, он вспомнил о том, что происходило во дворе, пока он лежал наверху в каком-то оцепенении. Фарфрэ, как он помнил, сходил в конюшню и запряг лошадь в двуколку; при этом Уиттл принес ему письмо; затем Фарфрэ сказал, что не поедет в Бадмут, как намеревался, — что его неожиданно вызвали в Уэзербери, и он намеревался по пути туда заехать в Меллсток, который находится всего в одной или двух милях от его маршрута.


Он, должно быть, подготовился к путешествию, когда впервые появился во дворе, не подозревая о вражде; и он, должно быть, уехал (хотя и в другом направлении), никому не сказав ни слова о том, что произошло между ними.


Поэтому было бы бесполезно заходить в дом Фарфрэ допоздна.


Ничего не оставалось, как ждать его возвращения, хотя ожидание было почти пыткой для его беспокойной и самобичевающейся души. Он бродил по улицам и окраинам города, задерживаясь то тут, то там, пока не добрался до каменного моста, о котором уже упоминалось, который теперь стал для него привычным местом привала. Здесь он провел долгое время, до его слуха доносилось журчание воды в плотинах, а неподалеку мерцали огни Кэстербриджа.


Когда он стоял, облокотившись таким образом на парапет, его вялое внимание было привлечено необычными звуками, доносившимися из городского квартала. Они представляли собой мешанину ритмичных звуков, к которым улицы добавляли еще больше беспорядка, загромождая их эхом. Его первая нелицеприятная мысль о том, что грохот исходил от городского оркестра, пытавшегося завершить памятный день взрывом вечерней гармонии, была опровергнута некоторыми особенностями реверберации. Но необъяснимость побудила его лишь к беглому осмотру; его чувство унижения было слишком сильным, чтобы принимать чужие идеи; и он, как и прежде, прислонился к парапету.

OceanofPDF.com


## Глава 39


Когда Фарфрэ спустился с чердака, запыхавшийся после встречи с Хенчардом, он остановился внизу, чтобы прийти в себя. Он прибыл на верфь с намерением сам запрячь лошадь в двуколку (все мужчины были в отпуске) и поехать в деревню по Бадмутской дороге. Несмотря на страшную борьбу, он решил все же продолжить свое путешествие, чтобы прийти в себя, прежде чем войти в дом и встретиться взглядом с Люсеттой. Он хотел обдумать свой поступок в столь серьезном деле.


Когда он уже собирался уезжать, прибыл Уиттл с запиской, плохо адресованной и с надписью “немедленно" на внешней стороне. Открыв его, он был удивлен, увидев, что оно не подписано. В нем содержалась краткая просьба съездить в Уэзербери сегодня вечером по какому-то делу, которым он там занимался. Фарфрэ не знал ничего, что могло бы сделать это неотложным; но поскольку он был настроен отправиться куда-нибудь, он уступил анонимной просьбе, тем более что ему нужно было сделать визит в Меллсток, который мог быть включен в ту же экскурсию. После этого он сообщил Уиттлу о своей перемене направления словами, которые подслушал Хенчард, и отправился в путь. Фарфрэ не приказывал своему человеку отнести сообщение в дом, а Уиттл не должен был делать это под свою ответственность.


Итак, анонимное письмо было благонамеренной, но неуклюжей уловкой Лонгуэйса и других людей Фарфрэ, призванной убрать его с дороги на вечер, чтобы сатирический спектакль не удался, если бы на него попытались. Сообщив открытую информацию, они навлекли бы на свои головы месть тех из своих товарищей, кто наслаждался этими шумными старыми играми; и поэтому план отправки письма оправдал себя своей прямотой.


Для бедняжки Люсетты они не предприняли никаких защитных мер, полагая, как и большинство, что в скандале есть доля правды, которую ей придется вынести изо всех сил.


Было около восьми часов, и Люсетта сидела в гостиной одна. Уже больше получаса как наступила ночь, но она не зажигала свечей, потому что, когда Фарфрэ отсутствовал, предпочитала ждать его у камина и, если было не слишком холодно, приоткрывала одну из оконных рам, чтобы стук его колес рано достиг ее ушей. Она откинулась на спинку стула, пребывая в более оптимистичном настроении, чем когда-либо со времен замужества. День удался на славу, и временная неловкость, вызванная в ней демонстрацией бесстыдства Хенчарда, исчезла вместе с тихим исчезновением самого Хенчарда под упреками ее мужа. Плавающие свидетельства ее абсурдной страсти к нему и ее последствий были уничтожены, и у нее действительно, казалось, не было причин для страха.


Задумчивость, в которой смешались эти и другие темы, была нарушена шумом вдалеке, который нарастал с каждой минутой. Это не сильно удивило ее, поскольку после прибытия королевских экипажей большая часть населения посвятила вторую половину дня отдыху. Но ее внимание сразу же привлек голос соседской горничной, которая разговаривала из окна верхнего этажа через улицу с какой-то другой горничной, еще более высокопоставленной, чем она.


- В какую сторону они сейчас направляются? - с интересом спросил первый.


“ Я ни на секунду не могу быть уверен, ” сказал второй, “ из-за трубы солодовни. О да, я их вижу. Что ж, я заявляю, я заявляю!


“Что, что?” - с самого начала, с большим энтузиазмом.


“ Они все-таки идут по Корн-стрит! Они сидят спина к спине!”


—Что...их двое... здесь две фигуры?


“ Да. Два изображения на осле, спина к спине, их локти связаны друг с другом! Она смотрит в голову, а он - в хвост.


- Это предназначено для кого-то конкретного?


“ Что ж— так и будет. На мужчине синий сюртук и керсеймерские гетры; у него черные бакенбарды и красноватое лицо. Это чучело с фальшивым лицом.


Шум то нарастал, то немного стихал.


— Ну вот... я все-таки ничего не увижу! - воскликнула разочарованная старшая горничная.


“Они ушли на заднюю улицу — вот и все”, - сказал тот, кто занимал завидное положение на чердаке. “Ну вот, теперь я их всех прекрасно разделал!”


“Какая эта женщина? Просто скажи, и я сразу пойму, предназначена ли она для той, кого я имею в виду”.


“Боже мой, почему она одета точно так же, как она была одета, когда сидела на переднем сиденье в тот момент, когда актеры пришли в Ратушу!”


Люсетта вскочила на ноги, и почти в тот же миг дверь комнаты быстро и тихо отворилась. Элизабет-Джейн вышла на свет костра.


“ Я пришла повидаться с вами, - сказала она, задыхаясь. “ Я не остановилась— чтобы постучать, простите меня! Я вижу, вы не закрыли ставни, а окно открыто.


Не дожидаясь ответа Люсетты, она быстро подошла к окну и распахнула одну из ставен. Люсетта скользнула к ней. “ Оставь это— тише! ” сказала она безапелляционно, сухим голосом, схватив Элизабет-Джейн за руку и подняв палец. Их общение было таким тихим и торопливым, что не было упущено ни слова из разговора снаружи, который продолжался так:


“Ее шея непокрыта, волосы перевязаны лентами, зачесаны назад; на ней темно-красное шелковое платье, белые чулки и цветные туфельки”.


Элизабет-Джейн снова попыталась закрыть окно, но Люсетта удержала ее изо всех сил.


“ Это я! ” воскликнула она с лицом, бледным как смерть. “Процессия... скандал... Изображение меня и его!”


Взгляд Элизабет выдавал, что последняя уже это знала.


“Давайте не будем об этом”, - уговаривала Элизабет-Джейн, отмечая, что суровое выражение лица Люсетты становилось еще более суровым и диким по мере того, как звучали шум и смех. “Давайте прекратим это!”


“ Это бесполезно! ” взвизгнула она. “ Он увидит это, не так ли? Дональд увидит это! Он просто возвращается домой — и это разобьет ему сердце — он никогда больше не полюбит меня — и, о, это убьет меня — убьет меня!”


Элизабет-Джейн была вне себя. “ О, неужели нельзя что-нибудь сделать, чтобы остановить это? ” воскликнула она. “Неужели некому это сделать — ни одному?”


Она выпустила руки Люсетты и подбежала к двери. Сама Люсетта, безрассудно сказав: “Я это увижу!” - повернулась к окну, подняла раму и вышла на балкон. Элизабет немедленно последовала за ней и обняла ее, чтобы притянуть к себе. Глаза Люсетты были устремлены прямо на зрелище жуткого веселья, теперь быстро танцующего. Многочисленные огни вокруг двух изображений придавали им зловещую отчетливость; было невозможно принять эту пару за кого-то другого, кроме намеченных жертв.


- Входите, входите, - взмолилась Элизабет, - и позвольте мне закрыть окно!


“Она — это я... она — это я... даже до зонтика ... моего зеленого зонтика!” - воскликнула Люсетта с диким смехом, входя в комнату. Секунду она стояла неподвижно, а затем тяжело упала на пол.


Почти в тот момент, когда она упала, грубая музыка "скиммингтона" смолкла. Взрывы саркастического смеха прокатились рябью, и топот затих, как шелест утихшего ветра. Элизабет лишь косвенно осознавала это; она позвонила в колокольчик и склонилась над Люсеттой, которая продолжала биться в конвульсиях на ковре в пароксизмах эпилептического припадка. Она звонила снова и снова, но тщетно; скорее всего, все слуги выбежали из дома, чтобы увидеть больше Демонического Шабаша, чем они могли увидеть внутри.


Наконец подошел слуга Фарфрэ, который, разинув рот, стоял на пороге, затем повар. Ставни, поспешно задвинутые Элизабет, были плотно закрыты, зажегся свет, Люсетту отнесли в ее комнату, а мужчину послали за доктором. Пока Элизабет раздевала ее, она пришла в сознание, но как только она вспомнила, что произошло, припадок возобновился.


Доктор прибыл с неожиданной быстротой; он, как и другие, стоял у своей двери, гадая, что означает этот шум. Как только он увидел несчастную страдалицу, он сказал в ответ на немой призыв Элизабет: “Это серьезно”.


- Это припадок, - сказала Элизабет.


“ Да. Но припадок при нынешнем состоянии ее здоровья означает беду. Вы должны немедленно послать за мистером Фарфрэ. Где он?”


“ Он уехал за город, сэр, ” сказала горничная, “ в какое-то местечко на Бадмаут-роуд. Скорее всего, он скоро вернется.


“ Неважно, за ним нужно послать на случай, если ему не следует торопиться. Доктор снова вернулся к постели. Мужчина был убит, и вскоре они услышали, как он с грохотом выезжает со двора за домом.


Тем временем мистер Бенджамин Гроуэр, тот выдающийся горожанин, о котором уже упоминалось, услышав звон тесаков, щипцов, тамбуринов, китов, кроудов, хамструмов, змей, бараньих рогов и других исторических видов музыки, сидя в помещении на Хай-стрит, надел шляпу и вышел узнать причину. Он дошел до угла над заведением Фарфрэ и вскоре догадался о сути происходящего, поскольку, будучи уроженцем этого города, уже не раз становился свидетелем подобных грубых шуток. Его первым шагом было поискать констеблей, которых в городе было двое, сморщенных мужчин, которых он в конце концов нашел прячущимися в переулке, еще более сморщенными, чем обычно, испытывая некоторые небезосновательные опасения, что с ними могут грубо обойтись, если увидят.


“Что можем мы, два бедных ламмигера, сделать против такой толпы!” - возмутился Стабберд в ответ на упрек мистера Гроуера. “Их так и подмывает учинить над нами уголовную расправу, и это повлечет за собой смерть преступника; а мы ни в коем случае не станем причиной смерти ближнего, только не мы!”


“ Тогда позови кого-нибудь на помощь! Я пойду с тобой. Посмотрим, что могут сделать несколько авторитетных слов. А теперь быстро; у тебя есть свои посохи?


- Мы не хотели, чтобы народ заметил, что у нас не хватает рук как у блюстителей закона, сэр; поэтому мы засунули наши правительственные жезлы в эту водопроводную трубу.


“ Проводи их, и пойдем со мной, ради всего Святого! А, вот и мистер Надувное Тело; вот повезло. (Блоуботи был третьим из трех магистратов округа.)


“Ну, что за шум?” - спросил Надувное Тело. “Запомнил их имена, а?”


“Нет. А теперь, - сказал Гроуэр одному из констеблей, - вы идите с мистером Блоббоди по Старой Аллее и поднимайтесь вверх по улице, а я пойду со Стаббердом прямо вперед. Согласно этому плану, они должны быть между нами. Узнай только их имена: никаких нападений или помех ”.


Так они и отправились в путь. Но когда Стабберд с мистером Гроуером вышли на Корн-стрит, откуда доносились звуки, они были удивлены, что никакой процессии не было видно. Они прошли мимо магазина Фарфрэ и посмотрели в конец улицы. Пламя фонарей колыхалось, деревья на дорожках шелестели, несколько бездельников стояли, засунув руки в карманы. Все было как обычно.


“ Вы видели разношерстную толпу, устраивающую беспорядки? - Наставительно сказал Гроуэр одному из них в фустианской куртке, который курил короткую трубку и носил ремешки на коленях.


- Прошу прощения, сэр? - вежливо спросил человек, к которому обращался не кто иной, как Чарл, о Пальце Питера. Мистер Гроуэр повторил эти слова.


Чарл покачал головой, демонстрируя полное детское невежество. “ Нет, мы ничего не видели, правда, Джо? И ты был здесь раньше меня.


Джозеф в своем ответе был таким же растерянным, как и его собеседник.


“Хм— это странно”, - сказал мистер Гроуер. “А— вот и респектабельный мужчина, которого я знаю в лицо. Вы не видели, — спросил он, обращаясь к приближающейся фигуре Джоппа, - не видели ли вы какую-нибудь банду парней, производящих дьявольский шум, - верховых скиммингтонов или что-нибудь в этом роде?


“О, нет, ничего, сэр”, - ответил Джопп, как будто получил самую необычную новость. — Но я не уходил далеко сегодня вечером, так что, возможно...


— О, это было здесь, как раз здесь, - сказал судья.


“ Теперь я заметил, если подумать, что ветер в кронах деревьев издает сегодня вечером странный, похожий на поэтический шепот, сэр; более чем обычно; так что, возможно, дело было в этом? - Предположил Джопп, переставляя руку в кармане пальто (где она изобретательно поддерживала пару кухонных щипцов и коровий рог, засунутый под жилет).


“Нет, нет, нет ... Вы что, думаете, я дурак? Констебль, пройдите сюда. Должно быть, они ушли на заднюю улицу.


Однако ни на бэк-стрит, ни на фронт-стрит нарушителей спокойствия обнаружить не удалось, и Блоуботи со вторым констеблем, которые подошли в это время, сообщили аналогичные сведения. Чучела, осел, фонари, оркестр - все исчезло, как и команда "Комуса".


“Теперь, ” сказал мистер Гроуер, “ мы можем сделать только одно. Возьми с полдюжины помощников и отправляйся всем скопом на Миксен-лейн, в "Палец Питера". Я сильно ошибусь, если вы не найдете там ни малейшего намека на преступников”.


Исполнители закона с ржавыми суставами призвали на помощь, как только смогли, и вся компания отправилась на полосу дурной славы. Добраться туда ночью было делом небыстрым, ни одна лампа или какой-либо проблеск света не освещали дорогу, за исключением случайного бледного отблеска сквозь какую-нибудь оконную занавеску или сквозь щель в какой-нибудь двери, которую нельзя было закрыть из-за дымящей трубы внутри. Наконец они смело вошли в гостиницу через до тех пор запертую на засов парадную дверь, после продолжительного стука, соразмерного важности их положения.


В центре большой комнаты, подвешенной к потолку шнурами, как обычно, для устойчивости, сидела обычная группа, пила и курила с величественным спокойствием. Хозяйка мягко посмотрела на захватчиков, сказав с искренним акцентом: “Добрый вечер, джентльмены, места достаточно. Надеюсь, ничего не случилось?”


Они оглядели комнату. “Конечно, — сказал Стабберд одному из мужчин, - я уже видел вас на Корн-стрит - мистер Гроуер говорил с вами?”


Мужчина, которого звали Чарл, рассеянно покачал головой. “ Я был здесь последний час, не так ли, Нэнси? - сказал он женщине, которая задумчиво потягивала эль рядом с ним.


“Вера, которая у тебя есть. Я зашел выпить полпинты за ужином, и тогда здесь был ты, как и все остальные.


Другой констебль стоял лицом к часовому шкафу и увидел отражение в стекле быстрого движения хозяйки. Резко обернувшись, он увидел, что она закрывает дверцу духовки.


- В этой духовке есть кое-что любопытное, мэм! - заметил он, подходя, открывая ее и вытаскивая тамбурин.


“Ах, ” сказала она извиняющимся тоном, - это то, что мы держим здесь, чтобы использовать, когда устраиваем небольшие тихие танцы. Вы видите, что сырая погода портит его, поэтому я положил его туда, чтобы он оставался сухим ”.


Констебль понимающе кивнул, но то, что он знал, было ничем. Как можно было что-либо выведать у этого безмолвного и безобидного собрания. Через несколько минут сыщики вышли и, присоединившись к тем из своих помощников, которые остались у двери, продолжили свой путь в другом месте.


OceanofPDF.com


## Глава 40


Задолго до этого Хенчард, уставший от своих размышлений на мосту, направился в город. Когда он стоял в конце улицы, его взгляду предстала процессия, выезжавшая из переулка прямо над ним. Фонари, рога и толпа поразили его; он увидел установленные изображения и понял, что все это значит.


Они перешли дорогу, свернули на другую улицу и исчезли. Он отступил на несколько шагов и погрузился в мрачные размышления, наконец направившись домой по темной тропинке вдоль реки. Не в силах там успокоиться, он отправился в квартиру своей падчерицы, и ему сказали, что Элизабет-Джейн отправилась к мистеру Фарфрэ. Как человек, действующий, повинуясь чарам, и с необъяснимым предчувствием, он последовал в том же направлении в надежде встретить ее, когда гуляки исчезли. Разочарованный этим, он легонько дернул за дверной звонок и затем узнал подробности случившегося, а также настоятельный приказ доктора доставить Фарфрэ домой и то, что они отправились встречать его на Бадмаутской дороге.


“ Но он уехал в Меллсток и Уэзербери! ” воскликнул Хенчард, теперь уже невыразимо опечаленный. - Совсем не по-бадмаутски.


Но, увы! что касается Хенчарда, то он потерял свое доброе имя. Ему не поверили, восприняв его слова не иначе как бурные заявления о безрассудстве. Хотя в тот момент казалось, что жизнь Люсетты зависит от возвращения ее мужа (она испытывала сильную душевную агонию, опасаясь, что он никогда не узнает непроверенной правды о ее прошлых отношениях с Хенчардом), в Уэзербери не было отправлено ни одного гонца. Хенчард, охваченный горькой тревогой и раскаянием, решил сам разыскать Фарфрэ.


С этой целью он поспешил вниз по городу, побежал по восточной дороге через Дарноверскую пустошь, вверх по холму за ней и так далее в умеренной темноте этой весенней ночи, пока не достиг второго и почти третьего холма примерно в трех милях от них. В Йелбери-Боттом, или Равнине, у подножия холма, он прислушался. Сначала ничего, кроме биения его собственного сердца, не было слышно, кроме тихого стона ветра в зарослях елей и лиственниц Йелбери-Вуда, которые покрывали холмы по обе стороны; но вскоре послышался стук легких колес, стучащих колесами по недавно посыпанным камнями участкам дороги, сопровождаемый далеким мерцанием огней.


Он знал, что это двуколка Фарфрэ, спускающаяся с холма, по неописуемому шуму, поскольку машина принадлежала ему до тех пор, пока шотландец не купил ее на распродаже своих вещей. После этого Хенчард вернулся по своим следам на равнину Йелбери, двуколка поравнялась с ним, когда ее кучер сбавил скорость между двумя плантациями.


Это была точка на шоссе, возле которой дорога на Меллсток ответвлялась от направления домой. Отправившись в эту деревню, как он намеревался сделать, Фарфрэ, вероятно, мог бы задержать свое возвращение на пару часов. Вскоре выяснилось, что он намеревался сделать это по-прежнему, поскольку светофор свернул в сторону Куку-лейн, вышеупомянутой объездной дороги. Свет выключенного фонаря Фарфрэ упал на лицо Хенчарда. В то же время Фарфрэ узнал своего недавнего противника.


— Фарфрэ, мистер Фарфрэ! - воскликнул запыхавшийся Хенчард, поднимая руку.


Фарфрэ позволил лошади сделать несколько шагов по ответвлению, прежде чем остановиться. Затем он натянул поводья и сказал “Да?” через плечо, как обращались бы к явному врагу.


“ Немедленно возвращайся в Кэстербридж! - Сказал Хенчард. “ В твоем доме что—то не так, и это требует твоего возвращения. Я специально проделал весь этот путь сюда, чтобы сказать тебе.


Фарфрэ молчал, и от этого молчания душа Хенчарда сжалась. Почему он раньше не подумал о том, что было слишком очевидно? Тот, кто четыре часа назад втянул Фарфрэ в смертельную схватку, стоял теперь в темноте поздней ночи на пустынной дороге, приглашая его пойти определенным путем, где у нападающего могли быть сообщники, вместо того чтобы идти намеченным путем, где, возможно, было больше возможностей защититься от нападения. Хенчард почти чувствовал, как этот взгляд на вещи проносится в голове Фарфрэ.


- Я должен ехать в Меллсток, - холодно сказал Фарфрэ, отпуская поводья, чтобы ехать дальше.


“ Но, ” взмолился Хенчард, - дело серьезнее, чем ваши дела в Меллстоке. Это — ваша жена! Она больна. Я могу рассказать вам подробности по ходу дела.


Само возбуждение и резкость Хенчарда усилили подозрение Фарфрэ, что это была уловка, чтобы заманить его в соседний лес, где можно было бы успешно сделать то, чего Хенчард из тактики или из-за недостатка мужества не смог сделать ранее днем. Он тронул лошадь с места.


“ Я знаю, что ты думаешь, ” упрекнул его Хенчард, бежавший следом, и чуть не склонился от отчаяния, увидев образ беспринципного злодея, который он принял в глазах своего бывшего друга. “ Но я не такой, как вы думаете! ” хрипло воскликнул он. “ Поверьте мне, Фарфрэ, я приехал исключительно ради вас и вашей жены. Она в опасности. Больше я ничего не знаю; и они хотят, чтобы ты пришел. Твой человек по ошибке пошел другим путем. О Фарфрэ! не доверяй мне — я несчастный человек, но мое сердце все еще верно тебе!”


Фарфрэ, однако, совершенно не доверял ему. Он знал, что его жена ждет ребенка, но не так давно оставил ее в полном здравии, и предательство Хенчарда было более правдоподобным, чем его рассказ. В свое время он слышал горькую иронию из уст Хенчарда, и, возможно, она есть и сейчас. Он ускорил шаг лошади и вскоре поднялся на возвышенность, лежащую между ним и Меллстоком, а судорожный бег Хенчарда за ним еще больше укрепил его мысль о злых намерениях.


Двуколка и ее кучер уменьшались на фоне неба в глазах Хенчарда; его усилия на благо Фарфрэ были напрасны. По крайней мере, над этим раскаявшимся грешником не должно было быть радости на небесах. Он проклинал себя за менее щепетильную Работу, как это делает неистовый человек, когда теряет самоуважение, последнюю опору ума в условиях бедности. К этому он пришел после периода эмоционального мрака, о котором примыкающая лесная тень служила неадекватной иллюстрацией. Вскоре он снова зашагал назад по дороге, которой пришел. Во всяком случае, у Фарфрэ не должно было быть причин задерживаться в дороге, если бы мы встретили его там позже, когда он отправлялся домой.


Прибыв в Кэстербридж, Хенчард снова отправился в дом Фарфрэ, чтобы навести справки. Как только дверь открылась, на лестнице, в холле и на лестничной площадке перед ним предстали встревоженные лица; и все они сказали с горьким разочарованием: “О — это не он!” Слуга, обнаружив свою ошибку, давно вернулся, и все надежды были сосредоточены на Хенчарде.


- Но разве вы его не нашли? - спросил доктор.


“Да ... Я не могу тебе сказать!” Ответил Хенчард, опускаясь на стул у входа. - Он не сможет вернуться домой раньше, чем через два часа.


- Хм, - сказал хирург, возвращаясь наверх.


- Как она? - спросил Хенчард Элизабет, которая была одной из них.


“ В большой опасности, отец. Ее желание увидеть мужа делает ее ужасно беспокойной. Бедная женщина, я боюсь, что они убили ее!”


Хенчард несколько мгновений смотрел на участливую собеседницу так, словно она предстала перед ним в новом свете, затем, не сказав больше ни слова, вышел за дверь и направился к своему одинокому коттеджу. Вот и все о мужском соперничестве, подумал он. Смерть должна была получить устрицу, а Фарфрэ и он сам - раковины. Но что касается Элизабет-Джейн; посреди его уныния она казалась ему точкой света. Ему понравилось выражение ее лица, когда она отвечала ему с лестницы. В этом была привязанность, и превыше всего того, чего он желал сейчас, была привязанность ко всему хорошему и чистому. Она не принадлежала ему, и все же впервые у него появилась слабая мечта, что он мог бы полюбить ее как свою собственную, — если бы она только продолжала любить его.


Джопп как раз собирался ложиться спать, когда Хенчард вернулся домой. Когда последний переступил порог, Джопп сказал: “Это довольно неприятно из-за болезни миссис Фарфрэ”.


- Да, - коротко ответил Хенчард, хотя и не подозревал о соучастии Джоппа в ночной арлекинаде и поднял глаза ровно настолько, чтобы заметить, что лицо Джоппа исказилось тревогой.


“ Вам кто-то звонил, ” продолжал Джопп, когда Хенчард запирался в своей квартире. - Что-то вроде путешественника или капитана дальнего плавания.


“О? — Кто бы это мог быть?”


“Он казался преуспевающим человеком - у него были седые волосы и широкое лицо; но он не назвал ни имени, ни послания”.


“ Я тоже не уделяю ему никакого внимания. Сказав это, Хенчард закрыл дверь.


Отклонение от курса на Меллсток задержало возвращение Фарфрэ почти на два часа по оценке Хенчарда. Среди других неотложных причин его присутствия была необходимость воспользоваться его полномочиями, чтобы послать в Бадмут за вторым врачом; и когда Фарфрэ наконец вернулся, он был в состоянии, граничащем с безумием, из-за неправильного понимания мотивов Хенчарда.


Несмотря на поздний час, в Бадмут был отправлен посыльный; ночь клонилась к закату, и другой врач приехал незадолго до рассвета. Приезд Дональда очень успокоил Люсетту; он редко или вообще не отходил от нее; и когда сразу после его появления она попыталась шепеляво поведать ему тайну, которая так угнетала ее, он остановил ее слабые слова, чтобы разговор не был опасным, заверив, что у нее еще достаточно времени, чтобы рассказать ему все.


До этого времени он ничего не знал о поездке в скиммингтон. Слухи об опасной болезни и выкидыше миссис Фарфрэ вскоре разнеслись по городу, и после того, как руководители "подвига" высказали опасное предположение относительно ее причины, раскаяние и страх наложили мертвое молчание на все подробности их оргии; в то время как те, кто находился непосредственно рядом с Люсеттой, не осмеливались усугублять страдания ее мужа, упоминая об этом предмете.


Что и как много жена Фарфрэ в конечном счете рассказала ему о своих прошлых отношениях с Хенчардом, когда они были наедине в ту печальную ночь, передать невозможно. То, что она сообщила ему голые факты своей особой близости с торговцем зерном, стало ясно из собственных показаний Фарфрэ. Но что касается ее последующего поведения — мотива, побудившего ее приехать в Кэстербридж, чтобы соединиться с Хенчардом, — ее предполагаемого оправдания того, что она бросила его, когда обнаружила причины бояться его (хотя на самом деле ее непоследовательная страсть к другому мужчине с первого взгляда имела наибольшее отношение к этому отказу), — ее метода примирить свою совесть с браком со вторым мужчиной, когда она была в какой-то мере предана первому: насколько она говорила об этих вещах, оставалось тайной Фарфрэ.


Помимо сторожа, который сообщал часы и погоду в Кэстербридже в ту ночь, по Корн-стрит едва ли реже ходила какая-то фигура. Это был Хенчард, чей уход на покой оказался тщетным, как только была предпринята попытка; и он бросил это занятие, чтобы ходить туда-сюда и время от времени наводить справки о пациенте. Он звонил не только из-за Фарфрэ, но и из-за Люсетты, а из-за Элизабет-Джейн - даже больше, чем из-за них обоих. Лишенный одного за другим всех других интересов, его жизнь, казалось, была сосредоточена на личности падчерицы, присутствия которой он совсем недавно не мог выносить. Видеть ее каждый раз, когда он наводил справки у Люсетты, было для него утешением.


Последний из его звонков был сделан около четырех часов утра, в стальном свете зари. На Дарновер-Мур день угасал, воробьи только-только вылетели на улицу, а куры начали кудахтать в надворных постройках. Оказавшись в нескольких ярдах от дома Фарфрэ, он увидел, что дверь тихонько приоткрылась и служанка протянула руку к дверному молотку, чтобы развязать кусок ткани, которым он был закутан. Он перешел дорогу, воробьи на его пути едва взлетали с дорожного мусора, так мало они верили в человеческую агрессию в столь раннее время.


- Зачем ты это снимаешь? - спросил Хенчард.


Она обернулась, несколько удивленная его присутствием, и мгновение или два не отвечала. Узнав его, она сказала: “Потому что они могут стучать так громко, как захотят; она больше никогда этого не услышит”.


OceanofPDF.com


## Глава 41


Хенчард отправился домой. Когда утро уже полностью занялось, он развел огонь и рассеянно посидел у него. Он просидел так недолго, когда к дому приблизились тихие шаги и в коридоре послышался легкий стук пальца в дверь. Лицо Хенчарда просветлело, поскольку он знал, что это движение принадлежало Элизабет. Она вошла в его комнату, выглядя изможденной и печальной.


“ Вы слышали? ” спросила она. “ Миссис Фарфрэ! Она— мертва! Да, действительно— около часа назад!”


“ Я знаю это, ” сказал Хенчард. “ Я совсем недавно вернулся оттуда. Это так мило с твоей стороны, Элизабет, прийти и рассказать мне. Ты, должно быть, тоже очень устала, сидя на ногах. А теперь останься со мной этим утром. Ты можешь пойти отдохнуть в другую комнату, а я позову тебя, когда завтрак будет готов.


Чтобы доставить удовольствие ему и самой себе — поскольку его недавняя доброта вызвала удивленную благодарность одинокой девушки, — она сделала, как он ей велел, и легла на что-то вроде кушетки, которую Хенчард соорудил из дивана в соседней комнате. Она слышала, как он суетится, готовясь к свадьбе, но больше всего ее мысли были заняты Люсеттой, чья смерть в такой полноте жизни и среди таких радостных надежд на материнство была ужасающей неожиданностью. Вскоре она заснула.


Тем временем ее отчим в соседней комнате приготовил завтрак; но, обнаружив, что она задремала, он не стал ее звать; он продолжал ждать, глядя в огонь и поддерживая кипячение чайника с заботой домашней жены, как будто для него было честью принимать ее в своем доме. По правде говоря, с ним произошла большая перемена в отношении к ней, и он лелеял мечту о будущем, озаренном ее сыновним присутствием, как будто только так можно обрести счастье.


Его потревожил очередной стук в дверь, и он встал, чтобы открыть ее, скорее осуждая чей-либо звонок в данный момент. На пороге стоял крепко сложенный мужчина, в его фигуре и осанке чувствовался какой—то чужой, незнакомый оттенок - тот, который люди с космополитическим опытом могли бы назвать колониальным. Это был тот самый мужчина, который спросил дорогу у Питера, когда тот показал на него пальцем. Хенчард кивнул и вопросительно посмотрел на него.


“ Доброе утро, доброе утро, ” сказал незнакомец с неподдельной сердечностью. - Я разговариваю с мистером Хенчардом?


- Меня зовут Хенчард.


“Значит, я застал тебя дома - это верно. Утро - время для бизнеса, говорю я. Могу я перекинуться с вами парой слов?


- Конечно, - ответил Хенчард, показывая дорогу внутрь.


- Может быть, вы помните меня? - спросил его посетитель, усаживаясь.


Хенчард равнодушно посмотрел на него и покачал головой.


“ Что ж— возможно, вы и не сможете. Меня зовут Ньюсон.


Лицо и глаза Хенчарда, казалось, помертвели. Тот этого не заметил. - Мне хорошо знакомо это имя, - сказал наконец Хенчард, глядя в пол.


“ Я в этом не сомневаюсь. Ну, дело в том, что я искал тебя последние две недели. Я высадился в Хэвенпуле и проехал через Кэстербридж по пути в Фалмут, а когда я добрался туда, мне сказали, что вы несколько лет назад жили в Кэстербридже. Я снова вернулся, и уже с большим опозданием добрался сюда на дилижансе десять минут назад. ‘Он живет у мельницы’, - говорят они. И вот я здесь. Так вот, я звонил по поводу той сделки, которая произошла между нами около двадцати лет назад. Это было любопытное дело. Тогда я был моложе, чем сейчас, и, возможно, в каком-то смысле, чем меньше об этом будет сказано, тем лучше”.


“ Любопытное дело! Это было хуже, чем любопытство. Я не могу даже допустить, что я тот человек, которого ты встретила тогда. Я был не в своем уме, а чувства человека - это он сам”.


“Мы были молоды и безрассудны”, - сказал Ньюсон. “Однако я пришел исправить положение, а не вступать в спор. Бедная Сьюзен — у нее был странный опыт”.


“Она была добросердечной, домашней женщиной. Она вовсе не была тем, кого называют проницательной или сметливой — лучше бы она была такой”.


- Ее там не было.


“ Как вы, по всей вероятности, знаете, она была достаточно простодушна, чтобы думать, что продажа была в некотором роде обязательной. В этом она была так же невиновна в проступках, как святая, витающая в облаках”.


“ Я знаю это, я знаю это. Я узнал об этом сам, - сказал Хенчард, по-прежнему отводя глаза. - В этом-то и заключалась моя боль. Если бы она видела это таким, каково оно есть, она бы никогда меня не бросила. Никогда! Но откуда ей было знать? Какие у нее были преимущества? Нет. Она могла написать свое собственное имя, и не более того.


“Что ж, у меня не хватило духу разуверить ее, когда дело было сделано”, - сказал моряк прежних дней. “Я думал, и в этой мысли не было особого тщеславия, что она была бы счастливее со мной. Она была вполне счастлива, и я никогда бы не разуверил ее до дня ее смерти. Твой ребенок умер; у нее родился другой, и все шло хорошо. Но пришло время — заметь, время всегда приходит. Пришло время — это было через некоторое время после того, как мы с ней и ребенком вернулись из Америки, — когда кто-то, кому она доверила свою историю, сказал ей, что мои претензии к ней были насмешкой, и подшутил над ее верой в мою правоту. После этого она никогда не была счастлива со мной. Она все тосковала и тосковала, сокрушалась и вздыхала. Она сказала, что должна уйти от меня, а затем возник вопрос о нашем ребенке. Потом один человек посоветовал мне, как поступить, и я послушался, потому что подумал, что так будет лучше. Я оставил ее в Фалмуте и ушел в море. Когда я добрался до другого берега Атлантики, разразился шторм, и предполагалось, что многих из нас, включая меня, смыло за борт. Я сошел на берег в Ньюфаундленде и тогда спросил себя, что мне делать.


“Раз уж я здесь, я останусь здесь", - подумал я про себя. ‘Было бы очень любезно с ее стороны, теперь, когда она настроена против меня, позволить ей считать меня погибшим, потому что, - подумал я, - пока она думает, что мы оба живы, она будет несчастна; но если она решит, что я мертв, она вернется к нему, и у ребенка будет дом’. Я вернулся в эту страну только месяц назад и обнаружил, что, как я и предполагал, она отправилась к вам, а с ней и моя дочь. В Фалмуте мне сказали, что Сьюзен мертва. Но моя Элизабет-Джейн — где она?


“ Тоже мертв, ” упрямо повторил Хенчард. - Ты, конечно, и этому научился?


Моряк вскочил и сделал пару нервных шагов по комнате. “ Мертв! - сказал он тихим голосом. “Тогда какая мне польза от моих денег?”


Хенчард, не отвечая, покачал головой, как будто это был вопрос скорее к самому Ньюсону, чем к нему.


“ Где она похоронена? - спросил путешественник.


- Рядом с матерью, - ответил Хенчард тем же бесстрастным тоном.


- Когда она умерла?


“Год назад или больше”, - без колебаний ответил тот.


Моряк продолжал стоять. Хенчард так и не поднял глаз от пола. Наконец Ньюсон сказал: “Мое путешествие сюда было напрасным! Я могу уйти так же, как пришел! Так мне и надо. Я больше не буду вас беспокоить.


Хенчард услышал удаляющиеся шаги Ньюсона по посыпанному песком полу, механическое поднятие щеколды, медленное открывание и закрывание двери, что было естественно для загнанного в угол или удрученного человека; но он не повернул головы. Тень Ньюсона промелькнула за окном. Он исчез.


Затем Хенчард, едва веря своим ощущениям, поднялся со своего места, пораженный тем, что он сделал. Это был мгновенный порыв. Уважение, которое он недавно приобрел к Элизабет, зародившаяся в его одиночестве надежда на то, что она будет для него дочерью, которой он сможет гордиться так же, как настоящей дочерью, которой она все еще считала себя, были вызваны неожиданным проявлением Ньюсоном жадной исключительности по отношению к ней; так что внезапная перспектива ее потери заставила его говорить безумную ложь, как ребенка, в чистой насмешке над последствиями. Он ожидал, что вопросы сомкнутся вокруг него и разоблачат его выдумку за пять минут, но таких вопросов не последовало. Но они наверняка придут; отъезд Ньюсона может быть лишь кратковременным; он узнает все из расспросов в городе; и вернется, чтобы проклясть его и унести его последнее сокровище!


Он поспешно надел шляпу и пошел в том направлении, куда ушел Ньюсон. Вскоре спина Ньюсона показалась на дороге, пересекавшей Булл-кол. Хенчард последовал за ним и увидел, как его гость остановился у "Кингз Армз", где утренняя карета, доставившая его, полчаса ждала другую карету, которая следовала туда же. Карета, на которой приехал Ньюсон, теперь собиралась снова тронуться в путь. Ньюсон сел в нее, его багаж погрузили, и через несколько минут экипаж исчез вместе с ним.


Он даже не повернул головы. Это был акт простой веры в слова Хенчарда — веры настолько простой, что казалась почти возвышенной. Молодой моряк, который более двадцати лет назад взял Сьюзен Хенчард под влиянием момента, доверившись одному взгляду на ее лицо, все еще жил и действовал в образе седого путешественника, который поверил словам Хенчарда настолько безоговорочно, что пристыдил его на месте.


Оставалась ли Элизабет-Джейн его женой благодаря этому смелому изобретению момента? “Возможно, ненадолго”, - сказал он. Ньюсон мог бы поговорить со своими попутчиками, среди которых могли быть жители Кэстербриджа, и уловка была бы раскрыта.


Эта вероятность заставила Хенчарда занять оборонительную позицию, и вместо того, чтобы подумать, как лучше исправить ошибку и сразу же сообщить отцу Элизабет правду, он задумался о том, как сохранить случайно завоеванную позицию. По отношению к самой молодой женщине его привязанность становилась все ревнивее с каждой новой опасностью, которой подвергались его притязания на нее.


Он смотрел на далекое шоссе, ожидая увидеть Ньюсона, возвращающегося пешком, просветленного и возмущенного, чтобы забрать своего ребенка. Но фигуры не появилось. Возможно, он ни с кем не разговаривал в автобусе, но похоронил свое горе в собственном сердце.


Его горе! — В конце концов, что оно значило по сравнению с тем, что он, Хенчард, почувствовал бы, потеряв ее? Привязанность Ньюсона, остывшая с годами, не могла сравниться с его, постоянно находившейся в ее присутствии. И таким образом его ревнивая душа благоразумно приводила доводы, оправдывающие разлуку отца и ребенка.


Он вернулся в дом, почти ожидая, что она исчезнет. Нет, она была там — только что выходила из внутренней комнаты, на ее веках были следы сна, и вид у нее был в целом посвежевший.


“ О отец! ” сказала она, улыбаясь. “ Не успела я лечь, как тут же задремала, хотя и не хотела. Я удивляюсь, что мне не приснилась бедная миссис Фарфрэ после того, как я так о ней подумал; но я этого не сделал. Как странно, что мы не часто видим сны о последних событиях, какими бы захватывающими они ни были”.


— Я рад, что ты смогла заснуть, - сказал он, беря ее за руку с озабоченным видом собственника - поступок, который приятно удивил ее.


Они сели завтракать, и мысли Элизабет-Джейн вернулись к Люсетте. Их печаль придавала очарование лицу, красота которого всегда заключалась в его задумчивой серьезности.


- Отец, - сказала она, как только вернулась к разложенному блюду, - с твоей стороны так любезно приготовить этот вкусный завтрак своими руками, а я тем временем лениво сплю.


“Я делаю это каждый день”, - ответил он. “Ты бросил меня; все бросили меня; как же мне жить, если не своими руками”.


- Тебе очень одиноко, не так ли?


“ Да, дитя мое, до такой степени, о которой ты даже не подозреваешь! Это моя собственная вина. Ты единственная, кто был рядом со мной все эти недели. И ты больше не придешь”.


“ Почему ты так говоришь? Действительно, я так и сделаю, если ты захочешь меня увидеть.


Хенчард изобразил сомнение. Хотя совсем недавно он надеялся, что Элизабет-Джейн снова сможет жить в его доме в качестве дочери, сейчас он не стал бы просить ее об этом. Ньюсон мог вернуться в любой момент, и то, что Элизабет подумает о нем за его обман, лучше перенести отдельно от нее.


Когда они позавтракали, его падчерица все еще медлила, пока не наступил момент, когда Хенчард, по обыкновению, отправлялся на свою повседневную работу. Затем она встала и, уверенная, что скоро вернется, пошла вверх по холму в лучах утреннего солнца.


“В этот момент ее сердце так же тепло относится ко мне, как и мое к ней, она хотела бы жить со мной здесь, в этом скромном коттедже, если бы я попросил! Но еще до вечера, вероятно, он придет, и тогда она будет презирать меня!”


Это размышление, постоянно повторяемое Хенчардом самому себе, сопровождало его повсюду в течение всего дня. Его настроение больше не было настроением бунтаря, ироничного, безрассудного неудачника; это была свинцовая мрачность человека, потерявшего все, что может сделать жизнь интересной или даже сносной. У него не осталось бы никого, кем он мог бы гордиться, никого, кто укрепил бы его; потому что Элизабет-Джейн вскоре стала бы всего лишь чужой, и даже хуже. Сьюзен, Фарфрэ, Люсетта, Элизабет — все ушли от него, один за другим, либо по его вине, либо на его несчастье.


Вместо них у него не было ни интереса, ни хобби, ни желания. Если бы он мог призвать музыку себе на помощь, его существование можно было бы вынести даже сейчас, ибо для Хенчарда музыка обладала царственной властью. Самого простого звука трубы или органа было достаточно, чтобы взволновать его, а высокие гармонии преображали его. Но суровая судьба распорядилась так, что он не смог призвать этот Божественный дух в своей нужде.


Вся земля перед ним была подобна самой тьме; не к чему было приближаться, нечего было ждать. И все же при естественном течении жизни ему, возможно, пришлось бы задержаться на земле еще на тридцать или сорок лет — над ним насмехались; в лучшем случае его жалели.


Мысль об этом была невыносима.


К востоку от Кэстербриджа простирались вересковые пустоши и луга, по которым протекало много воды. Странник, идущий в этом направлении и остановившийся на несколько мгновений тихой ночью, мог бы услышать необычные симфонии, доносящиеся из этих вод, как из оркестра без ламп, играющего в разных тонах из ближних и дальних уголков болот. У отверстия в гнилой плотине они исполнили речитатив; там, где приток ручья падал на каменный бруствер, они весело заливались трелью; под аркой они били на металлических тарелках, а у Дарноверской ямы они шипели. Местом, где их инструменты звучали громче всего, было место под названием Тен Хэтчес, откуда во время высоких толчков доносилась настоящая фуга звуков.


Река здесь всегда была глубокой и бурной, и поэтому люки поднимались и опускались с помощью шестеренок и лебедки. От второго моста через шоссе (так часто упоминаемого) к этим Люкам вела дорожка, пересекающая ручей в их верховьях по узкому дощатому мостику. Но с наступлением ночи редко можно было встретить людей, идущих этим путем, тропа вела только к глубокому руслу ручья под названием Блэкуотер, и переход был опасен.


Однако Хенчард, покинув город по восточной дороге, направился ко второму, или каменному мосту, а оттуда свернул на эту уединенную тропинку, следуя по ее течению вдоль ручья, пока темные очертания Десяти Люков не заслонили отблеск, отбрасываемый на реку слабым сиянием, которое все еще оставалось на западе. Через секунду или две он стоял у плотины, где вода была самой глубокой. Он огляделся по сторонам, но в поле зрения не появилось ни одного существа. Затем он снял пальто и шляпу и встал на берегу ручья, сложив руки перед собой.


Пока его взгляд был прикован к воде внизу, медленно стало видно что-то плавающее в круглом бассейне, образованном течением веков; бассейн, который он намеревался сделать своим смертным ложем. Сначала это было нечетко из-за тени от берега; но потом оно появилось оттуда и обрело форму человеческого тела, неподвижно лежащего на поверхности ручья.


В круговом потоке, создаваемом центральным потоком, фигура продвигалась вперед, пока не прошла перед его глазами; и тогда он с чувством ужаса понял, что это ОН САМ. Не человек, хоть сколько-нибудь похожий на него, а его двойник во всех отношениях, его настоящий двойник, плавал как мертвый в Дыре Десяти Люков.


Чувство сверхъестественного было сильно в этом несчастном человеке, и он отвернулся, как мог бы сделать человек, действительно присутствующий при ужасающем чуде. Он прикрыл глаза и опустил голову. Не глядя больше на ручей, он взял пальто и шляпу и медленно пошел прочь.


Вскоре он оказался у двери своего собственного жилища. К его удивлению, там стояла Элизабет-Джейн. Она подошла, заговорила, назвала его “отцом”, как и раньше. Значит, Ньюсон еще даже не вернулся.


“Мне показалось, что ты сегодня утром казался очень грустным, - сказала она, - поэтому я снова пришла повидаться с тобой. Не то чтобы мне самой было совсем не грустно. Но все и вся, кажется, настроены против тебя, и я знаю, что ты, должно быть, страдаешь ”.


Как эта женщина угадывала события! И все же она не предвидела всей их крайности.


Он сказал ей: “Как ты думаешь, Элизабет, чудеса все еще творятся? Я не начитанный человек. Я знаю не так много, как хотелось бы. Я пытался изучать всю свою жизнь, но чем больше я пытаюсь узнать, тем более невежественным кажусь”.


“Я не думаю, что в наши дни бывают какие-то чудеса”, - сказала она.


“Никакого вмешательства, например, в случае отчаянных намерений? Ну, возможно, нет, прямым образом. Возможно, нет. Но не могли бы вы пойти и погулять со мной, и я покажу вам, что я имею в виду.


Она охотно согласилась, и он повел ее через шоссе по пустынной тропинке к Десяти Люкам. Он ходил беспокойно, как будто какая-то навязчивая тень, невидимая для нее, витала вокруг него и мешала ему смотреть. Она с удовольствием рассказала бы о Люсетте, но боялась потревожить его. Когда они подошли к плотине, он остановился и попросил ее подойти поближе, заглянуть в заводь и рассказать ему, что она увидела.


Она ушла и вскоре вернулась к нему. “Ничего”, - сказала она.


- Пройдите еще раз, - сказал Хенчард, - и присмотритесь повнимательнее.


Она подошла к берегу реки во второй раз. Вернувшись после некоторой задержки, она рассказала ему, что видела там что-то плавающее кругами, но что это было, она не могла разглядеть. Похоже, это был сверток со старой одеждой.


- Они похожи на мои? - спросил Хенчард.


“Ну... так и есть. Боже мой ... Я хотел бы знать... Отец, давай уйдем отсюда!”


- Иди и посмотри еще раз, а потом мы вернемся домой.


Она вернулась, и он видел, как она наклонилась, пока ее голова не оказалась почти у края бассейна. Она вскочила и поспешила обратно к нему.


- Ну, - сказал Хенчард, - что вы теперь скажете?


- Пойдем домой.


“Но скажи мне — сделай —что это там плавает?”


“ Изображение, ” поспешно ответила она. “Они, должно быть, бросили его в реку выше по течению среди ив в Блэкуотере, чтобы избавиться от него, встревоженные обнаружением магистратами, и оно, должно быть, уплыло сюда”.


“ Ах, конечно, мой образ! Но где же другой? Почему только этот? ... Это их представление убило ее, но сохранило мне жизнь!”


Элизабет-Джейн все думала и думала об этих словах “сохранили мне жизнь”, пока они медленно возвращались в город, и наконец догадалась об их значении. “Отец!— Я не оставлю тебя одного в таком состоянии! - воскликнула она. “ Могу я жить с тобой и заботиться о тебе, как раньше? Я не возражаю, что ты беден. Я бы согласилась прийти сегодня утром, но ты меня не просил.


“ Ты можешь прийти ко мне? - С горечью воскликнул он. “ Элизабет, не смейся надо мной! Если бы ты только пришла!


- Я так и сделаю, - сказала она.


“Как ты простишь всю мою грубость в прежние дни? Ты не можешь!”


“ Я забыл об этом. Не будем больше об этом.


Таким образом она заверила его и договорилась об их планах воссоединения; и наконец каждый разошелся по домам. Тогда Хенчард впервые за много дней побрился, надел чистое белье и причесался; с тех пор он был как человек, пришедший в себя.


На следующее утро факт оказался таким, как утверждала Элизабет-Джейн: чучело было обнаружено пастухом, а чучело Люсетты - немного выше по течению того же ручья. Но об этом говорилось как можно меньше, и фигурки были тайно уничтожены.


Несмотря на такое естественное решение загадки, Хенчард в не меньшей степени расценил как вмешательство то, что фигура должна была там парить. Элизабет-Джейн услышала, как он сказал: “Кто такой негодяй, как я? И все же кажется, что даже я нахожусь в чьих-то руках!”


OceanofPDF.com


## Глава 42


Но эмоциональная убежденность в том, что он находится в чьих-то руках, начала угасать в груди Хенчарда по мере того, как время медленно отдаляло событие, породившее это чувство. Видение Ньюсона преследовало его. Он наверняка вернется.


Однако Ньюсон так и не появился. Люсетту несли по дорожке церковного двора; Кэстербридж в последний раз обратил на нее свой взор, прежде чем приступить к своей работе, как будто ее никогда и не было на свете. Но Элизабет осталась непоколебимой в своей вере в родство с Хенчардом и теперь делила с ним дом. Возможно, в конце концов, Ньюсон ушел навсегда.


В свое время убитый горем Фарфрэ узнал, по крайней мере, непосредственную причину болезни и смерти Люсетты, и его первым побуждением, естественно, было отомстить именем закона виновникам этого злодеяния. Он решил дождаться окончания похорон, прежде чем приступать к делу. Время пришло, и он задумался. Каким бы катастрофическим ни был результат, это, очевидно, никоим образом не было предвидено или задумано бездумной командой, устроившей пеструю процессию. Заманчивая перспектива заставить покраснеть людей, стоящих во главе дел, — это высшее и пикантное наслаждение для тех, кто корчится под пятой тех же самых людей, — одна только воодушевляла их, насколько он мог видеть, поскольку он ничего не знал о подстрекательствах Джоппа. Были затронуты и другие соображения. Люсетта во всем призналась ему перед смертью, и было нежелательно поднимать много шума из ее истории, как ради нее, так и ради Хенчарда, и ради него самого. Рассматривать это событие как досадный несчастный случай казалось Фарфрэ самым верным проявлением уважения к памяти умершего, а также лучшей философией.


Они с Хенчардом взаимно отказались встречаться. Ради Элизабет первый настолько обуздал свою гордость, что согласился на небольшое предприятие по выращиванию семян и корнеплодов, которое кто-то из городского совета, возглавляемого Фарфрэ, приобрел, чтобы открыть для себя новое дело. Если бы Хенчард был заинтересован только лично, он, без сомнения, отказался бы от помощи, даже отдаленной, оказанной человеком, на которого он так яростно нападал. Но сочувствие девушки казалось необходимым для самого его существования, и ради нее сама гордость облачилась в одежды смирения.


Здесь они поселились; и каждый день их жизни Хенчард предвосхищал каждое ее желание с настороженностью, в которой отеческое уважение усиливалось жгучим ревнивым страхом соперничества. И все же было мало оснований предполагать, что Ньюсон когда-нибудь вернется в Кэстербридж, чтобы заявить на нее права как на дочь. Он был странником, почти инопланетянином; он не видел свою дочь несколько лет; его привязанность к ней по природе вещей не могла быть сильной; другие интересы, вероятно, вскоре затуманили бы его воспоминания о ней и помешали бы любому возобновлению исследования прошлого, которое привело бы к открытию, что она все еще была созданием настоящего. Чтобы немного успокоить свою совесть, Хенчард повторил себе, что ложь, которая сохранила для него желанное сокровище, не была произнесена намеренно с этой целью, а исходила от него как последнее дерзкое слово отчаяния, не думающего о последствиях. Более того, он умолял себя, чтобы ни один Ньюсон не смог любить ее так, как любил он, и не стал бы ухаживать за ней до конца своей жизни, как он был готов сделать с радостью.


Таким образом, они продолжали жить в лавке с видом на церковный двор, и до конца года ничего не происходило, чтобы отметить их дни. Выходя из дома очень редко, и никогда в базарный день, они видели Дональда Фарфрэ лишь изредка, да и то в основном как преходящий объект на расстоянии улицы. И все же он занимался своими обычными делами, механически улыбаясь коллегам—торговцам и споря с торговцами - как это делают люди, пережившие тяжелую утрату через некоторое время.


Время, “в его собственном сером стиле”, научило Фарфрэ оценивать свое знакомство с Люсеттой — все, что было, и все, чего не было. Есть люди, чьи сердца настаивают на упрямой верности какому-то образу или делу, случайно вверенному им, еще долгое время после того, как их суждение признало это не редкостью — даже наоборот, и без них группа достойных будет неполной. Но Фарфрэ был не из таких. Проницательность, живость и стремительность, свойственные его натуре, неизбежно должны были вывести его из мертвой пустоты, в которую погрузила его потеря. Он не мог не понимать, что со смертью Люсетты сменил надвигающееся несчастье на простую печаль. После того откровения о ее прошлом, которое должно было произойти рано или поздно при любых обстоятельствах, трудно было поверить, что жизнь с ней принесла бы дальнейшее счастье.


Но как воспоминание, несмотря на такие условия, образ Люсетты все еще жил с ним, ее слабости вызывали лишь самую мягкую критику, а ее страдания время от времени ослабляли гнев из-за ее скрытности.


К концу года маленькая розничная лавка Хенчарда по продаже семян и крупы, размером ненамного больше буфета, значительно расширила свою торговлю, и отчим с дочерью наслаждались безмятежностью в приятном солнечном уголке, в котором она стояла. Спокойная осанка человека, исполненного внутренней активности, была характерна для Элизабет-Джейн в этот период. Два илитри раза в неделю она совершала длительные прогулки за город, в основном в направлении Бадмута. Иногда ему приходило в голову, что, когда она сидела с ним вечером после этих бодрящих прогулок, она была скорее вежлива, чем нежна; и он был обеспокоен; к тем, которые он уже испытал, добавилось еще одно горькое сожаление из-за того, что из-за его суровой цензуры ее драгоценная привязанность, проявленная изначально, была заморожена.


Теперь у нее во всем был свой путь. Когда она уходила и приходила, когда покупала и продавала, ее слово было законом.


“У тебя новая муфта, Элизабет”, - сказал он ей однажды довольно смиренно.


“Да, я купила это”, - сказала она.


Он снова взглянул на нее, лежавшую на соседнем столе. Мех был блестящего коричневого цвета, и, хотя он не разбирался в подобных изделиях, ему показалось, что для нее он необычайно хорош.


- Полагаю, довольно дорого, моя дорогая, не так ли? - рискнул спросить он.


“Оно было выше моей фигуры”, - тихо сказала она. “Но оно не бросается в глаза”.


“О нет”, - сказал пойманный в сеть лев, стараясь ни в малейшей степени не задеть ее.


Некоторое время спустя, когда год перешел в очередную весну, он остановился напротив ее пустой спальни, проходя мимо нее. Он подумал о том времени, когда она ушла из его тогда еще большого и красивого дома на Корн-стрит из-за его неприязни и грубости, и он точно так же заглянул в ее комнату. Нынешняя комната была гораздо скромнее, но что его поразило в ней, так это обилие книг, лежащих повсюду. Из-за их количества и качества скудная мебель, которая их поддерживала, казалась абсурдно непропорциональной. Некоторые, даже многие, должно быть, были куплены недавно; и хотя он разумно поощрял ее покупать, он понятия не имел, что она так широко потакала своей врожденной страсти, несмотря на скудость их доходов. Впервые он почувствовал себя немного задетым тем, что, по его мнению, было ее экстравагантностью, и решил сказать ей пару слов по этому поводу. Но прежде чем он набрался смелости заговорить, произошло событие, которое направило его мысли в совершенно другом направлении.


Напряженное время торговли семенами закончилось, и наступили спокойные недели, предшествовавшие сенокосному сезону, которые наложили свой особый отпечаток на Кэстербридж, заполонив рынок деревянными граблями, новыми тележками желтого, зеленого и красного цветов, огромными косами и вилами с острыми зубцами, достаточными для того, чтобы насадить на вертел небольшую семью. Хенчард, вопреки своему обыкновению, вышел однажды субботним днем на рыночную площадь со странным чувством, что ему хотелось бы провести несколько минут на месте своих былых триумфов. Фарфрэ, для которого он все еще был относительным незнакомцем, стоял на несколько ступенек ниже двери Зерновой биржи — обычная позиция для него в этот час — и, казалось, был погружен в свои мысли о чем-то, на что смотрел немного поодаль.


Хенчард проследил за взглядом Фарфрэ и увидел, что объектом его пристального взгляда был не фермер, демонстрирующий образцы, а его собственная падчерица, которая только что вышла из магазина через дорогу. Она, со своей стороны, совершенно не замечала его внимания, и в этом ей повезло меньше, чем тем молодым женщинам, даже перья которых, как у птицы Юноны, украшены глазами Аргуса всякий раз, когда возможные поклонники находятся в пределах видимости.


Хенчард ушел, думая о том, что, возможно, во взгляде Фарфрэ на Элизабет-Джейн в тот момент не было ничего особенного. И все же он не мог забыть, что шотландец когда-то проявил к ней нежный интерес, хотя и мимолетный. Вслед за этим быстро всплыла на поверхность та идиосинкразия Хенчарда, которая руководила его действиями с самого начала и в основном сделала его тем, кем он был. Вместо того чтобы думать, что союза между его любимой падчерицей и энергичным процветающим Дональдом можно желать для ее блага и для его собственного, он ненавидел саму возможность.


Было время, когда такое инстинктивное противодействие проявлялось в действии. Но теперь он не был тем Хенчардом, каким был в прежние дни. Он приучил себя принимать ее волю, как в этом, так и в других вопросах, как абсолютную и неоспоримую. Он боялся, что какое-нибудь враждебное слово лишит его того уважения, которое он завоевал у нее своей преданностью, чувствуя, что сохранить это в разлуке лучше, чем навлечь на себя ее неприязнь, удерживая ее рядом.


Но сама мысль о такой разлуке сильно взволновала его, и вечером он спросил с напряженным ожиданием: “Ты видела сегодня мистера Фарфрэ, Элизабет?”


Элизабет-Джейн вздрогнула от этого вопроса и в некотором замешательстве ответила “Нет”.


“О, это верно ... Это верно ... Просто я увидела его на улице, когда мы оба были там”. Ему было интересно, оправдывает ли ее смущение его новое подозрение — что долгие прогулки, которые она совершала в последнее время, что новые книги, которые так удивили его, имели какое-то отношение к молодому человеку. Она не просветила его, и, чтобы молчание не позволило ей высказать мысли, неблагоприятные для их нынешних дружеских отношений, он перевел разговор в другое русло.


Изначально Хенчард был последним человеком, который действовал украдкой, во благо или во зло. Но заботливый тимор своей любви - зависимость от внимания Элизабет, в которую он опустился (или, в другом смысле, к которой он продвинулся), — лишил его естественности. Он часто часами взвешивал и обдумывал значение того или иного ее поступка или фразы, в то время как раньше его первым побуждением был бы прямой решающий вопрос. И теперь, встревоженный мыслью о страсти к Фарфрэ, которая должна была полностью вытеснить ее мягкое сыновнее сочувствие к нему, он внимательнее наблюдал за ее уходами.


В передвижениях Элизабет-Джейн не было ничего тайного, кроме обычной сдержанности, и сразу можно признать, что она была виновна в случайных разговорах с Дональдом, когда они случайно встречались. Какова бы ни была причина ее прогулок по Бадмаут-роуд, ее возвращение с этих прогулок часто совпадало с выходом Фарфрэ с Корн-стрит, чтобы минут двадцать погулять по этому довольно ветреному шоссе — просто для того, чтобы, как он говорил, отсеять семена и мякину, прежде чем сесть пить чай. Хенчард осознал это, подойдя к Рингу и, укрывшись за его оградой, не сводил глаз с дороги, пока не увидел, что они встретились. Его лицо приняло выражение крайней муки.


“ И ее он тоже хочет у меня отнять! ” прошептал он. “ Но у него есть право. Я не хочу вмешиваться.


Встреча, по правде говоря, носила самый невинный характер, и отношения между молодыми людьми зашли далеко не так далеко, как предполагала ревнивая скорбь Хенчарда. Если бы он слышал такой разговор, он был бы настолько просветлен: —


Он. — Вам нравится ходить этой дорогой, мисс Хенчард, разве это не так? (произносит со своим волнообразным акцентом и окидывает ее оценивающим, задумчивым взглядом).


Она. — “О да. Я недавно выбрала этот путь. У меня нет для этого особых причин”.


Он. — “Но это может послужить причиной для других”.


Она (краснея).— “Я этого не знаю. Однако моя причина, какова бы она ни была, заключается в том, что я хочу каждый день хоть мельком видеть море ”.


Он.— “Это секрет почему?”


Она ( неохотно). — “Да”.


Он (с пафосом одной из своих родных баллад).— “Ах, я сомневаюсь, что в секретах будет что-то хорошее!" Тайна бросила глубокую тень на мою жизнь. И ты прекрасно знаешь, что это было”.


Элизабет признала, что да, но воздержалась от признания, почему море привлекало ее. Она сама не могла полностью объяснить это, не зная, что секрет, возможно, заключался в том, что в дополнение к ранним связям с морской пехотой в ее жилах текла кровь моряка.


“ Спасибо вам за эти новые книги, мистер Фарфрэ, ” добавила она застенчиво. “Интересно, должен ли я принимать так много!”


“ Да! почему бы и нет? Мне доставляет больше удовольствия покупать их для тебя, чем тебе самому их получать!


“Это невозможно”.


Они вместе шли по дороге, пока не достигли города, и их пути разошлись.


Хенчард поклялся, что предоставит их самим себе, не будет препятствовать их действиям, что бы они ни значили. Если он был обречен лишиться ее, значит, так оно и должно быть. В ситуации, которую создал бы их брак, он вообще не видел для себя locus standi. Фарфрэ никогда не узнал бы его более чем надменно; его бедность гарантировала это не меньше, чем его прошлое поведение. И вот Элизабет станет для него чужой, и концом его жизни станет одиночество без друзей.


Учитывая такую возможность, он не мог не быть настороже. Действительно, в определенных пределах он имел право присматривать за ней как за своей подопечной. Встречи, казалось, стали для них чем-то само собой разумеющимся в особые дни недели.


Наконец ему было предоставлено полное доказательство. Он стоял за стеной недалеко от того места, где Фарфрэ столкнулся с ней. Он услышал, как молодой человек назвал ее “Дорогая Элизабет-Джейн”, а затем поцеловал, девушка быстро огляделась, чтобы убедиться, что поблизости никого нет.


Когда они ушли, Хенчард вышел из-за стены и с печальным видом проводил их до Кэстербриджа. Главная неприятность, надвигавшаяся в этом сражении, не уменьшилась. И Фарфрэ, и Элизабет-Джейн, в отличие от остальных людей, должны были считать Элизабет его настоящей дочерью, исходя из его собственного утверждения, в то время как он сам придерживался того же мнения; и хотя Фарфрэ, должно быть, настолько простил его, что не возражал признать его тестем, близкими они никогда не могли быть. Таким образом, девушка, которая была его единственным другом, постепенно отдалилась от него под влиянием своего мужа и научилась презирать его.


Если бы она отдала свое сердце любому другому мужчине в мире, а не тому, с кем он соперничал, проклинал, боролся за жизнь в те дни, когда его дух был сломлен, Хенчард сказал бы: “Я доволен”. Но довольствоваться перспективой в том виде, в каком она сейчас изображена, было трудно.


Существует внешняя камера мозга, в которой непрошеным мыслям вредного характера иногда позволяется побродить некоторое время, прежде чем они будут отправлены туда, откуда пришли. Сейчас одна из таких мыслей пришла в голову Хенчарду.


Предположим, он сообщил бы Фарфрэ о том факте, что его невеста вообще не является ребенком Майкла Хенчарда — юридически ничьим ребенком; как бы этот корректный и видный горожанин воспринял информацию? Возможно, он оставит Элизабет-Джейн, и тогда она снова будет принадлежать своему сводному отцу.


Хенчард вздрогнул и воскликнул: “Боже упаси такое! Почему я все еще должен подвергаться этим посещениям дьявола, когда я так стараюсь держать его подальше?”


OceanofPDF.com


## Глава 43


То, что Хенчард увидел так рано, было, вполне естественно, замечено чуть позже другими людьми. То, что мистер Фарфрэ “гулял с падчерицей этого банкрота Хенчарда, из всех женщин”, стало общей темой в городе, простой термин "гуляющий" использовался здесь для обозначения ухаживания; и девятнадцать высокомерных юных леди Кэстербриджа, каждая из которых считала себя единственной женщиной, способной осчастливить члена торгового совета, с негодованием перестали ходить в церковь, которую посещал Фарфрэ, отказались от сознательных манер, перестали поминать его в ночных молитвах среди своих кровных родственников; короче говоря, вернулись к своему обычному образу жизни.


Пожалуй, единственными жителями городка, которым этот неожиданный выбор шотландца доставил несомненное удовлетворение, были члены философской партии, в которую входили Лонгуэйз, Кристофер Кони, Билли Уиллс, мистер Баззфорд и им подобные. "Три моряка" много лет назад были домом, в котором они стали свидетелями первого и скромного появления молодых мужчины и женщины на сцене Кэстербриджа, и они проявляли благожелательный интерес к их карьере, возможно, связанный с видением праздничного обращения с ними в будущем. Как-то вечером миссис Стэннидж вкатилась в большую гостиную и сказала, что удивительно, что такой человек, как мистер Фарфрэ, “городская подушка”, который мог бы выбрать одну из дочерей профессионалов или частных жильцов, опустился так низко, что Кони осмелился с ней не согласиться.


“ Нет, мэм, ничего удивительного. Это она склоняется перед ним — таково мое мнение. Вдовый мужчина, чья первая жена не была ему в чести, — что значит для молодой читающей женщины, которая сама себе хозяйка и которую все любят? Но как аккуратное улаживание дел я вижу в этом много хорошего. Когда мужчина воздвиг другой надгробие из лучшего мрамора, как он уже сделал, и наплакался вдоволь, и все обдумал, и сказал себе: ”Другая взяла меня к себе, я узнал эту первой; она разумная пара для партнера, а в светской жизни сейчас нет верной женщины", - что ж, он может поступить хуже, чем не взять ее, если она склонна к нежности ".


Так они говорили в "Моряках". Но мы должны остерегаться слишком вольного использования общепринятого заявления о том, что предстоящее событие вызвало большую сенсацию, что благодаря этому развязались языки всех сплетников и так далее, даже если такое заявление могло бы придать некоторый блеск карьере нашей бедной единственной героини. Когда все было сказано о занятых распространителях слухов, поверхностной и временной вещью является заинтересованность кого-либо в делах, которые их непосредственно не касаются. Более точным было бы сказать, что Кэстербридж (за исключением девятнадцати юных леди) на мгновение оторвался от новостей и, отвлекшись, продолжил трудиться и добывать пищу, растить детей и хоронить умерших, нисколько не заботясь о домашних планах Фарфрэ.


Ни сама Элизабет, ни Фарфрэ не сообщили отчиму об этом ни малейшего намека. Рассуждая о причине их скрытности, он пришел к выводу, что, оценивая его по его прошлому, трепещущая пара боялась затрагивать эту тему и смотрела на него как на досадное препятствие, от которого они были бы искренне рады избавиться. Каким бы озлобленным он ни был против общества, это мрачное представление о самом себе все глубже и глубже овладевало Хенчардом, пока ежедневная необходимость сталкиваться лицом к лицу с человечеством, и в особенности с Элизабет-Джейн, не стала для него почти невыносимой. Его здоровье пошатнулось; он стал болезненно чувствительным. Он хотел бы убежать от тех, кто его не хотел, и навсегда спрятать голову.


Но что, если он ошибался в своих взглядах и не было никакой необходимости в том, чтобы его абсолютная разлука с ней была связана с инцидентом с ее браком?


Он продолжил рисовать альтернативную картину — себя, живущего, как лев без клыков, в задних комнатах дома, хозяйкой которого была его падчерица, безобидного старика, которому Элизабет нежно улыбалась и которого добродушно терпел ее муж. Для его гордости было ужасно думать о том, чтобы пасть так низко; и все же ради девушки он готов был стерпеть все, даже от Фарфрэ, даже пренебрежение и мастерскую порку языком. Привилегия находиться в доме, который она занимала, почти перевесила бы личное унижение.


Было ли это туманной возможностью или наоборот, ухаживание — которым оно, очевидно, теперь было — представляло для него всепоглощающий интерес.


Элизабет, как уже было сказано, часто совершала прогулки по Бадмут-роуд, и Фарфрэ не менее часто устраивал там случайную встречу с ней. В двух милях отсюда, в четверти мили от шоссе, находился доисторический форт под названием Май Дун, огромных размеров и со множеством крепостных валов, внутри или на ограждениях которого человек, если смотреть с дороги, был всего лишь незначительным пятнышком. До сих пор Хенчард часто прибегал сюда с подзорной трубой в руке и осматривал лишенную живой изгороди дорогу — ибо это была первоначальная трасса, проложенная легионами Империи, — на расстояние двух-трех миль, его целью было узнать, как продвигаются дела между Фарфрэ и его очаровашкой.


Однажды Хенчард был на этом месте, когда по дороге из Бадмута появилась мужская фигура и задержалась. Приложив подзорную трубу к глазу, Хенчард ожидал, что черты Фарфрэ будут видны, как обычно. Но линзы показали, что сегодня этот человек не был любовником Элизабет-Джейн.


Это был человек, одетый как капитан торгового флота, и когда он повернулся, внимательно разглядывая дорогу, показалось его лицо. Хенчард прожил целую жизнь с того момента, как увидел это. Лицо принадлежало Ньюсону.


Хенчард выронил стакан и несколько секунд не делал никаких других движений. Ньюсон ждал, и Хенчард ждал — если это можно было назвать ожиданием, которое было оцепенением. Но Элизабет-Джейн не пришла. Что-то заставило ее в тот день пренебречь своей обычной прогулкой. Возможно, Фарфрэ и она выбрали другой путь ради разнообразия. Но что это значило? Возможно, она будет здесь завтра, и в любом случае Ньюсон, если захочет встретиться с ней наедине и открыть ей правду, вскоре воспользуется этой возможностью.


Тогда он расскажет ей не только о своем отцовстве, но и об уловке, с помощью которой его однажды отослали. Строгий характер Элизабет впервые заставил бы ее презирать своего отчима, разрушил бы его образ закоренелого обманщика, и Ньюсон воцарился бы в ее сердце вместо него.


Но в то утро Ньюсон ее так и не увидел. Постояв еще немного, он, наконец, пошел обратно, и Хенчард почувствовал себя приговоренным к смерти, у которого есть несколько часов передышки. Добравшись до своего дома, он нашел ее там.


“ О отец! ” невинно произнесла она. “ Я получила письмо — странное письмо — без подписи. Кое-кто попросил меня встретиться с ним либо на Бадмаут-роуд сегодня в полдень, либо вечером у мистера Фарфрэ. Он говорит, что приходил повидаться со мной некоторое время назад, но с ним сыграли злую шутку, так что он меня не увидел. Я этого не понимаю, но, между нами говоря, я думаю, что разгадка тайны кроется в Дональде и что это его родственник, который хочет высказать мнение о его выборе. Но мне не хотелось уходить, пока я не увижу тебя. Мне идти?


- Да, идите, - тяжело ответил Хенчард.


Появление Ньюсона на сцене навсегда решило вопрос о его пребывании в Кэстербридже. Хенчард был не тем человеком, который мог бы с уверенностью вынести осуждение в вопросе, столь близком его сердцу. И, будучи опытным переносчиком страданий в молчании и при этом высокомерным, он решил как можно легкомысленнее отнестись к своим намерениям, немедленно приняв свои меры.


Он удивил молодую женщину, которую считал всем для себя в этом мире, сказав ей так, словно она была ему безразлична: “Я собираюсь уехать из Кэстербриджа, Элизабет-Джейн”.


— Уехать из Кэстербриджа! - воскликнула она. - и оставить... меня?


— Да, с этим магазинчиком можешь справиться ты один, так же как и мы оба; Мне наплевать на магазины, улицы и людей - я бы предпочел уехать в деревню один, с глаз долой, и идти своим путем, а тебя оставить при своих.


Она опустила глаза, и по щекам ее беззвучно потекли слезы. Ей казалось, что это решение пришло к нему из-за ее привязанности и ее вероятного результата. Однако она продемонстрировала свою преданность Фарфрэ, справившись со своими эмоциями и высказавшись.


“ Мне жаль, что ты решился на это, ” сказала она с трудноуловимой твердостью. — Потому что я считала вероятным — вполне возможным, - что вскоре выйду замуж за мистера Фарфрэ, и я не знала, что вы не одобряете этот шаг!


“ Я одобряю все, что ты хочешь сделать, Иззи, ” хрипло сказал Хенчард. “ Если бы я не одобрял, это не имело бы значения! Я хочу уйти. Мое присутствие может осложнить ситуацию в будущем, и, короче говоря, будет лучше, если я уйду”.


Ничто из того, к чему могла бы подтолкнуть ее привязанность, не заставило бы его пересмотреть свое решение; ибо она не могла настаивать на том, чего не знала, — что, когда она узнает, что он не был ей родственником, кроме как как приемный родитель, она воздержится от презрения к нему, и что, когда она узнает, что он сделал, чтобы держать ее в неведении, она воздержится от ненависти к нему. Он был убежден, что она так не поступит; и пока не существовало ни слова, ни события, которые могли бы опровергнуть это.


“Тогда, - сказала она наконец, - ты не сможешь прийти на мою свадьбу; и это не так, как должно быть”.


“Я не хочу этого видеть, я не хочу этого видеть!” — воскликнул он; добавив более мягко: “Но думай обо мне иногда в своей будущей жизни — ты сделаешь это, Иззи? — думай обо мне, когда будешь жить как жена самого богатого, видного человека в городе, и не позволяй моим грехам, когда ты знаешь их все, заставить тебя совсем забыть, что, хотя я любила тебя поздно, я любила тебя крепко”.


- Это из-за Дональда! - всхлипнула она.


“ Я не запрещаю тебе выходить за него замуж, ” сказал Хенчард. — Обещай не совсем забыть меня, когда... - Он имел в виду, когда должен прийти Ньюсон.


Взволнованная, она машинально пообещала, и в тот же вечер, в сумерках, Хенчард покинул город, развитию которого он много лет был одним из главных стимуляторов. За день он купил новую корзину для инструментов, почистил свой старый нож для сена и вимбл, облачился в свежие гетры, наколенники и вельветовые брюки и другими способами вернулся к рабочей одежде своей юности, навсегда отказавшись от поношенно-благородного суконного костюма и порыжевшей шелковой шляпы, которые с момента его упадка характеризовали его на Кэстербридж-стрит как человека, знававшего лучшие дни.


Он уехал тайно и в одиночку, и ни одна душа из многих, кто знал его, не знала о его отъезде. Элизабет-Джейн проводила его до второго моста на шоссе — поскольку час ее встречи с неизвестным посетителем у Фарфрэ еще не наступил — и рассталась с ним с непритворным удивлением и печалью, задержав его на минуту или две, прежде чем окончательно отпустить. Она смотрела, как его фигура уменьшается на болоте, желтая корзинка из тростника у него за спиной двигалась вверх-вниз при каждом шаге, а складки под коленями попеременно появлялись и исчезали, пока она больше не могла их видеть. Хотя она и не знала об этом, Хенчард представлял в этот момент почти ту же картину, какую он представлял, впервые войдя в Кэстербридж почти четверть века назад; за исключением, конечно, того, что солидная прибавка в годах значительно уменьшила пружинистость его шага, что состояние безнадежности ослабило его и придало плечам, отягощенным корзиной, ощутимый изгиб.


Он шел дальше, пока не подошел к первой вехе, стоявшей на берегу, на полпути к крутому холму. Он поставил корзину на вершину камня, оперся на нее локтями и судорожно дернулся, что было хуже рыдания, потому что оно было таким твердым и сухим.


“Если бы я только взял ее с собой — если бы только взял!” - сказал он. “Тогда тяжелая работа ничего бы для меня не значила! Но этому не суждено было случиться. Я— Каин — иду один, как того заслуживаю — изгой и бродяга. Но мое наказание не больше, чем я могу вынести!”


Он сурово подавил свою тоску, взвалил корзину на плечо и пошел дальше.


Элизабет тем временем облегченно вздохнула, вернула себе самообладание и повернулась лицом к Кэстербриджу. Не успела она дойти до первого дома, как на ее пути встретился Дональд Фарфрэ. Очевидно, это была не первая их встреча в тот день; они без церемоний пожали друг другу руки, и Фарфрэ с тревогой спросил: “И он ушел - и вы сказали ему?— Я имею в виду другое дело — не наше.


“ Он ушел; и я рассказала ему все, что знала о твоем друге. Дональд, кто он?


“ Ну-ну, дорогуша, скоро ты об этом узнаешь. И мистер Хенчард услышит об этом, если не уйдет далеко.


“Он далеко пойдет — он стремится убраться с глаз долой!”


Она шла рядом со своим возлюбленным и, когда они дошли до Перекрестка, или Боу, свернула вместе с ним на Корн-стрит, вместо того чтобы направиться прямо к своей двери. У дома Фарфрэ они остановились и вошли внутрь.


Фарфрэ распахнул дверь гостиной на первом этаже со словами: “Вот он ждет вас”, - и Элизабет вошла. В кресле сидел широколицый добродушный человек, который посетил Хенчарда памятным утром за год или два до этого и которого последний видел садящимся в карету и отъезжающим через полчаса после его прибытия. Это был Ричард Ньюсон. Вряд ли нужно подробно описывать встречу с беззаботным отцом, с которым ее разлучила полдюжины лет, словно смерть. Это было волнующее событие, не считая вопроса об отцовстве. Уход Хенчарда был мгновенно объяснен. Когда стали известны истинные факты, трудность восстановления ее прежней веры в Ньюсона оказалась не столь велика, как могло показаться, поскольку поведение Хенчарда само по себе было доказательством того, что эти факты были правдой. Более того, она выросла под отеческой опекой Ньюсона; и даже если бы Хенчард был ее отцом по натуре, этот отец в раннем возрасте, возможно, выдвинул бы против него обвинение, когда инциденты с ее расставанием с Хенчардом немного утихли.


Гордость Ньюсона за то, какой она выросла, была больше, чем он мог выразить. Он целовал ее снова и снова.


“Я избавил вас от необходимости приезжать и знакомиться со мной - ха-ха!” - сказал Ньюсон. “ Дело в том, что мистер Фарфрэ сказал: ‘Приезжайте и поживите у меня денек-другой, капитан Ньюсон, и я приведу ее в чувство’. ”Верь, - говорю я, - так я и сделаю"; и вот я здесь".


“ Ну, Хенчард ушел, ” сказал Фарфрэ, закрывая дверь. “Он сделал все это добровольно, и, как я понял от Элизабет, он был очень мил с ней. Мне стало немного не по себе, но все в порядке, и у нас больше не будет никаких сложностей”.


“Вот именно так я и думал”, - сказал Ньюсон, по очереди заглядывая в лицо каждому из них. “Я говорил себе, да, сотни раз, когда пытался взглянуть на нее незаметно для нее самой: "Положись на это", будет лучше, если я поживу спокойно несколько таких дней, как этот, пока что-нибудь не изменится к лучшему’. Теперь я знаю, что с тобой все в порядке, и чего я могу желать еще?”


“ Что ж, капитан Ньюсон, я буду рад видеть вас здесь каждый день, поскольку вреда от этого не будет, - сказал Фарфрэ. “ И вот о чем я подумала, так это о том, что свадьба с таким же успехом могла бы состояться под моей собственной крышей, поскольку дом большой, а вы снимаете квартиру одна, — так что вы были бы избавлены от множества хлопот и расходов.— и это удобно, когда супружеской паре не нужно далеко ходить, чтобы вернуться домой!”


“ От всего сердца, - сказал капитан Ньюсон, - поскольку, как вы говорите, бедняге Хенчарду это не повредит; хотя в противном случае я бы этого не сделал и вообще не встал бы у него на пути, потому что я уже при жизни был незваным гостем в его семье, насколько это допускает вежливость. Но что говорит по этому поводу сама молодая женщина? Элизабет, дитя мое, подойди и послушай, о чем мы говорим, а не сиди, уставившись в окно, как будто ты не слышишь.


- Вы с Дональдом должны все уладить, - пробормотала Элизабет, все еще не сводя пристального взгляда с какого-то маленького предмета на улице.


“ Ну, тогда, ” продолжал Ньюсон, снова поворачиваясь к Фарфрэ с выражением глубокого проникновения в суть вопроса, “ вот как мы поступим. И, мистер Фарфрэ, поскольку вы так много обеспечиваете, и помещение, и все такое прочее, я внесу свой вклад в производство напитков и позабочусь о роме и шидаме — может быть, дюжины банок будет достаточно? — поскольку многие из присутствующих будут леди, и, возможно, они не будут пить достаточно крепко, чтобы получить высокий средний балл? Но тебе виднее. Я достаточно раз готовил мужчин и товарищей по кораблю, но я невежественен, как ребенок, сколько стаканов грога должна выпить женщина, которая не пьет, на этих церемониях?”


“О, нет — Нам это не понадобится — О нет!” - сказал Фарфрэ, качая головой с ужасающей серьезностью. “Ты оставляешь все на меня”.


Когда они немного углубились в эти подробности, Ньюсон, откинувшись на спинку стула и задумчиво улыбаясь потолку, сказал: “Я никогда не рассказывал вам, мистер Фарфрэ, как Хенчард сбил меня со следа в тот раз?”


Он выразил неведение относительно того, на что намекал капитан.


“ Ах, я думал, что нет. Я решил, что не буду, я помню, чтобы не повредить имени этого человека. Но теперь, когда его больше нет, я могу вам сказать. Да ведь я приехал в Кэстербридж за девять или десять месяцев до того дня на прошлой неделе, когда я тебя узнал. До этого я был здесь дважды. В первый раз я проезжал через этот город по пути на запад, не зная, что здесь живет Элизабет. Затем, услышав в каком-то месте — я забыл где, — что человек по имени Хенчард был здешним мэром, я вернулся и однажды утром зашел к нему домой. Старый негодяй! — сказал он Элизабет-Джейн, - она умерла много лет назад”.


Теперь Элизабет всерьез прислушалась к его рассказу.


“Мне и в голову не приходило, что этот человек продавал мне пакет”, - продолжал Ньюсон. “ И, если вы мне поверите, я был так расстроен, что вернулся к дилижансу, который меня привез, и проехал дальше, не задержавшись в городе и получаса. Ха-ха! — Это была хорошая шутка, и хорошо исполненная, и я отдаю этому человеку должное!”


Элизабет-Джейн была поражена сообразительностью. “ Шутка?— О нет! ” воскликнула она. - Значит, он скрывал тебя от меня, отец, все те месяцы, когда ты мог бы быть здесь?


Отец признал, что так оно и было.


- Ему не следовало этого делать! - воскликнул Фарфрэ.


Элизабет вздохнула. “ Я сказала, что никогда его не забуду. Но О! Я думаю, что должна забыть его сейчас!


Ньюсон, как и многие другие бродяги и странники среди незнакомых людей и странной морали, не смог осознать чудовищность преступления Хенчарда, несмотря на то, что он сам больше всех пострадал от него. Действительно, атака на отсутствующего преступника становилась все серьезнее, и он начал принимать сторону Хенчарда.


“ Ну, в конце концов, он не сказал и десяти слов, ” взмолился Ньюсон. “ И откуда он мог знать, что я окажусь таким простаком, что поверю ему? В этом было столько же моей вины, сколько и его, бедняга!


“ Нет, ” твердо сказала Элизабет-Джейн, охваченная отвращением. “ Он знал твой характер — ты всегда был таким доверчивым, отец; я сотни раз слышала, как моя мать говорила это, — и он поступил с тобой несправедливо. После того, как он отлучил меня от тебя на эти пять лет, сказав, что он мой отец, ему не следовало этого делать”.


Так они беседовали; и некому было представить Элизабет какое-либо оправдание обмана отсутствующего. Даже если бы он присутствовал, Хенчард вряд ли стал бы оправдываться, так мало он ценил себя и свое доброе имя.


“Ну, ну, не бери в голову — все это в прошлом”, - добродушно сказал Ньюсон. - А теперь еще раз об этой свадьбе.


OceanofPDF.com


## Глава 44


Тем временем человек, о котором шла их беседа, продолжал свой одинокий путь на восток, пока усталость не овладела им, и он не огляделся в поисках места для отдыха. Его сердце было так измучено разлукой с девушкой, что он не мог остановиться ни в гостинице, ни даже в самом скромном доме; выйдя в поле, он улегся под пшеничным колосом, не чувствуя голода. Сама тяжесть на душе заставила его крепко уснуть.


Яркое осеннее солнце, светившее ему в глаза сквозь щетину, разбудило его на следующее утро рано. Он открыл свою корзинку и съел на завтрак то, что положил на ужин, и при этом пересмотрел остальные свои пожитки. Хотя все, что он брал с собой, требовало перевозки за его спиной, он припрятал среди своих инструментов кое-что из брошенных вещей Элизабет-Джейн в виде перчаток, туфель, клочка ее почерка и тому подобного, а в кармане носил локон ее волос. Посмотрев на эти вещи, он снова закрыл их и пошел дальше.


В течение пяти дней подряд корзинка Хенчарда с тростником ехала у него на плече между живыми изгородями у дороги, и случайный полевой рабочий бросал взгляд на свежую желтизну тростника, когда тот заглядывал в заросли, вместе со шляпой и головой путника, а также опущенным лицом, по которому бесконечной вереницей двигались тени от веток. Теперь стало очевидно, что целью его путешествия был Вейдон Прайорс, которого он достиг во второй половине шестого дня.


Знаменитый холм, на котором в течение стольких поколений проводилась ежегодная ярмарка, теперь был безлюден и почти без чего-либо еще. Поблизости паслось несколько овец, но они разбежались, когда Хенчард остановился на вершине. Он поставил корзину на траву и с печальным любопытством огляделся, пока не обнаружил дорогу, по которой он и его жена двадцать пять лет назад вступили на столь памятную обоим возвышенность.


“Да, мы поднимались туда”, - сказал он, сориентировавшись. “Она несла ребенка, а я читал отрывок из балета. Потом мы пересеклись где—то здесь - она такая печальная и усталая, а я почти не разговаривал с ней из-за своей проклятой гордости и унижения из-за бедности. Потом мы увидели палатку — она, должно быть, стояла вот здесь ”. Он перешел на другое место, на самом деле это было не то место, где стояла палатка, но ему так показалось. “Вот мы вошли и вот сели. Я повернулся лицом в эту сторону. Потом я выпил и совершил свое преступление. Должно быть, она стояла как раз на том самом пикси-ринге, когда говорила мне свои последние слова перед тем, как уйти с ним; я как сейчас слышу их звук и звук ее рыданий: ‘О Майк! Я жил с тобой все это время, и у меня не было ничего, кроме вспыльчивости. Теперь я больше не ”эй" — я попытаю счастья в другом месте.


Он испытал не только горечь человека, который, оглядываясь назад на свой амбициозный курс, обнаруживает, что то, чем он пожертвовал в чувствах, стоило столько же, сколько то, что он приобрел по существу; но и дополнительную горечь от того, что само его отречение было сведено на нет. Он давно сожалел обо всем этом, но его попытки заменить честолюбие любовью потерпели такой же полный крах, как и само его честолюбие. Его обиженная жена обманула их с помощью обмана, настолько простого, что это было почти добродетелью. Странным было то, что из всего этого вмешательства в общественный закон возник этот цветок Природы, Элизабет. Отчасти его желание умыть руки от жизни проистекало из его восприятия ее противоречивости — беспечной готовности природы поддерживать неортодоксальные социальные принципы.


Он намеревался уехать из этого места, которое посетил в качестве акта покаяния, в совершенно другую часть страны. Но он не мог не думать об Элизабет и о той части горизонта, в которой она жила. В результате случилось так, что центробежной тенденции, вызванной усталостью от мира, противодействовало центростремительное влияние его любви к падчерице. Как следствие, вместо того, чтобы следовать прямым курсом, удаляясь все дальше от Кэстербриджа, Хенчард постепенно, почти бессознательно, отклонился от прямого направления своего первоначального намерения; пока постепенно его блуждания, подобно блужданиям канадского лесника, не стали частью круга, центром которого был Кэстербридж. Поднимаясь на какой-нибудь конкретный холм, он как можно точнее определял направление по солнцу, луне или звездам и фиксировал в уме точное направление, в котором находились Кэстербридж и Элизабет-Джейн. Насмехаясь над собой за свою слабость, он все же каждый час — нет, каждые несколько минут — прикидывал, как она поступит в данный момент — как сядет и встанет, как уйдет и вернется, пока мысль о противодействии Ньюсона и Фарфрэ не пройдет, как холодный ветер над прудом, и не сотрет ее образ. И тогда он говорил себе: “О ты, глупец! И все это из-за дочери, которая не твоя дочь!”


В конце концов он нашел работу по своему собственному ремеслу - скручивал сено, поскольку работа такого рода была востребована в это осеннее время. Местом его найма была пасторальная ферма недалеко от старого западного шоссе, по которому проходили все коммуникации, связывающие оживленные центры Ньювью и отдаленные районы Уэссекса. Он выбрал район этой артерии из чувства, что, находясь здесь, хотя и на расстоянии пятидесяти миль, он был фактически ближе к той, чье благополучие было так дорого, чем в безлюдном месте, лишь вполовину менее удаленном.


И таким образом Хенчард снова оказался на том самом месте, которое занимал четверть века назад. Внешне ничто не мешало ему сделать еще один старт по восходящему склону и с помощью своего нового света достичь более высоких целей, чем была способна достичь его душа в ее наполовину сформированном состоянии. Но на пути всего этого стоял хитроумный механизм, изобретенный Богами для сведения человеческих возможностей улучшения к минимуму, который предполагает, что мудрость поступать придет равнозначно исчезновению интереса к деланию. У него не было желания во второй раз превращать в арену мир, который стал для него просто нарисованной сценой.


Очень часто, когда его нож для сена хрустел среди сладко пахнущих травянистых стеблей, он оглядывал человечество и говорил себе: “Здесь и повсюду люди умирают раньше времени, как опавшие листья, хотя они нужны своим семьям, стране и миру; в то время как я, изгой, обременитель земли, никому не нужный и всеми презираемый, продолжаю жить против своей воли!”


Он часто жадно прислушивался к разговорам прохожих по дороге — ни в коем случае не из общего любопытства, а в надежде, что кто—нибудь из этих путешественников, путешествующих между Кэстербриджем и Лондоном, рано или поздно заговорит о прежнем месте. Расстояние, однако, было слишком велико, чтобы придать его желанию большую правдоподобность; и наивысшим результатом его внимания к словам на обочине было то, что однажды он действительно услышал название “Кэстербридж”, произнесенное возницей дорожной повозки. Хенчард подбежал к воротам поля, на котором он работал, и окликнул говорившего, который был незнакомцем.


“Да, я родом оттуда, мейстер”, - сказал он в ответ на вопрос Хенчарда. - Ты же знаешь, я торгую взад и вперед, хотя из-за этих путешествий без лошадей, которые становятся таким обычным явлением, моя работа скоро будет закончена.


- Что-нибудь движется на старом месте, позвольте спросить?


- Все как обычно.


“ Я слышал, что мистер Фарфрэ, покойный мэр, подумывает о женитьбе. Так это правда или нет?


“ Ни за что на свете не скажу. О нет, думаю, что нет.


“Да, Джон, ты забываешь”, - сказала женщина в кузове фургона. “Что это были за пакеты, которые мы привезли туда в начале недели? Наверняка они говорили, что скоро состоится свадьба — в День Мартина?


Мужчина заявил, что ничего об этом не помнит, и повозка, дребезжа, покатила по холму.


Хенчард был убежден, что память женщины не подводила ее. Дата была чрезвычайно вероятной, поскольку ни у одной из сторон не было причин откладывать. Он мог бы, если уж на то пошло, написать и расспросить Элизабет, но его инстинкт изолирования затруднял этот путь. Однако перед тем, как он покинул ее, она сказала, что его отсутствие на ее свадьбе было не таким, как ей хотелось бы.


Теперь в нем постоянно возвращалось воспоминание о том, что не Элизабет и Фарфрэ прогнали его от них, а его собственное надменное чувство, что его присутствие больше нежелательно. Он предполагал возвращение Ньюсона, не имея абсолютных доказательств того, что капитан намеревался вернуться; еще меньше было уверенности в том, что Элизабет-Джейн примет его с распростертыми объятиями; и не имея никаких доказательств того, что, если он действительно вернется, то останется. Что, если бы он ошибся в своих взглядах; если бы не было необходимости в том, чтобы его собственная абсолютная разлука с той, кого он любил, была вовлечена в эти неприятные инциденты? Предпринять еще одну попытку быть рядом с ней: вернуться, увидеть ее, оправдаться перед ней, попросить прощения за свой обман, изо всех сил постараться завоевать ее любовь; это стоило риска отвержения, да, самой жизни.


Но как добиться отмены всех его прежних решений, не вызвав при этом у мужа и жены презрения к нему за непоследовательность, - вот вопрос, который заставлял его дрожать и размышлять.


Он рубил и рубил свои веревки еще два дня, а затем завершил свои колебания внезапной безрассудной решимостью пойти на свадебное торжество. От него не ожидали ни письма, ни послания. Она сожалела о его решении отсутствовать — его неожиданное присутствие заполнило бы маленький неудовлетворенный уголок, который, вероятно, занял бы место в ее справедливом сердце без него.


Чтобы как можно меньше вторгаться своей личностью в веселое мероприятие, с которым эта личность никак не могла соотноситься, он решил не появляться до вечера, когда пройдет скованность и во всех сердцах воцарится мягкое желание оставить прошлое в прошлом.


Он отправился пешком за два утра до прилива Святого Мартина, позволяя себе пройти около шестнадцати миль за каждый из трех дней пути, считая день свадьбы за один. На его пути было всего два сколько-нибудь важных города, Мелчестер и Шоттсфорд, и в последнем он остановился на вторую ночь не только для отдыха, но и для подготовки к следующему вечеру.


У него не было никакой одежды, кроме рабочего костюма, в котором он стоял, — теперь уже запачканного и измятого двумя месяцами интенсивного ношения, - и он зашел в магазин, чтобы сделать кое-какие покупки, которые должны были привести его, по крайней мере внешне, в некоторую гармонию с преобладающим завтрашним тоном. Грубый, но респектабельный сюртук и шляпа, новая рубашка и шейный платок были главными из них; и, убедившись, что, по крайней мере, внешне он теперь не оскорбит ее, он перешел к более интересному - купил ей какой-нибудь подарок.


Каким должен быть этот подарок? Он ходил взад и вперед по улице, с сомнением разглядывая витрины магазинов, испытывая мрачное чувство, что то, что он, возможно, больше всего хотел бы подарить ей, было бы не по карману его жалкому карману. Наконец его взгляду попался щегол в клетке. Клетка была простой и маленькой, магазин - скромным, и, наведя справки, он пришел к выводу, что может позволить себе запрошенную скромную сумму. К проволочной тюрьме маленького существа был привязан лист газеты, и с завернутой клеткой в руке Хенчард стал искать ночлег.


На следующий день он отправился в последний путь и вскоре был в районе, который был его местом работы в прошлые годы. Часть расстояния он проехал на извозчике, усевшись в самом темном углу в задней части фургона этого торговца; и пока другие пассажиры, в основном женщины, совершавшие короткие поездки, садились в седло перед Хенчардом, они обсуждали много местных новостей, не в последнюю очередь о свадьбе, которая тогда праздновалась в городе, к которому они приближались. Из их рассказов следовало, что для вечерней вечеринки был нанят городской оркестр, и, чтобы праздничные инстинкты этого коллектива не взяли верх над их мастерством, был сделан следующий шаг - привлечен струнный оркестр из Бадмута, чтобы в случае необходимости можно было воспользоваться запасом гармонии.


Однако он услышал лишь несколько подробностей, помимо тех, что были ему уже известны, и самым интересным событием в пути был тихий перезвон кэстербриджских колоколов, который донесся до ушей путешественников, когда фургон остановился на вершине Йелбери-Хилл, чтобы опустить тормоз. Было сразу после двенадцати.


Эти записки были сигналом того, что все прошло хорошо; что в данном случае не было никакой оплошности между чашкой и горлышком; что Элизабет-Джейн и Дональд Фарфрэ были мужем и женой.


Услышав этот звук, Хенчард не захотел ехать дальше со своими болтающими товарищами. В самом деле, это совершенно лишило его сил; и, следуя своему плану не показываться на Кэстербридж-стрит до вечера, чтобы не огорчить Фарфрэ и его невесту, он вышел здесь со своим узлом и птичьей клеткой и вскоре остался одинокой фигурой на широком белом шоссе.


Это был тот самый холм, возле которого почти два года назад он ждал встречи с Фарфрэ, чтобы сообщить ему о серьезной болезни его жены Люсетты. Место не изменилось, те же лиственницы издавали те же звуки, но у Фарфрэ была другая жена — и, как знал Хенчард, лучшая. Он только надеялся, что Элизабет-Джейн обрела дом получше, чем был у нее в прежнее время.


Остаток дня он провел в странно взвинченном состоянии, не в состоянии ничего поделать, кроме как думать о приближающейся встрече с ней и печально высмеивать себя за свои эмоции по этому поводу, как остриженный Самсон. Такое нововведение в кэстербриджских обычаях, как бегство жениха и невесты из города сразу после церемонии, было маловероятно, но если бы это произошло, он подождал бы их возвращения. Чтобы убедиться в этом, он спросил торговца неподалеку от городка, уехали ли молодожены, и ему тут же сообщили, что нет; по общему мнению, в этот час они принимали множество гостей в своем доме на Корн-стрит.


Хенчард отряхнул пыль с ботинок, вымыл руки на берегу реки и двинулся по городу при тусклом свете фонарей. Ему не нужно было заранее наводить справки, потому что, когда он приблизился к резиденции Фарфрэ, даже наименее наблюдательному стало ясно, что внутри царило веселье и что сам Дональд разделял его, его голос был отчетливо слышен на улице, придавая сильное звучание песне о его дорогой родной стране, которую он любил так сильно, что никогда больше не возвращался в нее. На тротуаре перед домом стояли зеваки, и, желая избежать их внимания, Хенчард быстро прошел к двери.


Она была распахнута настежь, холл был ярко освещен, и люди поднимались и спускались по лестнице. Мужество покинуло его; войти со стертыми ногами, нагруженным и бедно одетым в гущу такого великолепия означало навлечь ненужное унижение на ту, которую он любил, если не вызвать отвращение у ее мужа. Соответственно, он вышел на улицу с черного хода, которую так хорошо знал, вошел в сад и тихо проник в дом через кухню, временно спрятав птицу и клетку под кустом снаружи, чтобы сгладить неловкость своего прибытия.


Одиночество и печаль настолько смягчили Хенчарда, что теперь он боялся обстоятельств, к которым раньше отнесся бы с презрением, и начал жалеть, что взял на себя смелость оказаться в такой ситуации. Однако его продвижение вперед неожиданно облегчилось, когда он обнаружил в одиночестве на кухне пожилую женщину, которая, по-видимому, исполняла обязанности временной экономки во время судорог, от которых как раз тогда страдало заведение Фарфрэ. Она была из тех людей, которых ничто не удивляет, и хотя ей, совершенно незнакомому человеку, его просьба, должно быть, показалась странной, она охотно вызвалась подняться наверх и сообщить хозяину и хозяйке дома, что пришел “скромный старый друг”.


Поразмыслив, она сказала, что ему лучше не ждать на кухне, а подняться в маленькую заднюю гостиную, которая была пуста. После этого он последовал за ней туда, и она оставила его. Как только она пересекла лестничную площадку и подошла к двери в лучшую гостиную, заиграли танцы, и она вернулась, чтобы сказать, что подождет, пока все закончится, прежде чем объявить о нем — мистер и миссис Фарфрэ уже присоединились к ним.


Дверь в гостиную была снята с петель, чтобы освободить больше места, а дверь комнаты, в которой сидел Хенчард, была приоткрыта, и он мог видеть отдельные части танцоров всякий раз, когда их вращение приближало их к дверному проему, в основном в виде подолов платьев и струящихся локонов волос; вместе с примерно тремя пятыми группы в профиль, включая беспокойную тень локтя скрипача и кончик смычка бас-виолы.


Веселье подорвало настроение Хенчарда, и он не мог до конца понять, почему Фарфрэ, очень трезвый человек и вдовец, у которого были свои испытания, должен был обращать на все это внимание, несмотря на то, что он был еще совсем молодым человеком и быстро воспылал энтузиазмом от танцев и песен. То, что тихая Элизабет, которая давным-давно оценивала жизнь умеренно и которая, несмотря на свое девичество, знала, что замужество, как правило, не связано с танцами, питала интерес к этому веселью, удивило его еще больше. Однако молодые люди не могли быть совсем стариками, заключил он, и обычай был всемогущ.


По мере продвижения танца исполнители несколько расходились, и тогда он впервые мельком увидел некогда презираемую дочь, которая овладела им, и у него защемило сердце. На ней было платье из белого шелка или атласа, он был недостаточно близко, чтобы сказать, из какого именно - снежно-белое, без намека на молоко или сливки; и выражение ее лица выражало скорее нервное удовольствие, чем веселость. Вскоре Фарфрэ пришел в себя, и его энергичное употребление Виски мгновенно сделало его заметным. Пара не танцевала вместе, но Хенчард мог заметить, что всякий раз, когда шансы фигуры делали их партнерами на какой-то момент, их эмоции дышали гораздо более тонкой сущностью, чем в другое время.


Постепенно Хенчард осознал, что эта мера была применена кем-то, кто превзошел Фарфрэ в остроте изложения. Это было странно, и еще более странно было обнаружить, что затмевающий персонаж был партнером Элизабет-Джейн. Когда Хенчард увидел его в первый раз, он величественно расхаживал по комнате, низко опустив голову, расставив ноги крест-накрест и повернувшись спиной к двери. В следующий раз, когда он повернулся в другую сторону, его белый жилет заслонял лицо, а пальцы ног - белый жилет. Это счастливое лицо — в нем заключалось полное замешательство Хенчарда. Это был Ньюсон, который действительно пришел и вытеснил его.


Хенчард толкнул дверь и несколько секунд не предпринимал никаких других движений. Он поднялся на ноги и стоял, как темная развалина, скрытый “тенью, отброшенной его собственной душой”.


Но он уже не был тем человеком, который мог бы равнодушно переносить все эти невзгоды. Он был очень взволнован и охотно ушел бы, но прежде чем он успел уйти, танец закончился, экономка сообщила Элизабет-Джейн о незнакомце, который ожидал ее, и она немедленно вошла в комнату.


— О, это ... мистер Хенчард! — воскликнула она, отшатнувшись.


“ Что, Элизабет? ” воскликнул он, когда она схватила ее за руку. “ Что вы на это скажете? — мистер Хенчард? Не надо, не бичевайте меня так! Называй меня никчемным старым Хенчардом — как угодно, но не будь такой холодной! О моя служанка, я вижу, у тебя есть другой — настоящий отец вместо меня. Тогда ты знаешь все; но не обращай внимания на него! Оставь для меня немного места!”


Она вспыхнула и мягко убрала руку. “ Я могла бы любить тебя всегда — с радостью любила бы, - сказала она. “ Но как я могу, когда я знаю, что ты обманул меня так— так жестоко обманул! Ты убедил меня, что мой отец — не мой отец, позволил мне жить в неведении правды в течение многих лет; а потом, когда он, мой добросердечный настоящий отец, пришел, чтобы найти меня, жестоко отослал его прочь, выдумав злую историю о моей смерти, которая чуть не разбила ему сердце. О, как я могу любить так, как любила когда-то, человека, который так служил нам!”


Губы Хенчарда приоткрылись, чтобы начать объяснение. Но он сжал их, как тисками, и не издал ни звука. Как мог бы он тут же убедительно изложить ей свои великие проступки — что он сам сначала обманывался относительно ее личности, пока не узнал из письма ее матери, что его собственный ребенок умер; что во втором обвинении его ложь была последним отчаянным броском игрока, который любил ее привязанность больше, чем собственную честь? Среди многих препятствий для такого ходатайства не последним было то, что он недостаточно ценил себя, чтобы уменьшить свои страдания энергичной апелляцией или изощренными аргументами.


Отказавшись, таким образом, от своей привилегии самозащиты, он руководствовался только своим смущением. “Не расстраивайтесь из-за меня”, - сказал он с гордым превосходством. “Я бы не желал этого - в такое время, к тому же, как сейчас. Я поступил неправильно, придя к тебе — я вижу свою ошибку. Но это только на этот раз, так что прости. Я никогда больше не побеспокою тебя, Элизабет—Джейн - нет, только не до конца своих дней! Спокойной ночи. До свидания!”


Затем, прежде чем она успела собраться с мыслями, Хенчард вышел из ее комнат и покинул дом черным ходом, как и пришел; и больше она его не видела.


OceanofPDF.com


## Глава 45


Это было примерно через месяц после того дня, который закончился, как в предыдущей главе. Элизабет-Джейн привыкла к новизне своего положения, и единственная разница между передвижениями Дональда сейчас и раньше заключалась в том, что после рабочего дня он гораздо быстрее спешил домой, чем делал это в течение некоторого времени.


Ньюсон пробыл в Кэстербридже три дня после свадебного банкета (чье веселье, как можно было предположить, было скорее его заслугой, чем супругов), и на него смотрели с почетом, как и подобало вернувшемуся Крузо того времени. Но то ли из-за того, что Кэстербридж было трудно взволновать драматическими возвращениями и исчезновениями, то ли из-за того, что он веками был городом судебных присяжных, в котором сенсационные уходы из мира, отлучки антиподов и тому подобное происходили раз в полгода, жители не совсем потеряли самообладание из-за него. На четвертое утро его обнаружили безутешно взбирающимся на холм в страстном желании хоть мельком увидеть море откуда-нибудь. Близость соленой воды оказалась настолько необходимой для его существования, что он предпочел Бадмут в качестве места жительства, несмотря на общество своей дочери в другом городе. Туда он и отправился и поселился в коттедже с зелеными ставнями, имевшем эркерное окно, выступающее достаточно далеко, чтобы любой, кто откроет створку и наклонится вперед достаточно далеко, чтобы заглянуть в узкий переулок с высокими домами, стоящими между ними.


Элизабет-Джейн стояла посреди своей гостиной наверху, склонив голову набок и критически разглядывая какие-то предметы, расставленные по местам, когда вошла горничная с объявлением: “О, пожалуйста, мэм, теперь мы знаем, как сюда попала эта птичья клетка”.


Исследуя свои новые владения в течение первой недели проживания, с критическим удовлетворением разглядывая ту или иную веселую комнату, осторожно проникая в темные подвалы, осторожно ступая в сад, теперь усыпанный осенними ветрами, и, таким образом, подобно мудрому фельдмаршалу, оценивая возможности участка, на котором она собиралась начать свою кампанию по ведению домашнего хозяйства, миссис Дональд Фарфрэ обнаружил в отгороженном углу новую птичью клетку, завернутую в газету, а на дне клетки маленький комочек перьев — мертвое тельце щегла. Никто не мог сказать ей, как птичка и клетка оказались там, хотя было очевидно, что бедный маленький певчий мальчик умер от голода. Печаль случившегося произвела на нее впечатление. Она не могла забыть об этом в течение нескольких дней, несмотря на нежные подшучивания Фарфрэ; и теперь, когда этот вопрос был почти забыт, он снова возник.


“ О, пожалуйста, мэм, мы знаем, как туда попала птичья клетка. Человек того фермера, который заходил вечером в день свадьбы, — его видели с письмом в руке, когда он шел по улице; и считается, что он положил его, когда входил со своим поручением, а потом ушел, забыв, где оставил.


Этого было достаточно, чтобы заставить Элизабет задуматься, и, размышляя, она одним женским движением ухватилась за мысль, что птицу в клетке принес ей Хенчард в качестве свадебного подарка и знака раскаяния. Он не выразил ей никаких сожалений или оправданий за то, что натворил в прошлом; но это было частью его натуры - ничего не смягчать и продолжать жить как один из своих худших обвинителей. Она вышла, посмотрела на клетку, похоронила умирающего от голода маленького певца, и с того часа ее сердце смягчилось по отношению к этому отчужденному от себя человеку.


Когда вошел ее муж, она рассказала ему о своей разгадке тайны птичьей клетки и попросила Дональда помочь ей как можно скорее выяснить, куда подевался Хенчард, чтобы она могла помириться с ним; попытаться сделать что-нибудь, чтобы сделать его жизнь не такой изгойской и более сносной для него. Хотя Фарфрэ никогда так страстно не любил Хенчарда, как Хенчард любил его, он, с другой стороны, никогда так страстно не ненавидел в том же направлении, в каком ненавидел его бывший друг, и поэтому был не в последнюю очередь расположен помочь Элизабет-Джейн в ее похвальном плане.


Но найти Хенчарда было отнюдь не просто. Он, по-видимому, как сквозь землю провалился, когда выходил из дома мистера и миссис Фарфрэ. Элизабет-Джейн вспомнила, что он однажды пытался сделать, и задрожала.


Но, хотя она и не знала этого, с тех пор Хенчард изменился — насколько изменение эмоциональной основы может оправдать столь радикальную фразу; и ей не нужно было бояться. Через несколько дней расспросы Фарфрэ выяснили, что некто, знавший Хенчарда, видел, как он уверенно шел по Мелчестерскому шоссе на восток в двенадцать часов ночи — другими словами, возвращался по тем следам, по которым пришел.


Этого было достаточно; и на следующее утро можно было бы обнаружить Фарфрэ, выезжающего в своей двуколке из Кэстербриджа в указанном направлении, рядом с ним сидела Элизабет-Джейн, закутанная в густой плоский мех — викторина того времени, — цвет ее лица был несколько богаче, чем раньше, и зарождающееся достоинство матроны, которое придавали ей безмятежные глаза Минервы той, “чьи жесты лучились умом”. Поскольку она сама добралась до многообещающего убежища, по крайней мере, от самых серьезных неприятностей своей жизни, ее целью было предоставить Хенчарду подобную тишину, прежде чем он погрузится в ту низшую стадию существования, которая была для него теперь вполне возможна.


Проехав несколько миль по шоссе, они навели дополнительные справки и узнали от дорожного мастера, который работал неподалеку в течение нескольких недель, что он наблюдал такого человека в упомянутое время; он выехал с Мелчестерского шоссе в Уэзербери на разветвленное шоссе, огибавшее северную часть Эгдон-Хит. Они направили коня прямо на эту дорогу и вскоре уже мчались по этой древней стране, поверхность которой никогда не была взрыхлена даже на глубину пальца, если не считать царапин кроликов, с тех пор как по ней ступали ноги древнейших племен. Оставленные ими холмы, бурые и поросшие вереском, округло вздымались в небо с возвышенностей, как будто это были распростертые там полные груди Дианы Мультимаммии.


Они обыскали Эгдона, но не нашли Хенчарда. Фарфрэ поехал дальше и к полудню добрался до какого-то участка вересковой пустоши к северу от Энглбери, примечательную особенность которого в виде сожженной группы елей на вершине холма они вскоре миновали. В том, что дорога, по которой они шли, до этого момента была пешим следом Хенчарда, они были почти уверены; но разветвления, которые теперь начали проявляться на маршруте, сделали дальнейшее продвижение в правильном направлении делом чистой воды догадок, и Дональд настоятельно посоветовал своей жене отказаться от личных поисков и довериться другим способам получения известий о ее отчиме. Теперь они были по меньшей мере в двадцати милях от дома, но, дав лошади отдохнуть пару часов в деревне, которую они только что проехали, можно было бы вернуться в Кэстербридж в тот же день, в то время как поездка гораздо дальше в поле привела бы их к необходимости разбивать лагерь на ночь, “а это проделает дыру в соверене”, - сказал Фарфрэ. Она обдумала его позицию и согласилась с ним.


Соответственно, он натянул поводья, но, прежде чем повернуть в обратном направлении, на мгновение остановился и рассеянно оглядел широкую местность, открывавшуюся с возвышенности. Пока они смотрели, одинокая человеческая фигура вышла из-под группы деревьев и двинулась впереди них. Этот человек был каким-то чернорабочим; его походка была неуклюжей, взгляд устремлен перед собой так пристально, как будто на нем были шоры; а в руке он нес несколько палок. Перейдя дорогу, он спустился в овраг, где показался коттедж, в который он и вошел.


“ Если бы это не было так далеко от Кэстербриджа, я бы сказал, что это, должно быть, бедняга Уиттл. - Это так на него похоже, - заметила Элизабет-Джейн.


- И это может быть Уиттл, потому что за эти три недели он ни разу не был на верфи, ушел, не сказав вообще ни слова; а я задолжал ему за два дня работы, не зная, кому их отдать.


Эта возможность побудила их выйти и, по крайней мере, навести справки в коттедже. Фарфрэ привязал поводья к столбу ворот, и они подъехали к тому, что было, несомненно, самым скромным из всех жилищ. Стены, построенные из размятой глины, первоначально облицованной шпателем, за годы дождевых промывок превратились в бугристую крошащуюся поверхность, с желобками и углублениями от своей плоскости, их серые прорехи кое-где скреплялись листьями плюща, у которого едва хватало материала для этой цели. Стропила провалились, а соломенная крыша была в рваных дырах. Листья с забора были занесены ветром в углы дверного проема и лежали там нетронутыми. Дверь была приоткрыта; Фарфрэ постучал, и перед ними предстал, как они и предполагали, Уиттл.


На его лице были следы глубокой печали, глаза смотрели на них рассеянным взглядом; и он все еще держал в руке несколько веточек, которые собирался собрать. Как только он узнал их, то вздрогнул.


- Что, Эйбел Уиттл, дело в том, что ты здесь? - спросил Фарфрэ.


“ Да, да, сэр! Видишь ли, он был добр к маме, когда она была здесь, внизу, хотя "а" был груб со мной.


- О ком ты говоришь? - спросил я.


“ О сэр, мистер Хенчет! Разве вы этого не знали? Он только что ушел — клянусь солнцем, около получаса назад, потому что у меня нет часов на мое имя”.


— Не...мертв? - запинаясь, переспросила Элизабет-Джейн.


“ Да, мэм, он ушел! Он был по-доброму добр к матери, когда она была здесь, внизу, посылая ей лучший корабельный уголь, от которого почти не осталось золы; и пирожные, и тому подобное, в чем она очень нуждалась. Я видел, как он шел по улице в ночь свадьбы вашего почитателя с леди, стоявшей рядом с вами, и мне показалось, что он выглядит подавленным и неуверенным. И я последовал за Эном через Грей-Бридж, и он обернулся, увидел меня и сказал: ‘Возвращайся!’ Но я последовал за ним, и он снова обернулся и сказал: ‘Вы слышите, сэр? Возвращайся!’ Но я видел, что он был подавлен, и все равно последовал за ним. Тогда ’а" сказал: "Уиттл, зачем ты следуешь за мной, когда я все это время говорил тебе возвращаться назад?’ И я сказал: ‘Потому что, сэр, я вижу, что у вас все плохо, и вы были добры по отношению к маме, если были грубы со мной, и я хотел бы быть таким же добрым по отношению к вам’. Затем он пошел дальше, и я последовал за ним; и он больше никогда на меня не жаловался. Мы шли так всю ночь; и в синеве утра, когда едва рассвело, я посмотрел вперед и увидел, что он ковыляет и едва волочит ноги. К тому времени, как мы проехали мимо этого места, я увидел, что этот дом пуст, когда проходил мимо, и уговорил его вернуться; я снял доски с окон и помог ему забраться внутрь. ‘Что, Уиттл, - сказал он, - неужели ты такой бедный любящий дурачок, чтобы заботиться о таком негодяе, как я?" Затем я пошел дальше, и несколько лесорубов-соседей одолжили мне кровать, стул и еще несколько капканов, и мы принесли их сюда и устроили его так удобно, как только смогли. Но он не набирался сил, потому что, видите ли, мэм, он не мог есть — совсем пропал аппетит, — и он становился все слабее; и сегодня он умер. Один из соседей пошел за мужчиной, чтобы снять с него мерку.


— Боже мой, неужели это так? - воскликнул Фарфрэ.


Что касается Элизабет, то она ничего не сказала.


“К изголовью своей кровати он приколол листок бумаги с какими-то надписями”, - продолжал Абель Уиттл. “Но, не будучи литератором, я не умею читать написанное; поэтому я не знаю, что это такое. Я могу достать это и показать вам”.


Они стояли молча, пока он вбегал в коттедж и через минуту возвращался со смятым клочком бумаги. На нем было написано карандашом следующее:—


Завещание Майкла Хенчарда


“Чтобы Элизабет-Джейн Фарфрэ не сообщили о моей смерти и не заставили горевать из-за меня. “И чтобы меня не похоронили в освященной земле.

“и чтобы ни одного пономаря не просили звонить в колокол.

“и что никто не желает видеть мой труп.

“и чтобы никто из умерших не шел за мной по пятам на моих похоронах.

“и чтобы на моей могиле не было посыпано мукой,

“и что ни один мужчина не помнит меня.

“К этому я прилагаю свое имя.


“Майкл Хенчард”


- Что же нам делать? - спросил Дональд, протягивая ей бумагу.


Она не могла внятно ответить. - О Дональд! - воскликнула она наконец сквозь слезы. - Какая горечь кроется в этом! О, я бы не возражал так сильно, если бы не моя недоброжелательность при последнем расставании! ... Но ничего нельзя изменить — так и должно быть”.


То, что Хенчард написал в предсмертных муках, было уважено Элизабет-Джейн, насколько это было практически возможно, хотя и не столько из чувства святости последних слов как таковых, сколько из ее независимого знания того, что человек, написавший их, имел в виду то, что сказал. Она знала, что инструкции были частью того же материала, из которого состояла вся его жизнь, и, следовательно, их нельзя было подделывать, чтобы доставить себе печальное удовольствие или поставить в заслугу великодушие ее мужа.


Наконец-то все закончилось, даже ее сожаления о том, что она неправильно поняла его во время его последнего визита, о том, что не разыскала его раньше, хотя они были глубокими и острыми долгое время. С этого времени Элизабет-Джейн оказалась в широте спокойной погоды, доброй и благодарной сама по себе, и вдвойне после Кафарнаума, в котором прошли некоторые из ее предыдущих лет. По мере того как живые и искрящиеся эмоции ее ранней супружеской жизни сливались в ровную безмятежность, более тонкие проявления ее натуры находили простор в раскрытии окружающим ее узколобым людям секрета (как она однажды узнала) того, как сделать ограниченные возможности терпимыми; который, по ее мнению, заключался в хитром расширении с помощью микроскопической обработки тех мельчайших форм удовлетворения, которые предлагаются каждому, не испытывая при этом реальной боли; которые, будучи обработаны таким образом, оказывают на жизнь почти такое же вдохновляющее воздействие, как и более широкие интересы, поверхностно охваченные.


Ее преподавание произвело на нее рефлекторное действие до такой степени, что она думала, что не видит большой личной разницы между уважением в нижних частях Кэстербриджа и прославлением на самом верху социального мира. Ее положение было, действительно, в значительной степени таким, за которое, по общему выражению, было за что быть благодарной. В том, что она не была демонстративно благодарна, не было ее вины. Ее жизненный опыт научил ее, справедливо или нет, что сомнительная честь короткого перехода через печальный мир вряд ли требует излияния, даже когда путь внезапно освещается в какой-то точке на полпути такими яркими дневными лучами, как у нее. Но ее сильное чувство, что ни она, ни кто-либо другой из людей не заслуживает меньшего, чем было дано, не закрывало ей глаза на тот факт, что были другие, получавшие меньше, которые заслуживали гораздо большего. И, будучи вынужденной причислять себя к счастливчикам, она не переставала удивляться постоянству непредвиденного, когда той, кому было даровано такое нерушимое спокойствие во взрослом возрасте, была она, чья юность, казалось, учила, что счастье - это всего лишь случайный эпизод в общей драме боли.


Конец


OceanofPDF.com


Тэсс из рода д'Эрбервиллей

Томас Харди


OceanofPDF.com


Содержание


Этап первый: Первый


Глава I


Глава II


Глава III


Глава IV


Глава V


Глава VI


Глава VII


Глава VIII


Глава IX


Глава X


Глава XI


Фаза Вторая: Девы Больше нет


Глава XII


Глава XIII


Глава XIV


Глава XV


Этап третий: Ралли


Глава XVI


Глава XVII


Глава XVIII


Глава XIX


Глава XX


Глава XXI


Глава XXII


Глава XXIII


Глава XXIV


Фаза четвертая: Последствия


Глава XXV


Глава XXVI


Глава XXVII


Глава XXVIII


Глава XXIX


Глава XXX


Глава XXXI


Глава XXXII


Глава XXXIII


Глава XXXIV


Фаза Пятая: Женщина платит


Глава XXXV


Глава XXXVI


Глава XXXVII


Глава XXXVIII


Глава XXXIX


Глава XL


Глава XLI


Глава XLII


Глава XLIII


Глава XLIV


Этап шестой: Обращение


Глава XLV


Глава XLVI


Глава XLVII


Глава XLVIII


Глава XLIX


Глава L


Глава LI


Глава ПЕРВАЯ


Этап седьмой: Осуществление


Глава III


Глава ПЕРВАЯ


Глава LV


Глава LVI


Глава LVII


Глава LVIII


Глава ПЕРВАЯ

OceanofPDF.com


Этап Первый

Девица

OceanofPDF.com


Глава I


Вечером во второй половине мая мужчина средних лет возвращался домой из Шастона в деревню Марлотт, расположенную в соседней долине Блейкмор, или Блэкмур. Пара ног, которые несли его, были шаткими, и в его походке чувствовался перекос, который несколько отклонял его влево от прямой линии. Время от времени он энергично кивал, словно в подтверждение какого-то мнения, хотя не думал ни о чем конкретном. На руке у него висела пустая корзинка из-под яиц, ворс шляпы был взъерошен, заплата на ее полях совсем стерлась в том месте, где он снимал ее большим пальцем. Вскоре его встретил пожилой священник верхом на серой кобыле, который по дороге напевал странную мелодию.


- Спокойной ночи, - сказал мужчина с корзинкой.


- Спокойной ночи, сэр Джон, - сказал священник.


Пешеход, сделав еще пару шагов, остановился и обернулся.


- Итак, сэр, прошу прощения; мы встретились в прошлый базарный день на этой дороге примерно в это же время, и я сказал “Спокойной ночи”, а вы ответили "Спокойной ночи, сэр Джон", как и сейчас.


“Я так и сделал”, - сказал священник.


— И один раз до этого - почти месяц назад.


- Возможно, и так.


- Тогда что бы вы имели в виду, называя меня “сэр Джон” в разное время, когда я просто Джек Дарбейфилд, торговец?


Священник подъехал на шаг или два ближе.


“Это была всего лишь моя прихоть”, - сказал он и после минутного колебания добавил: “Это было связано с открытием, которое я сделал некоторое время назад, когда разыскивал родословные для новой истории графства. Я пастор Трингем, антиквар со Стагфут-лейн. Разве вы на самом деле не знаете, Дарбейфилд, что являетесь прямым представителем древнего рыцарского рода д'Эрбервиллей, которые ведут свое происхождение от сэра Пэгана д'Эрбервилля, того знаменитого рыцаря, который прибыл из Нормандии вместе с Вильгельмом Завоевателем, как указано в списках Баттл-Эбби?


- Никогда не слышал этого раньше, сэр!


“ Что ж, это правда. Подними на мгновение подбородок, чтобы я мог лучше разглядеть профиль твоего лица. Да, это нос и подбородок д'Эрбервиллей — немного опущенные. Ваш предок был одним из двенадцати рыцарей, которые помогали лорду Эстремавиллы в Нормандии в его завоевании Гламорганшира. Ветви вашей семьи владели поместьями по всей этой части Англии; их имена фигурируют в Табакерках времен короля Стефана. Во времена правления короля Иоанна один из них был достаточно богат, чтобы подарить поместье рыцарям-госпитальерам; а во времена Эдуарда Второго ваш предок Брайан был вызван в Вестминстер для участия в тамошнем великом Совете. Во времена Оливера Кромвеля вы немного снизошли, но несерьезно, а в царствование Карла Второго вас за вашу верность произвели в рыцари Королевского Дуба. Да, среди вас были поколения сэров Джонсов, и если бы рыцарство передавалось по наследству, как титул баронета, как это практически было в старые времена, когда мужчин посвящали в рыцари от отца к сыну, сейчас вы были бы сэром Джоном.


“Ты так не говоришь!”


- Короче говоря, - заключил священник, решительно ударяя себя хлыстом по ноге, - вряд ли в Англии найдется другая такая семья.


“Поражаю мои глаза, и разве нет?” - сказал Дарбейфилд. “И вот я бродил год за годом от столба к столбу, как будто я был не более чем самым обычным парнем в приходе ... И как давно обо мне стали известны эти новости, пэйсон Трингхэм?”


Священник объяснил, что, насколько ему известно, об этом совершенно ничего не известно, и вряд ли можно сказать, что это известно вообще. Его собственное расследование началось прошлой весной, когда, занимаясь выяснением превратностей судьбы семьи д'Эрбервиллей, он заметил имя Дарбейфилда на своем фургоне и после этого был вынужден наводить справки о своем отце и деде, пока у него не рассеялись сомнения на этот счет.


“Сначала я решил не беспокоить вас такой бесполезной информацией”, - сказал он. “Однако иногда наши импульсы слишком сильны, чтобы мы могли их рассудить. Я подумал, что, возможно, вы все это время что-нибудь знали об этом.


“ Ну, я слышал раз или два, это правда, что моя семья знавала лучшие дни до того, как переехала в Блэкмур. Но я не обратил на это внимания, решив, что это означает, что когда-то мы держали двух лошадей там, где сейчас держим только одну. У меня дома тоже есть большая серебряная ложка и большая гравированная печать; но, Господи, что такое ложка и печать? ... И подумать только, что я и эти благородные д'Эрбервилли все это время были одной плотью. Говорили, что у моего дедушки были секреты, и он не хотел говорить о том, откуда он родом ... И где мы теперь курим, пастор, если можно так смело выразиться; я имею в виду, где мы, д'Эрбервилли, живем?


“Вы нигде не живете. Вы вымерли — как семья графства”.


- Это плохо.


— Да, то, что лживые семейные хроники называют вымершим по мужской линии, то есть ушедшим в прошлое.


- Тогда где же мы будем лежать?


“В Кингсбери-саб-Гринхилле: ряды вас в ваших хранилищах, с вашими изображениями под навесами из пурбекского мрамора”.


- А где же будут наши фамильные особняки и поместья?


- У тебя их нет.


“ О? И земель тоже нет?


“ Никаких; хотя, как я уже сказал, когда-то у вас их было в избытке, поскольку ваша семья состояла из многочисленных ветвей. В этом графстве у вас было поместье в Кингсбере, и еще одно в Шертоне, и еще одно в Миллпонде, и еще одно в Лалл-Стеде, и еще одно в Уэллбридже.


- И сможем ли мы когда-нибудь снова стать самими собой?


— Ах, этого я не могу сказать!


- И что же мне с этим делать, сэр? - спросил Дарбейфилд после паузы.


“ О, ничего, ничего; разве что наказывать себя мыслью о том, "как пали могущественные’. Это факт, представляющий определенный интерес для местного историка и специалиста по генеалогии, не более того. Среди дачников этого графства есть несколько семей почти такого же происхождения. Спокойной ночи.


“ Но ты повернешь назад и выпьешь со мной кварту пива от силы, пэйсон Трингхэм? В "Пьюр Дроп" на разлив очень вкусный напиток, хотя, конечно, не такой вкусный, как у Ролливера.


“ Нет, спасибо, не сегодня вечером, Дарбейфилд. С вас уже достаточно. ” Заключив таким образом, пастор продолжил свой путь, сомневаясь в своей благоразумности в распространении этого любопытного предания.


Когда он ушел, Дарбейфилд в глубокой задумчивости прошел несколько шагов, а затем сел на поросший травой обочину, поставив перед собой корзину. Через несколько минут вдалеке показался юноша, идущий в том же направлении, что и тот, которого преследовал Дарбейфилд. Последний, увидев его, поднял руку, и юноша ускорил шаг и приблизился.


“ Мальчик, подними корзинку! Я хочу, чтобы ты выполнил мое поручение.


Похожий на планку юноша нахмурился. “ Тогда кто ты такой, Джон Дарбейфилд, чтобы командовать мной и называть ‘мальчиком’? Ты знаешь мое имя так же хорошо, как я знаю твое!


“ Правда, правда? В этом секрет, вот в чем секрет! Теперь подчиняйся моим приказам и передай сообщение, которое я собираюсь передать тебе ... Что ж, Фред, я не возражаю сказать тебе, что секрет в том, что я принадлежу к благородной расе — я обнаружил это только сегодня днем, в полдень.” И когда он сделал это заявление, Дарбейфилд, поднявшись со своего сидячего места, с наслаждением растянулся на берегу среди маргариток.


Юноша встал перед Дарбейфилдом и оглядел его с головы до пят.


“Сэр Джон д'Эрбервилль — вот кто я”, - продолжал распростертый человек. “Это если бы рыцари были баронетами — а они таковыми и были. Обо мне все записано в истории. Знаешь ли ты, парень, такое место, как Кингсбир-саб-Гринхилл?


“ Да. Я был там на ярмарке в Гринхилле.


— Ну, под церковью того города лежат...


— Я имею в виду не город, а то место; по крайней мере, когда я там был, это было маленькое одноглазое, моргающее местечко.


“ Не обращай внимания на место, мальчик, перед нами стоит не этот вопрос. Под церковью того прихода покоятся мои предки — сотни их — в кольчугах и драгоценностях, в огромных свинцовых гробах весом в тонны. Во всем графстве Южный Уэссекс нет человека, в семье которого были бы более знатные скиллентоны, чем я.


-Воткак?


- Теперь бери корзину и отправляйся в Марлотт, а когда придешь в гостиницу “Чистая капля", скажи, чтобы немедленно прислали за мной лошадь и экипаж, чтобы отвезти меня домой. А на дно кареты они положат немного рома в маленькой бутылочке и запишут это на мой счет. А когда закончишь, отправляйся с корзинкой ко мне домой и скажи моей жене, чтобы она отложила стирку, потому что ей не нужно ее заканчивать, и подождала, пока я вернусь домой, потому что у меня есть для нее новости ”.


Пока парень стоял в нерешительной позе, Дарбейфилд сунул руку в карман и достал шиллинг, один из немногих, которые у него были.


- Вот тебе за труды, парень.


Это изменило оценку молодым человеком своего положения.


“ Да, сэр Джон. Благодарю вас. Могу я еще что-нибудь для вас сделать, сэр Джон?


— Скажи им дома, что я бы хотел на ужин жареного ягненка, если они смогут его достать; а если нет, то тушеного в черном соусе; а если они не смогут достать и этого, что ж, сойдет читтерлинг.


- Да, сэр Джон.


Мальчик взял корзину, и когда он расставлял ее, со стороны деревни послышались звуки духового оркестра.


“ Что это? ” спросил Дарбейфилд. - Не из-за меня?


“ Это женский клуб на прогулке, сэр Джон. Да ведь ваш отец - один из членов.


“ Конечно, я совсем забыл об этом, думая о более важных вещах! Что ж, отправляйся в Марлотт, будь добра, и закажи экипаж, а я, может быть, объеду вокруг и осмотрю клуб.


Парень ушел, а Дарбейфилд остался ждать на траве и маргаритках в лучах вечернего солнца. Долгое время по этой дороге не проходило ни души, и слабые звуки оркестра были единственными человеческими звуками, слышимыми на окраине блу-хиллз.


OceanofPDF.com


Глава II


Деревня Марлотт располагалась среди северо-восточных холмов живописной долины Блейкмор, или Блэкмур, о которой говорилось выше, - окруженного холмами и уединенного региона, по большей части еще не посещаемого туристами или пейзажистами, хотя и в четырех часах езды от Лондона.


С этой долиной лучше всего познакомиться, осматривая ее с вершин окружающих ее холмов - за исключением, возможно, летних засух. Неуправляемая прогулка в его укромные уголки в плохую погоду может вызвать недовольство его узкими, извилистыми и топкими путями.


Этот плодородный и защищенный участок местности, где поля никогда не загорают, а источники никогда не пересыхают, ограничен с юга отвесным меловым хребтом, охватывающим выступы Хэмблдон-Хилл, Булбарроу, Неттлкомб-Таут, Догбери, Хай-Стой и Бабб-Даун. Путешественник с побережья, который, пробравшись на север несколько десятков миль по известковым холмам и кукурузным полям, внезапно достигает края одного из таких отрогов, удивляется и радуется, увидев, что под ним, словно карта, раскинулась страна, абсолютно отличающаяся от той, через которую он проезжал. Позади него простираются холмы, солнце освещает поля, такие большие, что придают пейзажу незагороженный характер, дорожки белые, живые изгороди низкие и выщербленные, атмосфера бесцветная. Здесь, в долине, мир, кажется, построен в меньшем и более утонченном масштабе; поля - это просто загоны, настолько уменьшенные, что с этой высоты их живые изгороди кажутся сетью темно-зеленых нитей, покрывающих более бледно-зеленую траву. Атмосфера внизу томная и настолько окрашена лазурью, что то, что художники называют средним расстоянием, также имеет этот оттенок, в то время как горизонт за ним - глубочайшего ультрамарина. Пахотных земель мало и они ограничены; за небольшим исключением, перспектива представляет собой обширную богатую массу травы и деревьев, покрывающих небольшие холмы и долины в пределах основной территории. Такова долина Блэкмур.


Этот район представляет не только топографический, но и исторический интерес. В прежние времена эта долина была известна как Лес Белого Оленя по любопытной легенде времен правления короля Генриха III, в которой за убийство неким Томасом де ла Линдом прекрасного белого оленя, которого король загнал и пощадил, был наложен крупный штраф. В те времена и до сравнительно недавнего времени местность была густо поросшей лесом. Даже сейчас следы его прежнего состояния можно найти в старых дубовых рощах и неровных лесополосах, которые все еще сохранились на его склонах, и в деревьях с полыми стволами, которые затеняют так много его пастбищ.


Леса исчезли, но некоторые старые обычаи их оттенков остались. Многие, однако, сохранились лишь в метаморфозированной или замаскированной форме. Например, первомайские танцы можно было увидеть в указанный день под видом клубного гулянья, или “клубной прогулки”, как это там называлось.


Это было интересное событие для молодых жителей Марлотта, хотя участники церемонии не заметили его настоящего интереса. Его необычность заключалась не столько в сохранении обычая ходить процессией и танцевать в каждую годовщину, сколько в том, что членами были исключительно женщины. В мужских клубах такие празднования, хотя и заканчивались, были менее редкостью; но либо природная застенчивость слабого пола, либо саркастическое отношение со стороны родственников мужского пола лишили те женские клубы, которые сохранились (если сохранились какие-либо другие), либо в этом заключалась их слава и завершение. Только клуб Марлотта жил ради поддержания местной культуры. Он существовал сотни лет, если не как благотворительный клуб, то как своего рода обетное сестричество; и он существовал до сих пор.


Все с лентами были одеты в белые халаты — веселый пережиток времен Старого стиля, когда жизнерадостность и майская пора были синонимами, — дней до того, как привычка смотреть вдаль свела эмоции к монотонному среднему значению. Их первая демонстрация самих себя состоялась в процессии по двое вокруг прихода. Идеальное и реальное слегка столкнулись, когда солнце осветило их фигуры на фоне зеленых изгородей и увитых лианами фасадов домов; ибо, хотя весь отряд был одет в белые одежды, среди них не было двух одинаковых белых. Некоторые из них были чисто побледневшими; некоторые имели синеватую бледность; некоторые, которые носили персонажи постарше (которые, возможно, пролежали сложенными много лет), имели трупный оттенок и были выполнены в георгианском стиле.


В дополнение к белому платью каждая женщина и девушка несли в правой руке очищенную ивовую палочку, а в левой - букетик белых цветов. Снятие первого и подбор второго были операцией личной гигиены.


В поезде было несколько женщин среднего и даже пожилого возраста, их жесткие серебристые волосы и морщинистые лица, побитые временем и неприятностями, имели почти гротескный, безусловно, жалкий вид в такой щегольской ситуации. С истинной точки зрения, возможно, о каждой встревоженной и опытной девушке, для которой приближались годы, когда она должна была сказать: “Они мне не доставляют удовольствия”, можно было бы собрать и рассказать больше, чем о ее юных товарищах. Но пусть старейшина будет оставлен здесь ради тех, под чьими корсажами быстро и тепло пульсировала жизнь.


Молодые девушки действительно составляли большую часть группы, и их пышные волосы отражали на солнце все оттенки золотого, черного и каштанового. У одних были красивые глаза, у других - красивый нос, у третьих - красивый рот и фигура: лишь немногие, если таковые вообще были, обладали всем этим. Им было трудно поджимать губы в условиях такого грубого общественного контроля, они не могли держать голову в равновесии и отделять застенчивость от своих черт и это свидетельствовало о том, что они были настоящими деревенскими девушками, непривычными к чужим взглядам.


И поскольку все они были согреты снаружи солнцем, у каждой в душе было свое маленькое солнышко, в котором она могла погреться; какая-то мечта, какая-то привязанность, какое-то хобби, по крайней мере, какая-то далекая надежда, которая, хотя, возможно, и угасла ни к чему, все еще жила, как и положено надеждам. Все они были жизнерадостны, и многие из них были весельчаками.


Они обогнули гостиницу "Чистая капля" и уже сворачивали с большой дороги, чтобы пройти через калитку на луга, когда одна из женщин сказала:


“ Боже упаси! Почему, Тэсс Дарбейфилд, если твой отец не едет домой в экипаже!


Молодая участница группы повернула голову на это восклицание. Она была милой и симпатичной девушкой — возможно, не красивее некоторых других, — но ее подвижный рот цвета пиона и большие невинные глаза придавали красноречие цвету и форме лица. В волосах у нее была красная лента, и она была единственной из белого отряда, кто мог похвастаться таким ярким украшением. Когда она огляделась, Дарбейфилд увидел, что он движется по дороге в фаэтоне, принадлежащем "Чистой капле", за рулем которого сидела мускулистая кудрявая девица с закатанными выше локтей рукавами платья. Это была жизнерадостная служанка этого заведения, которая в своей части factotum временами превращалась в грума и конюха. Дарбейфилд, откинувшись назад и с наслаждением закрыв глаза, размахивал рукой над головой и пел медленным речитативом:


- У меня -есть-большой-семейный-склеп-в-Кингсбере — и посвященные-в-рыцари-предки-в-свинцовых-гробах-там!


Завсегдатаи клуба захихикали, за исключением девушки по имени Тесс, в которой, казалось, медленно разгорался жар от осознания того, что ее отец выставляет себя дураком в их глазах.


- Он устал, вот и все, - поспешно сказала она, - и его нужно подвезти домой, потому что нашей собственной лошади сегодня нужен отдых.


“Благословенна твоя простота, Тэсс”, - говорили ее спутницы. “У него своя рыночная ниша. Хо-хо!”


“ Послушай, я больше ни на дюйм не сдвинусь с тобой, если ты будешь отпускать о нем какие-нибудь шутки! ” воскликнула Тесс, и краска, залившая ее щеки, разлилась по лицу и шее. Через мгновение ее глаза увлажнились, и она опустила взгляд в землю. Поняв, что они действительно причинили ей боль, они больше ничего не сказали, и снова воцарился порядок. Гордость Тесс не позволяла ей снова повернуть голову, чтобы узнать, что имел в виду ее отец, если таковой у него имелся; и поэтому она всем телом двинулась к ограде, где должны были состояться танцы на лужайке. К тому времени, как она добралась до нужного места, к ней вернулось самообладание, она постучала палочкой по соседке и заговорила как обычно.


Тесс Дарбейфилд в тот период своей жизни была всего лишь вместилищем эмоций, не испорченных опытом. Диалект в какой-то степени был у нее на языке, несмотря на деревенскую школу: характерной интонацией этого диалекта для этого района было произношение, приблизительно передаваемое слогом ур, вероятно, такое же богатое произношение, какое можно найти в человеческой речи. Надутый темно-красный рот, для которого этот слог был родным, еще не приобрел своей определенной формы, и у ее нижней губы была привычка выпячивать середину верхней губы вверх, когда они смыкались после слова.


Моменты ее детства все еще таились в ее облике. Когда она шла сегодня, несмотря на всю ее живую привлекательную женственность, иногда можно было разглядеть на ее щеках двенадцатый год или девятый блеск в глазах; и даже пятый время от времени пробегал по изгибам ее рта.


Однако мало кто знал об этом, и еще меньше задумывались об этом. Небольшое меньшинство, в основном незнакомцы, подолгу смотрели на нее, случайно проходя мимо, и на мгновение были очарованы ее свежестью, и задавались вопросом, увидят ли они ее когда-нибудь снова; но почти для всех она была прекрасной и колоритной деревенской девушкой, и не более.


Больше Дарбейфилда в его триумфальной колеснице, которую вела хозяйка конюшни, не было ни видно, ни слышно, и, когда клуб занял отведенное место, начались танцы. Поскольку в компании не было мужчин, девушки сначала танцевали друг с другом, но когда подошел час окончания родов, жители деревни мужского пола вместе с другими зеваками и прохожими собрались вокруг этого места и, казалось, были склонны вести переговоры о партнере.


Среди этих зрителей были трое молодых людей высшего класса, с маленькими рюкзаками за плечами и толстыми палками в руках. Их общее сходство друг с другом и их последовательный возраст почти наводили на мысль, что они могли быть теми, кем они были на самом деле, - братьями. Старший был в белом галстуке, высоком жилете и шляпе с тонкими полями, как у штатного викария; второй был обычным студентом-старшекурсником; внешности третьего, самого молодого, вряд ли было бы достаточно, чтобы охарактеризовать его; в его глазах и одежде было что-то непринужденное, подразумевающее, что он еще не вошел в свою профессиональную колею. Что он был беспорядочным, пробным исследователем чего-то, и все можно было только предсказать о нем.


Эти три брата рассказали случайному знакомому, что они проводят свои каникулы на Троицу в пешеходной экскурсии по долине Блэкмур, направляясь на юго-запад от города Шастон на северо-востоке.


Они перегнулись через калитку у дороги и спросили, что означают танцы и девушки в белых платьях. Двое старших братьев явно не собирались задерживаться больше чем на минуту, но зрелище стайки девушек, танцующих без партнеров-мужчин, казалось, позабавило третьего и не заставило его спешить двигаться дальше. Он отстегнул рюкзак, поставил его вместе с палкой на изгородь и открыл калитку.


“Что ты собираешься делать, Ангел?” - спросила старшая.


“Я склонен пойти и закрутить с ними интрижку. Почему бы не всем нам — всего на минуту или две — это не задержит нас надолго?”


“Нет—нет, вздор!” - сказал первый. “Танцевать на публике с компанией деревенских девиц — предположим, нас увидят!" Пойдем, а то стемнеет раньше, чем мы доберемся до Стоуркасла, а ближе к нему нам негде переночевать; кроме того, нам нужно прочитать еще одну главу из ”Противодействия агностицизму", прежде чем мы ляжем спать, раз уж я взял на себя труд захватить книгу.


— Хорошо, я догоню тебя и Катберта через пять минут; не останавливайся; я даю слово, что догоню, Феликс.


Двое старших неохотно оставили его и пошли дальше, взяв рюкзак своего брата, чтобы помочь ему последовать за ними, а младший отправился в поле.


“ Мне очень жаль, ” галантно сказал он двум или трем ближайшим к нему девушкам, как только в танце наступила пауза. “Где ваши партнеры, мои дорогие?”


“Они еще не бросили работу”, - ответил один из самых смелых. “Скоро они будут здесь. А до тех пор вы будете одним из них, сэр?


“ Конечно. Но что такое один из стольких!


“Лучше, чем ничего. Это меланхоличная работа, когда приходится сталкиваться с кем-то вроде тебя, и отстаивать это перед кем-то вроде тебя, и никаких клипов и коллингов вообще. А теперь выбирай.


“Ш—ш-ш-ш... не будь таким глупым!” - сказала более застенчивая девушка.


Молодой человек, приглашенный таким образом, оглядел их и попытался кое-что различить; но, поскольку все присутствующие были для него в новинку, у него это не очень хорошо получилось. Он взял чуть ли не первое, что попалось под руку, и это оказалась не говорившая, как она ожидала; и это оказалась не Тесс Дарбейфилд. Родословная, скелеты предков, монументальные записи, родословные д'Эрбервиллей пока что не помогли Тесс в ее жизненной битве даже в том смысле, что привлекли к ней партнера по танцам, превосходящего самых простых крестьян. Вот и вся нормандская кровь без помощи викторианской наживы.


Имя девушки-затмевателя, каким бы оно ни было, не сохранилось; но все ей завидовали как первой, кто в тот вечер насладился роскошью партнера-мужчины. И все же сила примера была такова, что деревенские молодые люди, которые не спешили входить в ворота, пока на пути не было посторонних, теперь быстро входили, и вскоре пары заметно наполнились деревенской молодежью, пока, наконец, самой некрасивой женщине в клубе больше не приходилось стоять на мужской стороне фигуры.


Пробили церковные часы, когда внезапно студент сказал, что ему пора уходить - он забылся — ему нужно было присоединиться к своим товарищам. Когда он вышел из зала, его взгляд остановился на Тесс Дарбейфилд, в чьих больших глазах, по правде говоря, читался едва заметный упрек в том, что он выбрал не ее. Тогда он тоже пожалел, что из-за ее отсталости не заметил ее; и с этой мыслью он покинул пастбище.


Из-за своей долгой задержки он бросился бежать по тропинке на запад и вскоре миновал лощину и поднялся на следующий подъем. Он еще не догнал своих братьев, но остановился, чтобы перевести дух, и оглянулся. Он мог видеть белые фигурки девушек в зеленой ограде, кружащихся вокруг, как они кружились, когда он был среди них. Казалось, они уже совсем забыли о нем.


Все, кроме, пожалуй, одного. Эта белая фигура стояла особняком у изгороди. По ее положению он понял, что это та самая хорошенькая девушка, с которой он еще не танцевал. Каким бы пустяковым ни было дело, он все же инстинктивно почувствовал, что его оплошность задела ее. Он пожалел, что не спросил ее об этом; пожалел, что не поинтересовался ее именем. Она была такой скромной, такой выразительной, она выглядела такой нежной в своем тонком белом платье, что он почувствовал, что поступил глупо.


Однако ничего не поделаешь, и, повернувшись и перейдя на быструю походку, он выбросил эту тему из головы.

OceanofPDF.com


Глава III


Что касается Тесс Дарбейфилд, ей не так-то легко было выбросить этот инцидент из головы. Долгое время у нее не хватало духу снова танцевать, хотя партнеров у нее могло быть предостаточно; но ах! они разговаривали не так любезно, как незнакомый молодой человек. Только когда лучи солнца поглотили удаляющуюся фигуру молодого незнакомца на холме, она стряхнула с себя временную грусть и утвердительно ответила своему потенциальному партнеру.


Она оставалась со своими товарищами до сумерек и с определенным азартом участвовала в танцах; хотя, будучи еще целой душой, она наслаждалась тактом исключительно ради него самого; почти не догадываясь, когда она видела "мягкие муки, горькую сладость, приятную боль и приятные огорчения” тех девушек, за которыми ухаживали и которых завоевали, на что она сама была способна в этом роде. Борьба и пререкания парней за ее руку в джиге были для нее развлечением, не более; и когда они становились свирепыми, она упрекала их.


Она могла бы остаться и позже, но инцидент со странной внешностью и манерами ее отца снова всплыл в памяти девушки, заставив ее забеспокоиться, и, гадая, что с ним стало, она отошла от танцующих и направилась к концу деревни, где находился родительский дом.


Еще на расстоянии многих десятков ярдов до нее донеслись другие ритмичные звуки, отличные от тех, которые она покинула; звуки, которые она хорошо знала — так хорошо. Это были регулярные удары изнутри дома, вызванные сильным раскачиванием колыбели на каменном полу, в такт которым женский голос энергичным галопом распевал любимую песенку “Пятнистой коровы” —


Я видел, как она лгала себе в том зеленом саду;

Приезжай, любимая!" и я скажу "тебе куда!"


Качание колыбели и песня на мгновение прекращались одновременно, и мелодию заменяло восклицание на самой высокой вокальной ноте.


Да благословит Господь твои огромные глаза! И твои восковые щеки! И твой вишневый рот! И твои бедра длиной в локоть! И каждую частичку твоего благословенного тела!”


После этого призыва раскачивание и пение возобновлялись, и ”Пятнистая корова" продолжалась по-прежнему. Так обстояли дела, когда Тесс открыла дверь и остановилась на коврике внутри, обозревая происходящее.


Интерьер, несмотря на мелодию, поразил чувства девушки невыразимой тоской. От праздничного веселья поля — белых платьев, букетов цветов, ивовых прутьев, кружащихся движений на зелени, вспышки нежного чувства к незнакомцу — к желтой меланхолии этого зрелища при одной свече - какой шаг! Помимо резкого контраста, к ней пришел холодный упрек в том, что она не вернулась раньше, чтобы помочь матери по хозяйству, вместо того чтобы развлекаться на свежем воздухе.


Там стояла ее мать среди группы детей, в том виде, в каком Тэсс оставила ее, склонившись над корытом для стирки в понедельник, которое теперь, как всегда, стояло до конца недели. Из этой ванны накануне достали — Тесс почувствовала это с ужасным уколом раскаяния — то самое белое платье на спине, которое она так небрежно позеленела рядом с юбкой на влажной траве, которое было отжато и выглажено собственными руками ее матери.


Как обычно, миссис Дарбейфилд балансировала на одной ноге рядом с ванной, а другой была занята вышеупомянутым занятием - укачивала своего младшего ребенка. Люльки-качалки столько лет выполняли тяжелую работу под тяжестью стольких детей на этом каменном полу, что износились почти до пят, вследствие чего каждое раскачивание кроватки сопровождалось сильным толчком, швырявшим ребенка из стороны в сторону, как ткацкий челнок, когда миссис Дарбейфилд, возбужденная своей песенкой, топала по качалке со всей пружинистостью, которая осталась в ней после долгого дня, проведенного в мыльной пене.


Ник-тук, ник-тук, зазвенела колыбель; пламя свечи вытянулось в высоту и начало покачиваться вверх-вниз; вода стекала с локтей надзирательницы, и песня докатилась до конца куплета, а миссис Дарбейфилд все это время смотрела на свою дочь. Даже сейчас, обремененная молодой семьей, Джоан Дарбейфилд была страстной любительницей музыки. Ни одна песенка не долетала до Блэкмур-Вейл из внешнего мира, но мать Тесс запомнила ее запись за неделю.


В чертах этой женщины все еще слабо сияло что-то от свежести и даже привлекательности ее юности; это делало вероятным, что личное очарование, которым Тесс могла похвастаться, было в основном даром ее матери и, следовательно, неосознанным, неисторическим.


“ Я покачу тебе колыбельку, мама, ” ласково сказала дочь. “ Или я сниму свое лучшее платье и помогу тебе отжать? Я думал, ты давным-давно закончил.


Ее мать не держала на Тесс зла за то, что та так долго оставляла работу по дому на ее усмотрение; более того, Джоан редко упрекала ее в этом, лишь слегка ощущая недостаток помощи Тесс, в то время как ее инстинктивный план избавления от работы заключался в том, чтобы отложить ее. Однако сегодня вечером она была даже в более приподнятом настроении, чем обычно. В материнском взгляде была мечтательность, озабоченность, экзальтация, которые девушка не могла понять.


“Что ж, я рада, что ты пришла”, - сказала ее мать, как только прозвучала последняя нота. “ Я хочу пойти и привести твоего отца, но более того, я хочу рассказать тебе, что произошло. Ты будешь в восторге, моя крошка, когда узнаешь!” (миссис Дарбейфилд обычно говорила на диалекте; ее дочь, сдавшая Шестой экзамен в Национальной школе под руководством учительницы, получившей образование в Лондоне, более или менее владела двумя языками: домашним диалектом; обычным английским за границей и с высокопоставленными лицами.)


“ С тех пор, как я уехала? - Спросила Тесс.


- Да! - воскликнул


“ Это как-то связано с тем, что отец вел себя так по-маминому сегодня днем в карете? Почему она это сделала? Мне захотелось провалиться сквозь землю от стыда!”


“Это все было частью игры "ларри"! Нас считали величайшими аристократами во всем графстве — они жили задолго до Оливера Грамбла — во времена турок-язычников - с памятниками, и склепами, и гербами, и гербовницами, и Бог знает чем еще. Во времена Святого Карла мы были посвящены в рыцари Королевского Дуба, наша настоящая фамилия д'Эрбервилль! .. Разве от этого у тебя не сжимается грудь? Именно из-за этого твой отец поехал домой на вли, а не потому, что был пьян, как предполагали люди.


“ Я рад этому. Это принесет нам какую-нибудь пользу, мама?


“ О да! Предполагается, что великие дела могут свершиться. Без сомнения, несколько человек из народа нашего ранга прибудут сюда в своих экипажах’ как только об этом станет известно. Твой отец узнал об этом по дороге домой из Шастона и рассказал мне всю подноготную этого дела.


- А где сейчас отец? - внезапно спросила Тесс.


Вместо ответа ее мать сообщила не относящуюся к делу информацию: “Он звонил сегодня к врачу в Шастон. Похоже, это вовсе не чахотка. У него жир вокруг сердца", - говорит а. Вот, это вот так.” Джоан Дарбейфилд, говоря это, согнула промокшие большой и указательный пальцы в форме буквы С, а другой указательный палец использовала в качестве указки. “В настоящий момент, ’ говорит он твоему отцу, - твое сердце закрыто со всех сторон; это пространство все еще открыто’, - говорит А. ‘Как только они встретятся, вот так’, — миссис Дарбейфилд сомкнула пальцы в полный круг— “Вы уйдете, как тень, мистер Дарбейфилд’, ’ говорит А. ”Ты можешь протянуть десять лет; ты можешь уйти через десять месяцев или десять дней".


Тесс выглядела встревоженной. Ее отец, возможно, так скоро уйдет за вечное облако, несмотря на это внезапное величие!


- Но где is отец? - снова спросила она.


Ее мать бросила на нее осуждающий взгляд. “Ну, не надо так сердиться! Бедняга — он чувствовал себя таким окрыленным после того, как услышал новости от приятеля, — что полчаса назад отправился к Ролливеру. Он действительно хочет набраться сил для завтрашнего путешествия с этим грузом ульев, которые должны быть доставлены, независимо от того, семья это или нет. Ему придется стартовать сегодня вечером вскоре после двенадцати, потому что расстояние очень большое.


“ Придай ему сил! ” порывисто сказала Тесс, и слезы навернулись у нее на глаза. “ О Боже мой! Пойти в публичный дом, чтобы набраться сил! И ты согласилась так же хорошо, как и он, мама!”


Ее упрек и ее настроение, казалось, наполнили всю комнату и придали испуганный вид мебели, свече, играющим вокруг детям и лицу ее матери.


“Нет, ” обидчиво сказал тот, “ я не согласен. Я ждал, что ты останешься и будешь вести хозяйство, пока я схожу за ним.


- Я пойду.


“ О нет, Тесс. Видишь ли, это было бы бесполезно.


Тесс не стала возражать. Она знала, что означало возражение ее матери. Жакет и шляпка миссис Дарбейфилд уже висели на стуле рядом с ней, готовые к этой запланированной прогулке, о причине которой надзирательница сожалела больше, чем о ее необходимости.


- И отведи ЭтуВыдающуюся Гадалку во флигель, - продолжила Джоан, быстро вытирая руки и надевая одежду. - Я не знаю, что это такое., - сказала она. - Я знаю, что это такое. - Я знаю, что это такое.


"Законченная гадалка" была старым толстым томом, который лежал на столе у ее локтя, настолько истертым из-за того, что она носила его по карманам, что поля доходили до края шрифта. Тесс взяла трубку, и ее мать вздрогнула.


Этот поход за своим непутевым мужем в гостиницу был одним из до сих пор сохранившихся удовольствий миссис Дарбейфилд в грязи и неразберихе воспитания детей. Обнаружить его у Ролливера, посидеть там час или два рядом с ним и на время забыть обо всех мыслях и заботах о детях - это сделало ее счастливой. Тогда над жизнью воцарился своего рода ореол, западное сияние. Проблемы и другие реальности обрели метафизическую неосязаемость, превратившись в простые ментальные явления для безмятежного созерцания, и больше не представлялись давящими отложениями, раздражающими тело и душу. Молодежь, находившаяся не в пределах прямой видимости, казалась скорее ярким и желанным дополнением, чем чем-либо другим; события повседневной жизни там были не лишены юмора и веселости. Она чувствовала себя немного так же, как раньше, когда сидела рядом со своим теперь уже женатым мужем на том же самом месте во время его ухаживания, закрывая глаза на недостатки его характера и рассматривая его только в его идеальном представлении о любовнике.


Тэсс, оставшись наедине с младшими детьми, сначала пошла во флигель с книгой гаданий и засунула ее под соломенную крышу. Странный фетишистский страх перед этим грязным томом со стороны ее матери не позволял ей оставлять его в доме на всю ночь, и сюда его приносили всякий раз, когда с ним справлялись. Между матерью, с ее быстро вымирающим нагромождением суеверий, фольклора, диалектов и устно передаваемых баллад, и дочерью, с ее подготовленными национальными учениями и стандартными знаниями в рамках бесконечно пересматриваемого Кодекса, существовал разрыв в двести лет, как это обычно понимается. Когда они были вместе, якобинская эпоха соседствовала с викторианской.


Возвращаясь по садовой дорожке, Тесс размышляла о том, что именно мать хотела узнать из книги в этот конкретный день. Она догадывалась, что недавнее открытие предков имеет к этому отношение, но не догадывалась, что это касается исключительно ее самой. Однако, пренебрегая этим, она занялась посыпанием белья, высушенного днем, в компании со своим девятилетним братом Абрахамом и двенадцати с половиной летней сестрой Элизой-Луизой, которую звали “Лиза-Лу”, когда самых младших укладывали спать. Между Тесс и ближайшими членами семьи был промежуток в четыре с лишним года, двое, заполнивших этот промежуток, умерли в младенчестве, и это придавало ей заместительно-материнское отношение, когда она оставалась наедине со своими младшими. Следующими по возрасту после Абрахама стали еще две девочки, Хоуп и Модести; затем трехлетний мальчик, а затем малыш, которому только что исполнился первый год.


Все эти юные души были пассажирами дарбейфилдского корабля — они полностью зависели от суждения двух взрослых Дарбейфилдов в том, что касалось их удовольствий, потребностей, здоровья и даже самого существования. Если главы семейства Дарбейфилдов решали плыть навстречу трудностям, бедствиям, голоду, болезням, деградации, смерти, то вместе с ними были вынуждены плыть и эти полдюжины маленьких пленников под крышками — шесть беспомощных созданий, которых никогда не спрашивали, желают ли они жизни на каких-либо условиях, не говоря уже о том, желают ли они ее в таких тяжелых условиях, какие были связаны с пребыванием в беспомощном доме Дарбейфилдов. Некоторым людям хотелось бы знать, откуда поэт, чья философия в наши дни считается столь же глубокой и заслуживающей доверия, сколь его песня легка и чиста, получает право говорить о “святом плане Природы”.


Позже это прекратилось, и ни отец, ни мать больше не появлялись. Тесс выглянула за дверь и совершила мысленное путешествие по Марлотту. Деревня закрывала глаза. Повсюду гасили свечи и лампы: она мысленно видела огнетушитель и протянутую руку.


Приезд ее матери просто означал, что нужно привести еще одного. Тесс начала понимать, что человек с плохим здоровьем, который намеревается отправиться в путь до часу ночи, не должен находиться в гостинице в такой поздний час, празднуя свою древнюю кровь.


— Абрахам, — обратилась она к своему младшему брату, - надень шляпу - ты не боишься? - и сходи к Ролливеру, посмотри, что случилось с отцом и матерью.


Мальчик быстро вскочил со своего места, открыл дверь, и ночь поглотила его. Прошло еще полчаса; ни мужчина, ни женщина, ни ребенок не вернулись. Авраам, как и его родители, казалось, был ошпарен известью и пойман в ловушку на постоялом дворе.


- Я должна пойти сама, - сказала она.


Затем Лайза-Лу отправилась спать, а Тесс, заперев их всех, отправилась в путь по темному и кривому переулку или улице, не предназначенной для быстрого продвижения; улице, проложенной до того, как несколько дюймов земли приобрели ценность, и когда часы с одной стрелкой достаточно разделили день.

OceanofPDF.com


Глава IV


"Ролливерз инн", единственная пивнушка на этом конце длинной и заброшенной деревни, могла похвастаться только запрещенной лицензией; следовательно, поскольку никто не мог легально пить в помещении, количество открытых мест для посетителей было строго ограничено небольшой доской шириной около шести дюймов и длиной в два ярда, прикрепленной к садовой ограде кусками проволоки так, чтобы образовать выступ. На эту доску изнывающие от жажды незнакомцы ставили свои чашки, когда они стояли на дороге и пили, и выливали остатки на пыльную землю по образцу Полинезии, и жалели, что не могут спокойно посидеть внутри.


Таким образом, незнакомцы. Но были и местные клиенты, которые испытывали то же желание; а где есть желание, там есть и выход.


В большой спальне наверху, окно которой было плотно занавешено большой шерстяной шалью, недавно выброшенной домовладелицей, миссис Ролливер, в этот вечер собралось около дюжины человек, все ищущих блаженства; все старые обитатели ближнего конца Марлотта и завсегдатаи этого приюта. Мало того, что расстояние до The Pure Drop, полностью лицензированной таверны в дальней части разбросанной деревни, делало ее размещение практически недоступным для жителей этого конца; но гораздо более серьезный вопрос, качество спиртного, подтвердил распространенное мнение, что лучше пить с Ролливером в углу на крыше, чем с другим хозяином в просторном доме.


Стоявшая в комнате узкая кровать с четырьмя столбиками давала место для сидения нескольким людям, собравшимся по трем ее сторонам; еще двое мужчин взобрались на комод; еще один опирался на резную дубовую “cwoffer”; двое - на умывальник; еще один - на табуретку; и таким образом все каким-то образом расположились непринужденно. Стадия ментального комфорта, к которой они достигли в этот час, была такой, когда их души выходили за пределы их кожи и тепло распространяли их личности по комнате. В процессе этого комната и ее убранство становились все более величественными и роскошными; шаль, висевшая на окне, приобрела пышность гобелена; медные ручки комода были похожи на золотые дверные молотки; а резные столбики кровати, казалось, имели некоторое родство с великолепными колоннами храма Соломона.


Миссис Дарбейфилд, быстро пройдя вперед после расставания с Тэсс, открыла входную дверь, пересекла комнату на первом этаже, погруженную в глубокий мрак, а затем открыла дверь на лестницу с видом человека, чьи пальцы хорошо знали, как обращаться с защелками. Ее подъем по кривой лестнице был более медленным процессом, и ее лицо, оказавшееся на свету над последней ступенькой, встретилось с пристальными взглядами всей компании, собравшейся в спальне.


“— Будучи несколькими личными друзьями, я пригласила их погулять по клубу за свой счет”, - воскликнула хозяйка при звуке шагов, бойко, как ребенок, повторяющий Катехизис, выглядывая из-за лестницы. “ Ах, это вы, миссис Дарбейфилд—Лэрд, как вы меня напугали!— Я подумал, что это может быть какой-нибудь старик, присланный правительством”.


Остальные члены конклава приветствовали миссис Дарбейфилд взглядами и кивками, и она повернулась туда, где сидел ее муж. Он рассеянно напевал себе под нос, вполголоса: “Я не хуже некоторых людей здесь и там! У меня великолепный фамильный склеп в Кингсбир-саб-Гринхилле и лучшие скиллентоны, чем у любого мужчины в Уэссексе!”


“Мне нужно кое-что сказать тебе, что пришло мне в голову по этому поводу — грандиозный проект!” - прошептала его жизнерадостная жена. “Сюда, Джон, разве ты меня не видишь?” Она толкнула его локтем, в то время как он, глядя сквозь нее, как сквозь оконное стекло, продолжал свой речитатив.


“Тише! Не пойте так громко, мой добрый человек, ” сказала хозяйка, - на случай, если кто-нибудь из правительства будет проходить мимо и заберет мои лицензии”.


- Полагаю, он рассказал вам, что с нами случилось? - спросила миссис Дарбейфилд.


“ Да, в некотором смысле. Как ты думаешь, на этом висят какие-то деньги?


“Ах, вот в чем секрет”, - глубокомысленно заметила Джоан Дарбейфилд. “Однако хорошо быть родственником тренера, даже если ты не ездишь в нем”. Она понизила голос и тихо продолжила, обращаясь к мужу: “С тех пор как ты принес новость, я все думала о том, что недалеко от Трэнтриджа, на окраине Чейза, живет знатная богатая леди по фамилии д'Эрбервилль”.


— Эй, что это? - спросил сэр Джон.


Она повторила информацию. “Эта леди, должно быть, наша родственница”, - сказала она. “И мой проект состоит в том, чтобы отправить Тесс за родственниками”.


“Есть дама с таким именем, раз вы упомянули об этом”, - сказал Дарбейфилд. “ Пэйсон Трингхэм об этом не подумал. Но она ничто по сравнению с нами — без сомнения, младшая ветвь нас, происходящая из времен короля Нормана.


Пока обсуждался этот вопрос, ни один из супругов, поглощенный своими мыслями, не заметил, что маленький Абрахам прокрался в комнату и ждал возможности попросить их вернуться.


- Она богата и наверняка обратит внимание на горничную, - продолжала миссис Дарбейфилд, - и это будет очень хорошо. Я не понимаю, почему две ветви одной семьи не должны встречаться в гостях.


“ Да, и мы все заявим, что мы родственники! ” радостно воскликнул Абрахам из-под кровати. “И мы все поедем навестить ее, когда Тесс переедет к ней жить; и мы будем ездить в ее карете и носить черную одежду!”


“ Как ты сюда попала, дитя мое? Что за чушь ты несешь! Уходи и поиграй на лестнице, пока папа и мама не будут готовы! ... Что ж, Тесс должна пойти к другому члену нашей семьи. Она была бы уверена, что выиграет леди — Тесс выиграла бы; и, вполне вероятно, это привело бы к тому, что на ней женился бы какой-нибудь благородный джентльмен. Короче говоря, я это знаю”.


-Какимобразом?


- Я попытала ее судьбу у Гадалки, и это выявило именно это! ... Вы бы видели, какой хорошенькой она выглядела сегодня; у нее нежная кожа, как у герцогини”.


- А что говорит сама горничная по поводу ухода?


“ Я ее не спрашивал. Она еще не знает о существовании такой родственницы. Но это, безусловно, помешало бы ей выйти замуж, и она не откажется.


- Тесс странная.


“ Но в глубине души она покладистая. Предоставь ее мне.


Хотя этот разговор был частным, его важность достигла понимания окружающих в достаточной степени, чтобы дать им понять, что у Дарбейфилдов сейчас есть темы для обсуждения поважнее, чем у обычных людей, и что Тесс, их хорошенькую старшую дочь, ждут прекрасные перспективы.


“Тесс - прекрасная забавница, как я сказал себе сегодня, когда увидел, как она разгуливает по приходу вместе с остальными”, - вполголоса заметил один из пожилых выпивох. “Но Джоан Дарбейфилд должна следить за тем, чтобы она не добавляла зеленый солод в пол”. Это была местная фраза, имевшая особое значение, и ответа не последовало.


Разговор стал более содержательным, и вскоре внизу послышались другие шаги, пересекающие комнату.


“— Будучи несколькими частными друзьями, приглашенными сегодня вечером, чтобы продолжить хождение по клубам за свой счет”. Хозяйка квартиры быстро повторно использовала средство, которое держала под рукой от незваных гостей, прежде чем узнала, что новоприбывшей была Тесс.


Даже на взгляд ее матери, юные черты лица девушки казались печально неуместными среди алкогольных паров, которые витали здесь как вполне подходящее средство для морщинистой женщины среднего возраста; и едва ли понадобился укоризненный блеск в темных глазах Тэсс, чтобы заставить ее отца и мать подняться со своих мест, поспешно допить эль и спуститься по лестнице вслед за ней, как осторожность миссис Ролливер последовала за ними по пятам.


“ Пожалуйста, будьте так добры, не шумите, мои дорогие, иначе я лишусь лицензии, меня вызовут в суд, и я не знаю, что еще! Спокойной ночи!”


Они пошли домой вместе, Тесс держала отца за одну руку, а миссис Дарбейфилд - за другую. По правде говоря, он выпил очень мало — не более четверти того количества, которое систематический выпивоха мог бы пронести в церковь воскресным днем без помех в поклонах; но слабость телосложения сэра Джона нагромоздила на него горы мелких грехов такого рода. Выбравшись на свежий воздух, он был достаточно нетверд, чтобы в один момент наклонить шеренгу из трех человек, как будто они маршировали в Лондон, а в другой — как будто они маршировали в Бат, что производило комичный эффект, достаточно частый в семьях, возвращающихся домой по ночам; и, как и большинство комичных эффектов, в конце концов, не такой уж комичный. Обе женщины доблестно скрывали эти вынужденные вылазки и контрмарши, как могли, от Дарбейфилда, от своего дела, от Абрахама и от самих себя; и так они постепенно приближались к своей двери, причем глава семейства, приближаясь, внезапно разразился своим прежним припевом, словно желая укрепить душу при виде тесноты своего нынешнего жилища:


“У меня есть фамильное хранилище в Кингсбере!”


“Тише, не будь таким глупым, Джеки”, - сказала его жена. “Ваша семья - не единственная, которая считалась в старые времена. Посмотрите на Анктеллов, и Хорси, и на самих Трингхэмов — они стали семеноводами почти так же, как и вы, хотя вы были более крупными людьми, чем они, это правда. Слава Богу, у меня никогда не было семьи, и в этом смысле мне нечего стыдиться!”


“Не будь в этом так уверен. Исходя из ваших слов, я полагаю, что вы опозорили себя больше, чем кто-либо из нас, и одно время были королями и королевами ”.


Тесс сменила тему, сказав то, что в данный момент занимало ее гораздо больше, чем мысли о своих предках: “Боюсь, отец не сможет отправиться завтра в путешествие с ульями так рано”.


“ Я? Через час или два я буду в порядке, - сказал Дарбейфилд.


Было одиннадцать часов, прежде чем вся семья легла спать, а два часа следующего утра были самым поздним временем для того, чтобы отправиться за ульями, если их нужно было доставить розничным торговцам в Кэстербридже до начала субботнего рынка, поскольку путь туда лежал по плохим дорогам на расстояние от двадцати до тридцати миль, а лошади и повозки двигались медленнее всего. В половине второго миссис Дарбейфилд вошла в большую спальню, где спали Тесс и все ее младшие братья и сестры.


“Бедняга не может уйти”, - сказала она своей старшей дочери, чьи огромные глаза открылись в тот момент, когда рука матери коснулась двери.


Тесс села в постели, потерявшись в смутном промежутке между сном и этой информацией.


“Но кто-то должен идти”, - ответила она. “Для ульев уже поздно. Скопление скоро закончится в течение года; и если мы отложим их сбор до ярмарки на следующей неделе, спрос на них пропадет, и они попадут к нам в руки ”.


Миссис Дарбейфилд, казалось, не была готова к такой чрезвычайной ситуации. “ Может быть, поедет какой-нибудь молодой парень? Один из тех, кому вчера так хотелось потанцевать с тобой, - вскоре предположила она.


“О нет, я ни за что на свете не согласилась бы на это!” - гордо заявила Тесс. “И сообщать всем о причине — это такая вещь, которой стоит стыдиться! Я думаю, что могла бы пойти, если бы Абрахам мог составить мне компанию”.


В конце концов ее мать согласилась на это соглашение. Маленького Абрахама разбудили от глубокого сна в углу той же квартиры и заставили одеться, все еще мысленно находясь в другом мире. Тем временем Тэсс поспешно оделась, и они вдвоем, зажегши фонарь, отправились в конюшню. Маленькая шаткая повозка была уже нагружена, и девушка вывела лошадь принца, лишь на градус менее расшатанную, чем повозка.


Бедняга с удивлением оглядел ночь, фонарь, их две фигуры, как будто не мог поверить, что в этот час, когда каждое живое существо должно находиться в укрытии и покое, его призвали выходить на улицу и трудиться. Они вставили в фонарь связку свечных огарков, подвесили последний сбоку от поклажи и направили лошадь вперед, поначалу идя рядом с ней на подъемных участках пути, чтобы не перегружать столь слабое животное. Чтобы как можно лучше подбодрить себя, они устроили искусственное утро с фонарем, хлебом с маслом и собственной беседой, поскольку настоящее утро было еще далеко. Абрахам, когда он более полно проснулся (поскольку до сих пор он двигался в своего рода трансе), начал говорить о странных формах, которые принимали различные темные объекты на фоне неба; об этом дереве, похожем на разъяренного тигра, выпрыгивающего из логова; о том, что напоминало голову великана.


Миновав маленький городок Стоуркасл, безмолвно дремавший под своими толстыми коричневыми соломенными крышами, они поднялись повыше. Еще выше, слева от них, возвышенность под названием Булбарроу, или Билбарроу, почти самая высокая в Южном Уэссексе, вздымалась в небо, окруженная земляными траншеями. Отсюда длинная дорога была довольно ровной на некотором расстоянии вперед. Они сели перед фургоном, и Абрахам погрузился в размышления.


- Тесс! - произнес он подготовительным тоном после некоторого молчания.


- Да, Абрахам.


- Разве ты не рад, что мы стали благородными людьми?


- Не особенно рад.


- Но ты рада, что выходишь замуж за джентльмена?


- Что? - спросила Тэсс, поднимая лицо.


- Что наши замечательные родственники помогут тебе выйти замуж за джентльмена.


“ Я? Наш близкий родственник? У нас нет таких родственников. Что вбило тебе это в голову?


“ Я слышал, как они говорили об этом у Ролливера, когда я ходил искать отца. В Трентридже живет богатая леди из нашей семьи, и мама сказала, что, если ты заявишь, что состоишь в родстве с этой леди, она помешает тебе выйти замуж за джентльмена.


Его сестра внезапно замерла и погрузилась в задумчивое молчание. Абрахам продолжал говорить, скорее ради удовольствия произнести, чем для прослушивания, так что рассеянность его сестры не имела никакого значения. Он прислонился спиной к ульям и, запрокинув лицо, наблюдал за звездами, чьи холодные пульсы бились среди черных впадин наверху, в безмятежном разобщении с этими двумя огоньками человеческой жизни. Он спросил, как далеко находятся эти мерцающие звезды и находится ли Бог по другую сторону от них. Но время от времени его детская болтовня возвращалась к тому, что поражало его воображение даже сильнее, чем чудеса творения. Если бы Тесс разбогатела, выйдя замуж за джентльмена, хватило бы у нее денег на покупку такой большой подзорной трубы, в которую звезды были бы видны так же близко, как в Неттлкомб-Таут?


Возобновление разговора, который, казалось, затронул всю семью, наполнило Тесс нетерпением.


- Забудь об этом сейчас! - воскликнула она.


- Тесс, ты говорила, что звезды - это миры?


-Да.


-Все как у нас?


“ Не знаю, но думаю, что да. Иногда они кажутся похожими на яблоки на нашем деревце стаббард. Большинство из них великолепны и добротны — несколько испорчены.


“На что мы живем — на великолепное или на убогое?”


“Испорченный”.


“Нам очень не повезло, что мы не попали в хорошую команду, когда их было так много!”


-Да.


“Это так на самом деле, Тесс?” - спросил Абрахам, повернувшись к ней под большим впечатлением от переосмысления этой редкой информации. “Как бы все было, если бы мы остановились на надежном?”


“Ну, отец не кашлял бы и не ползал по комнате, как он это делает, и не был бы слишком пьян, чтобы отправиться в это путешествие; и мама не стирала бы все время и никогда не заканчивала”.


- И вы были бы уже готовой богатой леди, и вам не пришлось бы разбогатеть, выйдя замуж за джентльмена?


— О Эби, не... не говори больше об этом!


Предоставленный своим размышлениям, Авраам вскоре заснул. Тесс не была искусна в обращении с лошадью, но она подумала, что пока может взять на себя все управление грузом и позволить Абрахаму лечь спать, если он того пожелает. Она соорудила для него что-то вроде гнезда перед ульями, так, чтобы он не мог упасть, и, взяв поводья в свои руки, побежала трусцой, как и прежде.


Принц требовал лишь небольшого внимания, ему не хватало энергии на какие-либо лишние движения. Не имея больше спутника, который мог бы отвлечь ее, Тесс еще глубже погрузилась в задумчивость, чем когда-либо, прислонившись спиной к ульям. Безмолвная процессия деревьев и изгородей за ее спиной стала ассоциироваться с фантастическими сценами за пределами реальности, а случайные порывы ветра стали вздохами какой-то огромной печальной души, совпадающей со вселенной в пространстве и с историей во времени.


Затем, анализируя череду событий в своей собственной жизни, она, казалось, увидела тщеславие гордости своего отца; джентльмена-поклонника, ожидающего себя в воображении ее матери; увидела в нем гримасничающего персонажа, смеющегося над ее бедностью и скрытым рыцарским происхождением. Все становилось все более и более экстравагантным, и она больше не знала, как проходит время. Внезапный рывок встряхнул ее в кресле, и Тесс очнулась от сна, в который она тоже погрузилась.


Они прошли гораздо дальше, чем тогда, когда она потеряла сознание, и повозка остановилась. Глухой стон, не похожий ни на что, что она когда-либо слышала в своей жизни, донесся спереди, за ним последовал крик “Эй, там!”


Фонарь, висевший у ее фургона, погас, но другой светил ей в лицо — гораздо ярче, чем ее собственный. Случилось что-то ужасное. Сбруя была зацеплена за какой-то предмет, который преграждал путь.


В ужасе Тесс спрыгнула вниз и обнаружила ужасную правду. Стон исходил от бедного коня ее отца Принца. Утренняя почтовая тележка с двумя бесшумными колесами, мчавшаяся по этим переулкам, как стрела, как это было всегда, врезалась в ее медленный неосвещенный экипаж. Заостренная оглобля телеги вошла в грудь несчастного принца, как меч, и из раны ручьем хлестала его кровь, которая с шипением падала на дорогу.


В своем отчаянии Тесс бросилась вперед и положила руку на дыру, в результате чего ее лицо и юбка были забрызганы алыми каплями. Затем она стояла, беспомощно глядя на происходящее. Принц тоже стоял твердо и неподвижно, сколько мог; пока внезапно не рухнул ничком.


К этому времени к ней присоединился мужчина с почтовой тележкой и начал тащить и распрягать разгоряченное тело принца. Но он был уже мертв, и, видя, что немедленно сделать больше ничего нельзя, человек с почтовой тележкой вернулся к своему собственному животному, которое не пострадало.


“Ты был не на той стороне”, - сказал он. “ Я обязан отправиться дальше с почтовыми мешками, так что лучшее, что вы можете сделать, это остаться здесь со своим грузом. Я пришлю кого-нибудь вам на помощь, как только смогу. Уже светает, и тебе нечего бояться.


Он вскочил в седло и умчался своей дорогой, а Тесс стояла и ждала. Атмосфера побледнела, птицы встряхнулись в живой изгороди, поднялись и защебетали; аллея показала все свои белые черты, а Тесс показала свои, еще более белые. Огромная лужа крови перед ней уже начала переливаться от свертывания, и когда взошло солнце, в ней отразились сотни призматических оттенков. Принц лежал рядом, неподвижный и застывший; его глаза были полуоткрыты, дыра в груди казалась недостаточно большой, чтобы выпустить наружу все, что его оживляло.


“ Это все моих рук дело , только моих! - воскликнула девушка, глядя на это зрелище. “ Мне нет оправдания, никакого. На что теперь будут жить мама и папа? Эйби, Эйби! Она трясла ребенка, который крепко спал все это время. “Мы не можем продолжать путь с нашим грузом — принц убит!”


Когда Авраам все осознал, на его молодом лице прорезались морщины пятидесяти лет.


“Да ведь я танцевала и смеялась только вчера!” - продолжала она про себя. “Подумать только, я была такой дурой!”


“ Это потому, что мы находимся на разрушенной звезде, а не на здоровой, не так ли, Тесс? - пробормотал Абрахам сквозь слезы.


В молчании они ждали некоторое время, которое казалось бесконечным. Наконец звук и приближающийся предмет доказали им, что водитель почтового вагона сдержал свое слово. К ним подошел фермер из окрестностей Стоуркасла, ведя за собой крепкого кобылу. Его запрягли в повозку с ульями вместо принца, и груз отвезли в сторону Кэстербриджа.


Вечером того же дня пустой фургон снова подъехал к месту аварии. Принц пролежал в канаве с самого утра, но лужа крови все еще была видна посреди дороги, хотя и исцарапанная проезжающими машинами. Все, что осталось от Принса, теперь погрузили в повозку, которую он раньше тащил, и, задрав копыта и сверкая башмаками в лучах заходящего солнца, он проделал восемь или девять миль до Марлотта.


Тесс вернулась раньше. Она не могла придумать, как сообщить новость. Для нее было облегчением узнать по лицам родителей, что они уже знали о своей потере, хотя это не уменьшало самобичевания, которым она продолжала осыпать себя за свою небрежность.


Но сама беспечность домашних делала несчастье для них менее страшным, чем оно было бы для процветающей семьи, хотя в данном случае это означало разорение, а в другом - только неудобства. На лицах Дарбейфилдов не было и следа того красного гнева, который обрушился бы на девочку от родителей, более заботящихся о ее благополучии. Никто не винил Тесс так, как она винила себя.


Когда выяснилось, что живодер и кожевенник отдали бы всего несколько шиллингов за тушу принса из-за его дряхлости, Дарбейфилд оказался на высоте положения.


“Нет, ” стоически сказал он, “ я не буду продавать его старое тело. Когда мы, д'Эрбервилли, были рыцарями на земле, мы не продавали наших лошадей за кошачье мясо. Пусть они оставят себе свои шиллинги! Он хорошо служил мне всю свою жизнь, и я не расстанусь с ним и сейчас”.


На следующий день, копая могилу для принца в саду, он работал усерднее, чем в течение нескольких месяцев, выращивая урожай для своей семьи. Когда яма была готова, Дарбейфилд и его жена обвязали лошадь веревкой и потащили ее по тропинке к ней, дети следовали за ней похоронной процессией. Абрахам и Лайза-Лу рыдали, Хоуп и Модести выражали свое горе громкими криками, которые эхом отражались от стен; и когда принца повалили внутрь, они собрались вокруг могилы. У них отняли кормильца; что они будут делать?


- Он попал на небеса? - спросил Авраам между рыданиями.


Затем Дарбейфилд принялся копать землю, и дети снова заплакали. Все, кроме Тесс. Ее лицо было сухим и бледным, как будто она рассматривала себя в свете убийцы.

OceanofPDF.com


Глава V


Торговля, которая в основном зависела от лошади, сразу же пришла в негодность. Вдалеке маячило бедствие, если не нищета. Дарбейфилд был тем, кого местные называли расслабленным парнем; временами у него хватало сил для работы; но нельзя было рассчитывать на то, что время совпадало с рабочими часами; и, будучи непривычным к регулярному труду поденщика, он не проявлял особого упорства, когда они совпадали.


Тем временем Тесс, как та, кто втянул ее родителей в эту трясину, молча размышляла, что она может сделать, чтобы помочь им выбраться из нее; и тогда ее мать изложила свой план.


“Мы должны преодолевать взлеты и падения, Тэсс, - сказала она, - и никогда еще твое благородство не было обнаружено в более подходящий момент. Вы должны обратиться к своим друзьям. Знаете ли вы, что на окраине Чейза живет очень богатая миссис д'Эрбервилль, которая, должно быть, наша родственница? Ты должен пойти к ней, заявить о родстве и попросить какой-нибудь помощи в нашей беде.


“Мне бы не хотелось этого делать”, - говорит Тесс. “Если такая леди существует, нам было бы достаточно, если бы она была дружелюбна — не ожидать от нее помощи”.


“ Ты можешь склонить ее к чему угодно, моя дорогая. Кроме того, возможно, в этом есть нечто большее, чем ты думаешь. Я услышал то, что слышал, теперь все в порядке.


Гнетущее сознание причиненного ею вреда заставляло Тесс относиться к материнскому желанию с большим уважением, чем она могла бы быть в противном случае; но она не могла понять, почему ее мать должна находить такое удовлетворение в обдумывании предприятия, приносящего, по ее мнению, столь сомнительную выгоду. Ее мать могла бы навести справки и выяснить, что эта миссис д'Эрбервилль была дамой несравненных добродетелей и милосердия. Но гордость Тесс делала роль бедной родственницы особенно неприятной для нее.


- Я бы лучше попыталась найти работу, - пробормотала она.


“Дарбейфилд, ты можешь все уладить”, - сказала его жена, поворачиваясь к тому месту, где он сидел на заднем плане. “Если ты говоришь, что она должна уйти, она уйдет”.


“ Мне не нравится, когда мои дети уезжают и становятся обязанными чужим родственникам, ” пробормотал он. “Я глава самой благородной ветви семьи, и я должен соответствовать этому”.


Причины, по которым он держался подальше, были для Тесс хуже, чем ее собственные возражения против поездки. “ Что ж, поскольку я убила лошадь, мама, ” печально сказала она, - полагаю, я должна что-то сделать. Я не против пойти и повидаться с ней, но ты должен предоставить мне самому просить о помощи. И не думай о том, что она может выйти за меня замуж — это глупо ”.


- Очень хорошо сказано, Тесс! - наставительно заметил ее отец.


- Кто сказал, что у меня была такая мысль? - спросила Джоан.


“ Мне кажется, ты об этом думаешь, мама. Но я пойду.


На следующий день, поднявшись рано, она отправилась в горный городок под названием Шастон и там воспользовалась фургоном, который дважды в неделю ездил из Шастона на восток в Чейзборо, проезжая мимо Трэнтриджа, прихода, в котором проживала расплывчатая и загадочная миссис д'Эрбервилль.


Маршрут Тэсс Дарбейфилд в то памятное утро пролегал среди северо-восточных холмов Долины, в которой она родилась и где развернулась ее жизнь. Долина Блэкмур была для нее целым миром, а ее обитатели - его расами. Из ворот и перелазов Марлотта она смотрела на всю его протяженность в чудесные дни младенчества, и то, что было для нее загадкой тогда, стало для нее ненамного меньшей загадкой и сейчас. Она ежедневно видела из окна своей комнаты башни, деревни, едва заметные белые особняки; но прежде всего город Шастон, величественно возвышавшийся на своей высоте; его окна сияли, как лампы в лучах вечернего солнца. Она почти никогда не бывала в этом месте, только небольшой участок Долины и ее окрестностей был известен ей при ближайшем рассмотрении. И уж тем более она не бывала далеко за пределами долины. Каждый контур окружающих холмов был для нее таким же личным, как лица ее родственников; но о том, что лежало за пределами, ее суждение зависело от преподавания в деревенской школе, где она занимала ведущее место на момент своего отъезда, за год или два до этой даты.


В те первые дни ее очень любили люди ее пола и возраста, и в деревне ее видели одной из троих — все почти одного года выпуска — идущих домой из школы бок о бок; Тэсс была средней — в розовом ситцевом передничке с мелким сетчатым рисунком, надетом поверх матерчатого платья, потерявшего свой первоначальный цвет к невзрачному третичному периоду, — шагала на длинных крепких ногах, в узких чулках с маленькими дырочками на коленях, которые были порваны, когда она стояла на коленях на дорогах и обочинах в поисках пищи. сокровища из овощей и минералов; ее тогда еще землистого цвета волосы, свисающие, как крючки для горшков; руки двух внешних девушек, обнимающих талию Тесс; ее руки на плечах двух поддерживающих.


Когда Тесс стала старше и начала понимать, как обстоят дела, она почувствовала себя настоящей мальтузианкой по отношению к своей матери за то, что та бездумно отдала ей так много маленьких сестер и братьев, когда было так трудно нянчиться с ними и обеспечивать их. Интеллект ее матери был интеллектом счастливого ребенка: Джоан Дарбейфилд была просто дополнительной, и притом не старшей, в ее собственной многочисленной семье официантов на Провиденсе.


Однако Тесс стала гуманно относиться к малышам и, чтобы помочь им, насколько это было возможно, сразу после окончания школы помогала им на сенокосе или уборке урожая на соседних фермах; или, что предпочтительнее, на дойке или приготовлении масла, которым научилась, когда у ее отца были коровы; и, будучи ловкой, в этом виде работы она преуспела.


Казалось, что каждый день взваливает на ее юные плечи все больше семейного бремени, и то, что Тесс должна быть представительницей Дарбейфилдов в особняке д'Эрбервиллей, было само собой разумеющимся. В данном случае следует признать, что Дарбейфилды проявили себя с самой лучшей стороны.


Она вышла из фургона на Трэнтридж-Кросс и пешком поднялась на холм в направлении района, известного как Чейз, на границах которого, как ей сообщили, находится резиденция миссис д'Эрбервилль - Склоны. Это не был поместный дом в обычном смысле этого слова, с полями и пастбищами и ворчливым фермером, из которого владельцу приходилось всеми правдами и неправдами выжимать доход для себя и своей семьи. Это было нечто большее, гораздо большее; загородный дом, построенный в чистом виде для удовольствия, к нему не было пристроено ни акра проблемной земли сверх того, что требовалось для жилых целей, и для маленькой причудливой фермы, находящейся в ведении владельца и обслуживаемой судебным приставом.


Первым в поле зрения появился домик из малинового кирпича, до самого карниза покрытый густыми вечнозелеными растениями. Тесс подумала, что это и есть сам особняк, пока, с некоторым трепетом пройдя через боковую калитку и дойдя до того места, где подъездная аллея делала поворот, не увидела, что сам дом предстал как на ладони. Он был недавно возведен — действительно, почти новый — и того же насыщенно-красного цвета, который так контрастировал с вечнозелеными растениями сторожки. Далеко за углом дома— который возвышался подобно цветку герани на фоне приглушенных цветов вокруг, простирался нежно-лазурный ландшафт Чейза — поистине почтенного лесного участка, одного из немногих сохранившихся лесов в Англии, несомненно, первозданного происхождения, где на старых дубах все еще растет друидическая омела и где огромные тисы, посаженные не рукой человека, росли так, как они росли, когда их обрезали для луков. Однако вся эта лесная старина, хотя и была видна со склонов, находилась за непосредственными границами поместья.


Все на этом уютном участке было ярким, процветающим и ухоженным; акры стеклянных домов тянулись вниз по склонам до рощиц у их подножий. Все выглядело как деньги — как последняя монета, выпущенная с Монетного двора. Конюшни, частично укрытые австрийскими соснами и вечнозелеными дубами и оснащенные всеми современными приборами, выглядели столь же величественно, как Непринужденные часовни. На обширной лужайке стоял декоративный шатер, дверь которого была обращена к ней.


Простушка Тэсс Дарбейфилд стояла в полутревоженной позе на краю посыпанной гравием дорожки. Ноги привели ее к этому месту еще до того, как она полностью осознала, где находится; и теперь все шло вопреки ее ожиданиям.


“Я думала, мы старая семья, но это все новое!” - сказала она со свойственной ей простодушием. Она пожалела, что так легко согласилась с планами своей матери “заявить права на родственников” и попыталась заручиться помощью поближе к дому.


Д'Эрбервилли — или Сток-д'Эрбервилли, как они поначалу себя называли, - которым принадлежало все это, были несколько необычной семьей, которую можно было встретить в такой старомодной части страны. Пастор Трингхэм говорил правду, когда сказал, что наш неуклюжий Джон Дарбейфилд - единственный по-настоящему прямой представитель древнего рода д'Эрбервиллей, существующего в графстве или поблизости от него; он мог бы добавить, что, как он прекрасно знал, Стоук-д'Эрбервиллей было не больше, чем д'Эрбервиллей истинного древа, чем он сам. Тем не менее, следует признать, что у этой семьи был очень хороший запас, на основе которого можно было восстановить имя, которое, к сожалению, нуждалось в таком обновлении.


Когда старый мистер Саймон Стоук, недавно скончавшийся, сколотил состояние как честный торговец (некоторые говорили, что ростовщик) на Севере, он решил поселиться в качестве жителя графства на Юге Англии, подальше от своего делового района; и при этом он почувствовал необходимость вернуться к имени, которое не слишком ассоциировало бы его с ловким торговцем прошлого, и которое было бы менее банальным, чем первоначальные бесцветные слова. В течение часа листая в Британском музее страницы работ, посвященных исчезнувшим, наполовину вымершим, малоизвестным и разорившимся семьям, принадлежавшим к тому кварталу Англии, в котором он предполагал поселиться, он пришел к выводу, что д'Эрбервилль выглядел и звучал не хуже любого из них: и, соответственно, д'Эрбервилль был навечно присоединен к своему имени для себя и своих наследников. Тем не менее, в этом он не был экстравагантным человеком и, выстраивая свое генеалогическое древо на новой основе, проявил должную разумность в описании своих смешанных браков и аристократических связей, никогда не вставляя ни одного титула выше ранга строгой умеренности.


Об этом плоде воображения бедняжка Тэсс и ее родители, естественно, ничего не знали — к их большому замешательству; более того, им была неизвестна сама возможность подобных аннексий; они полагали, что, хотя быть облагодетельствованными может быть подарком судьбы, фамилия дается им от природы.


Тесс все еще стояла в нерешительности, как купальщик перед прыжком, не зная, отступать ему или продолжать в том же духе, когда из темной треугольной двери палатки появилась фигура. Это был высокий молодой человек, который курил.


У него было почти смуглое лицо, с полными губами, плохо очерченными, хотя красными и гладкими, над которыми виднелись ухоженные черные усы с загнутыми кончиками, хотя ему нельзя было дать больше двадцати трех-четырех лет. Несмотря на налет варварства в его очертаниях, в лице джентльмена и в его смелом вращении глаз была особая сила.


“ Ну, красавица моя, чем могу быть полезен? ” спросил он, подходя ближе. И, заметив, что она стоит совершенно сбитая с толку: “ Не обращай на меня внимания. Я мистер д'Эрбервилль. Вы пришли повидаться со мной или с моей матерью?


Это воплощение д'Эрбервилля и тезки отличалось от того, что ожидала Тесс, даже больше, чем отличались дом и территория. Она мечтала о постаревшем и исполненном достоинства лице, воплощении всех черт д'Эрбервиллей, изборожденном воплощенными воспоминаниями, иероглифами олицетворяющими столетия истории ее семьи и Англии. Но она с головой ушла в работу, так как не могла от нее отвертеться, и ответила:


- Я пришел повидаться с вашей матерью, сэр.


“Боюсь, вы не сможете ее увидеть — она инвалид”, - ответил нынешний представитель ложного дома, ибо это был мистер Алек, единственный сын недавно скончавшегося джентльмена. “Могу ли я ответить на ваш вопрос? По какому делу вы хотите ее видеть?”


— Это не бизнес, это... я даже не могу сказать что!


-Удовольствие?


“ О нет. Но, сэр, если я скажу вам, вам покажется...


Ощущение некоторой нелепости своего поручения было теперь у Тесс настолько сильным, что, несмотря на благоговейный трепет перед ним и общий дискомфорт от пребывания здесь, ее розовые губы изогнулись в улыбке, что очень привлекло смуглого Александра.


- Это так глупо, - пробормотала она. - Боюсь, я не могу вам сказать!


“ Не обращай внимания, я люблю глупости. Попробуй еще раз, моя дорогая, - ласково сказал он.


“ Мама попросила меня приехать, ” продолжала Тесс, - и, по правде говоря, я собиралась поступить так же. Но я не думала, что все будет так. Я пришел, сэр, сказать вам, что мы из той же семьи, что и вы.


“ Ого! Бедные родственники?


-Да.


-Стоукс?


-Нет, д'Эрбервилль.


- Да, да, я имею в виду д'Эрбервиллей.


“ Наши имена стерлись до Дарбейфилда, но у нас есть несколько доказательств того, что мы д'Эрбервилли. Антиквары считают, что так оно и есть, и— и у нас есть старинная печать, отмеченная вставшим на дыбы львом на щите и замком над ним. И у нас есть очень старая серебряная ложка, круглая в чаше, как маленький половник, и помеченная таким же замком. Но он такой потертый, что мама использует его для размешивания горохового супа.


“Серебряный замок - это, безусловно, мой герб”, - вежливо сказал он. “А мои гербы - вздыбленный лев”.


— И поэтому мама сказала, что мы должны представиться вам, поскольку мы потеряли нашу лошадь в результате несчастного случая и являемся старейшей ветвью семьи.


“ Я уверен, очень любезно со стороны твоей матери. И я, например, не жалею о ее шаге. Говоря это, Алек смотрел на Тесс так, что она слегка покраснела. - Итак, моя прелестная девочка, ты приехала к нам с дружеским визитом, как родственница?


- Полагаю, что да, - запинаясь, ответила Тесс, снова чувствуя себя неловко.


“ Ну, в этом нет ничего плохого. Где ты живешь? Кто ты?


Она сообщила ему краткие подробности и, отвечая на дальнейшие расспросы, сообщила, что намеревается вернуться тем же курьером, который ее привез.


Проходит много времени, прежде чем он возвращается мимо Трэнтридж-Кросс. Может, прогуляемся по парку, чтобы скоротать время, моя милая кузина?


Тесс хотела максимально сократить свой визит, но молодой человек настаивал, и она согласилась сопровождать его. Он провел ее по лужайкам, цветочным клумбам и оранжереям, а затем по фруктовому саду и оранжереям, где спросил, любит ли она клубнику.


- Да, - ответила Тесс, - когда они придут.


“ Они уже здесь. Д'Эрбервилль начал собирать для нее образцы фруктов, наклоняясь, возвращая их ей; и вскоре, выбрав особенно вкусный продукт сорта “Британская королева”, он встал и поднес его за плодоножку к ее рту.


“ Нет—нет! ” быстро сказала она, прижимая пальцы к его руке и своим губам. “Я бы предпочел взять это в свои руки”.


“Чепуха!” - настаивал он; и в легком огорчении она приоткрыла губы и восприняла это.


Таким образом, они провели некоторое время, бессвязно бродя по городу, и Тесс с наполовину удовольствием, наполовину неохотой ела все, что предлагал ей д'Эрбервилль. Когда она больше не могла есть клубнику, он наполнил ею ее маленькую корзинку, а затем они вдвоем направились к розовым деревьям, где он нарвал цветов и дал ей положить себе на грудь. Она повиновалась, как во сне, и когда больше ничего не смогла прикрепить, он сам вложил один-два бутона в ее шляпку и от расточительности своей наполнил ее корзинку другими. Наконец, посмотрев на часы, он сказал: “А теперь, к тому времени, как вы что-нибудь съедите, вам будет пора уходить, если вы хотите успеть на автобус до Шастона. Иди сюда, и я посмотрю, какую жратву смогу найти.


Стоук д'Эрбервилль отвел ее обратно на лужайку, в палатку, где оставил и вскоре вернулся с корзинкой легкого завтрака, которую сам поставил перед ней. Очевидно, джентльмен хотел, чтобы его не беспокоила прислуга во время этого приятного тет-а-тет .


“ Ты не возражаешь, если я закурю? - спросил он.


- О, вовсе нет, сэр.


Он наблюдал, как она, хорошенькая и бессознательная, жует что-то сквозь клубы дыма, пронизывавшие палатку, и Тэсс Дарбейфилд, невинно глядя на розы у себя на груди, не догадывалась, что там, за голубой наркотической дымкой, потенциально скрывался “трагический смысл” ее драмы — тот, кто по праву мог стать кроваво-красным лучом в спектре ее юной жизни. У нее было качество, которое в данный момент считалось недостатком, и именно это заставило Алека д'Эрбервилля обратить на нее свой взор. Это была роскошь внешности, полнота роста, которая делала ее похожей на женщину больше, чем она была на самом деле. Она унаследовала эту черту от своей матери, но не то качество, которое она обозначала. Время от времени это беспокоило ее, пока ее спутники не сказали, что это недостаток, который излечит время.


Вскоре она покончила с обедом. - А теперь я иду домой, сэр, - сказала она, вставая.


- А как они тебя называют? - спросил он, провожая ее по дорожке, пока они не скрылись из виду из-за дома.


- Тесс Дарбейфилд, из Марлотта.


- И вы говорите, что ваши люди потеряли свою лошадь?


“Я— убила его!” - ответила она, и ее глаза наполнились слезами, когда она рассказала подробности смерти принса. “И я не знаю, что из-за этого делать для отца!”


“ Я должен подумать, если не смогу что-то сделать. Моя мать должна найти для тебя место. Но, Тэсс, без глупостей насчет ”д'Эрбервилля"; только, знаете ли, "Дарбейфилд" — совсем другое название.


- Лучшего я и не желала, сэр, - ответила она с некоторым достоинством.


На мгновение — только на мгновение, — когда они были на повороте аллеи, между высокими рододендронами и хвойными деревьями, прежде чем показался домик, он наклонил к ней лицо, как будто ... но нет: он передумал и отпустил ее.


Так все и началось. Если бы она осознала важность этой встречи, то, возможно, спросила бы, почему в тот день ее обречен увидеть и возжелать не тот мужчина, а не какой—то другой, правильный и желанный во всех отношениях - настолько, насколько человечество может предоставить правильный и желанный вариант; и все же для того, кто из ее знакомых мог бы приблизиться к этому типу, она была всего лишь преходящим впечатлением, наполовину забытым.


При непродуманном исполнении хорошо продуманного плана действий зов редко приводит к пришедшему, мужчина, которого нужно любить, редко совпадает с часом для любви. Природа не часто говорит “Смотри!” своему бедному созданию в то время, когда видение может привести к счастливым действиям; или отвечает “Здесь!” на крик тела “Где?” до тех пор, пока прятки не превратятся в надоедливую, изжившую себя игру. Мы можем задаться вопросом, будут ли на вершине человеческого прогресса эти анахронизмы исправлены более тонкой интуицией, более тесным взаимодействием социальной машины, чем то, что сейчас толкает нас из стороны в сторону; но такую полноту нельзя предсказать или даже представить себе возможной. Достаточно того, что в данном случае, как и в миллионах случаев, не две половины совершенного целого столкнулись друг с другом в идеальный момент; отсутствующий двойник независимо бродил по земле, ожидая в полной тупости, пока не наступит позднее время. Из-за этого неумелого промедления возникали тревоги, разочарования, потрясения, катастрофы и странные судьбы.


Когда д'Эрбервилль вернулся в палатку, он сел верхом на стул, размышляя, с довольным блеском на лице. Затем он разразился громким смехом.


“Будь я проклят! Какая забавная вещь! Ха-ха-ха! И какая крошечная девчонка!”

OceanofPDF.com


Глава VI


Тесс спустилась с холма к Трэнтридж-Кросс и невнимательно ждала, пока займет свое место в фургоне, возвращающемся из Чейзборо в Шастон. Она не знала, что сказали ей другие пассажиры, когда она вошла, хотя и ответила им; и когда они снова тронулись в путь, она ехала, глядя внутрь, а не наружу.


Один из ее попутчиков обратился к ней более подчеркнуто, чем кто-либо другой до этого: “Ну, ты просто прелесть! И какие розы в начале июня!”


Затем она осознала, какое зрелище она представляет их удивленным взорам: розы на ее груди; розы в ее шляпке; розы и клубника в ее корзинке до краев. Она покраснела и смущенно сказала, что цветы были подарены ей. Когда пассажиры отвернулись, она украдкой сняла со своей шляпки наиболее заметные цветы и положила их в корзину, где прикрыла своим носовым платком. Затем она снова погрузилась в размышления, и, когда она смотрела вниз, шип розы, оставшийся у нее на груди, случайно уколол ее в подбородок. Как и все дачники в Блэкмур—Вейл, Тесс была погрязла в фантазиях и предвзятых суевериях; она сочла это дурным предзнаменованием - первым, что заметила в тот день.


Фургон проехал только до Шастона, а от этого горного городка в долину до Марлотта было несколько миль пешего спуска. Мать посоветовала ей переночевать здесь, в доме их знакомой, если она почувствует себя слишком уставшей, чтобы идти дальше; что Тесс и сделала, спустившись к себе домой только на следующий день.


Войдя в дом, она сразу поняла по торжествующему виду матери, что за это время что-то произошло.


“ О да, я все об этом знаю! Я сказал тебе, что все будет в порядке, и теперь это доказано!


“ С тех пор, как я уехала? Что изменилось? - спросила Тесс довольно устало.


Ее мать оглядела девочку с ног до головы с лукавым одобрением и продолжила шутливо: “Значит, ты привела их в чувство!”


- Откуда ты знаешь, мама? - спросила я.


- Я получил письмо.


Тут Тесс вспомнила, что для этого еще было бы время.


“ Они говорят, — говорит миссис д'Эрбервилль, — что она хочет, чтобы вы присмотрели за маленькой птичьей фермой, которая является ее хобби. Но это всего лишь ее хитрый способ добиться своего, не вселяя в вас надежд. Она будет владеть вами как родственницей — вот что это значит ”.


- Но я ее не видел.


- Я полагаю, ты кого-то видел?


- Я видел ее сына.


- И она принадлежала ему?


“Ну, он назвал меня Кузиной”.


“ И я так и знала! Джеки — он назвал ее Кузиной! ” крикнула Джоан мужу. “Ну, он, конечно, поговорил со своей матерью, и она действительно хочет, чтобы ты был там”.


- Но я не уверена, что способна ухаживать за птицами, - сказала сомневающаяся Тэсс.


“ Тогда я не знаю, кто подходит. Вы родились в бизнесе и выросли в нем. Те, кто родился в бизнесе, всегда знают о нем больше, чем любой подмастерье. Кроме того, это всего лишь демонстрация того, что ты можешь сделать, и ты не будешь чувствовать себя обязанным ”.


“ Я не думаю, что мне следует ехать, ” задумчиво произнесла Тэсс. “ Кто написал письмо? Вы позволите мне взглянуть на это?


“ Это написала миссис д'Эрбервилль. Вот оно.


Письмо было написано от третьего лица и вкратце уведомляло миссис Дарбейфилд, что услуги ее дочери были бы полезны этой леди в управлении ее птицефабрикой, что ей предоставят удобную комнату, если она сможет приехать, и что заработная плата будет щедрой, если она им понравится.


— О, это все! - сказала Тесс.


“Ты же не мог ожидать, что она обнимет тебя, поцелует и прижмет к себе сразу”.


Тесс выглянула в окно.


- Я бы предпочла остаться здесь, с отцом и тобой, - сказала она.


-Но почему? - спросил я.


- Я бы предпочел не говорить тебе почему, мама; на самом деле я не совсем понимаю почему.


Неделю спустя однажды вечером она вернулась из безуспешных поисков какого-нибудь легкого занятия по соседству. Ее идея заключалась в том, чтобы за лето накопить достаточно денег, чтобы купить другую лошадь. Едва она переступила порог, как один из детей, пританцовывая, пересек комнату со словами: “Здесь был джентльмен!”


Ее мать поспешила объяснить, улыбка озарила каждый дюйм ее тела. Сын миссис д'Эрбервилль приехал верхом, случайно направляясь в сторону Марлота. Наконец, он пожелал узнать от имени своей матери, действительно ли Тесс может приехать управлять птицефермой старой леди или нет; парень, который до сих пор присматривал за птицами, оказался ненадежным. “ Мистер д'Эрбервилль говорит, что ты, должно быть, хорошая девочка, если ты вообще такая, какой кажешься; он знает, что ты, должно быть, на вес золота. Он очень заинтересован в том, чтобы рассказать тебе правду”.


На мгновение Тесс показалось, что ей действительно приятно услышать, что она заслужила такое высокое мнение от незнакомца, в то время как в своих собственных глазах она пала так низко.


- Очень мило с его стороны так подумать, - пробормотала она. - и если бы я была совершенно уверена, каково там будет жить, я бы поехала в любое время.


“Он очень красивый мужчина!”


- Я так не думаю, - холодно ответила Тесс.


“Что ж, у тебя есть шанс, независимо от того, есть он или нет; и я уверена, что он носит красивое кольцо с бриллиантом!”


“ Да, ” радостно отозвался маленький Абрахам со скамейки у окна. “ и я сею это! и она действительно блеснула, когда он поднес руку к своим ушам. Мама, почему наш великий родственник продолжал поднимать руку на своих хозяев?


- Посмотрите на это дитя! - воскликнула миссис Дарбейфилд с нескрываемым восхищением.


- Возможно, чтобы показать свое кольцо с бриллиантом, - мечтательно пробормотал сэр Джон, сидя в кресле.


- Я подумаю над этим, - сказала Тесс, выходя из комнаты.


“Что ж, она сразу же покорила нашу младшую ветвь, - продолжала матрона, обращаясь к своему мужу, - и она дура, если не последует этому примеру”.


“Мне не совсем нравится, что мои дети уезжают из дома”, - сказал торговец. “Как глава семьи, все остальное должно перейти ко мне”.


“ Но отпусти ее, Джеки, ” уговаривала его бедная безмозглая жена. “ Он влюблен в нее, ты же видишь. Он назвал ее Кузиной! Скорее всего, он женится на ней и сделает из нее леди; и тогда она станет такой, какой были ее предки.


У Джона Дарбейфилда было больше тщеславия, чем энергии или здоровья, и это предположение ему понравилось.


“ Что ж, возможно, именно это и имеет в виду молодой мистер д'Эрбервилль, - признал он. - и, конечно же, у него могли быть серьезные мысли об улучшении своей крови путем присоединения к старой линии. Тесс, маленькая плутовка! И она действительно нанесла им визит с такой целью?


Тем временем Тэсс задумчиво прогуливалась среди кустов крыжовника в саду и над могилой принса. Когда она вошла, ее мать воспользовалась своим преимуществом.


- Ну, и что ты собираешься делать? - спросила она.


- Жаль, что я не видела миссис д'Эрбервилль, - сказала Тэсс.


“ Я думаю, тебе лучше все уладить. Тогда ты достаточно скоро ее увидишь.


Ее отец кашлянул в своем кресле.


“Я не знаю, что сказать!” - беспокойно ответила девушка. “Это тебе решать. Я убил старую лошадь и, полагаю, должен что-то предпринять, чтобы добыть вам новую. Но ... но ... мне не совсем нравится присутствие мистера д'Эрбервилля!


Дети, которые использовали идею о том, что Тесс заберут их богатые родственники (которыми, по их мнению, была другая семья), как своего рода средство оплакивания после смерти лошади, начали плакать из-за нежелания Тесс, дразнили и упрекали ее в нерешительности.


“Тесс не хочет, чтобы из нее делали ла-а-ди! — нет, она говорит, что она го-о-он'т!” - вопили они с квадратными ртами. “ И у нас не будет хорошей новой лошади и кучи золотых денег, чтобы купить красавиц! И Тесс больше не будет выглядеть хорошенькой в своем лучшем платье!”


Ее мать подхватила ту же мелодию: определенный способ, которым она заставляла свои труды по дому казаться тяжелее, чем они были на самом деле, продлевая их на неопределенный срок, также имел значение в этом споре. Только ее отец сохранял нейтралитет.


- Я пойду, - наконец сказала Тесс.


Ее мать не могла избавиться от мысли о свадебном видении, вызванном согласием девушки.


“ Совершенно верно! Для такой хорошенькой девушки, как тис, это прекрасный шанс!


Тесс сердито улыбнулась.


“Я надеюсь, что это шанс заработать деньги. Другого шанса нет. Тебе лучше не говорить ничего подобного о пэрише.


Миссис Дарбейфилд ничего не обещала. Она была не совсем уверена, что после замечаний посетителя не почувствовала достаточной гордости, чтобы многое сказать.


Так все и было устроено; и молодая девушка написала, соглашаясь быть готовой отправиться в путь в любой день, когда она может понадобиться. Ей должным образом сообщили, что миссис д'Эрбервилль рада ее решению и что послезавтра за ней и ее багажом в верхней части Долины будет выслана рессорная повозка, когда она должна быть готова отправиться в путь. Почерк миссис д'Эрбервилль показался мне довольно мужским.


“ Повозка? ” с сомнением переспросила Джоан Дарбейфилд. - Возможно, это была повозка для ее родственников!


Наконец-то став на свой путь, Тесс стала менее беспокойной и рассеянной, занимаясь своими делами с некоторой уверенностью в себе, думая о приобретении другой лошади для своего отца с помощью занятия, которое не было бы обременительным. Она надеялась стать учительницей в школе, но судьба, казалось, распорядилась иначе. Будучи умственно старше своей матери, она ни на мгновение не придала серьезного значения матримониальным надеждам миссис Дарбейфилд в отношении нее. Легкомысленная женщина находила подходящую пару для своей дочери почти с самого ее рождения.


OceanofPDF.com


Глава VII


Утром, назначенным для ее отъезда, Тесс проснулась до рассвета — в предрассветную пору, когда в роще еще тихо, за исключением одной вещейской птицы, которая поет с ясной уверенностью, что по крайней мере знает точное время суток, остальные хранят молчание, как будто в равной степени убеждены, что ошибаются. Она оставалась наверху, собирая вещи до завтрака, а затем спустилась вниз в своей обычной будней одежде, а воскресный наряд был аккуратно сложен в коробку.


- Возмутилась ее мать. - Ты никогда не отправишься навестить своих родителей, не нарядившись более изысканно, чем это?


- Но я собираюсь работать! - воскликнула Тесс.


“Ну да”, - сказала миссис Дарбейфилд и конфиденциальным тоном добавила: “поначалу можно было бы немного притворяться, что нет ... Но я думаю, с вашей стороны будет разумнее проявить себя с лучшей стороны”.


“Очень хорошо; я полагаю, тебе виднее”, - ответила Тэсс со спокойной самоотдачей.


И, чтобы угодить своей родительнице, девочка полностью отдала себя в руки Джоан, безмятежно сказав: “Делай со мной, что хочешь, мама”.


Миссис Дарбейфилд была только в восторге от такой сговорчивости. Сначала она принесла большой таз и вымыла волосы Тэсс с такой тщательностью, что, когда они были высушены и расчесаны, они казались вдвое пышнее, чем в другое время. Она перевязала их розовой лентой шире, чем обычно. Затем она надела белое платье, в котором Тесс была на прогулке по клубу, воздушная полнота которого, дополняя ее увеличенную прическу, придавала ее развивающейся фигуре размах, который противоречил ее возрасту и мог бы заставить ее считаться женщиной, когда она была всего лишь ребенком.


- Я заявляю, что на пятке моего чулка дырка! - заявила Тэсс.


“Не обращай внимания на дырки в твоих чулках — они не разговаривают! Когда я была горничной, пока у меня была красивая шляпка, дьявол мог найти меня на каблуках.


Гордость матери за внешность девочки заставила ее отступить на шаг, как художника от мольберта, и рассмотреть свою работу в целом.


“ Ты должен прийти в себя! ” воскликнула она. - Сейчас гораздо лучше, чем в прошлый раз.


Поскольку зеркало было достаточно большим, чтобы отражать лишь очень малую часть фигуры Тэсс за один раз, миссис Дарбейфилд повесила черную накидку за окно и таким образом сделала стекла большим отражателем, как это принято у дачников. После этого она спустилась вниз к своему мужу, который сидел в нижней комнате.


“ Я скажу тебе, в чем дело, Дарбейфилд, ” ликующе сказала она. “ У него никогда не хватит духу не любить ее. Но что бы вы ни делали, не заикайтесь слишком сильно о его увлечении ею и об этом шансе, который у нее есть. Она такая странная служанка, что это настраивает ее против него или против поездки туда даже сейчас. Если все пойдет хорошо, я, конечно, буду за то, чтобы как—нибудь отблагодарить пэйсона на Стэгфут-лейн за то, что он рассказал нам - дорогой, хороший человек!”


Однако по мере того, как приближался момент выхода девушки в свет, когда первое возбуждение от переодевания улеглось, в душе Джоан Дарбейфилд поселилось легкое опасение. Это побудило надзирательницу сказать, что она немного прогуляется пешком — до того места, где подъем из долины начинал свой первый крутой подъем во внешний мир. На вершине Тесс должна была встретить рессорная тележка, присланная "Сток-д'Эрбервиллями", и парень с тележками уже покатил ее ящик к этой вершине, чтобы он был наготове.


Увидев, что их мать надевает шляпку, младшие дети закричали, чтобы пойти с ней.


“Я действительно хочу немного погулять с Сисси, теперь она собирается замуж за нашего кузена-джентльмена и наденет красивую клозу!”


- А теперь, ” сказала Тэсс, покраснев и быстро отвернувшись, “ я больше не желаю об этом слышать! Мама, как ты могла вбить им в головы такую чушь?


- Собираюсь поработать, дорогие мои, у нашей богатой родственницы и помочь раздобыть денег на новую лошадь, - миролюбиво сказала миссис Дарбейфилд.


- До свидания, отец, - сказала Тэсс с комом в горле.


“ Прощай, моя служанка, ” сказал сэр Джон, поднимая голову от груди и прерывая дремоту, вызванную небольшим избытком выпитого сегодня утром в честь этого события. “ Что ж, я надеюсь, моему юному другу понравится такой симпатичный образец его собственной крови. И скажи ему, Тесс, что, поскольку наше былое величие совершенно исчезло, я продам ему титул — да, продам его — и ни за какую разумную цену.


- Не меньше чем за тысячу фунтов! - воскликнула леди Дарбейфилд.


“ Скажи— Я возьму тысячу фунтов. Что ж, я возьму меньше, когда подумаю. Он украсит ее лучше, чем может сделать такой бедный увалень, как я. Я уверен, что он отдаст ее за сотню. Но я не стану останавливаться на мелочах — скажите, что он купит это за пятьдесят — за двадцать фунтов! Да, двадцать фунтов — это самая низкая цена. Черт возьми, семейная честь есть семейная честь, и я не возьму ни пенни меньше!”


Глаза Тесс были слишком полны слез, а голос слишком сдавлен, чтобы выразить переполнявшие ее чувства. Она быстро повернулась и вышла.


Итак, девочки и их мать шли все вместе: по ребенку с каждой стороны от Тэсс, держа ее за руку и время от времени задумчиво поглядывая на нее, как на человека, которому предстоит совершить великие дела; ее мать шла чуть позади с самой маленькой; вся группа являла собой картину искренней красоты, окруженной невинностью и подкрепленной простодушным тщеславием. Они шли по тропинке, пока не достигли начала подъема, на вершине которого ее должен был встретить экипаж из Трэнтриджа, причем этот предел был установлен, чтобы избавить лошадь от трудов на последнем склоне. Вдали, за первыми холмами, похожие на утесы жилища Шастона прерывали линию хребта. На дороге, огибавшей подъем, не было видно никого, кроме парня, которого они послали вперед, сидевшего на ручке тележки, в которой хранились все земные пожитки Тэсс.


“ Подождите здесь немного, и тележка, без сомнения, скоро приедет, ” сказала миссис Дарбейфилд. “Да, я вижу это вон там!”


Оно пришло — внезапно появившись из-за выступа ближайшего холма и остановившись рядом с мальчиком с тачкой. После этого ее мать и дети решили не идти дальше, и, поспешно попрощавшись с ними, Тесс направилась вверх по холму.


Они увидели, как ее белая фигура приблизилась к рессорной тележке, на которую уже был поставлен ее ящик. Но прежде чем она добралась до него, из-за группы деревьев на вершине выскочил другой автомобиль, выехал из-за поворота дороги, миновал тележку с багажом и остановился рядом с Тесс, которая посмотрела вверх, как будто в большом удивлении.


Ее мать впервые осознала, что второе транспортное средство было не таким скромным, как первое, а навороченной двуколкой или собачьей повозкой, тщательно покрытой лаком и оснащенной. За рулем сидел молодой человек лет двадцати трех-двадцати четырех, с сигарой в зубах; на нем была щегольская кепка, серый пиджак, бриджи того же цвета, белый шейный платок, стоячий воротничок и коричневые водительские перчатки - короче говоря, это был тот самый красивый молодой жеребец, который неделю или две назад навестил Джоан, чтобы узнать ее ответ о Тесс.


Миссис Дарбейфилд захлопала в ладоши, как ребенок. Затем она опустила глаза, затем снова уставилась на него. Могла ли она обмануться относительно значения этого?


“Это тот джентльмен-родственник, который сделает Сисси леди?” - спросил младший ребенок.


Тем временем можно было разглядеть облаченную в муслин фигуру Тесс, неподвижно стоявшую в нерешительности рядом с этим заведением, владелец которого разговаривал с ней. Ее кажущаяся нерешительность на самом деле была больше, чем нерешительностью: это были дурные предчувствия. Она предпочла бы скромную тележку. Молодой человек спешился и, казалось, уговаривал ее подняться. Она повернулась лицом к своим родственникам, спускавшимся с холма, и посмотрела на маленькую группу. Что-то, казалось, придало ей решимости; возможно, мысль о том, что она убила принца. Она внезапно сделала шаг вперед; он вскочил рядом с ней и немедленно хлестнул лошадь. Через мгновение они обогнали медлительную тележку с ящиком и скрылись за выступом холма.


Как только Тесс скрылась из виду и интерес к происходящему как к драме иссяк, глаза малышей наполнились слезами. Младший ребенок сказал: “Я бы хотел, чтобы бедняжка Тесс не уезжала, чтобы стать леди!” - и, опустив уголки губ, разрыдался. Новая точка зрения оказалась заразительной, и следующий ребенок сделал то же самое, а затем и следующий, пока все трое громко не заплакали.


В глазах Джоан Дарбейфилд тоже стояли слезы, когда она повернулась, чтобы идти домой. Но к тому времени, как она вернулась в деревню, она пассивно полагалась на благосклонность случая. Однако в ту ночь, лежа в постели, она вздохнула, и ее муж спросил ее, в чем дело.


“О, я точно не знаю”, - сказала она. - Я подумал, что, возможно, было бы лучше, если бы Тесс не уезжала.


- А тебе не следовало подумать об этом раньше?


“Что ж, у горничной есть шанс... И все же, если бы это повторилось, я бы не отпустил ее, пока не выясню, действительно ли джентльмен добросердечный молодой человек и предпочел ли он ее своей родственнице”.


- Да, возможно, вам следовало бы это сделать, - проворчал сэр Джон.


Джоан Дарбейфилд всегда умудрялась где-то находить утешение: “Что ж, как представительница настоящей породы, она должна добиться успеха с эном, если правильно разыграет свою козырную карту. И если он не женится на ней раньше, то сделает это позже. За это он весь горит любовью к ней, это видно любому глазу”.


“ Какой у нее козырь? Ты имеешь в виду кровь д'Эрбервиллей?


“Нет, глупый; ее лицо—такое же, каким было мое”.

OceanofPDF.com


Глава VIII


Сев рядом с ней, Алек д'Эрбервилль быстро поехал по гребню первого холма, по пути обмениваясь комплиментами с Тесс, а тележка с ее сундуком осталась далеко позади. Поднимаясь все выше, со всех сторон перед ними простирался необъятный ландшафт; позади - зеленая долина, где она родилась, впереди - серая страна, о которой она ничего не знала, кроме своего первого краткого визита в Трэнтридж. Так они добрались до края склона, под которым дорога тянулась длинным прямым спуском почти на милю.


С тех пор как произошел несчастный случай с лошадью ее отца, Тэсс Дарбейфилд, при всей своей отваге от природы, была чрезвычайно робка на колесах; малейшая неровность движения пугала ее. Ей стало не по себе из-за некоторой безрассудности в поведении ее кондуктора.


- Полагаю, вы будете спускаться медленно, сэр? - спросила она с напускным безразличием.


Д'Эрбервилль оглядел ее, прикусил сигару кончиками крупных белых зубов и позволил своим губам медленно растянуться в улыбке.


“ Ну, Тесс, - ответил он после еще одной-двух затяжек, - разве такая храбрая прыгучая девочка, как ты, не спрашивает об этом? Я всегда падаю на полном скаку. Ничто так не поднимает тебе настроение, как это”.


- Но, возможно, сейчас в этом нет необходимости?


“Ах, ” сказал он, качая головой, - есть двое, с которыми приходится считаться. Это не я один. С Тиб нужно считаться, а у нее очень странный характер.


-Кто?-спросиля.


“ Ну, эта кобыла. Мне кажется, в этот момент она оглянулась и посмотрела на меня очень мрачно. Разве ты этого не заметил?


- Не пытайтесь напугать меня, сэр, - натянуто сказала Тесс.


“Ну, а я нет. Если какой—нибудь живой человек может управлять этой лошадью, я смогу: я не скажу, что какой-нибудь живой человек может это сделать, но если у него есть сила, то я - это он ”.


“Зачем тебе такая лошадь?”


“ Ах, ну что ж, можешь спросить! Полагаю, такова была моя судьба. Тиб убила одного парня; и сразу после того, как я купил ее, она чуть не убила меня. А потом, поверьте мне на слово, я чуть не убил ее. Но она все еще обидчива, очень обидчива, и иногда за ее спиной жизнь человека едва ли в безопасности.


Они только начали спускаться; и было очевидно, что лошадь, то ли по своей воле, то ли по его (последнее более вероятно), настолько хорошо знала, какого безрассудства от нее ожидают, что ей вряд ли требовался намек сзади.


Они мчались все ниже и ниже, колеса гудели, как волчки, собачья повозка раскачивалась вправо и влево, ее ось приобрела слегка наклонный вид по отношению к линии движения; фигура лошади волнообразно поднималась и опускалась перед ними. Иногда колесо отрывалось от земли, казалось, на много ярдов; иногда камень, вращаясь, перелетал через изгородь, и кремнистые искры от копыт лошади затмевали дневной свет. Вид прямой дороги увеличивался по мере их продвижения, два берега разделялись, как раскалывающаяся палка; по одному проносились мимо с каждой стороны.


Ветер продувал белый муслин Тесс до самой кожи, и ее вымытые волосы развевались позади. Она была полна решимости не показывать открытого страха, но все же схватила д'Эрбервилля за поводья.


“Не прикасайся к моей руке! Если ты это сделаешь, нас вышвырнут вон! Обними меня за талию!”


Она обхватила его за талию, и так они достигли дна.


- Слава богу, в безопасности, несмотря на то, что ты дурачился! - воскликнула она, и лицо ее вспыхнуло.


“ Тьфу ты! вот это характер! - сказал д'Эрбервилль.


- Это правда.


- Ну, тебе не нужно так неблагодарно отпускать меня, как только почувствуешь, что опасность миновала.


Она не задумывалась о том, что делала, был ли он мужчиной или женщиной, палкой или камнем, когда невольно обнимала его. Взяв себя в руки, она села, не отвечая, и так они добрались до вершины очередного склона.


- Ну-ка, еще раз! - сказал д'Эрбервилль.


“Нет, нет!” - сказала Тесс. “Прояви больше здравого смысла, пожалуйста”.


“Но когда люди оказываются на одной из самых высоких точек в округе, они должны снова спуститься”, - возразил он.


Он ослабил поводья, и они поехали во второй раз. Д'Эрбервилль повернул к ней лицо, пока они раскачивались, и сказал с игривой насмешкой: “А теперь снова обними меня за талию, как ты это делала раньше, моя Красавица”.


- Никогда! - независимо ответила Тесс, держась изо всех сил, не прикасаясь к нему.


— Тэсс, позволь мне запечатлеть один легкий поцелуй на твоих ягодных губах или хотя бы в этой теплой щеке, и я остановлюсь - клянусь честью, остановлюсь!


Тэсс, удивленная сверх всякой меры, еще дальше откинулась на спинку сиденья, на что он снова пришпорил лошадь и стал раскачивать ее еще сильнее.


“ Неужели больше ничего не подойдет? ” воскликнула она наконец в отчаянии, ее большие глаза смотрели на него, как у дикого животного. То, что мать так мило наряжала ее, очевидно, преследовало прискорбную цель.


“Ничего, дорогая Тесс”, - ответил он.


— О, я не знаю... очень хорошо; я не возражаю! - жалобно выдохнула она.


Он натянул поводья, и когда они замедлили ход, он уже собирался запечатлеть желаемое приветствие, когда, словно еще не осознавая собственной скромности, она уклонилась в сторону. Поскольку его руки были заняты поводьями, у него не осталось сил помешать ее маневру.


“Теперь, черт возьми, я сверну нам обоим шеи!” - выругался ее капризно-страстный спутник. - Значит, ты можешь вот так отступиться от своего слова, юная ведьма, не так ли?


“ Очень хорошо, ” сказала Тесс, - я не сдвинусь с места, раз ты так решительно настроен! Но я... думал, ты будешь добр ко мне и защитишь меня, как мой родственник!


“Кинсмена повесить! Сейчас же!”


“Но я не хочу, чтобы кто-нибудь целовал меня, сэр!” - взмолилась она, по ее лицу покатилась крупная слеза, а уголки рта задрожали в попытках не заплакать. “И я бы не пришел, если бы знал!”


Он был неумолим, и она сидела неподвижно, и д'Эрбервилль одарил ее властным поцелуем. Не успел он это сделать, как она покраснела от стыда, достала носовой платок и вытерла то место на щеке, которого коснулись его губы. Его пыл был уязвлен этим зрелищем, потому что поступок с ее стороны был совершен бессознательно.


- Ты слишком чувствительна для деревенской девушки! - сказал молодой человек.


Тесс ничего не ответила на это замечание, смысл которого, по правде говоря, она не совсем поняла, не обратив внимания на оскорбление, нанесенное ей инстинктивным прикосновением к щеке. На самом деле она отменила поцелуй, насколько это было физически возможно. Со смутным чувством, что он раздосадован, она неотрывно смотрела вперед, пока они рысью проезжали мимо Мелбери-Даун и Уингрина, пока, к своему ужасу, не увидела, что впереди еще один спуск.


“ Ты еще пожалеешь об этом! - продолжил он все тем же обиженным тоном, снова взмахивая хлыстом. - Если, конечно, ты добровольно не позволишь мне сделать это снова, и без носового платка.


Она вздохнула. “ Очень хорошо, сэр! - сказала она. — О, позвольте мне взять шляпу!


В момент произнесения этих слов ее шляпу сдуло ветром на дорогу, а их нынешняя скорость на возвышенности была отнюдь не низкой. Д'Эрбервилль подъехал и сказал, что достанет его для нее, но Тесс была уже на другой стороне.


Она повернулась и взяла статью.


“ Клянусь душой, без него ты выглядишь еще красивее, если это возможно, ” сказал он, разглядывая ее поверх заднего сиденья автомобиля. “ А теперь снова вверх! В чем дело?”


Шляпка была на месте и завязана, но Тесс так и не вышла вперед.


“Нет, сэр”, - сказала она, обнажив красные, цвета слоновой кости губы, в то время как ее глаза загорелись вызывающим торжеством. “Только не снова, насколько я знаю!”


— Что... ты не хочешь встать рядом со мной?


- Нет, я пойду пешком.


- До Трэнтриджа еще пять или шесть миль.


“ Мне все равно, даже если их десятки. Кроме того, тележка отстает.


“ Ах ты хитрая потаскушка! А теперь скажи мне — разве ты не нарочно сбросила эту шляпу? Я готов поклясться, что это ты сделала!


Ее стратегическое молчание подтвердило его подозрения.


Тогда д'Эрбервилль стал проклинать ее и обзывать всем, что только мог придумать для этого фокуса. Внезапно повернув лошадь, он попытался наехать на нее сзади и таким образом зажать ее между двуколкой и изгородью. Но он не мог этого сделать, не причинив ей вреда.


“ Тебе должно быть стыдно за то, что ты употребляешь такие злые слова! ” пылко воскликнула Тэсс с верхушки живой изгороди, на которую она забралась. “Ты мне совсем не нравишься! Я ненавижу тебя! Я вернусь к маме, обязательно вернусь!”


Дурное настроение Д'Эрбервилля прояснилось при виде ее, и он от души рассмеялся.


“Что ж, ты нравишься мне еще больше”, - сказал он. “Пойдем, пусть будет мир. Я больше никогда не буду делать этого против твоей воли. Теперь моя жизнь на кону!”


По-прежнему не удавалось заставить Тесс снова сесть на лошадь. Однако она не возражала против того, чтобы он держал свою двуколку рядом с ней, и таким образом, медленным шагом они направились к деревне Трэнтридж. Время от времени д'Эрбервилль выказывал что-то вроде сильного огорчения при виде того, на что он вынудил ее пойти своим проступком. По правде говоря, сейчас она могла бы спокойно доверять ему, но на какое-то время он утратил ее доверие, и она продолжала стоять на месте, задумчиво продвигаясь вперед, словно раздумывая, не разумнее ли вернуться домой. Однако ее решение было принято, и отказываться от него сейчас казалось до ребячества нерешительным, если только не по более серьезным причинам. Как она могла предстать перед родителями, вернуть свою шкатулку и расстроить весь план реабилитации своей семьи на таких сентиментальных основаниях?


Через несколько минут в поле зрения показались трубы Склонов, а в укромном уголке справа - птицефабрика и коттедж, куда направлялась Тесс.

OceanofPDF.com


Глава IX


Сообщество домашних птиц, в которое Тесс была назначена надзирательницей, поставщиком, медсестрой, хирургом и другом, устроило свою штаб-квартиру в старом крытом соломой коттедже, стоявшем на огороженной территории, которая когда-то была садом, а теперь превратилась в вытоптанную и посыпанную песком площадь. Дом был увит плющом, его дымоход был увеличен ветвями паразита до размеров разрушенной башни. Нижние комнаты были полностью отданы птицам, которые разгуливали по ним с собственническим видом, как будто это место было построено ими самими, а не какими-то пыльными копирайтерами, которые теперь покоились с востока на запад на церковном дворе. Потомки этих ушедших владельцев восприняли это почти как пренебрежение к их семье, когда дом, который они так любили, стоил столько денег их предков и находился в их владении на протяжении нескольких поколений до того, как д'Эрбервилли приехали и построили здесь, был равнодушно превращен миссис Сток-д'Эрбервилль в птичник, как только собственность перешла в их руки в соответствии с законом. “Во времена дедушки это было достаточно хорошо для христиан”, - говорили они.


Комнаты, в которых десятки младенцев причитали во время кормления, теперь оглашались похрапыванием зарождающихся цыплят. Растерянные куры в курятниках заняли места, где раньше стояли стулья, поддерживавшие степенных земледельцев. Угол камина и некогда пылающий очаг теперь были заполнены перевернутыми ульями, в которые куры откладывали яйца; в то время как на открытом воздухе участки, которые каждый следующий домовладелец тщательно расчищал своей лопатой, были самым диким образом разграблены петухами.


Сад, в котором стоял коттедж, был окружен стеной, и войти в него можно было только через дверь.


Когда на следующее утро Тесс около часа занималась переделкой и усовершенствованием приготовленных блюд в соответствии со своими опытными представлениями как дочери профессионального птицевода, дверь в стене открылась, и вошла служанка в белом чепце и фартуке. Она приехала из поместья.


- Миссис д'Эрбервилль, как обычно, хочет курятины, - сказала она, но, заметив, что Тэсс не совсем поняла, пояснила: - Хозяйка старая и слепая.


- Слепая! - воскликнула Тэсс.


Почти прежде, чем ее опасения по поводу этой новости успели оформиться, она взяла, под руководством своей спутницы, на руки два самых красивых Гамбургера и последовала за служанкой, которая тоже взяла два, в соседний особняк, который, хотя и был богато украшен и внушителен, повсюду на этой стороне были видны следы того, что кто—то из обитателей его комнат мог склониться к любви бессловесных созданий - перья, плавающие в пределах видимости фасада, и курятники, стоящие на траве.


В гостиной на первом этаже, удобно устроившись в кресле спиной к свету, сидела хозяйка поместья, седовласая женщина лет шестидесяти, а то и меньше, в большом чепце. У нее было подвижное лицо, характерное для тех, чье зрение постепенно ухудшалось, за которым усердно ухаживали и неохотно отпускали, а не застывшее выражение, характерное для людей, долгое время остававшихся незрячими или слепорожденными. Тесс подошла к этой даме со своими пернатыми подопечными — по одному на каждой руке.


“ А, это вы та молодая женщина, которая пришла присмотреть за моими птицами? ” спросила миссис д'Эрбервилль, услышав новые шаги. - Надеюсь, вы будете добры к ним. Мой судебный пристав сказал мне, что вы вполне приличный человек. Ну, и где они? А, это Страт! Но вряд ли он сегодня такой оживленный, не так ли? Я полагаю, он встревожен тем, что с ним обращается незнакомец. И Фена тоже — да, они немного напуганы — не так ли, дорогие? Но они скоро привыкнут к тебе”.


Пока старая леди говорила, Тесс и другая горничная, повинуясь ее жестам, положили птиц по отдельности ей на колени, и она ощупала их с головы до хвоста, изучая клювы, гребни, петушиные гривы, крылья и когти. Ее прикосновение позволило ей мгновенно распознать их и определить, не помялось ли хоть одно перышко. Она возилась с их урожаем и знала, что они съели, и слишком ли мало или слишком много; ее лицо изображало яркую пантомиму критических замечаний, проносящихся в ее голове.


Птицы, принесенные двумя девушками, были должным образом возвращены во двор, и процесс повторялся до тех пор, пока старухе не были представлены все домашние петухи и курицы — гамбургеры, бантамы, кочины, брамы, доркинги и другие виды, которые были в то время в моде — она редко ошибалась в отношении каждого посетителя, когда принимала птицу на колени.


Это напомнило Тесс Конфирмацию, на которой миссис д'Эрбервилль была епископом, куры, которых подарили молодые люди, а она сама и служанка - пастором и викарием прихода, воспитывающими их. В конце церемонии миссис д'Эрбервилль резко спросила Тесс, сморщив лицо: “Ты умеешь свистеть?”


-Присвистнете, мэм?


- Да, насвистывать мелодии.


Тесс умела насвистывать, как и большинство других деревенских девушек, хотя ей не хотелось демонстрировать это умение в приличном обществе. Однако она вежливо признала, что так оно и было.


“Тогда тебе придется практиковаться в этом каждый день. У меня был парень, который делал это очень хорошо, но он ушел. Я хочу, чтобы ты свистнула моим снегирям; поскольку я их не вижу, мне нравится их слушать, и таким образом мы разучиваем их арии. Скажи ей, где клетки, Элизабет. Вы должны начать завтра, иначе они снова начнут петь. Последние несколько дней ими пренебрегали ”.


- Мистер д'Эрбервилль свистнул им сегодня утром, мэм, - сказала Элизабет.


“ Он! Пух!


Лицо старой леди исказилось от отвращения, и она больше ничего не ответила.


На этом прием Тэсс со стороны ее воображаемой родственницы закончился, и птиц забрали обратно в их жилище. Удивление девушки поведению миссис д'Эрбервилль было невелико, потому что с тех пор, как она увидела размеры дома, она ничего другого и не ожидала. Но она была далека от мысли, что старая леди никогда не слышала ни слова о так называемом родстве. Она поняла, что между слепой женщиной и ее сыном не было большой привязанности. Но и в этом она ошибалась. Миссис д'Эрбервилль была не первой матерью, вынужденной испытывать к своему отпрыску неприязнь и горечь нежности.


Несмотря на неприятное начало вчерашнего дня, Тесс, теперь, когда она была здесь впервые, радовалась свободе и новизне своего нового положения утром, когда светило солнце; и ей было любопытно испытать свои силы в неожиданном направлении, о котором ее спросили, чтобы убедиться в ее шансах сохранить свой пост. Как только она осталась одна в саду, обнесенном стеной, она уселась на клетку и серьезно поджала губы для давно забытого занятия. Она обнаружила, что ее прежняя способность выродилась в издавание губами глухого порыва ветра без какой-либо четкой ноты вообще.


Она продолжала бесплодно дуть и дуть, удивляясь, как могла так отвыкнуть от искусства, которое дала ей природа, пока не заметила какое-то движение среди ветвей плюща, который покрывал садовую стену не меньше, чем коттедж. Посмотрев в ту сторону, она увидела фигуру, прыгающую с ограждения на участок. Это был Алек д'Эрбервилль, которого она не видела с тех пор, как накануне он проводил ее до дверей домика садовника, где она снимала комнату.


“ Клянусь честью! ” воскликнул он. - никогда прежде в Природе или Искусстве не было такого прекрасного создания, как ты, ‘кузина" Тэсс (в слове "Кузина" прозвучала легкая насмешка). Я наблюдал за тобой из—за стены - сидишь, как япейшенс на памятнике, и надуваешь свой хорошенький красный ротик в форме свиста, и улюлюкаешь, и улюлюкаешь, и ругаешься про себя, и никогда не можешь выдавить ни одной ноты. Да ты просто злишься, потому что не можешь этого сделать”.


- Может, я и злюсь, но я не ругался.


“Ах! Я понимаю, почему ты пытаешься — эти хулиганы! Моя мать хочет, чтобы ты продолжил их музыкальное образование. Как эгоистично с ее стороны! Как будто ухаживать за этими проклятыми петухами и курами - недостаточная работа для любой девушки. На твоем месте я бы наотрез отказалась.


- Но она особенно хочет, чтобы я это сделал и был готов к завтрашнему утру.


“ Правда? Что ж, тогда я преподам тебе пару уроков.


- О нет, ты не сделаешь этого! - воскликнула Тэсс, отступая к двери.


“Чепуха; я не хочу прикасаться к тебе. Смотри, я встану по эту сторону проволочной сетки, а ты можешь держаться по другую; так что можешь чувствовать себя в полной безопасности. Теперь смотри сюда: ты слишком резко поджимаешь губы. Вот оно...так.


Он соразмерил действие со словом и просвистел строчку из “Забери, о, забери эти губы”. Но Тесс не уловила этого намека.


- Теперь попробуй, - сказал д'Эрбервилль.


Она попыталась выглядеть сдержанной; ее лицо приобрело скульптурную суровость. Но он настаивал на своем требовании, и в конце концов, чтобы избавиться от него, она все-таки вытянула губы, как было велено, чтобы произнести четкую ноту; однако она горестно рассмеялась, а затем покраснела от досады, что рассмеялась.


Он подбодрил ее: “Попробуй еще раз!”


К этому времени Тесс была совершенно серьезна, болезненно серьезна; и она попыталась — в конце концов и неожиданно издав настоящий округлый звук. Мимолетное удовольствие от успеха взяло верх над ней; ее глаза расширились, и она невольно улыбнулась ему в лицо.


“Вот и все! Теперь я начал с тебя — ты прекрасно продолжишь. Ну вот, я сказал, что не подойду к тебе; и, несмотря на такое искушение, какое никогда прежде не выпадало смертному, я сдержу свое слово... Тесс, ты считаешь мою мать странной старухой?


- Я пока мало что о ней знаю, сэр.


“ Ты найдешь ее такой; она должна быть такой, чтобы заставить тебя научиться свистеть для ее снегирей. Я сейчас не в курсе ее дел, но вы окажете мне большую услугу, если будете хорошо обращаться с ее живностью. Доброе утро. Если вы столкнетесь с какими-либо трудностями и вам понадобится помощь здесь, не ходите к судебному приставу, приходите ко мне”.


Именно в экономике этого режима Тесс Дарбейфилд попыталась занять определенное место. Переживания ее первого дня были довольно типичны для тех, что последовали за многими последующими днями. Фамильярность в присутствии Алека д'Эрбервилля, которую этот молодой человек тщательно культивировал в ней, ведя игривый диалог и в шутку называя ее своей кузиной, когда они оставались наедине, во многом устранила ее первоначальную застенчивость по отношению к нему, не привив, однако, никакого чувства, которое могло бы породить застенчивость нового, более нежного рода. Но она была более податливой в его руках, чем это могло бы сделать простое дружеское общение, из-за ее неизбежной зависимости от его матери и, из-за сравнительной беспомощности этой леди, от него.


Вскоре она обнаружила, что насвистывать снегирям в комнате миссис д'Эрбервилль стало не таким обременительным занятием, когда она вновь овладела этим искусством, поскольку переняла от своей музыкальной матери множество арий, которые превосходно подходили этим певчим. Гораздо более приятным времяпрепровождением, чем когда она практиковалась в саду, был этот свист у клеток каждое утро. Не сдерживаемая присутствием молодого человека, она выпятила рот, приблизила губы к решетке и с непринужденной грацией запела для внимательных слушателей.


Миссис д'Эрбервилль спала на большой кровати с четырьмя столбиками, завешенной тяжелыми дамастными занавесками, а снегири жили в той же комнате, где в определенные часы они свободно порхали и оставляли маленькие белые пятнышки на мебели и обивке. Однажды, когда Тесс стояла у окна, где были расставлены клетки, и, как обычно, давала свой урок, ей показалось, что она услышала шорох за кроватью. Пожилой леди там не было, и, обернувшись, девушке показалось, что из-под бахромы занавески виднеются носки пары сапог. После этого ее свист стал настолько бессвязным, что слушатель, если таковой имелся, должно быть, догадался о ее подозрении о его присутствии. С тех пор она каждое утро обыскивала занавески, но за ними никого не находила. Алек д'Эрбервилль, очевидно, был лучшего мнения о своем уродце, раз напугал ее такой засадой.

OceanofPDF.com


Глава X


У каждой деревни есть свои особенности, своя конституция, часто свой собственный кодекс морали. Легкомыслие некоторых молодых женщин в Трэнтридже и его окрестностях было заметно и, возможно, свидетельствовало о духе избранности, который правил Склонами в этих окрестностях. У этого заведения был и более стойкий недостаток: здесь сильно пили. На окрестных фермах в основном говорили о бесполезности сбережения денег; и арифметики в рабочих халатах, опираясь на свои плуги или мотыги, производили очень точные расчеты, чтобы доказать, что приходская помощь - это более полное обеспечение человека в старости, чем любое другое, которое может быть получено в результате экономии из их заработной платы в течение всей жизни.


Главное удовольствие этих философов заключалось в том, что каждую субботу вечером, после окончания работы, они отправлялись в Чейзборо, пришедший в упадок торговый городок в двух-трех милях от них; и, возвращаясь на следующее утро, проводили воскресенье, отсыпаясь от диспепсического действия любопытных соединений, которые монополисты некогда независимых гостиниц продавали им под видом пива.


Долгое время Тесс не участвовала в еженедельных паломничествах. Но под давлением матрон ненамного старше ее самой - поскольку зарплата полевика в двадцать один год была такой же высокой, как и в сорок, замужество здесь было преждевременным, — Тесс в конце концов согласилась уехать. Ее первый опыт путешествия доставил ей больше удовольствия, чем она ожидала, веселье остальных оказалось довольно заразительным после ее монотонного внимания к птицефабрике в течение всей недели. Она ездила туда снова и снова. Будучи грациозной и интересной, к тому же стоящей на пороге женственности, ее внешность привлекала к ней некоторые лукавые взгляды прохожих на улицах Чейзборо; следовательно, хотя иногда она отправлялась в город самостоятельно, с наступлением темноты она всегда искала своих товарищей, чтобы по пути домой заручиться их поддержкой.


Так продолжалось месяц или два, когда наступила сентябрьская суббота, в которую совпадали ярмарка и базар; и по этой причине паломники из Трэнтриджа искали в гостиницах двойного удовольствия. Из-за своих занятий Тесс опоздала в путь, так что ее товарищи добрались до города задолго до нее. Был прекрасный сентябрьский вечер, незадолго до захода солнца, когда желтые огни борются с синими оттенками в волосистых линиях, и сама атмосфера формирует перспективу без помощи более твердых предметов, за исключением бесчисленных крылатых насекомых, которые танцуют в ней. Сквозь этот слабо освещенный туман Тесс неторопливо шла вперед.


Она обнаружила совпадение рынка и ярмарки только тогда, когда добралась до места, а к тому времени уже почти стемнело. Вскоре ее ограниченный сбыт был завершен, и тогда, как обычно, она начала подыскивать кого-нибудь из дачников Трэнтриджа.


Сначала она не могла их найти, и ей сообщили, что большинство из них отправились в так называемую частную забегаловку в доме заготовителя сена и торговца торфом, который вел дела с их фермой. Он жил в отдаленном уголке городка, и, пытаясь найти дорогу туда, ее взгляд упал на мистера д'Эрбервилля, стоявшего на углу улицы.


“ Что, красавица моя? Ты здесь так поздно? - спросил он.


Она сказала ему, что просто ждет гостей по дороге домой.


- Увидимся снова, - бросил он ей через плечо, когда она пошла дальше по проселочной дороге.


Приближаясь к скручивателям сена, она услышала скрипичные звуки барабана, доносившиеся из какого-то здания сзади; но не было слышно звуков танцев — исключительное явление для этих мест, где, как правило, топот заглушал музыку. Входная дверь была открыта, и она могла видеть сад за домом, насколько позволяли ночные тени; и, поскольку на ее стук никто не вышел, она пересекла жилище и поднялась по тропинке к пристройке, откуда ее привлек звук.


Это было сооружение без окон, использовавшееся как склад, и из открытой двери в темноту плыл сгусток желтого сияния, который сначала Тесс приняла за светящийся дым. Но, подойдя ближе, она увидела, что это было облако пыли, освещенное свечами во флигеле, лучи которых в дымке вырисовывали очертания дверного проема, ведущего в бескрайнюю ночь сада.


Когда она подошла поближе и заглянула внутрь, то увидела неясные фигуры, бегущие вверх и вниз в такт фигуре танца, тишина их шагов была вызвана тем, что они были в галошах в “скроффе”, то есть порошкообразных остатках от хранения торфа и других продуктов, перемешивание которых их беспокойными ногами создавало туманность, которая окружала сцену. Сквозь этот плавающий, затхлый мусор из торфа и сена, смешанный с потом и теплом танцоров и образующий вместе нечто вроде растительно-человеческой пыльцы, приглушенные скрипки слабо проталкивали свои ноты, что резко контрастировало с духом, с которым был отчеканен такт. Они кашляли, танцуя, и смеялись, кашляя. Среди мчащихся пар едва можно было различить что—то большее, чем высокие огни — нечеткость придавала им сходство с сатирами, обнимающими нимф, - множество Панов, кружащих множество Сиринксов; Лотида, пытающаяся ускользнуть от Приапа, и всегда терпящая неудачу.


Время от времени какая-нибудь парочка подходила к двери подышать свежим воздухом, и дымка больше не скрывала их лица, полубоги превращались в невзрачных личностей ее собственных ближайших соседей. Мог ли Трэнтридж за два-три коротких часа так безумно измениться!


Несколько силени из толпы сидели на скамейках и связках сена у стены; и один из них узнал ее.


- Горничные считают неприличным танцевать во “Флауэр-де-Люс", - объяснил он. “Им не нравится, когда все видят, кто из них их кавалеры. Кроме того, заведение иногда закрывается как раз тогда, когда их джинсы начинают смазываться. Поэтому мы приходим сюда и посылаем за выпивкой”.


- Но когда кто-нибудь из вас собирается домой? - с некоторым беспокойством спросила Тесс.


“ Теперь — самое непосредственное. Это все, кроме последнего джига.


Она ждала. Ролик подходил к концу, и кое-кто из участников вечеринки уже собирался начинать. Но другие не стали, и начался новый танец. "На этом все и закончится", - подумала Тесс. Но это слилось с еще одним. Она стала беспокойной и встревоженной; и все же, прождав так долго, необходимо было ждать еще дольше; из-за ярмарки дороги были усеяны бродячими персонажами, возможно, с дурными намерениями; и, хотя она не боялась ощутимых опасностей, она боялась неизвестного. Если бы она была рядом с Марлотом, ей было бы меньше страшно.


“Не нервничай, моя дорогая добрая душа”, - увещевал между приступами кашля молодой человек с мокрым лицом и в соломенной шляпе, сдвинутой так далеко на затылок, что поля обрамляли ее, как нимб святого. “Куда ты спешишь? Слава Богу, завтра воскресенье, и мы сможем отоспаться во время богослужения. А теперь, по очереди со мной?”


Она не питала отвращения к танцам, но танцевать здесь не собиралась. Движение становилось все более страстным: скрипачи за светящимся облачным столбом время от времени меняли звучание, играя не с той стороны бриджа или тыльной стороной смычка. Но это не имело значения; тяжело дышащие фигуры закружились дальше.


Они не меняли своих партнеров, если были склонны придерживаться предыдущих. Смена партнеров просто означала, что тот или иной из пары еще не пришел к удовлетворительному выбору, и к этому времени каждая пара была подобрана подходящим образом. Именно тогда начались экстаз и мечта, в которых эмоция была материей Вселенной, а материя - всего лишь случайным вторжением, которое, вероятно, помешает вам вращаться там, где вы хотели.


Внезапно раздался глухой удар о землю: пара упала и лежала вперемешку. Следующая пара, не имея возможности проконтролировать ее продвижение, опрокинулась через препятствие. Внутреннее облако пыли поднялось вокруг распростертых фигур посреди общего пространства комнаты, в котором были различимы судорожно сплетенные руки и ноги.


“Вы получите за это, мой джентльмен, когда вернетесь домой!” — вырвалось из людской кучи с женским акцентом - акцентом несчастной партнерши мужчины, чья неуклюжесть стала причиной несчастного случая; так случилось, что она также была его недавно вышедшей замуж женой, в ассортименте которых в Трэнтридже не было ничего необычного, пока между супружескими парами сохранялась хоть какая-то привязанность; и, действительно, в их дальнейшей жизни не было ничего необычного в том, чтобы не создавать странных ситуаций среди одиноких людей, между которыми могло быть теплое взаимопонимание.


Громкий смех за спиной Тесс, в тени сада, слился с хихиканьем в комнате. Она оглянулась и увидела красный уголек сигары: Алек д'Эрбервилль стоял там один. Он поманил ее к себе, и она неохотно отступила к нему.


- Ну, Красавица моя, что ты здесь делаешь?


Она так устала после долгого дня и прогулки, что поделилась с ним своей бедой — что с тех пор, как он увидел ее, она ждала, когда они вернутся домой, потому что ночная дорога была для нее непривычной. “Но, похоже, они никогда не прекратят, и я действительно думаю, что больше не буду ждать”.


“ Конечно, нет. Сегодня у меня здесь только верховая лошадь, но приезжай во Флауэр-де-Люс, я найму двуколку и отвезу тебя домой.


Тэсс, хотя и была польщена, так и не смогла до конца преодолеть свое первоначальное недоверие к нему и, несмотря на их опоздание, предпочла пойти домой пешком вместе с рабочими. Поэтому она ответила, что очень ему обязана, но не станет его беспокоить. “Я сказала, что буду ждать их, и они будут ждать этого сейчас”.


“Очень хорошо, мисс Независимость. Делайте, что хотите ... Тогда я не буду торопиться ... Боже мой, какой у них там кайф!”


Он не выходил на свет, но некоторые из них заметили его, и его присутствие привело к небольшой паузе и размышлению о том, как летит время. Как только он снова закурил сигару и ушел, жители Трэнтриджа начали собираться среди тех, кто приехал с других ферм, и приготовились всем скопом уходить. Их узлы и корзины были собраны, и полчаса спустя, когда бой часов пробил четверть двенадцатого, они брели по тропинке, которая вела вверх по холму к их домам.


Это была трехмильная прогулка по сухой белой дороге, которая сегодня вечером казалась еще белее при свете луны.


Шагая в толпе, иногда с одним, иногда с другим, Тэсс вскоре заметила, что свежий ночной воздух вызывает шатание и извилистые движения среди мужчин, которые слишком вольно веселились; некоторые из наиболее беспечных женщин тоже прогуливались своей походкой — а именно, смуглая мегера Кэр Дарч, прозванная Пиковой дамой, до недавнего времени любимица д'Эрбервиллей; Нэнси, ее сестра, прозванная Бубновой королевой; и молодая замужняя женщина, которая уже упала духом. И все же, какими бы земными и бугристыми они ни казались сейчас скупому неискушенному глазу, для них самих дело обстояло иначе. Они шли по дороге с ощущением, что парят в поддерживающей среде, одержимые оригинальными и глубокими мыслями, что они сами и окружающая природа образуют организм, все части которого гармонично и радостно проникают друг в друга. Они были так же возвышенны, как луна и звезды над ними, а луна и звезды были такими же пылкими, как они.


Однако Тесс претерпела столь болезненные переживания подобного рода в доме своего отца, что открытие их состояния испортило удовольствие, которое она начинала испытывать от путешествия при лунном свете. И все же она осталась на вечеринке по причинам, указанным выше.


По открытому шоссе они продвигались в разрозненном порядке; но теперь их путь лежал через полевые ворота, и первые, столкнувшись с трудностями при их открытии, закрылись вместе.


Этим ведущим пешеходом была Кар Пиковая дама, которая несла плетеную корзину с продуктами своей матери, ее собственными шторами и другими покупками на неделю. Корзина была большой и тяжелой, и Кар для удобства переноски поместила ее себе на макушку, где она с трудом удерживала равновесие, когда она шла, подбоченясь.


“Ну, что это у тебя по спине ползет, Кар Дарч?” — внезапно спросил кто-то из группы.


Все посмотрели на Машину. Ее платье было из легкого хлопчатобумажного полотна, а с затылка виднелось что-то вроде веревки, спускавшейся на некоторое расстояние ниже талии, наподобие китайской косы.


“Это у нее волосы распущены”, - сказал другой.


Нет, это были не ее волосы: это была черная струйка чего-то, что сочилось из ее корзинки и блестело, как скользкая змея, в холодных неподвижных лучах луны.


“Это патока”, - сказала наблюдательная матрона.


Это была патока. Бедная старая бабушка Кар питала слабость к сладостям. Меда у нее было в избытке из ее собственных ульев, но патока была тем, чего желала ее душа, и Кар собирался преподнести ей сюрприз. Поспешно опустив корзину, темноволосая девушка обнаружила, что сосуд с сиропом был разбит изнутри.


К этому времени по поводу необычного вида спины Кара раздался взрыв смеха, который разозлил темную королеву и заставил ее избавиться от уродства первым попавшимся под руку способом, независимо от помощи насмешников. Она взволнованно бросилась на поле, которое они собирались пересечь, и, бросившись навзничь на траву, начала оттирать платье, насколько это было возможно, вращаясь горизонтально на траве и подтягиваясь по ней на локтях.


Смех зазвучал громче; они цеплялись за ворота, за столбы, опирались на них в слабости, вызванной их конвульсиями при виде Машины. Наша героиня, которая до сих пор хранила молчание, в этот дикий момент не могла не присоединиться к остальным.


Это было несчастье - во многих отношениях. Как только темная королева услышала более трезвые нотки Тэсс среди других работников, давно тлевшее чувство соперничества воспламенило ее до безумия. Она вскочила на ноги и пристально посмотрела в лицо объекту своей неприязни.


-Как ты смеешься надо мной, потаскушка! - воскликнула она.


“Я действительно ничего не могла поделать, когда это сделали другие”, - извинилась Тесс, все еще хихикая.


“Ах, ты думаешь, что ты самый лучший для всех, не так ли, потому что Ты у Него сейчас самый первый фаворит!" Но остановитесь немного, миледи, остановитесь немного! Я не хуже двух таких! Посмотрите сюда — вот она!


К ужасу Тесс, темная королева начала снимать лиф своего платья — от которого, вдобавок из-за его смехотворного состояния, она была только рада освободиться, — пока не обнажила свою пухлую шею, плечи и руки лунному свету, под которым они выглядели такими же сияющими и прекрасными, как творение Праксителя, обладая безупречными округлостями похотливой деревенской девушки. Она сжала кулаки и посмотрела на Тесс.


“В таком случае я действительно не буду драться!” - величественно сказал тот. “И если бы я знал, что ты из таких, я бы не опустился до того, чтобы прийти с таким распутством, как это!”


Эта несколько чересчур пространная речь обрушила поток брани с других сторон на несчастную голову прекрасной Тэсс, особенно со стороны Бубновой королевы, которая, будучи в родстве с д'Эрбервиллем, в чем также подозревался Кар, объединилась с последним против общего врага. Несколько других женщин тоже вмешались, проявляя враждебность, которую ни одна из них не была бы настолько глупа, чтобы показать, если бы не тот шумный вечер, который они провели. После этого, обнаружив, что Тесс несправедливо запугана, мужья и любовники попытались помириться, защищая ее; но результатом этой попытки стало прямое разжигание войны.


Тесс была возмущена и пристыжена. Она больше не возражала против одиночества в пути и позднего часа; ее единственной целью было как можно скорее убраться подальше от всей команды. Она достаточно хорошо знала, что лучшие из них на следующий день раскаются в своей страсти. Теперь они все были в поле, и она отступила, чтобы умчаться прочь в одиночестве, когда из-за изгороди, преграждавшей дорогу, почти бесшумно выехал всадник, и Алек д'Эрбервилль оглянулся на них.


- Из-за чего, черт возьми, весь этот скандал, рабочие? - спросил он.


Объяснения последовали не сразу; да, по правде говоря, он в них и не нуждался. Услышав их голоса, находясь еще на некотором расстоянии, он крадучись поехал вперед и узнал достаточно, чтобы удовлетворить себя.


Тесс стояла отдельно от остальных, возле ворот. Он наклонился к ней. “Прыгай за мной, - прошептал он, - и мы мигом избавимся от орущих кошек!”


Она чувствовала, что почти готова упасть в обморок, настолько живым было ее ощущение кризиса. Почти в любой другой момент своей жизни она отказалась бы от такой предложенной помощи и общества, как отказывалась от них несколько раз прежде; и теперь одиночество само по себе не заставило бы ее поступить иначе. Но, поскольку приглашение прозвучало именно в тот момент, когда страх и негодование по отношению к этим противникам одним прыжком ноги могли превратиться в триумф над ними, она поддалась своему порыву, перелезла через ворота, уперлась носком ноги в подъем его ноги и вскарабкалась в седло позади него. К тому времени, когда спорящие гуляки осознали, что произошло, пара уже уносилась в далекую серость.


Пиковая дама забыла о пятне на своем корсаже и стояла рядом с Бубновой дамой и пошатывающейся молодой женщиной, только что вышедшей замуж, - и все они пристально смотрели в ту сторону, где топот лошади затихал на дороге.


“На что вы смотрите?” - спросил мужчина, который не наблюдал за инцидентом.


-Хо-хо-хо! - засмеялась темная Машина.


- Хи-хи-хи! - засмеялась пьяная невеста, опираясь на руку своего любящего мужа.


“Хеу-хеу-хеу!” - засмеялась мать темного Автомобиля, поглаживая усы, и лаконично объяснила: “Из огня да в полымя!”


Затем эти дети открытого воздуха, которым даже избыток алкоголя вряд ли мог нанести непоправимый вред, отправились по полевой тропинке; и по мере того, как они шли, они продвигались вперед вместе с ними, окружая тень от головы каждого в круге матового света, образованном лунными лучами на блестящем покрове росы. Каждый прохожий не мог видеть никакого нимба, кроме своего собственного, который никогда не покидал тень от головы, какой бы вульгарной ни была ее неустойчивость; но прилипал к ней и упорно украшал ее; до тех пор, пока беспорядочные движения не стали казаться неотъемлемой частью сияния, а пары их дыхания - составной частью ночного тумана; и дух сцены, лунный свет и Природа, казалось, гармонично смешивались с духом вина.

OceanofPDF.com


Глава XI


Некоторое время они ехали галопом, не произнося ни слова, Тесс, прижавшаяся к нему, все еще задыхалась от своего триумфа, но в других отношениях сомневалась. Она заметила, что конь был не таким резвым, как иногда, когда он поднимался, и не испытывала никакой тревоги на этот счет, хотя ее сиденье было достаточно шатким, несмотря на то, что она крепко держала его. Она умоляла его перевести животное на шаг, что Алек, соответственно, и сделал.


“Ловко сработано, не правда ли, дорогая Тесс?” сказал он немного погодя.


“ Да! ” сказала она. - Я уверена, что должна быть вам очень признательна.


- А ты? - спросил я.


Она не ответила.


- Тесс, почему тебе всегда не нравится, когда я тебя целую?


— Наверное, потому, что я тебя не люблю.


- Вы совершенно уверены?


“Иногда я злюсь на тебя!”


“ Ах, я наполовину боялся этого. Тем не менее, Алек не возражал против этого признания. Он знал, что все лучше, чем фригидность. “Почему ты не сказал мне, когда я разозлил тебя?”


“ Ты прекрасно знаешь почему. Потому что я ничего не могу с собой поделать.


- Я не часто оскорблял тебя, занимаясь любовью?


- Иногда так и бывает.


- Сколько раз? - спросил я.


— Ты знаешь не хуже меня - слишком часто.


“Каждый раз, когда я пытался?”


Она замолчала, и лошадь проскакала довольно большое расстояние, пока слабый светящийся туман, который весь вечер висел в лощинах, не стал общим и не окутал их. Казалось, он удерживает лунный свет во взвешенном состоянии, делая его более пронизывающим, чем в чистом воздухе. То ли из-за этого, то ли из-за рассеянности, то ли из-за сонливости, она не заметила, что они давно миновали то место, где дорога на Трэнтридж ответвлялась от шоссе, и что ее проводник не поехал по дороге на Трэнтридж.


Она была невыразимо усталой. Всю ту неделю она вставала каждое утро в пять часов, весь день была пешком, а в этот вечер вдобавок прошла пешком три мили до Чейзборо, три часа ждала своих соседей, ничего не ела и не пила, потому что ей не терпелось побыстрее завести их; затем она прошла милю по дороге домой и пережила волнение, вызванное ссорой, пока из-за медленного хода их лошади не пробило почти час дня. Однако только однажды ее охватила настоящая сонливость. В этот момент забытья ее голова мягко склонилась к нему.


Д'Эрбервилль остановил лошадь, вынул ноги из стремян, повернулся в седле боком и обхватил ее за талию, чтобы поддержать.


Это немедленно заставило ее защищаться, и с одним из тех внезапных порывов возмездия, которым она была подвержена, она слегка оттолкнула его от себя. В своем щекотливом положении он чуть не потерял равновесие и едва не скатился на дорогу, так как лошадь, хотя и сильная, к счастью, была самой тихой, на которой он ехал.


“Это дьявольски жестоко!” - сказал он. “Я не хотел причинить тебе вреда — только удержать тебя от падения”.


Она подозрительно задумалась, пока, решив, что это, в конце концов, может быть правдой, не смягчилась и смиренно сказала: “Прошу прощения, сэр”.


“ Я не прощу тебя, пока ты не проявишь хоть немного доверия ко мне. Боже милостивый! ” вырвалось у него. - Кто я такой, чтобы испытывать такое отвращение к такой простой девчонке, как ты? Почти три смертных месяца ты играла моими чувствами, ускользала от меня и пренебрегала мной; и я этого не потерплю!”


- Я покину вас завтра, сэр.


“Нет, ты не оставишь меня завтра! Я спрашиваю тебя еще раз, покажешь ли ты свою веру в меня, позволив мне обнять тебя?" Давай, теперь это между нами двумя и никем другим. Мы хорошо знаем друг друга; и ты знаешь, что я люблю тебя и считаю тебя самой красивой девушкой в мире, какой ты и являешься. Разве я не могу относиться к тебе как к любовнице?


Она раздраженно вздохнула, пытаясь возразить, неловко заерзала на стуле, посмотрела далеко вперед и пробормотала: “Я не знаю ... Я бы хотела... как я могу сказать ”да" или "нет", когда..."


Он уладил этот вопрос, обняв ее, как ему хотелось, и Тесс больше не высказывала никаких возражений. Так они медленно продвигались вперед, пока до нее не дошло, что они продвигались немыслимо долго — гораздо дольше, чем обычно занимало короткое путешествие из Чейзборо, даже при таком темпе ходьбы, и что они больше не на твердой дороге, а просто на тропинке.


- Но где же мы? - воскликнула она.


“Проходя мимо леса”.


“ Лес— какой лес? Мы, конечно, совсем сбились с дороги?


“ Немного Погони — старейшего леса Англии. Ночь чудесная, и почему бы нам не продлить нашу прогулку немного?


“ Как ты мог быть таким вероломным! ” воскликнула Тэсс с лукавством, смешанным с неподдельным испугом, и освободилась от его руки, разжимая ему пальцы один за другим, хотя и рискуя соскользнуть с себя. “ Именно тогда, когда я так доверял тебе и старался угодить тебе, потому что думал, что обидел тебя этим толчком! Пожалуйста, отпусти меня и позволь мне дойти домой пешком.


“ Ты не можешь идти домой пешком, дорогая, даже если бы воздух был чистым. Мы находимся в нескольких милях от Трэнтриджа, если я должен вам сказать, и в этом сгущающемся тумане вы могли бы часами бродить среди этих деревьев.


“ Не обращай на это внимания, ” уговаривала она. “ Отпусти меня, умоляю тебя. Мне все равно, где это находится, только позвольте мне спуститься, сэр, пожалуйста!”


“ Очень хорошо, тогда я соглашусь - при одном условии. Приведя вас сюда, в это уединенное место, я чувствую себя ответственным за ваше благополучное возвращение домой, что бы вы сами ни думали по этому поводу. Что касается того, что ты доберешься до Трэнтриджа без посторонней помощи, то это совершенно невозможно, потому что, по правде говоря, дорогая, из-за этого тумана, который так все скрывает, я сам не совсем понимаю, где мы находимся. А теперь, если вы пообещаете подождать рядом с лошадью, пока я пройдусь через кусты, пока не выйду к какой-нибудь дороге или дому и точно не выясню наше местонахождение, я охотно доставлю вас сюда. Когда я вернусь, я дам тебе подробные указания, и если ты настаиваешь на том, чтобы идти пешком, то можешь идти; или можешь ехать верхом — в свое удовольствие.


Она приняла эти условия и соскользнула с ближайшей стороны, хотя и не раньше, чем он украдкой поцеловал ее. Он спрыгнул с другой стороны.


- Полагаю, я должна придержать лошадь? - спросила она.


“О нет, в этом нет необходимости”, - ответил Алек, похлопывая тяжело дышащее существо. - На сегодня с него хватит.


Он направил лошадь головой в кусты, привязал ее к суку и соорудил для нее что-то вроде ложа или гнезда в густой массе опавших листьев.


“ А теперь садись сюда, - сказал он. “ Листья еще не отсырели. Просто присмотри за лошадью —этого будет вполне достаточно”.


Он отошел от нее на несколько шагов, но, вернувшись, сказал: “Кстати, Тесс, у твоего отца сегодня новый початок. Кто-то дал ему это.


“ Кто-нибудь? Ты!


Д'Эрбервилль кивнул.


- О, как это мило с вашей стороны! - воскликнула она с болезненным чувством неловкости от необходимости благодарить его именно сейчас.


- А у детей есть кое-какие игрушки.


“ Я не знала, что ты когда—нибудь посылал им что-нибудь! - пробормотала она, очень тронутая. — Я почти жалею, что ты этого не сделал ... Да, я почти жалею об этом!


-Почему, дорогая?


“Это... так мне мешает”.


— Тесси, неужели ты теперь совсем меня не любишь?


“ Я благодарна, ” неохотно призналась она. — Но, боюсь, я не ... - Внезапное видение его страсти к ней как фактора, повлиявшего на этот результат, так огорчило ее, что, пустив сначала одну медленную слезу, а затем другую, она разрыдалась навзрыд.


- Не плачь, милая, ненаглядная! А теперь сядь сюда и подожди, пока я приду. Она пассивно села среди листьев, которые он навалил, и слегка поежилась. “Тебе холодно?” спросил он.


— Не очень...немного.


Он прикоснулся к ней своими пальцами, которые погрузились в нее, как в пух. — На тебе только это пышное муслиновое платье - как тебе такое?


“Это мое лучшее летнее платье. Когда я стартовал, было очень тепло, и я не знал, что буду кататься, и что будет ночь ”.


“ В сентябре ночи становятся прохладнее. Дай-ка я посмотрю. Он снял легкое пальто, которое носил сам, и нежно накинул его на нее. “Вот и все, теперь тебе станет теплее”, - продолжал он. “А теперь, моя красавица, отдохни, я скоро вернусь”.


Накинув пальто ей на плечи, он нырнул в паутину пара, которая к этому времени образовала завесу между деревьями. Она слышала шелест ветвей, когда он поднимался по соседнему склону, пока его движения не стали не громче птичьего щебета и, наконец, не затихли вдали. С заходом луны бледный свет померк, и Тэсс стала невидимой, погрузившись в задумчивость на листьях, где он ее оставил.


Тем временем Алек д'Эрбервилль продолжал подниматься по склону, чтобы развеять свои искренние сомнения относительно того, на какой стадии Преследования они находились. На самом деле он ехал наугад больше часа, сворачивая на любой подвернувшийся под руку поворот, чтобы продлить общение с ней, и уделяя гораздо больше внимания залитой лунным светом фигуре Тесс, чем какому-либо придорожному предмету. Небольшой отдых для измученного животного был желателен, поэтому он не торопился с поиском ориентиров. Перевалив через холм в соседнюю долину, он подошел к ограде шоссе, контуры которого он узнал, что решило вопрос об их местонахождении. После этого д'Эрбервилль повернул обратно, но к этому времени луна уже совсем зашла, и отчасти из-за тумана Погоня была окутана густой тьмой, хотя утро было не за горами. Ему пришлось продвигаться вперед с вытянутыми руками, чтобы избежать соприкосновения с ветвями, и он обнаружил, что попасть именно в то место, с которого он стартовал, поначалу было совершенно не в его силах. Расхаживая взад и вперед, круг за кругом, он, наконец, услышал легкое движение лошади совсем рядом, и рукав его пальто неожиданно зацепился за ногу.


- Тэсс! - воскликнул д'Эрбервилль.


Ответа не последовало. Темнота была теперь настолько велика, что он не мог видеть абсолютно ничего, кроме бледной дымки у своих ног, которая представляла собой белую муслиновую фигурку, которую он оставил на опавших листьях. Все остальное было такой же чернотой. Д'Эрбервилль наклонился и услышал тихое ровное дыхание. Он опустился на колени и наклонился ниже, пока ее дыхание не согрело его лицо, и через мгновение его щека соприкоснулась с ее. Она крепко спала, и на ее ресницах еще оставались слезы.


Повсюду царили темнота и тишина. Над ними возвышались первобытные тисы и дубы Чейза, в которых нежные птицы устраивались на ночлег в своем последнем сне; а вокруг них крались прыгающие кролики и зайчихи. Но, возможно, кто-то скажет, где же был ангел-хранитель Тесс? где было провидение ее простой веры? Возможно, подобно тому другому богу, о котором говорил ироничный фесвитянин, он разговаривал, или он преследовал, или он был в путешествии, или он спал, и его нельзя было разбудить.


Почему так получилось, что на этой прекрасной женской ткани, чувствительной, как паутинка, и пока практически чистой, как снег, был нанесен такой грубый узор, какой она была обречена получить; почему так часто грубое присваивает более тонкое, таким образом, не тот мужчина - женщину, не та женщина - мужчину, многие тысячелетия аналитической философии не смогли объяснить нашему чувству порядка. Действительно, можно допустить возможность возмездия, таящегося в нынешней катастрофе. Несомненно, некоторые из закованных в кольчуги предков Тесс д'Эрбервилль, возвращавшихся домой после драки, применяли ту же меру, еще более безжалостную, по отношению к крестьянским девушкам своего времени. Но хотя перекладывание грехов отцов на детей может быть моралью, достаточно приемлемой для богов, обычная человеческая природа презирает ее; и поэтому это не исправляет ситуацию.


Как люди Тесс, живущие в этих убежищах, никогда не устают повторять друг другу в своей фаталистической манере: “Так должно было быть”. В этом-то и заключалась жалость. Впоследствии неизмеримая социальная пропасть должна была отделить личность нашей героини от той, прежней, которая переступила порог дома своей матери, чтобы попытать счастья на птицефабрике "Трэнтридж".


Конец первого этапа

OceanofPDF.com


Фаза вторая

Девы больше нет


OceanofPDF.com


Глава XII


Корзина была тяжелой , а узелок - большим, но она тащила их с собой как человек, который не считает материальные вещи своим особым бременем. Время от времени она механически останавливалась передохнуть у каких-нибудь ворот или столба, а затем, еще раз взвалив багаж на свою полную круглую руку, снова уверенно шла вперед.


Это было воскресным утром в конце октября, примерно через четыре месяца после приезда Тэсс Дарбейфилд в Трэнтридж и спустя несколько недель после ночной поездки в "Чейз". Время близилось к рассвету, и желтое сияние на горизонте за ее спиной освещало горный хребет, к которому было обращено ее лицо, — барьер долины, где она в последнее время была чужой, — через который ей предстояло перелезть, чтобы добраться до места своего рождения. Подъем с этой стороны был постепенным, а почва и пейзаж сильно отличались от тех, что были в долине Блейкмор. Даже характер и акцент двух народов имели оттенки различия, несмотря на объединяющее действие кольцевой железной дороги; так что, хотя ее родная деревня находилась менее чем в двадцати милях от места ее пребывания в Трэнтрид-Джее, она казалась далеким местом. Запертый там полевой народ торговал на север и запад, путешествовал, ухаживал и женился на севере и западе, думал о севере и западе; те, кто жил по эту сторону, в основном направляли свою энергию и внимание на восток и юг.


Склон был тот же самый, по которому д'Эрбервилль так бешено гнал ее в тот июньский день. Оставшуюся часть пути Тесс преодолела без остановки и, добравшись до края откоса, окинула взглядом знакомый зеленый мир за ним, теперь наполовину скрытый туманом. Отсюда он всегда был прекрасен; сегодня он показался Тесс ужасно красивым, потому что с тех пор, как ее взгляд в последний раз падал на него, она узнала, что змея шипит там, где поют сладкие птицы, и этот урок полностью изменил ее взгляды на жизнь. Воистину, совсем другой девушкой, чем та простушка, какой она была дома, была та, кто, склонившись перед мыслью, неподвижно стояла здесь и, обернувшись, смотрела назад. Ей было невыносимо смотреть вперед, в Долину.


Поднимаясь по длинной белой дороге, которую сама Тесс только что преодолела, она увидела двухколесный экипаж, рядом с которым шел мужчина, который поднял руку, привлекая ее внимание.


Она послушалась сигнала подождать его с невозмутимым спокойствием, и через несколько минут мужчина и лошадь остановились рядом с ней.


“ Почему вы ускользнули вот так тайком? ” спросил д'Эрбервилль, с упреком переводя дыхание. “ Да еще в воскресное утро, когда все были в постелях! Я обнаружил это совершенно случайно, и я гнал изо всех сил, чтобы обогнать тебя. Просто посмотри на кобылу. Почему ты так разогнался? Ты знаешь, что никто не хотел помешать тебе ехать. И насколько ненужным было для вас тащиться пешком и обременять себя этим тяжелым грузом! Я последовал за тобой, как сумасшедший, просто для того, чтобы провезти тебя остаток пути, если ты не вернешься”.


- Я не вернусь, - сказала она.


“ Я так и думал, что ты не сделаешь — я так и сказал! Ну, тогда поставь свою корзину и позволь мне помочь тебе.


Она вяло положила свою корзину и сверток в собачью тележку, подошла к ним, и они сели бок о бок. Теперь она его не боялась, и причина ее уверенности заключалась в ее печали.


Д'Эрбервилль машинально закурил сигару, и путешествие продолжилось в прерывистой бесстрастной беседе о заурядных предметах на обочине. Он совсем забыл о своей попытке поцеловать ее, когда в начале лета они ехали в противоположном направлении по той же дороге. Но она этого не сделала и теперь сидела, как марионетка, односложно отвечая на его замечания. Через несколько миль они увидели группу деревьев, за которыми стояла деревня Марлот. Только тогда на ее неподвижном лице отразилось меньше всего эмоций, одна-две слезинки начали скатываться вниз.


“О чем ты плачешь?” - холодно спросил он.


- Я просто подумала, что родилась там, - пробормотала Тесс.


— Ну... мы все должны где-то родиться.


“Лучше бы я никогда не рождался — ни там, ни где-либо еще!”


“ Пух! Ну, если ты не хотел ехать в Трэнтридж, зачем ты приехал?


Она не ответила.


- Ты пришел не из любви ко мне, в этом я могу поклясться.


“ Это совершенно верно. Если бы я ушел из любви к тебе, если бы я когда-нибудь искренне любил тебя, если бы я любил тебя по-прежнему, я бы не испытывал такого отвращения к себе за свою слабость, как сейчас! ... Ты на мгновение затуманил мне глаза, вот и все.


Он пожал плечами. Она продолжила:


- Я не понимал, что ты имеешь в виду, пока не стало слишком поздно.


- Так говорит каждая женщина.


“ Как ты смеешь употреблять такие слова! ” воскликнула она, порывисто поворачиваясь к нему, ее глаза сверкали, когда в ней пробудился скрытый дух (который ему предстояло увидеть еще когда-нибудь). “Боже мой! Я мог бы вышибить тебя с концерта! Тебе никогда не приходило в голову, что то, что каждая женщина говорит, некоторые женщины могут чувствовать?”


“ Очень хорошо, - сказал он, смеясь. - Мне жаль, что я вас обидел. Я поступил неправильно — я признаю это. ” Он с легкой горечью продолжил: “ Только тебе не нужно так постоянно швырять это мне в лицо. Я готов заплатить до последнего фартинга. Ты знаешь, что тебе больше не нужно работать в поле или на молочных заводах. Ты знаешь, что можешь одеться во все самое лучшее, а не в той наглой манере, на которую ты в последнее время напялил, как будто ты не можешь получить на ленту больше, чем зарабатываешь ”.


Ее губы слегка приподнялись, хотя, как правило, в ее широкой и импульсивной натуре не было презрения.


“ Я сказал, что больше ничего не приму от тебя, и я не приму — я не могу! Я должен быть твоим созданием, чтобы продолжать это делать, и я не буду!”


“ Судя по вашим манерам, можно подумать, что вы принцесса, вдобавок к настоящей д'Эрбервилль—ха! ha! Что ж, Тесс, дорогая, больше я ничего не могу сказать. Полагаю, я плохой человек — чертовски плохой человек. Я родился плохим, и я жил плохим, и, по всей вероятности, я умру плохим. Но, клянусь моей заблудшей душой, я больше не буду плохо относиться к тебе, Тесс. И если возникнут определенные обстоятельства — вы понимаете, — в которых вы будете испытывать наименьшую нужду, наименьшие трудности, пришлите мне одну строчку, и вы получите взамен все, что вам потребуется. Возможно, меня не будет в Трэнтридж — я на время уезжаю в Лондон — я терпеть не могу эту старуху. Но все письма будут пересылаться.


Она сказала, что не хочет, чтобы он вез ее дальше, и они остановились прямо под купой деревьев. Д'Эрбервилль вышел и поднял ее на руки, после чего положил ее вещи на землю рядом с ней. Она слегка поклонилась ему, задержав на нем взгляд, а затем повернулась, чтобы взять свертки для отъезда.


Алек д'Эрбервилль вынул сигару, наклонился к ней и сказал:


“ Ты же не собираешься вот так отвернуться, дорогая! Пойдем!


“Как пожелаешь”, - равнодушно ответила она. “Посмотри, как ты овладел мной!”


После этого она повернулась, подняла к нему лицо и оставалась неподвижной, как мраморное изваяние, пока он запечатлевал поцелуй на ее щеке — наполовину небрежно, наполовину так, словно пыл еще не совсем угас. Во время поцелуя ее взгляд рассеянно остановился на самых отдаленных деревьях на дорожке, как будто она почти не осознавала, что он делает.


- Теперь другая сторона, ради старого знакомства.


Она повернула голову так же пассивно, как можно повернуться по просьбе художника-рисовальщика или парикмахера, и он поцеловал другую сторону, коснувшись губами щеки, влажной и прохладной, как кожица грибов в окрестных полях.


“ Ты не подставляешь мне свои губы и не целуешь меня в ответ. Ты никогда не делаешь этого добровольно — боюсь, ты никогда не полюбишь меня.


“ Я говорил это часто. Это правда. Я никогда по-настоящему не любил тебя и, думаю, никогда не смогу. Она печально добавила: “Возможно, из всех вещей ложь по этому поводу принесла бы мне сейчас больше всего пользы; но у меня осталось достаточно чести, как бы мало она ни была, чтобы не лгать. Если бы я действительно любил тебя, у меня были бы все основания дать тебе это знать. Но я не люблю.


Он тяжело вздохнул, как будто эта сцена начинала давить на его сердце, или на совесть, или на его благородство.


“ Ну, ты до нелепости меланхолична, Тесс. У меня нет причин льстить тебе сейчас, и я могу прямо сказать, что тебе не нужно так грустить. Вы можете постоять за свою красоту перед любой женщиной из этих краев, нежной или простой; я говорю это вам как практичный человек и доброжелатель. Если ты будешь мудра, ты покажешь это миру больше, чем до того, как оно исчезнет ... И все же, Тесс, ты вернешься ко мне? Клянусь душой, мне не нравится отпускать тебя вот так!”


“ Никогда, никогда! Я принял решение, как только увидел то, что должен был увидеть раньше, и я не приду.


“Тогда доброе утро, моя четырехмесячная кузина — до свидания!”


Он легко вскочил, натянул поводья и скрылся за высокой живой изгородью, увитой красными ягодами.


Тесс не смотрела ему вслед, а медленно брела по извилистой дорожке. Было еще рано, и хотя нижняя ветвь солнца только-только оторвалась от холма, его лучи, негениальные и колючие, пока что скорее ласкали глаз, чем осязание. Поблизости не было ни единой человеческой души. Печальный Октябрь и еще более печальное "я", казалось, были единственными существами, бродившими по этому переулку.


Однако, пока она шла, позади нее послышались чьи-то шаги, шаги мужчины; и благодаря быстроте своего продвижения он последовал за ней по пятам и сказал “Доброе утро” еще до того, как она осознала его близость. Он выглядел каким-то ремесленником и держал в руке жестяную баночку с красной краской. Он деловым тоном спросил, должен ли он взять ее корзинку, что она позволила ему сделать, идя рядом с ним.


“В это субботнее утро рано вставать!” - весело сказал он.


- Да, - ответила Тесс.


“Когда большинство людей отдыхают от своей недельной работы”.


Она также согласилась с этим.


- Хотя настоящей работы у меня сегодня больше, чем за всю неделю.


- А ты веришь?


“Всю неделю я работаю во славу человека, а в воскресенье - во славу Бога. Это более реально, чем другое — эй? Мне нужно кое-что сделать здесь” у этого перелаза. Говоря это, мужчина повернулся к проходу у обочины, ведущему на пастбище. “Если вы подождете минутку, - добавил он, - я ненадолго”.


Поскольку у него была ее корзинка, она не могла поступить иначе; и она ждала, наблюдая за ним. Он поставил ее корзинку и жестяной горшок и, помешивая краску кисточкой, которая была в нем, начал рисовать большими квадратными буквами на средней доске из трех, составляющих перекладину, ставя запятую после каждого слова, как бы для того, чтобы сделать паузу, пока это слово не дойдет до сердца читателя:


ТВОЕ ПРОКЛЯТИЕ НЕ ДРЕМЛЕТ.

2 Пет. ii. 3.


На фоне мирного пейзажа, бледных, гниющих тонов перелесков, голубого воздуха горизонта и покрытых лишайником перекладин эти яркие алые слова сияли. Казалось, они перекрикивают самих себя и заставляют атмосферу звенеть. Некоторые люди могли бы воскликнуть: “Увы, бедная теология!” — при виде отвратительной порчи - последней гротескной фазы вероучения, которое в свое время хорошо послужило человечеству. Но эти слова пронзили Тесс обвиняющим ужасом. Как будто этот человек знал ее недавнюю историю; и все же он был совершенно незнакомым человеком.


Закончив свое сообщение, он взял ее корзинку, и она машинально продолжила свой путь рядом с ним.


“ Ты веришь в то, что рисуешь? - тихо спросила она.


“Веришь в это, текс? Верю ли я в свое собственное существование!”


- Но, - сказала она дрожащим голосом, - предположим, твой грех был совершен не по твоей вине?


Он покачал головой.


“Я не могу согласиться с этим животрепещущим вопросом”, - сказал он. “Прошлым летом я прошел сотни миль, рисуя эти надписи на каждой стене, воротах и перелазе вдоль и поперек этого района. Я оставляю их в сердцах людей, которые их читают ”.


“Я думаю, они ужасны”, - сказала Тесс. “Сокрушают! Убивают!”


“Это то, чем они должны быть!” - ответил он профессиональным тоном. “Но вам стоит прочитать мои самые популярные — их я снимаю для трущоб и морских портов. Они заставили бы вас извиваться! Не то, чтобы это был очень хороший текст для сельских районов . . . . Ах— вон у того сарая есть хороший кусок глухой стены, который можно выбросить. Я должен положить туда один — тот, который будет полезен таким опасным молодым женщинам, как вы. Вы подождете, мисси?


“ Нет, - сказала она и, взяв свою корзинку, Тэсс поплелась дальше. Пройдя немного вперед, она обернулась. Старая серая стена начала рекламироваться такими же огненными буквами, как и первая, со странным и непривычным выражением лица, словно огорченная обязанностями, которые ей никогда прежде не приходилось выполнять. Внезапно вспыхнув , она прочла и поняла, что должно было стать надписью, которую он сейчас дочитал до середины —


ТЫ НЕ ДОЛЖЕН СОВЕРШАТЬ...


Ее жизнерадостный друг заметил, что она смотрит, остановил кисть и крикнул:


“Если вы хотите попросить назидания по этим важным вопросам, то сегодня в приходе, куда вы направляетесь, очень серьезный добрый человек произнесет благотворительную проповедь — мистер Клэр из Эмминстера. Сейчас я не разделяю его убеждений, но он хороший человек и объяснит не хуже любого священника, которого я знаю. Это он начал работу во мне”.


Но Тесс не ответила; она, дрожа всем телом, продолжила свой путь, опустив глаза в землю. — Фу, я не верю, что Бог говорил такие вещи! - презрительно пробормотала она, когда румянец сошел с ее лица.


Из трубы дома ее отца внезапно поднялся столб дыма, при виде которого у нее защемило сердце. Вид интерьера, когда она добралась до него, заставил ее сердце забиться сильнее. Ее мать, только что спустившаяся по лестнице, повернулась, чтобы поприветствовать ее, стоя у камина, где она подбрасывала дубовые веточки с корой под чайник для завтрака. Маленькие дети все еще были наверху, как и ее отец, поскольку было воскресное утро, когда он счел оправданным полежать еще полчаса.


— Ну что ж, моя дорогая Тесс! ” воскликнула ее удивленная мать, вскакивая и целуя девочку. “ Как поживаешь? Я не видел тебя, пока ты не наткнулся на меня! Ты вернулся домой, чтобы жениться?”


- Нет, я пришел не за этим, мама.


- Тогда на каникулы?


— Да, на каникулы, на долгие каникулы, - сказала Тесс.


- Что, разве твой кузен не собирается совершить красивый поступок?


- Он мне не кузен и не собирается на мне жениться.


Мать пристально посмотрела на нее.


- Послушай, ты мне не все рассказал, - сказала она.


Тогда Тэсс подошла к матери, уткнулась лицом в шею Джоан и рассказала.


“И все же это не заставило его жениться на тебе!” - повторила ее мать. - После этого любая женщина сделала бы это, кроме тебя!


- Возможно, любая женщина сделала бы это, кроме меня.


“ Если бы вы вернулись, из этого вышло бы что-то вроде рассказа! ” продолжала миссис Дарбейфилд, готовая разрыдаться от досады. “После всех разговоров о тебе и нем, которые дошли до нас, кто бы мог ожидать, что все закончится вот так! Почему ты не подумал о том, чтобы сделать что-нибудь хорошее для своей семьи, вместо того, чтобы думать только о себе? Видишь, как мне приходится тянуть и рабствовать, и твоему бедному слабому отцу с сердцем, забитым, как сковорода, с которой капает вода. Я надеялся, что из этого что-нибудь выйдет! Чтобы увидеть, какой красивой парой вы с ним стали в тот день, когда вы уехали вместе четыре месяца назад! Посмотрите, что он дал нам — всем, как мы думали, потому что мы были его родственниками. Но если это не так, то, должно быть, это было сделано из’за его любви к тебе. И все же ты не заставляешь его жениться!”


Внуши Алеку д'Эрбервиллю мысль жениться на ней! Он женится на ней! О браке он ни разу не сказал ни слова. А что, если бы сказал? Как судорожное стремление к общественному спасению могло побудить ее ответить ему, она не могла сказать. Но ее бедная глупая мать мало знала о ее теперешних чувствах к этому человеку. Возможно, это было необычно в данных обстоятельствах, неудачно, необъяснимо; но так оно и было; и это, как она сказала, было тем, что заставляло ее ненавидеть саму себя. Она никогда полностью не заботилась о нем; сейчас он ей совсем не был безразличен. Она боялась его, вздрагивала перед ним, поддавалась ловким уловкам, которые он извлекал из ее беспомощности; затем, временно ослепленная его пылкими манерами, была вынуждена на некоторое время растерянно сдаться: внезапно он возненавидел ее и убежал. Вот и все. Она не испытывала к нему ненависти, но он был для нее прахом, и даже ради своего имени она едва ли хотела выходить за него замуж.


- Тебе следовало быть поосторожнее, если ты не хотела заставить его сделать тебя своей женой!


“О мама, моя мама!” - воскликнула охваченная агонией девочка, страстно поворачиваясь к своей родительнице, как будто ее бедное сердце могло разорваться. “Откуда мне было знать? Я была ребенком, когда покинула этот дом четыре месяца назад. Почему ты не сказал мне, что мужчины опасны? Почему ты не предупредил меня? Леди знают, от чего защищаться, потому что читают романы, в которых рассказывается об этих трюках; но у меня никогда не было возможности научиться этому, и вы мне не помогли!


Ее мать была подавлена.


“ Я думала, если я заговорю о его нежных чувствах и о том, к чему они могут привести, ты будешь вести себя с ним по-свински и упустишь свой шанс, ” пробормотала она, вытирая глаза передником. “Что ж, я полагаю, мы должны извлечь из этого максимум пользы. В конце концов, это естественно, и что угодно Богу!”

OceanofPDF.com


Глава XIII


О возвращении Тэсс Дарбейфилд из поместья ее фиктивных родственников поползли слухи, если слово "слухи" не слишком громко для пространства в квадратную милю. Во второй половине дня несколько юных девушек из Марлотта, бывших школьных товарищей и знакомых Тесс, зашли повидаться с ней, явившись одетыми в свои лучшие накрахмаленные и отутюженные наряды, как и подобает гостьям человека, совершившего трансцендентное завоевание (как они предполагали), и расселись по комнате, разглядывая ее с большим любопытством. Тот факт, что в нее влюбился упомянутый тридцать первый кузен, мистер д'Эрбервилль, джентльмен не совсем местный, чья репутация безрассудного галанта и сердцееда начала распространяться за пределы Трэнтриджа, придавал предполагаемому положению Тесс, из-за его устрашающей привлекательности, гораздо большее очарование, чем оно могло бы иметь, будь оно безопасным.


Их интерес был настолько глубок , что те , что помоложе , шептались , когда она поворачивалась спиной:


“ Какая она хорошенькая, и как это лучшее платье ее выделяет! Я считаю, что это стоило огромных денег и что это был подарок от него ”.


Тесс, которая потянулась за чайными принадлежностями из углового буфета, не слышала этих комментариев. Если бы она их услышала, то, возможно, вскоре разъяснила бы своим друзьям суть дела. Но ее мать услышала, и простодушное тщеславие Джоан, лишенной надежды на удачное замужество, питалось, как могло, ощущением удачного флирта. В целом она чувствовала удовлетворение, даже несмотря на то, что такой ограниченный и мимолетный триумф должен был затронуть репутацию ее дочери; все еще могло закончиться замужеством, и, горячо откликаясь на их восхищение, она пригласила своих гостей остаться на чай.


Их болтовня, смех, добродушные намеки, прежде всего вспышки зависти, также подняли настроение Тэсс; и по мере того, как вечер подходил к концу, она заразилась их возбуждением и стала почти веселой. Мраморная твердость покинула ее лицо, она двигалась чем-то вроде своей прежней подпрыгивающей походки и вспыхнула во всей своей юной красоте.


Временами, вопреки здравому смыслу, она отвечала на их расспросы с видом превосходства, как бы признавая, что ее опыту в области ухаживания действительно можно было слегка позавидовать. Но она была так далека от того, чтобы, по словам Роберта Саута, “влюбиться в собственную погибель”, что иллюзия оказалась мимолетной, как молния; холодный рассудок вернулся, чтобы посмеяться над ее судорожной слабостью; чудовищность ее сиюминутной гордыни обличила ее и снова вернула к замкнутой апатичности.


И уныние рассвета следующего утра, когда было уже не воскресенье, а понедельник; и никакой лучшей одежды; и смеющиеся посетители ушли, и она проснулась одна в своей старой постели, а невинные младшие дети тихо дышали вокруг нее. Вместо волнения, вызванного ее возвращением, и интереса, который оно вызвало, она увидела перед собой длинную и каменистую дорогу, по которой ей предстояло идти без посторонней помощи и без особого сочувствия. Ее депрессия тогда была ужасной, и она могла бы спрятаться в могиле.


В течение нескольких недель Тэсс пришла в себя настолько, что смогла показать себя настолько, насколько это было необходимо, чтобы попасть в церковь однажды воскресным утром. Ей нравилось слушать пение — таким, каким оно было, — и старые псалмы, и присоединяться к Утреннему гимну. Врожденная любовь к мелодии, которую она унаследовала от своей матери, поющей баллады, придавала самой простой музыке такую власть над ней, что временами у нее чуть сердце из груди не вырывалось.


Чтобы по каким-то своим соображениям оставаться как можно более незамеченной и избежать галантности молодых людей, она вышла до начала боя курантов и села на заднем сиденье под галереей, поближе к складу хлама, куда заходили только старики и женщины и где гроб стоял среди церковного инвентаря.


Прихожане заходили по двое и по трое, выстраивались рядами перед ней, на три четверти минуты утыкались лбами в землю, как будто молились, хотя это было не так; затем выпрямлялись и оглядывались по сторонам. Когда зазвучали песнопения, среди остальных случайно была выбрана одна из ее любимых — старая двойная песня “Лэнгдон", — но она не знала, как она называется, хотя ей очень хотелось бы знать. Она подумала, не формулируя точно свою мысль, насколько странной и божественной была сила композитора, который из могилы мог вести через череду эмоций, которые поначалу испытывал он один, такую девушку, как она, которая никогда не слышала его имени и никогда не имела представления о его личности.


Люди, которые до этого поворачивали головы, поворачивали их снова, пока продолжалась служба; и, наконец, заметив ее, они зашептались друг с другом. Она знала, о чем они шепчутся, у нее защемило сердце, и она почувствовала, что больше не сможет ходить в церковь.


Спальня, которую она делила с некоторыми детьми, служила ей убежищем более постоянно, чем когда-либо. Здесь, под своими несколькими квадратными ярдами соломенной крыши, она наблюдала за ветрами, снегопадами и дождями, великолепными закатами и сменяющими друг друга полными лунами. Она держалась так близко, что в конце концов почти все подумали, что она ушла.


Единственным занятием, которое Тесс совершала в это время, было после наступления темноты; и именно тогда, находясь в лесу, она казалась наименее одинокой. Она знала, как точно уловить тот момент вечера, когда свет и тьма настолько равномерно уравновешены, что скованность дня и напряженность ночи нейтрализуют друг друга, оставляя абсолютную душевную свободу. Именно тогда бедственное положение, связанное с жизнью, уменьшается до минимально возможных размеров. Она не боялась теней; ее единственной идеей, казалось, было избегать человечества — или, скорее, того холодного нагромождения, называемого миром, которое, столь ужасное в массе, столь бесформенно, даже жалко, в своих частях.


На этих одиноких холмах и долинах ее спокойное скольжение было частью стихии, в которой она двигалась. Ее гибкая и незаметная фигура стала неотъемлемой частью сцены. Временами ее причудливая фантазия усиливала естественные процессы вокруг нее, пока они не казались частью ее собственной истории. Скорее, они стали его частью, ибо мир - это всего лишь психологический феномен, и они были такими, какими казались. Полуночный ветер и порывы ветра, стонущие среди туго набухших почек и коры зимних побегов, были формулой горького упрека. Дождливый день был выражением непоправимой скорби по поводу ее слабости в сознании какого-то смутного этического существа, которого она не могла определенно причислить к Богу своего детства и не могла постичь как любого другого.


Но это окружение ее собственной характеристики, основанное на обрывках условностей, населенное призраками и голосами, ей антипатичными, было жалким и ошибочным порождением фантазии Тесс - облаком моральных призраков, которых она беспричинно боялась. Это они были не в гармонии с реальным миром, а не она. Прогуливаясь среди спящих птиц в живой изгороди, наблюдая за скачущими кроликами в залитом лунным светом садке или стоя под усеянной фазанами веткой, она смотрела на себя как на воплощение Вины, вторгшееся в обитель Невинности. Но все это время она проводила различие там, где разницы не было. Чувствуя себя в антагонизме, она была вполне согласна. Ее заставили нарушить общепринятый социальный закон, но ни один закон, известный среде, в которой она считала себя такой аномалией.

OceanofPDF.com


XIV


Это был туманный августовский рассвет. Более плотные ночные испарения, атакованные теплыми лучами, разделялись и сжимались в отдельные ворсинки в дуплах и кроющих листьях, где они ждали, пока не высохнут совсем.


Солнце из-за тумана имело любопытный, осмысленный, личный вид, требующий местоимения мужского рода для его адекватного выражения. Его нынешний облик в сочетании с отсутствием каких-либо человеческих форм на сцене мгновенно объяснил древнюю гелиолатрию. Можно было почувствовать, что более разумная религия никогда не господствовала под небом. Светило было золотоволосым, сияющим, с кроткими глазами, богоподобным созданием, взиравшим с энергией и сосредоточенностью юности на землю, которая была полна для него интереса.


Его свет чуть позже пробился сквозь щели в ставнях коттеджа, отбрасывая полосы, похожие на раскаленные кочерги, на шкафы, комоды и другую мебель внутри; и разбудив жнецов, которые еще не встали.


Но из всего красноватого в то утро самым ярким были два широких крыла из крашеного дерева, которые поднимались над краем желтого кукурузного поля недалеко от деревни Марлотт. Они, вместе с двумя другими, расположенными ниже, образовывали вращающийся мальтийский крест жатвенной машины, которая была доставлена на поле накануне вечером, чтобы быть готовой к работе сегодня. Краска, которой они были намазаны, усиливала оттенок под воздействием солнечного света, придавая им вид обмакнутых в жидкий огонь.


Поле уже было “распахано”, то есть через пшеницу по всей окружности вручную была прорублена дорожка шириной в несколько футов для первого проезда лошадей и машины.


Две группы, одна из мужчин и юношей, другая - из женщин, прошли по тропинке как раз в тот час, когда тени от восточной изгороди наполовину падали на западную изгородь, так что головы групп наслаждались восходом солнца, в то время как их ноги еще были в рассвете. Они исчезли в переулке между двумя каменными столбами, стоявшими по бокам от ближайших полевых ворот.


Вскоре изнутри послышалось тиканье, похожее на стрекотание кузнечика, занимающегося любовью. Машина тронулась, и над воротами была видна движущаяся связка из трех лошадей и вышеупомянутой длинной шаткой машины, возница сидел на одной из тягловых лошадей, а слуга - на сиденье орудия. Вдоль одной стороны поля двигалась вся повозка, рычаги механической жатки медленно вращались, пока она не скатилась с холма совсем из виду. Через минуту он подъехал с другой стороны поля в том же ровном темпе; сначала бросилась в глаза блестящая медная звезда на лбу передней лошади, когда она показалась над жнивьем, затем блестящие рычаги, а затем и вся машина.


Узкая полоса стерни, охватывающая поле, становилась шире с каждым обходом, а площадь стояния кукурузы к утру уменьшалась. Кролики, зайцы, змеи, крысы, мыши отступали внутрь, как в крепость, не подозревая о эфемерной природе своего убежища и о роке, который ожидал их позже в тот же день, когда их укрытие сжималось до все более и более ужасной тесноты, они жались друг к другу, друзья и враги, пока последние несколько ярдов прямой пшеницы не пали также под зубами безошибочного жнеца, и все они были убиты палками и камнями жнецов.


Жатвенная машина оставляла за собой упавшую кукурузу небольшими кучками, каждая из которых соответствовала количеству снопа; и на них возлагали свои руки активные переплетчики в тылу - в основном женщины, но некоторые из них были мужчинами в ситцевых рубашках и брюках, поддерживаемых на талии кожаными ремнями, что делало бесполезными две пуговицы сзади, которые мерцали и ощетинивались солнечными лучами при каждом движении каждого владельца, как будто они были парой глаз у него на пояснице.


Но представительницы другого пола были самыми интересными в этой компании переплетчиков из-за очарования, которое приобретает женщина, когда она становится неотъемлемой частью природы на свежем воздухе, а не просто объектом, закрепленным на ней, как в обычное время. Полевой мужчина - это личность вне поля; полевая женщина - это часть поля; она каким-то образом утратила свои собственные границы, впитала суть своего окружения и ассимилировалась с ним.


Женщины — или, скорее, девушки, поскольку в основном они были молоды — носили натянутые хлопчатобумажные шляпки с большими развевающимися занавесками, защищавшими от солнца, и перчатки, чтобы не поранить руки о щетину. Одна была одета в бледно-розовый жакет, другая - в кремовое платье с узкими рукавами, третья - в нижнюю юбку, такую же красную, как рукоятки жатвенной машины; и другие, постарше, в коричневую грубую “писанку" или комбинезон - старомодную и наиболее подходящую одежду полеводки, от которой молодые отказывались. Этим утром взгляд невольно возвращается к девушке в розовом хлопчатобумажном жакете, поскольку у нее самая гибкая и тонко прорисованная фигура из всех. Но ее шляпка надвинута так низко на лоб, что во время завязывания не видно ни одной части ее лица, хотя о цвете ее лица можно догадаться по одной-двум выбившимся прядям темно-каштановых волос, выбивающихся из-под козырька шляпки. Возможно, одна из причин, по которой она привлекает случайное внимание, заключается в том, что она никогда не добивается его, хотя другие женщины часто оглядываются по сторонам.


Ее вязание продолжается с монотонностью часов. Из последнего законченного пучка она вытягивает горсть колосьев, похлопывая по их кончикам левой ладонью, чтобы выровнять их. Затем, низко наклонившись, она движется вперед, собирая кукурузу обеими руками у колен и просовывая левую руку в перчатке под пучок, чтобы встретиться с правой с другой стороны, держа кукурузу в объятиях, как возлюбленный. Она сводит концы веревки вместе и встает коленями на сноп, пока завязывает его, время от времени расправляя юбки, когда их поднимает ветер. Часть ее обнаженной руки видна между желто-желтой кожей перчатки и рукавом платья; и с течением дня ее женственная гладкость покрывается щетиной и кровоточит.


Время от времени она встает, чтобы отдохнуть и поправить свой сбившийся фартук или поправить шляпку. Затем можно увидеть овальное лицо красивой молодой женщины с глубокими темными глазами и длинными тяжелыми вьющимися локонами, которые, кажется, умоляюще обхватывают все, на что ни упадут. Щеки бледнее, зубы ровнее, красные губы тоньше, чем обычно у девушки, выросшей в деревне.


Это Тесс Дарбейфилд, иначе д'Эрбервилль, несколько изменившаяся — та же, но не та же самая; на нынешнем этапе своего существования она жила здесь чужой, хотя и не в чужой стране, в которой она находилась. После долгого затворничества она пришла к решению заняться работой на свежем воздухе в своей родной деревне, поскольку наступил самый напряженный сезон года в сельскохозяйственном мире, и ничто из того, что она могла делать дома, не приносило такой прибыли за это время, как сбор урожая на полях.


Движения других женщин были более или менее похожи на движения Тэсс, вся их компания сбивалась в кучу, как танцовщицы в кадрили, когда каждая заканчивала свой сноп, каждая ставила свой сноп торцом к остальным, пока не образовывался шов, или “стежок”, как это здесь называлось, из десяти или дюжины.


Они пошли завтракать, пришли снова, и работа продолжалась по-прежнему. Приближался одиннадцатый час, и человек, наблюдавший за ней, мог бы заметить, что время от времени взгляд Тесс с тоской устремлялся к вершине холма, хотя она и не прерывала свои снопы. На исходе часа головы группы детей в возрасте от шести до четырнадцати лет поднялись над неровной выпуклостью холма.


Лицо Тесс слегка покраснело, но она по-прежнему не останавливалась.


Старшая из пришедших, девочка в треугольной шали, угол которой волочился по щетине, несла на руках то, что на первый взгляд показалось куклой, но оказалось младенцем в длинной одежде. Другой принес немного обеда. Сборщики прекратили работу, взяли свои припасы и уселись у одной из опор. Здесь они приступили к трапезе, мужчины свободно пользовались каменным кувшином и передавали по кругу чашу.


Тесс Дарбейфилд была одной из последних, кто прекратил свои труды. Когда шок прошел, она села, слегка отвернувшись от своих спутников. Когда она села, мужчина в шапке из кроличьей шкуры и с красным носовым платком, заткнутым за пояс, поднес к ней кружку с элем, чтобы она выпила. Но она не приняла его предложения. Как только ей подали обед, она позвала старшую девочку, свою сестру, и забрала у нее ребенка, который, обрадованный избавлением от бремени, отправился в следующий шок и присоединился к другим детям, игравшим там. Тэсс удивительно незаметным, но смелым движением, все еще заливаясь краской, расстегнула платье и начала кормить ребенка грудью.


Мужчины, сидевшие ближе всех, предусмотрительно повернулись лицами к другому концу поля, некоторые из них начали курить; один с рассеянной нежностью с сожалением поглаживал банку, из которой больше не текла струя. Все женщины, кроме Тесс, оживленно заговорили и поправили растрепавшиеся пряди волос.


Когда младенец насытился, молодая мать посадила его к себе на колени и, глядя вдаль, покачивала с мрачным безразличием, которое было почти неприязненным; затем внезапно она принялась яростно целовать его несколько десятков раз, как будто никогда не могла остановиться, ребенок плакал от неистовства натиска, в котором странным образом сочетались страсть и презрение.


“Она любит этого ребенка, хотя могла бы притвориться, что ненавидит его, и сказать, что хотела бы, чтобы ребенок и она тоже были на церковном дворе”, - заметила женщина в красной нижней юбке.


“Скоро она перестанет так говорить”, - ответил тот, что был в желтом. “Господи, это чудесно, что тело может со временем привыкнуть ко всему подобному!”


“ Думаю, с приходом О'тилла потребовалось нечто большее, чем просто убеждение. Были такие, что однажды ночью в прошлом году услышали рыдания во время Погони; и одной компании пришлось бы туго, если бы пришли люди ”.


“ Ну, чуть больше или чуть меньше, но было бы тысячу раз жаль, что это случилось именно с ней, а не со всеми остальными. Но они всегда самые симпатичные! Невзрачные так же безопасны, как церкви — эй, Дженни? Говоривший повернулся к одному из собравшихся, которого, конечно, нельзя было назвать невзрачным.


Действительно, это была тысяча сожалений; даже враг не мог испытывать иных чувств, глядя на Тесс, когда она сидела там, с ее похожим на цветок ртом и большими нежными глазами, ни черными, ни голубыми, ни серыми, ни фиолетовыми; скорее, все эти оттенки вместе взятые и сотни других, которые можно было увидеть, если заглянуть в их радужную оболочку - оттенок за оттенком, оттенок за оттенком, — вокруг зрачков, у которых не было дна; почти обычная женщина, если бы не легкая неосторожность характера, унаследованная от ее расы.


Решение, которое удивило ее саму, привело ее на этой неделе в поле впервые за много месяцев. После того как она измучила и растратила свое трепещущее сердце всеми возможными способами сожаления, которые могла придумать одинокая неопытность, здравый смысл озарил ее. Она чувствовала, что ей не мешало бы снова быть полезной — любой ценой вкусить сладкую независимость. Прошлое осталось в прошлом; каким бы оно ни было, его больше не было рядом. Каковы бы ни были его последствия, время сомкнется над ними; через несколько лет все они станут такими, как будто их никогда и не было, а сама она опустится на траву и будет забыта. Между тем деревья были такими же зелеными, как и раньше; пели птицы, и солнце светило теперь так же ярко, как и всегда. Знакомое окружение не потемнело из-за ее горя и не стало отвратительным из-за ее боли.


Она могла бы понять, что то, что так глубоко склонило ее голову — мысль о том, что мир обеспокоен ее положением, — было основано на иллюзии. Она не была существованием, опытом, страстью, структурой ощущений ни для кого, кроме нее самой. Кроме того, для всего человечества Тесс была лишь мимолетной мыслью. Даже для друзей она была не более чем мимолетной мыслью. Если она и делала себя несчастной день и ночь напролет, то для них это было только так: “Ах, она делает себя несчастной”. Если бы она попыталась быть веселой, отбросить все заботы, получать удовольствие от дневного света, цветов, ребенка, она могла бы быть для них только идеей— “Ах, она очень хорошо это переносит”. Более того, одна на необитаемом острове, была бы она несчастна из-за того, что с ней случилось? Не очень. Если бы она могла быть только что создана, чтобы обнаружить себя матерью без супруги, не имеющей никакого жизненного опыта, кроме как в качестве родителя безымянного ребенка, привело бы ее это положение в отчаяние? Нет, она восприняла бы это спокойно и нашла бы в этом удовольствие. Большая часть страданий была вызвана ее обычным обликом, а не врожденными ощущениями.


Каковы бы ни были рассуждения Тесс, какой-то дух побудил ее аккуратно одеться, как она делала раньше, и выйти в поля, где как раз сейчас был большой спрос на руки для сбора урожая. Вот почему она вела себя с достоинством и иногда спокойно смотрела людям в лицо, даже когда держала на руках ребенка.


Люди, собиравшие урожай, поднялись после жатвы, потянулись и затушили трубки. Лошадей, которых распрягли и накормили, снова привязали к алой машине. Тэсс, быстро доев свою порцию, поманила к себе старшую сестру, чтобы та подошла и забрала ребенка, застегнула платье, снова надела коричневые перчатки и снова наклонилась, чтобы снять нитку с последнего законченного снопа для завязывания следующего.


Днем и вечером продолжались утренние работы, и Тесс оставалась до сумерек с группой сборщиков урожая. Затем они все поехали домой в одном из самых больших фургонов в сопровождении широкой потускневшей луны, которая поднялась из-за земли на востоке, ее лик напоминал потрепанный золотой лист нимба какого-нибудь изъеденного червями тосканского святого. Подруги Тесс пели песни и проявили большое сочувствие и радость при ее появлении на улице, хотя и не смогли удержаться от того, чтобы озорно спеть несколько куплетов из баллады о девушке, которая отправилась в веселый зеленый лес и вернулась совсем другой. В жизни есть противовесы и компенсации; и событие, которое сделало из нее общественное предупреждение, также на какое-то время сделало ее самым интересным персонажем в деревне для многих. Их дружелюбие еще больше отдаляло ее от самой себя, их жизнерадостность была заразительна, и она стала почти веселой.


Но теперь, когда ее нравственные горести проходили, новая горечь проявилась в ее природной стороне, которая не знала социальных законов. Когда она добралась до дома, то, к своему огорчению, узнала, что ребенок внезапно заболел еще днем. Какой-то подобный обвал был вероятен, настолько хрупким был его каркас; но, тем не менее, это событие стало шоком.


Преступление ребенка против общества, совершенное им при появлении на свет, было забыто девушкой-матерью; желанием ее души было продолжить это преступление, сохранив жизнь ребенка. Однако вскоре стало ясно, что час освобождения для этой маленькой узницы плоти должен был наступить раньше, чем предполагали ее худшие опасения. И когда она обнаружила это, то погрузилась в такое горе, которое превзошло простую потерю ребенка. Ее ребенок не был крещен.


Тесс пришла в такое состояние ума, что пассивно приняла соображение, что если ей придется сгореть за то, что она сделала, то она должна сгореть, и на этом все закончилось. Как и все деревенские девушки, она была хорошо знакома со Священным Писанием, прилежно изучала истории Ахолы и Ахолибы и знала, какие выводы следует из них сделать. Но когда тот же вопрос возник в отношении ребенка, у него был совсем другой цвет. Ее любимый был при смерти, и спасения не было.


Уже почти пора было ложиться спать, но она бросилась вниз и спросила, нельзя ли послать за священником. Случилось так, что именно в этот момент у ее отца обострилось чувство старинного благородства своей семьи, а его чувствительность к пятну, которое Тесс наложила на это благородство, проявилась наиболее ярко, поскольку он только что вернулся после еженедельной попойки в "Ролливерз Инн". Ни один священник не должен переступать порог его дома, заявил он, вмешиваясь в его дела именно тогда, когда, к ее стыду, скрывать их стало более чем когда-либо необходимым. Он запер дверь и положил ключ в карман.


Все домочадцы отправились спать, и, безмерно огорченная, Тэсс тоже удалилась. Она постоянно просыпалась, пока лежала, и посреди ночи обнаружила, что ребенку стало еще хуже. Очевидно, что он умирал — тихо и безболезненно, но тем не менее верно.


В своем отчаянии она раскачивалась на кровати. Часы пробили торжественный час ночи, тот час, когда фантазия выходит за рамки разума, а зловещие возможности стоят незыблемо, как факты. Она подумала о ребенке, отправленном в самый нижний угол ада, как о его двойной участи из-за отсутствия крещения и отсутствия законности; увидела, как архидемон подбрасывает его своей трехзубой вилкой, похожей на ту, которой они разогревали духовку в дни выпечки; к этой картине она добавила множество других причудливых и любопытных подробностей пыток, которым иногда обучают молодежь в этой христианской стране. Зловещее зрелище так сильно подействовало на ее воображение в тишине спящего дома, что ночная рубашка намокла от пота, а спинка кровати сотрясалась при каждом ударе ее сердца.


Дыхание младенца становилось все более затрудненным, а психическое напряжение матери возрастало. Было бесполезно осыпать малышку поцелуями; она не могла больше оставаться в постели и лихорадочно ходила по комнате.


“О милосердный Боже, сжалься, сжалься над моим бедным ребенком!” - воскликнула она. “Обрушивай на меня столько гнева, сколько захочешь, и добро пожаловать; но пожалей ребенка!”


Она прислонилась к комоду и долго бормотала бессвязные мольбы, пока внезапно не вскочила.


“ Ах! возможно, ребенка еще можно спасти! Возможно, все будет по-прежнему!


Она говорила так жизнерадостно, что казалось, будто ее лицо могло бы сиять в окружавшем ее полумраке. Она зажгла свечу и подошла ко второй и третьей кроватям у стены, где разбудила своих маленьких сестер и братьев, которые все жили в одной комнате. Выдвинув подставку для умывания так, чтобы она могла встать за нее, она налила немного воды из кувшина и заставила их встать на колени, сложив руки вместе так, чтобы пальцы были строго вертикальны. Пока дети, едва проснувшиеся, пораженные ее поведением, с глазами, становящимися все больше и больше, оставались в этой позе, она взяла младенца из своей кроватки — ребенка ребенка, настолько незрелого, что едва ли казался достаточной личностью, чтобы наделить его производителя материнским титулом. Затем Тэсс выпрямилась, держа младенца на руках, рядом с умывальником; следующая сестра держала перед ней раскрытый молитвенник, как церковный служка держит его перед священником; и таким образом девушка приступила к крещению своего ребенка.


Ее фигура выглядела необычайно высокой и внушительной, когда она стояла в своей длинной белой ночной рубашке, густая копна вьющихся темных волос ниспадала по спине до талии. Приятный полумрак слабой свечи отвлекал от ее фигуры и черт лица маленькие недостатки, которые мог бы выявить солнечный свет — царапины от щетины на запястьях и усталость в глазах — ее высокий энтузиазм преображал лицо, которое ее погубило, показывая его как образец безупречной красоты с оттенком достоинства, которое было почти королевским. Малыши, стоявшие вокруг на коленях, с покрасневшими заспанными глазками, моргали и ждали ее приготовлений, полные затаенного удивления, которому их физическая тяжесть в этот час не позволяла проявиться.


Самый впечатленный из них сказал:


- Ты действительно собираешься окрестить его, Тесс?


Девушка-мать ответила серьезным утвердительным тоном.


-Как его будут звать? - спросил я.


Она не думала об этом, но имя, подсказанное фразой из книги Бытия, пришло ей в голову во время службы крещения, и теперь она произнесла его:


“Скорбь, я крещу тебя во имя Отца, и Сына, и Святого Духа”.


Она побрызгала водой, и наступила тишина.


- Скажите “Аминь”, дети.


Тоненькие голоса пропищали в послушный ответ: “Аминь!”


Тесс продолжала:


“Мы принимаем этого ребенка” — и так далее — “и осеняем его Крестным знамением”.


Тут она опустила руку в таз и страстно начертила указательным пальцем огромный крест на ребенке, продолжая обычные фразы о том, что он мужественно сражается с грехом, миром и дьяволом и остается верным солдатом и слугой до конца своей жизни. Она должным образом продолжила Молитву Господню, дети шепелявили ее вслед за ней тонким, похожим на комариный вой голосом, пока в заключение, повысив голоса до уровня клерка, они снова не пропищали в тишине: “Аминь!”


Затем их сестра, со значительно возросшей уверенностью в действенности таинства, излила из глубины своего сердца последующую благодарственную молитву, произнеся ее смело и торжествующе в том прерывистом диапазоне, который приобретал ее голос, когда она говорила от всего сердца, и который никогда не забудется теми, кто ее знал. Экстаз веры почти достиг апогея; он озарил ее лицо сиянием и вызвал красные пятна в середине каждой щеки; в то время как миниатюрное пламя свечи, перевернутое в зрачках ее глаз, сияло, как бриллиант. Дети смотрели на нее снизу вверх со все большим и большим почтением, и у них больше не было желания задавать вопросы. Теперь она казалась им не Сисси, а существом большим, возвышающимся и ужасным — божественной личностью, с которой у них не было ничего общего.


Кампания бедняги сорроу против греха, мира и дьявола была обречена на ограниченный успех — возможно, к счастью для него самого, учитывая его начало. Голубым утром этот хрупкий солдат и слуга испустил дух, и когда другие дети проснулись, они горько плакали и умоляли Сисси родить еще одного хорошенького ребенка.


Спокойствие, владевшее Тесс с момента крестин, сохранилось и после потери ребенка. При дневном свете, действительно, она почувствовала, что ее страхи за его душу были несколько преувеличены; обоснованно это или нет, но сейчас она не испытывала беспокойства, рассуждая, что если Провидение не одобрит такой акт сближения, то она, со своей стороны, не ценит тот рай, которого лишилась из—за неправильности - ни для себя, ни для своего ребенка.


Так ушел из жизни Скорбь Нежеланная — это назойливое создание, этот ублюдочный дар бесстыдной Природы, который не уважает социальные законы; беспризорник, для которого вечное Время было всего лишь вопросом дней, который не знал, что такое годы и столетия; для которого интерьер коттеджа был вселенной, погодный климат недели, человеческое существование в младенчестве и инстинкт высасывать человеческие знания.


Тесс, которая много размышляла о крестинах, задалась вопросом, достаточно ли этого с точки зрения доктрины, чтобы обеспечить ребенку христианские похороны. Никто не мог сказать этого, кроме приходского священника, а он был новичком и не знал ее. Она подошла к его дому после наступления сумерек и постояла у калитки, но не могла собраться с духом, чтобы войти. Предприятие было бы заброшено, если бы она случайно не встретила его, когда возвращалась домой. В темноте она была не против поговорить откровенно.


- Я хотел бы спросить вас кое о чем, сэр.


Он выразил готовность выслушать, и она рассказала историю болезни ребенка и импровизированного таинства. “А теперь, сэр, — серьезно добавила она, - не могли бы вы сказать мне вот что : будет ли для него то же самое, как если бы вы крестили его?”


Испытывая естественные чувства торговца, обнаружившего, что работа, на которую он должен был быть приглашен, была неумело переписана его клиентами между собой, он был склонен сказать "нет". И все же достоинство девушки, странная нежность в ее голосе в совокупности повлияли на его более благородные порывы — или, скорее, на те, что остались в нем после десяти лет попыток привить техническую веру реальному скептицизму. Человек и священнослужитель боролись внутри него, и победа досталась человеку.


“Моя дорогая девочка, - сказал он, - все будет по-прежнему”.


- Тогда вы устроите ему христианские похороны? - быстро спросила она.


Викарий почувствовал себя загнанным в угол. Услышав о болезни ребенка, он добросовестно пришел в дом после наступления темноты, чтобы совершить обряд, и, не подозревая, что отказ принять его исходил от отца Тесс, а не от самой Тесс, он не мог допустить, чтобы ссылка на необходимость проведения обряда была неправильной.


“А, это другое дело”, — сказал он.


— Другое дело - почему? - довольно горячо спросила Тэсс.


“ Что ж— я бы охотно сделал это, если бы это касалось только нас двоих. Но я не должен — по определенным причинам.


- Только на этот раз, сэр!


- На самом деле я не должен.


“ О господин! С этими словами она схватила его за руку.


Он убрал ее, покачав головой.


“Тогда ты мне не нравишься! - взорвалась она. - и я больше никогда не приду в твою церковь!”


-Не говори так опрометчиво.


“ Может быть, для него будет все равно, если ты этого не сделаешь? ... Будет ли все так же? Ради Бога, не говорите как святой с грешником, а как вы сами со мной — бедный я!”


Как викарий согласовал свой ответ со строгими представлениями, которых, как он предполагал, он сам придерживался по этим вопросам, непрофессионалу не под силу сказать, но и не оправдать. Несколько тронутый, он сказал и в этом случае:


“Все будет точно так же”.


Итак, в ту ночь младенца отнесли в маленьком сосновом ящике, накрытом шалью старой женщины, на церковное кладбище и похоронили при свете фонаря, заплатив пономарю шиллинг и пинту пива, в том убогом уголке Божьего надела, где Он разрешает расти крапиве и где хоронят всех некрещеных младенцев, отъявленных пьяниц, самоубийц и прочих предположительно проклятых. Однако, несмотря на неблагоприятную обстановку, Тесс храбро смастерила маленький крест из двух планок и куска бечевки и, обвязав его цветами, однажды вечером, когда она могла незамеченной войти на церковный двор, водрузила его в изголовье могилы, а у подножия поставила букетик таких же цветов в маленький кувшин с водой, чтобы сохранить их живыми. Какое значение имело то, что на внешней стороне банки простой наблюдательный глаз заметил слова “Килвелловский мармелад”? Око материнской любви не видело их в своем видении высших вещей.


OceanofPDF.com


XV


“На собственном опыте, - говорит Роджер Эшэм, “ мы находим короткий путь в долгих блужданиях”. Нередко такое долгое блуждание делает нас непригодными к дальнейшим путешествиям, и тогда какая нам польза от нашего опыта? Опыт Тесс Дарбейфилд был такого рода, выводящим из строя. Наконец-то она поняла, что делать; но кто теперь примет ее поступок?


Если бы до того, как отправиться к д'Эрбервиллям, она энергично двигалась под руководством различных гномических текстов и фраз, известных ей и миру в целом, без сомнения, ей бы никогда не навязались. Но не во власти Тесс было — да и не во власти кого бы то ни было — проникнуться всей правдивостью мнений голдена, пока ими можно воспользоваться. Она — и сколько еще людей — могли бы иронически сказать Богу вместе со святым Августином: “Ты посоветовал лучший путь, чем Сам допустил”.


Зимние месяцы она оставалась в доме своего отца, ощипывая домашнюю птицу, или разделывая индеек и гусей, или шила одежду для своих сестер и братьев из каких-нибудь украшений, которые подарил ей д'Эрбервилль, а она с презрением отказалась от них. Обращаться к нему она не стала. Но она часто закладывала руки за голову и погружалась в размышления, когда предполагалось, что она усердно работает.


Она философски отмечала даты по мере того, как они проходили в повороте года; катастрофическую ночь ее гибели в Трэнтридже на темном фоне Погони; также даты рождения и смерти ребенка; также свой собственный день рождения; и каждый другой день, выделенный происшествиями, в которых она принимала какое-то участие. Однажды днем, глядя в зеркало на свою красоту, она вдруг подумала, что есть еще одна дата, более важная для нее, чем эти; дата ее собственной смерти, когда все эти прелести исчезли бы; день, который незаметно пролегал среди всех остальных дней в году, не подавая ни знака, ни звука, когда она ежегодно проходила мимо него; но от этого не менее уверенно наступал. Когда это было? Почему она не чувствовала холода от каждой ежегодной встречи с таким холодным родственником? Ей пришла в голову мысль Джереми Тейлора о том, что когда—нибудь в будущем те, кто знал ее, скажут: “Это тот самый день, когда умерла бедная Тесс Дарбейфилд”; и в этом утверждении, по их мнению, не будет ничего необычного. О том дне, обреченном стать для нее конечной точкой во времени на протяжении всех эпох, она не знала места в месяце, неделе, сезоне или году.


Таким образом, Тесс почти одним прыжком превратилась из простой девочки в сложную женщину. Выражение задумчивости появилось на ее лице, а временами в голосе звучали нотки трагедии. Ее глаза стали больше и красноречивее. Она стала тем, что можно было бы назвать прекрасным созданием; ее внешность была светлой и притягательной; ее душа принадлежала женщине, которую бурные переживания последних года или двух совершенно не смогли деморализовать. Если бы не мировое мнение, этот опыт был бы просто гуманитарным образованием.


В последнее время она держалась так отчужденно, что о ее беде, о которой никто не знал, в Марлотте почти забыли. Но ей стало очевидно, что она никогда больше не сможет чувствовать себя по-настоящему комфортно в месте, где потерпела крах попытка ее семьи “заявить права на родство” — а через нее и на еще более тесный союз — с богатыми д'Эрбервиллями. По крайней мере, она не могла чувствовать себя там комфортно до тех пор, пока долгие годы не стерли бы ее острое осознание этого. Но даже сейчас Тесс чувствовала, что пульс надежды все еще теплится в ней; она могла бы быть счастлива в каком-нибудь укромном уголке, где не было бы воспоминаний. Сбежать от прошлого и всего, что с ним связано, значило уничтожить его, а для этого ей пришлось бы уехать.


Было ли однажды потерянное навсегда потерянным действительно правдой в отношении целомудрия? спрашивала она себя. Она могла бы доказать, что это ложь, если бы могла скрыть прошлое. Восстанавливающая сила, присущая органической природе, несомненно, была присуща не только девичеству.


Она долго ждала, не находя возможности для нового отъезда. Наступила особенно прекрасная весна, и шелест прорастающих почек был почти слышен; это взволновало ее, как взволновало диких животных, и заставило страстно захотеть уйти. Наконец, однажды в начале мая до нее дошло письмо от бывшей подруги ее матери, к которой она обращалась с расспросами задолго до этого — человека, которого она никогда не видела, — что на молочную ферму, расположенную за много миль к югу, требуется опытная доярка и что молочник был бы рад взять ее к себе на летние месяцы.


Это было не совсем так далеко, как можно было бы пожелать; но, вероятно, достаточно далеко, поскольку радиус ее передвижения и репутация были так малы. Для людей с ограниченными возможностями мили - это географические степени, приходы - графства, округа - провинции и королевства.


В одном она была убеждена: в мечтах и делах ее новой жизни больше не должно быть воздушных замков д'Эрбервиллей. Она была бы молочницей Тесс, и ничем больше. Ее мать так хорошо знала чувства Тесс по этому поводу, хотя между ними не было сказано ни слова на эту тему, что теперь она никогда не упоминала о рыцарском происхождении.


Однако человеческая непоследовательность такова, что одним из интересов нового места для нее было то случайное преимущество, что оно находилось рядом со страной ее предков (ибо они не были блейкморами, хотя ее мать была блейкмором до мозга костей). Молочная ферма под названием Талботейс, куда она направлялась, находилась недалеко от некоторых бывших поместий д'Эрбервиллей, рядом с большими фамильными склепами ее внуков и их могущественных мужей. Она могла бы смотреть на них и думать не только о том, что д'Эрбервилль, как и Вавилон, пал, но и о том, что личная невинность скромного потомка может исчезнуть так же бесшумно. Все это время она гадала, может ли произойти что-нибудь странное хорошее от того, что она окажется на земле своих предков; и какой-то дух внутри нее поднимался автоматически, как сок в ветках. Это была неожиданная молодость, вновь пробудившаяся после временного перерыва и принесшая с собой надежду и непобедимый инстинкт самоудовлетворения.


Конец второго этапа


OceanofPDF.com


Фаза Третья

Митинг


OceanofPDF.com


Глава XVI


Над ароматом тимьяна, птицы высиживают птенцов утром, в мае, от двух до трех лет после возвращения из Трэнтриджа—молчит, реконструктивной лет на Тэсс Дарбейфилд—она ушла из дома во второй раз.


Упаковав свой багаж, чтобы его можно было отправить ей позже, она отправилась в наемной двуколке в маленький городок Стоуркасл, через который ей предстояло проехать в ее путешествии, теперь уже в направлении, почти противоположном направлению ее первого путешествия. На повороте ближайшего холма она с сожалением оглянулась на Марлотт и отцовский дом, хотя ей так хотелось уехать отсюда.


Ее родственники, живущие там, вероятно, продолжили бы свою повседневную жизнь, как и прежде, без особого умаления удовольствия в их сознании, хотя она была бы далеко, и они были бы лишены ее улыбки. Через несколько дней дети будут заниматься своими играми так же весело, как и всегда, без ощущения какого-либо промежутка, оставшегося после ее ухода. Она решила, что этот уход младших детей будет к лучшему; если бы она осталась, они, вероятно, получили бы меньше пользы от ее наставлений, чем вреда от ее примера.


Она проехала через Стоуркасл, не останавливаясь, и направилась к перекрестку шоссейных дорог, где могла дождаться фургона перевозчика, следующего на юго-запад, поскольку железные дороги, опоясывавшие эту внутреннюю часть страны, еще никогда не пересекали ее. Однако, пока она ждала, появился фермер в своей рессорной повозке, ехавший примерно в том направлении, в котором она хотела ехать. Хотя он был ей незнаком, она приняла его предложение сесть рядом с ним, не обращая внимания на то, что это было просто данью уважения ее внешности. Он направлялся в Уэзербери, и, сопровождая его туда, она могла пройти оставшееся расстояние пешком, вместо того чтобы ехать в фургоне через Кэстербридж.


После этой долгой поездки Тесс остановилась в Уэзербери только для того, чтобы перекусить в полдень в коттедже, который порекомендовал ей фермер. Оттуда она отправилась пешком, с корзинкой в руке, чтобы добраться до широкой возвышенности, поросшей вереском, отделяющей этот район от низменных лугов в другой долине, в которой находилась молочная ферма, которая была целью и концом ее дневного паломничества.


Тесс никогда раньше не бывала в этой части страны, и все же она чувствовала себя сродни этому пейзажу. Не так уж далеко слева от себя она смогла различить темное пятно в пейзаже, которое, как она предположила, было деревьями, отмечающими окрестности Кингсбера, в церкви прихода которого покоились кости ее предков — ее бесполезных предков.


Теперь она не испытывала к ним никакого восхищения; она почти ненавидела их за танец, который они вели за собой; из всего, что принадлежало им, у нее не осталось ничего, кроме старого тюленя и ложки. “Пух, во мне столько же от матери, сколько и от отца!” — сказала она. “Вся моя привлекательность исходит от нее, а она была всего лишь молочницей”.


Путешествие по возвышенностям и низменностям Эгдона, когда она добралась до них, оказалось более утомительной прогулкой, чем она ожидала, поскольку на самом деле расстояние составляло всего несколько миль. Из-за множества неправильных поворотов прошло два часа, прежде чем она оказалась на вершине, возвышающейся над долгожданной долиной, Долиной Великих Молочных Ферм, долиной, в которой молоко и масло становились прокисшими и производились в большем количестве, хотя и менее деликатно, чем у нее дома — на зеленой равнине, так хорошо орошаемой рекой Вар или Фрум.


Это разительно отличалось от Долины Литтл-Дейриз, Блэкмур-Вейл, которую, за исключением своего катастрофического пребывания в Трэнтрид-Джей, она знала исключительно до сих пор. Мир здесь был нарисован в более крупном масштабе. Загоны насчитывали пятьдесят акров вместо десяти, фермы были более обширными, группы крупного рогатого скота формировали здесь племена; там были только семьи. Эти мириады коров, простиравшиеся перед ее глазами от дальнего востока до дальнего запада, превосходили по численности все, что она когда-либо видела с первого взгляда. Зеленая листва была испещрена ими так же густо, как полотно Ван Алслута или Саллерт - бюргерами. Спелый оттенок красного и коричневого коров впитывал вечерний солнечный свет, который белошерстные животные возвращали глазу почти ослепительными лучами даже с далекого возвышения, на котором она стояла.


Открывшийся перед ней вид с высоты птичьего полета, возможно, не был таким ослепительно красивым, как тот, другой, который она так хорошо знала; все же он был более ободряющим. Здесь не было ярко-синей атмосферы долины ривал, ее тяжелых почв и ароматов; новый воздух был чистым, бодрящим, неземным. Сама река, которая питала траву и коров на этих знаменитых молочных заводах, текла не так, как ручьи в Блэкмуре. Они были медленными, бесшумными, часто мутными; текли по слоям грязи, в которых неосторожный болотник мог утонуть и исчезнуть врасплох. Воды Фрума были прозрачны, как чистая Река Жизни, показанная Евангелисту, быстры, как тень облака, с галечными отмелями, которые весь день журчали в небе. Там водяной цветок был лилией, здесь - вороньей лапкой.


То ли изменение качества воздуха с тяжелого на легкий, то ли ощущение того, что она находится среди новых сцен, где на нее не смотрят завистливые взгляды, чудесным образом подняли ей настроение. Ее надежды смешались с солнечным светом в идеальной фотосфере, которая окружала ее, когда она бежала навстречу мягкому южному ветру. Она слышала приятный голос в каждом дуновении ветерка, и в каждой птичьей ноте, казалось, таилась радость.


В последнее время ее лицо менялось в зависимости от менявшихся состояний души, постоянно колеблясь между красотой и заурядностью, в зависимости от того, были ли мысли веселыми или серьезными. Один день она была розовой и безупречной; другой - бледной и трагичной. Когда она была розовой, она чувствовала себя хуже, чем когда была бледной; ее более совершенная красота соответствовала ее менее приподнятому настроению; ее более напряженное настроение соответствовало ее менее совершенной красоте. Это было ее лучшее физическое лицо, которое сейчас было подставлено южному ветру.


Непреодолимая, всеобщая, автоматическая тенденция находить где-нибудь сладкое наслаждение, которая пронизывает всю жизнь, от самой низменной до высшей, в конце концов овладела Тесс. Поскольку даже сейчас она была всего лишь двадцатилетней молодой женщиной, которая умственно и сентиментально еще не закончила взрослеть, было невозможно, чтобы какое-либо событие произвело на нее впечатление, которое со временем не могло измениться.


И таким образом ее настроение, ее благодарность и ее надежды поднимались все выше и выше. Она попробовала несколько баллад, но сочла их неподходящими; пока, вспомнив псалтирь, по которой так часто блуждали ее глаза воскресным утром, перед тем как она вкусила от древа познания, она не запела: “О вы, Солнце и Луна ... О вы, Звезды ... вы, Зеленые создания на Земле ... вы, Птицы небесные ... Звери и рогатый скот ... Дети Человеческие ... благословляйте Господа, восхваляйте Его и величайте вовеки!”


Она внезапно остановилась и пробормотала: “Но, возможно, я еще не совсем знаю Господа”.


И, вероятно, полуобморочная рапсодия была фетишистским высказыванием в монотеистической обстановке; женщины, главными спутниками которых являются формы и силы внешней природы, сохраняют в своих душах гораздо больше языческих фантазий своих далеких предков, чем систематизированной религии, которой научили их расу позже. Однако Тесс нашла хотя бы приблизительное выражение своим чувствам в старом бенедикте, которым она шепелявила с младенчества; и этого было достаточно. Такая высокая удовлетворенность таким незначительным начальным достижением, как поиск средств к независимой жизни, была частью темперамента Дарбейфилдов. Тесс действительно хотела жить честно, в то время как ее отец ничего подобного не делал; но она была похожа на него в том, что довольствовалась сиюминутными и малыми достижениями и не стремилась к кропотливым усилиям по достижению такого незначительного социального прогресса, которого могла добиться только семья с такими тяжелыми физическими недостатками, какой теперь была некогда могущественная семья д'Эрбервиллей.


Можно сказать, что энергия нерастраченной семьи ее матери, а также природная энергия прожитых лет Тэсс возродились после переживаний, которые так ошеломили ее на то время. Давайте говорить правду — женщины, как правило, переживают такие унижения, приходят в себя и снова смотрят вокруг заинтересованным взглядом. Пока есть жизнь, есть надежда - убеждение, не столь уж неизвестное “преданным”, как пытаются заставить нас поверить некоторые любезные теоретики.


Затем Тэсс Дарбейфилд с добрым сердцем и жаждой жизни спускалась по склонам Эгдона все ниже и ниже к месту своего паломничества - молочной ферме.


Заметная разница, в особенности в финале, между соперничающими долинами теперь проявилась сама собой. Тайну Блэкмура лучше всего было разгадать с окрестных высот; чтобы правильно разглядеть раскинувшуюся перед ней долину, необходимо было спуститься в ее середину. Когда Тесс совершила этот подвиг, она обнаружила, что стоит на покрытом ковром уровне, который простирался на восток и запад, насколько хватало глаз.


Река украла с более высоких участков и по частицам принесла в долину всю эту горизонтальную землю; и теперь, истощенная, состарившаяся и истощенная, змеилась по своим прежним трофеям.


Не совсем уверенная в своем направлении, Тесс неподвижно стояла на окруженном зеленью ровном пространстве, словно муха на бильярдном столе неопределенной длины, и для окружающей обстановки имела не больше значения, чем эта муха. Единственным эффектом ее присутствия в безмятежной долине до сих пор было возбуждение внимания одинокой цапли, которая, опустившись на землю недалеко от ее тропинки, стояла, вытянув шею, и смотрела на нее.


Внезапно со всех концов низины донесся протяжный и повторяющийся крик— “Уау! уау! уау!”


С самого дальнего востока на самый дальний запад крики распространялись, словно зараза, сопровождаясь в некоторых случаях собачьим лаем. Прибытие красавицы Тесс не было выражением сознания жителей долины, а обычным объявлением о времени дойки — в половине пятого, когда молочники приступают к загону коров.


Ближайшее красно-белое стадо, которое флегматично ожидало зова, теперь направилось к пастбищу на заднем плане, их огромные пакеты с молоком раскачивались под ними на ходу. Тэсс медленно последовала за ними и вошла в бартон через открытые ворота, через которые они вошли до нее. Длинные сараи с соломенными крышами тянулись вокруг ограды, их склоны были покрыты ярко-зеленым мхом, а карнизы поддерживались деревянными столбами, натертыми до глянцевой гладкости боками бесчисленных коров и телят прошлых лет, ныне ушедших в забвение, почти непостижимое по своей глубине. Между столбами были расставлены доярки, каждая из которых в данный момент являла себя прихотливому глазу сзади в виде круга на двух стеблях, по центру которого маятниково перемещался переключатель; в то время как солнце, опускаясь за этот терпеливый ряд, отбрасывало их тени точно внутрь на стену. Таким образом, он отбрасывал тени от этих неясных и невзрачных фигур каждый вечер с такой тщательностью по каждому контуру, как если бы это был профиль придворной красавицы на стене дворца; копировал их так же старательно, как давным-давно копировал олимпийские фигуры на мраморных фасадах или очертания Александра, Цезаря и фараонов.


Это были менее спокойные коровы, которых загнали в стойло. Тех, что по собственной воле стояли смирно, доили посреди двора, где сейчас стояло в ожидании множество таких, которые вели себя получше, — все первоклассные дойчихи, каких редко можно было увидеть за пределами этой долины и не всегда в ее пределах; их кормили сочным кормом, который в это прекрасное время года поставляли в уотермидз. Те из них, что были испещрены белыми пятнами, ослепительно отражали солнечный свет, а полированные медные набалдашники их рогов сверкали с чем-то вроде военной выправки. Их вымя с крупными прожилками висело тяжело, как мешки с песком, соски торчали, как ножки кувшина у цыганки; и когда каждое животное медлило, ожидая своей очереди, молоко сочилось и каплями падало на землю.

OceanofPDF.com


Глава XVII


Молочницы и мужчины сбежались из своих коттеджей и из молочного цеха с прибытием коров из мидз; служанки ходили в сапогах - не из-за погоды, а для того, чтобы их обувь не касалась перегноя бартона. Каждая девочка села на свой трехногий табурет, склонив лицо набок, прижавшись правой щекой к корове, и задумчиво посмотрела вдоль бока животного на Тесс, когда та приблизилась. Мужчины-доярки в опущенных поляхах шляп, надвинутых на лоб и уставившихся в землю, не замечали ее.


Одним из них был крепкий мужчина средних лет, чей длинный белый “пиннер” был несколько изящнее и чище, чем накидки остальных, а куртка под ним имела презентабельный маркетинговый вид, - мастер—молочник, которого она искала, его двойной характер: шесть дней он работал здесь дояркой и масленником, а на седьмой — мужчиной в блестящем сукне на своей семейной скамье в церкви, был отмечен настолько, что вдохновил рифму:


Дик - Молочник

Всю неделю:—

По воскресеньям мистер Ричард Крик.


Увидев, что Тесс стоит на пороге, он подошел к ней.


Большинство молочников во время дойки ведут себя сердито, но случилось так, что мистер Крик был рад заполучить новую работницу — потому что дни были напряженные, — и он тепло принял ее, расспросив о ее матери и остальных членах семьи (хотя это было просто для проформы, поскольку на самом деле он не знал о существовании миссис Дарбейфилд, пока ему не сообщили об этом в кратком деловом письме о Тэсс).


“О, да, в детстве я очень хорошо знал вашу часть страны”, - заключил он. “Хотя с тех пор я там ни разу не был. И девяностолетняя пожилая женщина, которая раньше жила неподалеку отсюда, но давным-давно умерла, рассказала мне, что семья с примерно такой фамилией, как ваша, в Блэкмур-Вейл, была родом из этих мест, и это была древняя раса, которая почти исчезла с лица земли, хотя новые поколения этого не знали. Но, господи, я не обратил внимания на бред старухи, только не я.


— О нет, ничего особенного, - сказала Тесс.


Тогда разговор шел только о бизнесе.


“ Ты сможешь доить их дочиста, моя горничная? Я не хочу, чтобы мои коровы падали в это время года.


Она успокоила его на этот счет, и он оглядел ее с ног до головы. Она подолгу оставалась дома, и цвет ее лица стал нежнее.


“ Ты уверен, что выдержишь это? Здесь достаточно комфортно для грубых людей, но мы живем не в условиях, когда поголовье коров ограничено.


Она заявила, что сможет это вынести, и ее энтузиазм и готовность, казалось, покорили его.


“Ну, я полагаю, ты захочешь чего-нибудь вкусненького, а? Еще нет? Что ж, поступай с этим как знаешь. Но, честное слово, если бы это был я, я был бы сухим, как кекс, если бы путешествовал так далеко.


- Я сейчас начну доить, чтобы набраться сил, - сказала Тесс.


Она выпила немного молока, чтобы временно освежиться, к удивлению — точнее, к легкому презрению — Молочника Крика, которому, по—видимому, никогда не приходило в голову, что молоко полезно в качестве напитка.


“О, если ты можешь это проглотить, пусть будет так”, - равнодушно сказал он, поднимая ведро, из которого она пила. “Это то, к чему я не прикасался годами — не я. Это вещество сгниет; оно будет лежать у меня внутри, как свинец. Ты можешь попробовать свои силы на ней, ” продолжил он, кивая на ближайшую корову. “Нет, но то, что она доит, довольно сложно. У нас есть трудные коровы и у нас есть легкие, как у других людей. Впрочем, ты достаточно скоро это узнаешь.


Когда Тесс сменила шляпку на капюшон и действительно оказалась на табуретке под коровой, а молоко брызгало из ее кулаков в ведро, она, казалось, почувствовала, что действительно заложила новый фундамент для своего будущего. Убежденность придала ей спокойствия, ее пульс замедлился, и она смогла осмотреться.


Доярки составляли небольшой батальон мужчин и служанок, мужчины работали с животными с жесткими зубами, служанки - с более добрыми натурами. Это была большая молочная ферма. Все говорили, что под руководством Крика было около сотни доярок; и из всего стада мастер-молочник доил шесть или восемь собственными руками, если только не находился вдали от дома. Это были коровы, которые доились тяжелее всех; поскольку его разъездные молочники были наняты более или менее случайно, он не доверил бы им эту полудюжину коров, чтобы из-за безразличия они не выдоили их полностью; ни служанкам, чтобы они не потерпели неудачу таким же образом из-за отсутствия хватки пальцами; в результате чего со временем коровы “пошли бы сырыми”, то есть высохли. Не потери на данный момент сделали слабую дойку такой серьезной, а то, что со снижением спроса произошло сокращение и, в конечном счете, прекращение предложения.


После того, как Тесс уселась рядом со своей коровой, в бартоне некоторое время не было слышно разговоров, и ни один звук не нарушал журчания молока, льющегося в многочисленные ведра, за исключением кратковременных восклицаний, обращенных к тому или иному животному с просьбой повернуться или стоять спокойно. Единственными движениями были движения рук доярок вверх-вниз и покачивание хвостами коров. Таким образом, все они работали, окруженные обширным плоским лугом, простиравшимся по обоим склонам долины, — ровным ландшафтом, составленным из старых пейзажей, давно забытых, и, без сомнения, сильно отличающихся по характеру от ландшафта, который они составляли сейчас.


“По-моему, ” сказал молочник, внезапно отрываясь от коровы, которую он только что прикончил, хватая в одну руку свой трехногий табурет, а в другую ведро, и переходя к следующему по соседству крупноплодному животному, “ по-моему, коровы сегодня дают молоко не так, как обычно. Клянусь жизнью, если Винкер действительно начнет так держаться, к середине лета от него не останется и следа.


“Это потому, что среди нас появился новичок”, - сказал Джонатан Кейл. “Я и раньше замечал подобные вещи”.


“ Разумеется. Может быть и так. Я не подумал об этом.


“Мне говорили, что в такие моменты он попадает им в рога”, - сказала молочница.


“Ну, насчет того, чтобы забраться к ним на рога, ” с сомнением ответил Молочник Крик, как будто даже колдовство могло быть ограничено анатомическими возможностями, - я не мог сказать; я определенно не мог. Но поскольку ноттские коровы будут скрывать это так же, как и рогатые, я не совсем согласен с этим. Ты знаешь загадку о ноттских коровах, Джонатан? Почему коровы не дают меньше молока за год, чем рогатые?”


- Я не верю! - вмешалась доярка. - Почему они верят?


“Потому что их не так уж много”, - сказал молочник. “Как бы то ни было, эти молочники сегодня явно придерживают молоко. Ребята, мы должны поднять один—два посоха - это единственное лекарство от этого”.


К песням часто прибегали на здешних молочных заводах, чтобы заманить коров, когда те проявляли признаки задержки своего обычного удоя; и группа доярок по этой просьбе заиграла мелодию — правда, в чисто деловых тонах и без особой спонтанности; результатом, по их собственному убеждению, было значительное улучшение во время исполнения песни. Когда они прослушали четырнадцать или пятнадцать куплетов веселой баллады об убийце, который боялся ложиться спать в темноте, потому что видел вокруг себя некое серное пламя, один из мужчин—доярок сказал:


“Хотел бы я, чтобы пение на крыльце не отнимало у мужчины столько сил! Вам следовало бы взять свою арфу, сэр, а не то, что лучше скрипки.


Тесс, которая слышала это, подумала, что слова были адресованы молочнику, но она ошиблась. Ответ в форме “Почему?” прозвучал как бы из брюха коричневой коровы в стойле; его произнесла доярка, стоявшая позади животного, которую она до сих пор не замечала.


“О да, нет ничего лучше скрипки”, - сказал молочник. “Хотя я действительно думаю, что быков мелодия трогает больше, чем коров — по крайней мере, таков мой опыт. Однажды в Меллстоке жил пожилой мужчина по имени Уильям Дьюи - один из семьи, которая раньше занималась там большим бизнесом в качестве трантеров — Джонатан, ты не возражаешь?— Я знал этого человека в лицо так же хорошо, как, в некотором смысле, знаю своего собственного брата. Так вот, этот человек возвращался домой со свадьбы, где он играл на скрипке, одной погожей лунной ночью, и для краткости он срезал путь через Сорок акров поля, раскинувшегося в той стороне, где пасся бык. Бык обогнал Уильяма и последовал за ним, ударившись рогами о мель, понесся; и хотя Уильям бежал изо всех сил и не много выпил (учитывая, что это была свадьба, а люди были в достатке), он обнаружил, что никогда не доберется до забора и не перелезет через него вовремя, чтобы спастись. Что ж, в качестве последней мысли он на бегу вытащил скрипку и заиграл джигу, повернувшись к быку и пятясь к углу. Бык смягчился и стоял неподвижно, пристально глядя на Уильяма Дьюи, который все играл и играл, пока на лице быка не появилось подобие улыбки. Но как только Уильям прекращал свою игру и поворачивался, чтобы перелезть через изгородь, бык переставал улыбаться и опускал свои рога к ширинке Уильяма. Что ж, Уильяму волей-неволей пришлось повернуться и играть дальше; и было всего три часа дня, и "а" знал, что еще несколько часов никто не придет в ту сторону, и он был таким подозрительным и уставшим, что "а" не знал, что делать. Продержавшись около четырех часов, он почувствовал, что ему действительно скоро придется сдаться, и сказал себе: ‘Только эта последняя мелодия отделяет меня от вечного благополучия! Да спасут меня Небеса, или мне конец. Ну, а потом он вспомнил, как глубокой ночью в канун Рождества видел, как скот преклонял колени. Тогда еще не был канун Рождества, но ему пришло в голову подшутить над быком. И он запел Гимн Тивити, совсем как при пении рождественских гимнов; и тут, о чудо, бык упал на колени в своем невежестве, как будто это была истинная ночь и час Тивити. Как только его рогатый друг оказался на земле, Уильям повернулся, зацокал, как загнанный пес, и благополучно перепрыгнул через изгородь, прежде чем молящийся бык снова встал на ноги, чтобы броситься за ним. Уильям часто говорил, что много раз видел, как человек выглядит дураком, но никогда не был таким дураком, каким выглядел этот бык, когда обнаружил, что на его благочестивых чувствах сыграли, и это был не канун Рождества. . . . Да, Уильям Дьюи, так звали этого человека; и я могу сказать вам с точностью до фута, где он в этот самый момент лежит на кладбище Меллстока - как раз между вторым тисом и северным приделом.”


“Это любопытная история; она переносит нас во времена средневековья, когда вера была живым существом!”


Замечание, необычное для молочного двора, было произнесено голосом за спиной серовато-коричневой коровы; но поскольку никто не понял намека, никто не обратил на него внимания, за исключением того, что рассказчик, похоже, подумал, что это может означать скептицизм по отношению к его рассказу.


“ Что ж, это чистая правда, сэр, независимо от того, так это или нет. Я хорошо знал этого человека.


“О да, я в этом не сомневаюсь”, - сказал человек за коричневой коровой.


Таким образом, внимание Тэсс было привлечено к собеседнику молочника, которого она могла видеть лишь мельчайшим пятном из-за того, что он так упорно утыкался головой в бок доярки. Она не могла понять, почему даже сам молочник обращается к нему “сэр”. Но никакого объяснения не было видно; он оставался под коровой достаточно долго, чтобы подоить троих, время от времени испуская тихое восклицание, как будто не мог продолжать.


“ Будьте осторожнее, сэр, будьте осторожнее, ” сказал молочник. “Это умение, а не сила, вот что делает это”.


“ Я тоже так считаю, ” сказал тот, наконец вставая и потягиваясь. - Однако я думаю, что прикончил ее, хотя у меня от нее заболели пальцы.


Тогда Тесс смогла разглядеть его во весь рост. Во время дойки на нем были обычные белые пиннеры и кожаные гетры фермера-молочника, а в его ботинках набилась дворовая мульча; но это была его местная ливрея. Под этим скрывалось что-то образованное, сдержанное, тонкое, печальное, непохожее на других.


Но детали его внешности были временно отодвинуты на второй план открытием, что это был тот, кого она видела раньше. С тех пор Тэсс пришлось пережить столько превратностей, что на мгновение она не могла вспомнить, где встречала его; а потом ее осенило, что это был тот самый прохожий, который присоединился к танцам в клубе "Марлот", - случайный незнакомец, который появился неизвестно откуда, танцевал с другими, но не с ней, и, пренебрежительно бросив ее, пошел своей дорогой со своими друзьями.


Поток воспоминаний, вызванный этим воскрешением инцидента, предшествовавшего ее неприятностям, вызвал мгновенное смятение от того, что, узнав ее, он каким-то образом узнает ее историю. Но это чувство прошло, когда она не нашла в нем никаких признаков воспоминаний. Постепенно она заметила, что со времени их первой и единственной встречи его подвижное лицо стало более задумчивым и приобрело форму усов и бороды молодого человека — бледно-соломенного цвета там, где они начинались на щеках, и становились темно-коричневыми дальше от корней. Под полотняным доильным аппаратом на нем были надеты темный вельветовый пиджак, кордовые бриджи и гетры и накрахмаленная белая рубашка. Без доильного снаряжения никто бы и не догадался, кто он такой. С равной вероятностью он мог бы быть эксцентричным землевладельцем или добропорядочным пахарем. То, что он был всего лишь новичком на молочной ферме, она поняла сразу, после того как он доил одну корову.


Тем временем многие доярки говорили друг другу о новенькой: “Какая она хорошенькая!” - с неподдельным великодушием и восхищением, хотя и со слабой надеждой, что слушатели отнесутся к этому утверждению корректно, что, строго говоря, они могли бы и сделать, поскольку привлекательность была неточным определением того, что бросалось в глаза в Тэсс. Когда с вечерней дойкой было покончено, они разбрелись по домам, где миссис Крик, жена молочника, которая была слишком респектабельна, чтобы доить самой, и в теплую погоду носила халат из теплой ткани, потому что доярки носили ситцы, присматривала за поводками и прочим.


Тесс узнала, что в молочном домике, кроме нее, спали только две или три горничные, большинство помощниц разошлись по домам. За ужином она не видела старшего дояра, который прокомментировал эту историю, и не задавала о нем никаких вопросов, так как остаток вечера была занята обустройством своего места в спальне. Это была большая комната над молочным цехом, около тридцати футов в длину; койки трех других доярок находились в той же квартире. Это были цветущие молодые женщины, и, за исключением одной, они были намного старше ее самой. Когда пришло время ложиться спать, Тесс почувствовала сильную усталость и сразу же уснула.


Но одна из девочек, занимавшая соседнюю кровать, была более бодрой, чем Тэсс, и настаивала на том, чтобы рассказать последней различные подробности о доме, в который она только что вошла. Слова, произносимые шепотом девушкой, смешивались с тенями, и сонному сознанию Тесс казалось, что они порождены темнотой, в которой они парили.


Мистер Энджел Клэр — тот, кто учится доить и играет на арфе, — никогда много с нами не разговаривает. Он сын пастора и слишком занят своими мыслями, чтобы обращать внимание на девушек. Он ученик молочника, изучающий сельское хозяйство во всех его отраслях. Он научился разводить овец в другом месте, а сейчас осваивает работу на молочной ферме. . . . Да, он настоящий джентльмен по рождению. Его отец — достопочтенный мистер Клэр из Эмминстера, за много миль отсюда.


“ О— я слышала о нем, ” сказала ее спутница, наконец проснувшаяся. - Очень серьезный священник, не так ли?


“ Да, это он — говорят, самый серьезный человек во всем Уэссексе — последний представитель старой Низкой Церкви, говорят мне, - ибо все здесь принадлежит к тому, что они называют Высоким. Все его сыновья, кроме нашего мистера Клэра, тоже станут папашами.


В этот час у Тэсс не хватило любопытства спросить, почему нынешнего мистера Клэра не сделали священником, как его собратьев, и она постепенно снова заснула, слыша слова своего собеседника вместе с запахом сыров в соседнем чизлофте и мерным капаньем сыворотки, стекающей с отжима внизу.

OceanofPDF.com


Глава XVIII


Энджел Клэр возникает из прошлого не совсем как отдельная фигура, но как выразительный голос, долгий взгляд неподвижных, рассеянных глаз и подвижный рот, несколько слишком маленький и с тонкими линиями для мужского, хотя время от времени неожиданно плотно поджимающий нижнюю губу; этого достаточно, чтобы покончить с любым намеком на нерешительность. Тем не менее, что-то туманное, озабоченное, расплывчатое в его поведении и отношении выдавало в нем человека, у которого, вероятно, не было какой-то определенной цели или беспокойства о своем материальном будущем. И все же в детстве люди говорили о нем, что он из тех, кто может сделать все, что угодно, если постарается.


Он был младшим сыном своего отца, бедного священника на другом конце графства, и прибыл в Тэлботейз Дейри шестимесячным учеником, объехав несколько других ферм, его целью было приобрести практические навыки в различных процессах ведения сельского хозяйства, имея в виду либо Колонии, либо владение домашней фермой, в зависимости от обстоятельств.


Его вступление в ряды земледельцев и селекционеров стало шагом в карьере молодого человека, которого не ожидал ни он сам, ни другие.


Мистер Клэр-старший, чья первая жена умерла и оставила ему дочь, женился на второй в конце жизни. Эта леди несколько неожиданно подарила ему троих сыновей, так что между Энджелом, младшим, и его отцом-викарием, казалось, не хватало почти целого поколения. Из этих мальчиков вышеупомянутый Ангел, дитя его преклонных лет, был единственным сыном, не получившим университетского диплома, хотя он был единственным из них, чьи ранние надежды могли бы в полной мере оправдать академическую подготовку.


Примерно за два илитри года до появления Энджела на танцах в Марлотте, в день, когда он бросил школу и занимался дома, в дом викария из местного книготорговца пришла посылка, адресованная преподобному Джеймсу Клэру. Викарий открыл его и, обнаружив, что в нем лежит книга, прочитал несколько страниц; после чего он вскочил со своего места и направился прямо в лавку с книгой подмышкой.


“Почему это прислали мне домой?” безапелляционно спросил он, поднимая книгу.


- Так было приказано, сэр.


- Рад сообщить, что не мной и не кем-либо, принадлежащим мне.


Продавец заглянул в свою книгу заказов.


“О, его направили не туда, сэр”, - сказал он. - Это было заказано мистером Энджелом Клэром и должно было быть отправлено ему.


Мистер Клэр вздрогнул, как от удара. Он вернулся домой бледный и подавленный и позвал Энджела в свой кабинет.


“Загляни в эту книгу, мой мальчик”, - сказал он. “Что ты о ней знаешь?”


- Я заказал это, - просто сказал Энджел.


- Для чего? - спросил я.


“Читать”.


- Как тебе пришло в голову прочесть это?


“Как я могу? Почему — это философская система. Больше не опубликовано ни одной моральной или даже религиозной работы”.


“ Да— достаточно нравственный, я этого не отрицаю. Но религиозный!—и для тебя, кто намерен стать служителем Евангелия!”


“Поскольку ты затронул этот вопрос, отец, ” сказал сын с озабоченной задумчивостью на лице, “ я хотел бы сказать раз и навсегда, что предпочел бы не подчиняться приказам. Боюсь, я не смог бы сознательно поступить так. Я люблю Церковь, как человек любит родителей. Я всегда буду испытывать к ней самую теплую привязанность. Нет учреждения, историей которого я бы так восхищался; но я не могу честно быть рукоположен в ее священники, как мои братья, в то время как она отказывается освободить свой разум от несостоятельного искупительного богослужения ”.


Прямому и простодушному викарию никогда не приходило в голову, что кто-то из его плоти и крови может дойти до такого! Он был ошеломлен, потрясен, парализован. И если Энджел не собирался входить в Церковь, какой смысл посылать его в Кембридж? Университет как шаг к чему угодно, только не к рукоположению, казался этому человеку с твердыми идеями предисловием без тома. Он был человеком не просто религиозным, но набожным; твердо верующим — не в том смысле, в каком это выражение сейчас уклончиво толкуют богословские спекулянты наперстками в Церкви и вне ее, а в старом и пламенном смысле евангелической школы: тот, кто мог


Действительно полагаете

Что Вечный и Божественный

Сделал это восемнадцать веков назад

По правде говоря ...


Отец Энджел пытался спорить, убеждать, умолять.


“Нет, отец; я не могу подписаться под Четвертой статьей (не говоря уже об остальных), понимая ее "в буквальном и грамматическом смысле", как того требует Декларация; и, следовательно, я не могу быть священником при нынешнем положении дел”, - сказал Энджел. “Весь мой инстинкт в вопросах религии направлен на реконструкцию; процитирую ваше любимое Послание к Евреям: ”устранение того, что поколеблено, как созданного, чтобы осталось то, что нельзя поколебать".


Его отец горевал так глубоко, что Энджел стало совсем плохо при виде него.


“Какая польза от того, что мы с твоей матерью экономим и ограничиваем себя, чтобы дать тебе университетское образование, если оно не будет использовано для чести и славы Божьей?” - повторил его отец.


- Ну, чтобы это можно было использовать для чести и прославления человека, отец.


Возможно, если бы Энджел проявил настойчивость, он мог бы поступить в Кембридж, как его братья. Но взгляд викария на это учебное заведение как на ступеньку, ведущую только к Порядку, был вполне семейной традицией; и эта идея настолько укоренилась в его сознании, что настойчивость начала казаться чувствительному сыну сродни намерению незаконно присвоить доверенное лицо и обидеть благочестивых глав семьи, которые, как намекнул его отец, были вынуждены проявлять большую бережливость, чтобы осуществить этот единый план воспитания троих молодых людей.


“ Я обойдусь без Кембриджа, ” наконец сказал Эйнджел. - Я чувствую, что в сложившихся обстоятельствах не имею права туда ехать.


Результаты этих решающих дебатов не заставили себя долго ждать. Он проводил годы за годами в бессистемных исследованиях, начинаниях и размышлениях; он начал проявлять значительное безразличие к социальным формам и обрядам. Материальные различия в ранге и богатстве он все больше презирал. Даже “добрая старая семья” (если воспользоваться любимым выражением покойного местного деятеля) не имела для него никакого значения, если только у ее представителей не было новых добрых намерений. В качестве противовеса этому аскетизму, когда он переехал жить в Лондон, чтобы посмотреть, на что похож мир, и с целью заняться там какой-нибудь профессией или бизнесом, он был сбит с толку и чуть не попал в ловушку к женщине намного старше его, хотя, к счастью, ему удалось избежать не намного худшего из-за пережитого.


Раннее общение с деревенским уединением породило в нем непреодолимое и почти необоснованное отвращение к современной городской жизни и лишило его того успеха, к которому он мог бы стремиться, следуя мирскому призванию при непрактичности духовного. Но что-то нужно было делать; он потратил впустую много ценных лет; и, имея знакомого, который начинал процветающую жизнь колониального фермера, Энджелу пришло в голову, что это может зацепить его в правильном направлении. Фермерство, будь то в Колониях, Америке или у себя дома — фермерство, во всяком случае, после получения хорошей квалификации в результате тщательного обучения — это было призвание, которое, вероятно, обеспечило бы независимость без жертвования тем, что он ценил даже больше, чем компетентность, — интеллектуальной свободой.


Итак, мы находим двадцатишестилетнего Энджела Клэра здесь, в Талботейсе, изучающим животноводство, и, поскольку поблизости не было домов, в которых он мог бы снять удобное жилье, он поселился в пансионе молочника.


Его комната представляла собой огромный чердак, тянувшийся во всю длину молочного дома. Попасть туда можно было только по лестнице с сыроварни, и она долгое время была закрыта, пока он не приехал и не выбрал ее своим убежищем. Здесь у Клэр было достаточно места, и часто было слышно, как работники молочной фермы расхаживали взад-вперед, когда домочадцы ложились отдыхать. Часть комнаты была отгорожена с одного конца занавеской, за которой находилась его кровать, а внешняя часть была обставлена как уютная гостиная.


Сначала он жил полностью наверху, много читал и бренчал на старой арфе, которую купил на распродаже, говоря, когда бывал в горьком настроении, что, возможно, когда-нибудь ему придется зарабатывать себе на жизнь этим на улице. Но вскоре он предпочел читать человеческую натуру, обедая внизу, в общей столовой, с молочником и его женой, а также со служанками и мужчинами, которые все вместе составляли оживленное общество; потому что, хотя в доме спали лишь немногие доярки, некоторые присоединялись к семье за едой. Чем дольше Клэр жила здесь, тем меньше возражал против его общества и тем больше ему нравилось жить с ними в одном помещении.


К своему большому удивлению, он действительно получал истинное удовольствие от их общения. Обычные фермеры из его воображения, олицетворенные в газетной прессе жалким болваном по имени Ходж, были стерты с лица земли после нескольких дней проживания. Вблизи Ходжа видно не было. Поначалу, это правда, когда Клэр только что узнала о жизни в противоположном обществе, эти друзья, с которыми он теперь водил дружбу, казались немного странными. Поначалу занятие должности высокопоставленного члена семьи молочника казалось недостойным поступком. Идеи, способы поведения, окружение казались регрессивными и ничего не значащими. Но, живя там день за днем, проницательный путешественник стал осознавать новый аспект этого зрелища. Без каких-либо объективных изменений монотонность сменилось разнообразием. Его хозяин и его домочадцы, его мужчины и его служанки, как их близко узнала Клэр, начали дифференцироваться, как в результате химического процесса. До него дошла мысль Паскаля: “Средство, которое дает плюс дух, на труве, которое дает плюс происхождение. Les gens du commun ne trouvent pas de différence entre les hommes.” Типичный и неизменный Ходж перестал существовать. Он распался на множество разнообразных собратьев — существ с множеством умов, существ бесконечно разных; одни счастливые, другие безмятежные, некоторые подавленные, кое—где яркие даже до гениальности, одни глупые, другие распутные, третьи аскетичные; некоторые безмолвно мильтоновские, некоторые потенциально кромвелевские - на людей, у которых были личные взгляды друг на друга, как у него были взгляды на своих друзей; которые могли аплодировать или осуждать друг друга, забавляться или печалиться, созерцая слабости или пороки друг друга; людей, каждый из которых шел по своему собственному пути. индивидуальный путь - дорога к пыльной смерти.


Неожиданно ему начала нравиться жизнь на свежем воздухе сама по себе и за то, что она приносила, помимо ее влияния на его предполагаемую карьеру. Учитывая его положение, он чудесным образом освободился от хронической меланхолии, которая овладевает цивилизованными расами с упадком веры в благодетельную Силу. Впервые за последние годы он мог читать по мере того, как к этому склоняли его размышления, не стремясь к зубрежке для получения профессии, поскольку несколько руководств по сельскому хозяйству, которые он считал желательным освоить, занимали у него совсем немного времени.


Он отошел от старых ассоциаций и увидел что-то новое в жизни и человечестве. Во—вторых, он близко познакомился с явлениями, которые раньше знал, но смутно, - временами года в их настроении, утром и вечером, ночью и полуднем, ветрами с разным темпераментом, деревьями, водами и туманами, тенями и тишиной, а также голосами неодушевленных предметов.


Раннее утро было еще достаточно прохладным, чтобы можно было разжечь огонь в большой комнате, где они завтракали; и по приказу миссис Крик, которая считала, что Энджел Клэр слишком воспитан, чтобы возиться за их столом, у Энджела Клэра во время еды вошло в обычай сидеть в углу у камина, поставив чашку с блюдцем и тарелку на откидную створку у его локтя. Свет из длинного, широкого окна со средником напротив освещал его уголок, и, благодаря вторичному холодному голубоватому свету, лившемуся из камина, он мог легко читать там, когда ему хотелось это сделать. Между Кларом и окном находился стол, за которым сидели его спутники, их жующие профили резко выделялись на фоне стекол; сбоку была дверь молочного цеха, через которую были видны выстроенные рядами прямоугольные лотки, до краев наполненные утренним молоком. В дальнем конце можно было видеть вращающуюся огромную маслобойку и слышать ее плеск - движущая сила была различима через окно в виде бездушной лошади, ходящей по кругу и управляемой мальчиком.


В течение нескольких дней после приезда Тесс Клэр, рассеянно читая какую-нибудь книгу, периодическое издание или музыкальное произведение, только что пришедшее по почте, едва замечала, что она присутствует за столом. Она говорила так мало, а другие служанки говорили так много, что их болтовня не показалась ему чем-то новым, и у него всегда была привычка пренебрегать деталями внешней обстановки ради общего впечатления. Однако однажды, когда он сочинял одну из своих музыкальных партитур и силой воображения услышал мелодию в своей голове, он впал в апатию, и нотный лист покатился к камину. Он посмотрел на огонь из поленьев, единственное пламя которого кружилось на верхушке в угасающем танце после приготовления и закипания завтрака, и оно, казалось, подыгрывало его внутренней мелодии; также на два дымохода, свисающих с шплинта, или поперечной перекладины, покрытой сажей, которые дрожали в такт той же мелодии; также на полупустой чайник, подвывающий под аккомпанемент. Разговор за столом смешивался с его фантастическим оркестром, пока он не подумал: “Какой нежный голос у одной из этих доярок! Я полагаю, это тот самый новый.


Клэр оглянулась на нее, сидевшую вместе с остальными.


Она не смотрела в его сторону. Действительно, из-за его долгого молчания о его присутствии в комнате почти забыли.


“Я ничего не знаю о привидениях, - говорила она, - но я точно знаю, что наши души можно заставить покинуть наши тела, когда мы живы”.


Молочник повернулся к ней с набитым ртом, в его глазах горел серьезный вопрос, а огромные нож и вилка (завтраки здесь были завтраками) лежали на столе вертикально, как начало виселицы.


“ Что — теперь действительно? И это так, мэйди? - спросил он.


“Очень простой способ почувствовать, как они исчезают, - продолжала Тесс, - это лечь ночью на траву и смотреть прямо на какую-нибудь большую яркую звезду; и, сосредоточив на ней свой разум, вы вскоре обнаружите, что находитесь в сотнях и сотнях миль от своего тела, чего вам, кажется, совсем не хочется”.


Молочник отвел свой тяжелый взгляд от Тесс и уставился на жену.


“Вот это типично для рома, Кристианер, слышь? Подумать только, сколько миль я промотал звездными ночами за последние тридцать лет, ухаживая, или меняясь, или за доктором, или за медсестрой, и все же до сих пор не имел ни малейшего представления об этом и не чувствовал, что моя душа поднимается хотя бы на дюйм над воротником рубашки ”.


Поскольку к ней было привлечено всеобщее внимание, включая внимание ученицы молочника, Тэсс покраснела и, уклончиво заметив, что это всего лишь фантазия, продолжила завтракать.


Клэр продолжала наблюдать за ней. Вскоре она покончила с едой и, сознавая, что Клэр наблюдает за ней, начала выводить указательным пальцем воображаемые узоры на скатерти со стеснением домашнего животного, которое чувствует, что за ним наблюдают.


“Какая свежая и девственная дочь Природы эта доярка!” - сказал он себе.


И тогда он, казалось, разглядел в ней что-то знакомое, что-то, что вернуло его в радостное и непредсказуемое прошлое, до того, как необходимость задуматься сделала небеса серыми. Он пришел к выводу, что видел ее раньше; где именно, он сказать не мог. Случайная встреча во время какой-то загородной прогулки, несомненно, была, и это не вызвало у него особого любопытства. Но этого обстоятельства было достаточно, чтобы заставить его предпочесть Тесс другим хорошеньким дояркам, когда он захотел понаблюдать за соседними женщинами.

OceanofPDF.com


Глава XIX


В общем, коров доили так, как они представлялись, без фантазии или выбора. Но некоторые коровы проявляют нежность к определенной паре рук, иногда доходя в этом пристрастии до того, что отказываются стоять вообще, кроме как перед своей любимицей, когда ведро незнакомца бесцеремонно опрокидывают.


Правилом Молочника Крика было настаивать на преодолении этих пристрастий и неприязни путем постоянного обмена мнениями, поскольку в противном случае, в случае ухода молочника или горничной с молочной фермы, он оказывался в затруднительном положении. Личные цели служанок, однако, были противоположны правилу молочника: каждая хозяйка ежедневно выбирала восемь или десять коров, к которым она привыкла, что делало операцию с их послушным выменем удивительно легкой.


Тесс, как и ее коллеги, вскоре выяснила, кому из коров больше нравится ее стиль манипулирования, а поскольку ее пальцы стали тонкими от долгого домашнего заточения, которому она подвергала себя с перерывами в течение последних двух-трех лет, она была бы рада познакомиться с мнением доярок на этот счет. Из всех девяноста пяти особенно выделялись восемь — Клецка, Фэнси, Лофти, Мист, Старая Красотка, Молодая Красотка, Опрятная и Крикливая, — которые, хотя соски у одной или двух были твердыми, как морковка, отдавались ей с такой готовностью, что она обрабатывала их простым прикосновением пальцев. Зная, однако, желание молочника, она добросовестно старалась забирать животных такими, какие они были, ожидая очень высоких урожаев, с которыми она пока не могла справиться.


Но вскоре она обнаружила любопытное соответствие между якобы случайным расположением коров и своими пожеланиями в этом вопросе, пока не почувствовала, что их порядок не мог быть результатом случайности. Ученица молочника в последнее время приложила руку к тому, чтобы собрать коров вместе, и на пятый или шестой раз она перевела взгляд, упершийся в корову, на него, полный лукавого вопроса.


- Мистер Клэр, вы перегнали коров! - сказала она, покраснев; и, выдвигая обвинение, невольно слегка приподняла верхнюю губу в подобии улыбки, обнажив кончики зубов, при этом нижняя губа оставалась сурово неподвижной.


“Ну, это ничего не меняет”, - сказал он. “Ты всегда будешь здесь, чтобы доить их”.


“ Ты так думаешь? Я надеюсь, что так и будет! Но я не знаю.


Впоследствии она злилась на себя, думая, что он, не подозревая о серьезных причинах, по которым ей нравится это уединение, мог неправильно понять, что она имела в виду. Она говорила с ним так искренне, как будто его присутствие каким-то образом повлияло на ее желание. Ее опасения были так велики, что в сумерках, когда дойка закончилась, она вышла в сад одна, чтобы продолжить сожалеть о том, что рассказала ему о своем открытии его внимательности.


Это был типичный летний июньский вечер, атмосфера пребывала в таком хрупком равновесии и была настолько прозрачной, что неодушевленные предметы казались наделенными двумя или тремя чувствами, если не пятью. Не было различия между ближним и дальним, и одитор чувствовала близость ко всему, что находилось в пределах горизонта. Беззвучие произвело на нее впечатление скорее позитивной сущности, чем простого отрицания шума. Он был прерван бренчанием струн.


Тесс слышала эти ноты на чердаке у себя над головой. Тусклые, приплюснутые, скованные своим заточением, они никогда не привлекали ее так, как сейчас, когда они блуждали в неподвижном воздухе с таким резким видом, как нагота. По правде говоря, и инструмент, и исполнение были плохими; но относительность - это все, и пока Тесс слушала, как зачарованная птица, она не могла сдвинуться с места. Вместо того чтобы уйти, она приблизилась к исполнителю, держась за изгородью, чтобы он не догадался о ее присутствии.


Окраина сада, в котором очутилась Тесс, несколько лет оставалась необработанной и теперь была влажной и густо поросшей сочной травой, от прикосновения к которой поднимались клубы пыльцы, и высокими цветущими сорняками, издающими неприятный запах, — сорняками, красные, желтые и фиолетовые оттенки которых образовывали полихромность, столь же ослепительную, как у культурных цветов. Она кралась, как кошка, сквозь эту буйную растительность, собирая кукушкину слюну на юбки, раскусывая улиток, которые попадались под ноги, пачкая руки молоком чертополоха и слизью слизней и оттирая с обнаженных рук липкие пятна, которые, хотя и были белоснежными на стволах яблонь, оставляли еще более яркие пятна на ее коже; таким образом, она подошла совсем близко к Клэру, по-прежнему не замечая его.


Тесс не ощущала ни времени, ни пространства. Экзальтация, которую она описывала как вызываемую по желанию созерцанием звезды, пришла теперь без какой-либо решимости с ее стороны; она задрожала на тонких нотах подержанной арфы, и их гармония пронеслась сквозь нее подобно дуновению ветерка, вызвав слезы на глазах. Парящая пыльца, казалось, была его заметками, ставшими видимыми, а сырость сада - плачем чувствительности сада. Хотя приближалась ночь, дурно пахнущие цветы сорняков светились так, словно не хотели закрываться, и волны цвета смешивались с волнами звука.


Свет, который все еще сиял, исходил в основном из большой дыры в западной гряде облаков; это было похоже на кусочек дня, случайно оставленный позади, поскольку сумерки сгустились где-то еще. Он закончил свою жалобную мелодию, очень простое исполнение, не требующее большого мастерства; и она ждала, думая, что можно начать другую. Но, устав от игры, он бесцельно обошел вокруг забора и бесцельно поднялся за ней. Тесс с пылающими щеками украдкой отодвинулась, как будто вообще почти не двигалась.


Однако Энджел увидел ее легкое летнее платье и заговорил; его низкий голос донесся до нее, хотя он находился на некотором расстоянии.


“ Что заставляет тебя так отступать, Тэсс? ” спросил он. - Ты боишься?


— О нет, сэр, только не о том, что находится на открытом воздухе, особенно сейчас, когда яблони опадают и все так зелено.


— Но у тебя есть свои внутренние страхи, а?


— Ну... да, сэр.


- От чего?


-Я не могу точно сказать.


“Молоко скисло?”


“Нет”.


- Жизнь в целом?


- Да, сэр.


“Ах, я тоже, и очень часто. Это препятствие в жизни довольно серьезное, ты так не думаешь?”


— Это ... теперь ты так выразился.


“ И все же я не ожидал, что такая юная девушка, как ты, увидит это так прямо сейчас. Как у тебя дела?


Она хранила нерешительное молчание.


- Ну же, Тесс, расскажи мне по секрету.


Она подумала, что он имеет в виду то, что для нее важно, и застенчиво ответила:


“ У деревьев ведь есть любознательные глаза, не так ли? — то есть кажется, что они у них есть. И река говорит: ’Почему ты беспокоишь меня своей внешностью?’ И вы, кажется, видите числа завтрашних дней, выстроенные в ряд, первое из них самое большое и четкое, остальные становятся все меньше и меньше по мере удаления; но все они кажутся очень свирепыми и безжалостными, и как будто они говорят: ‘Я иду! Остерегайся меня! Берегитесь меня!” ... Но вы, сэр, можете пробудить мечты своей музыкой и прогнать все эти ужасные фантазии прочь!"


Он был удивлен, обнаружив, что эта молодая женщина, которая, хотя и была всего лишь дояркой, обладала как раз тем редкостным налетом— который мог вызвать зависть у ее соседей по дому, строит такие печальные фантазии. Она выражала своими родными фразами — с небольшой помощью Шестого стандартного обучения — чувства, которые почти можно было бы назвать чувствами эпохи — боль модернизма. Это восприятие меньше захватывало его, когда он размышлял о том, что то, что называется передовыми идеями, на самом деле в значительной степени является всего лишь последней модой в определении — более точным выражением словами из логики и измаощущений, которые мужчины и женщины смутно улавливали на протяжении веков.


И все же было странно, что они пришли к ней, когда она была еще так молода; более чем странно; это было впечатляюще, интересно, трогательно. Не догадываясь о причине, ничто не напоминало ему, что переживание зависит от интенсивности, а не от продолжительности. Мимолетный телесный упадок Тесс был ее ментальным урожаем.


Тесс, со своей стороны, не могла понять, почему человек из семьи священника, с хорошим образованием и превыше физической нужды должен смотреть на то, что остался в живых, как на несчастье. Для самой несчастной паломницы на то была очень веская причина. Но как мог этот замечательный и поэтичный человек когда-либо спуститься в Долину Унижения, почувствовать себя рядом с человеком из Уца — то, что она сама чувствовала два или три года назад— “Моя душа предпочитает удушение и смерть моей жизни. Я ненавижу это; я бы не жил всегда”.


Это правда, что в настоящее время он был не в своем классе. Но она знала, что это было только потому, что, подобно Петру Великому на верфи кораблестроителя, он изучал то, что хотел знать. Он доил коров не потому, что был обязан доить коров, а потому, что учился быть богатым и преуспевающим молочником, землевладельцем, агрономом и заводчиком крупного рогатого скота. Он стал бы американским или австралийским Авраамом, повелевающим, как монарх, своими стадами, своими пятнистыми и испещренными кольцами, своими слугами и служанками. Тем не менее временами ей казалось необъяснимым, что такой начитанный, музыкальный, мыслящий молодой человек сознательно выбрал профессию фермера, а не священнослужителя, как его отец и братья.


Таким образом, ни один из них не имел ключа к тайне другого, поэтому они были соответственно озадачены тем, что раскрыл каждый, и ждали новых сведений о характере и настроении друг друга, не пытаясь проникнуть в историю друг друга.


Каждый день, каждый час приносили ему еще одну маленькую черточку ее натуры, а ей - еще одну его. Тесс пыталась вести подавленный образ жизни, но она плохо осознавала силу своей собственной жизнестойкости.


Поначалу Тесс, казалось, считала Энджела Клэра скорее интеллектуалом, чем мужчиной. Поэтому она сравнивала его с собой; и при каждом открытии обилия его озарений, дистанции между ее собственной скромной ментальной точкой зрения и неизмеримой андской высотой его она впадала в уныние, теряя надежду на какие бы то ни было дальнейшие усилия с ее стороны.


Однажды он заметил ее уныние, когда случайно упомянул что-то о пасторальной жизни в Древней Греции. Пока он говорил, она собирала в банке бутоны под названием “лорды и леди”.


“ Почему у тебя вдруг такой печальный вид? - спросил он.


“О, это всего лишь — о моей собственной персоне”, - сказала она со слабым печальным смешком, тем временем порывисто начиная чистить “леди”. “Просто ощущение того, что могло бы быть со мной! Моя жизнь выглядит так, словно была потрачена впустую из-за отсутствия шансов! Когда я вижу, что вы знаете, что вы читали, видели и думали, я чувствую, какое я ничтожество! Я похожа на бедную царицу Савскую, которая жила в Библии. Во мне больше нет духа”.


“Благослови меня бог, не беспокойся об этом! Что ж, — сказал он с некоторым энтузиазмом, - я был бы только рад, моя дорогая Тэсс, помочь тебе во всем, что касается истории, или в любом чтении, которым ты хотела бы заняться...


- Это снова леди, - перебила она, протягивая сорванный бутон.


-Что? -спросиля


- Я имел в виду, что леди всегда больше, чем лордов, когда приходишь их чистить.


“ Не обращайте внимания на лордов и леди. Не хотели бы вы продолжить какой—нибудь курс изучения - истории, например?


“Иногда мне кажется, что я не хочу знать об этом ничего больше, чем я уже знаю”.


- Почему бы и нет?


Потому что какой смысл узнавать, что я всего лишь одна из длинного ряда— узнавать, что в какой-то старой книге есть кто-то, точно такой же, как я, и знать, что я буду только играть ее роль; это расстраивает меня, вот и все. Лучше всего не помнить, что ваша природа и ваши прошлые поступки были такими же, как у тысяч "и тысяч ", и что ваша грядущая жизнь и поступки будут такими же, как у тысяч и тысяч”.


- Тогда что, на самом деле, ты ничему не хочешь учиться?


“ Я была бы не прочь узнать, почему— почему солнце светит одинаково и праведным, и неправедным, ” ответила она с легкой дрожью в голосе. “Но об этом мне не расскажут книги”.


“Тесс, тьфу на эту горечь! Конечно, он говорил, руководствуясь только общепринятым чувством долга, поскольку такого рода вопросы были ему не чужды и в былые дни. И когда он посмотрел на неопытный рот и губки, он подумал, что такая дочь земли могла уловить это чувство только наизусть. Она продолжала чистить лордов и леди, пока Клэр, на мгновение задержав взгляд на волнообразном изгибе ее ресниц, когда они опустились под ее пристальным взглядом на нежную щеку, не отошла. Когда он ушел, она немного постояла, задумчиво обрывая последний бутон; а затем, очнувшись от своих мечтаний, нетерпеливо швырнула его и всю эту толпу цветочной знати на землю, в порыве недовольства собой за свой аромат, и с нарастающим теплом в глубине души.


Какой глупой он, должно быть, считает ее! В порыве жажды заслужить его доброе мнение она вспомнила о том, о чем в последнее время старалась забыть, настолько неприятными были его последствия, — о тождестве ее семьи с рыцарским родом д'Эрбервиллей. Каким бы бесплодным атрибутом это ни было, каким бы катастрофическим ни было для нее во многих отношениях это открытие, возможно, мистер Клэр, как джентльмен и изучающий историю, проявил бы к ней достаточно уважения, чтобы забыть ее ребяческое поведение с лордами и леди, если бы знал, что эти люди из пербекского мрамора и алебастра в Кингсбирской церкви действительно представляли ее собственных прямых предков; что она не фальшивая д'Эрбервилль, состоящая из денег и амбиций, как те, что были в Трэнтридже, но истинная д'Эрбервилль до мозга костей.


Но, прежде чем отважиться на откровение, сомневающаяся Тэсс косвенно расспросила молочника о его возможном воздействии на мистера Клэра, спросив первого, испытывал ли мистер Клэр большое уважение к старым семьям графства, когда они потеряли все свои деньги и землю.


“Мистер Клэр, ” выразительно сказал молочник, - один из самых непокорных розумов, которых вы когда—либо знали, - ни капельки не похожий на остальных членов своей семьи; и если есть что-то, что он ненавидит больше всего на свете, так это понятие "старой семьи". Он говорит, что само собой разумеется, что старые семьи выполнили свой объем работы в последние дни, и сейчас в них ничего не может остаться. Есть Биллеты, и Дренкхарды, и Греи, и Сент-Квинтины, и Харди, и Гулды, которые раньше владели землями на многие мили ниже по этой долине; теперь вы могли бы купить их все почти за старую песню. Да ведь наш маленький Ретти Приддл, как вы знаете, один из Париделлов — старинной семьи, которая раньше владела множеством земель у Кингс-Хинтока, ныне принадлежащих графу Уэссекскому, еще до того, как о нем или его родичах кто-то услышал. Ну, мистер Клэр узнал об этом и несколько дней довольно презрительно отзывался о бедной девочке. ‘Ах! - говорит он ей. - Из тебя никогда не получится хорошей молочницы! Все твое мастерство было израсходовано много веков назад в Палестине, и ты должен лежать под паром тысячу лет, чтобы набраться сил для новых подвигов!’ На днях сюда пришел парень, прося работу, и сказал, что его зовут Мэтт, а когда мы спросили его фамилию, он сказал, что никогда не слышал, чтобы у "э" была какая-то фамилия, а когда мы спросили почему, он сказал, что, по его мнению, его родители недостаточно долго жили стабильно. ‘Ах! ты тот самый мальчик, который мне нужен!’ - восклицает мистер Клэр, вскакивая и пожимая руку. ‘Я возлагаю на тебя большие надежды’, - и протягивает ему полкроны. О нет! он не выносит старых семей!”


Услышав эту карикатуру на мнение Клэр, бедняжка Тесс обрадовалась, что в минуту слабости ни словом не обмолвилась о своей семье, хотя она была такой необычно старой, что почти обошла круг и стала новой. Кроме того, другая девушка-дневничок, похоже, была не хуже ее в этом отношении. Она придержала язык за зубами относительно хранилища д'Эрбервиллей и Рыцаря Завоевателя, чье имя носила. Понимание характера Клэр подсказало ей, что во многом благодаря своей предполагаемой нетрадиционной новизне она завоевала интерес в его глазах.

OceanofPDF.com


Глава XX


Сезон развивался и созревал. Очередная порция цветов, листьев, соловьев, дроздов, вьюрков и тому подобных эфемерных созданий заняла свои позиции там, где всего год назад на их месте стояли другие, когда они были не более чем микробами и неорганическими частицами. Лучи восходящего солнца распускали бутоны и вытягивали их в длинные стебли, бесшумными струйками поднимали сок, раскрывали лепестки и невидимыми струями высасывали ароматы.


Домочадцы Дейримена Крика, состоявшие из горничных и слуг, жили комфортно, безмятежно, даже весело. Их положение было, пожалуй, самым счастливым из всех на социальной лестнице, поскольку они находились выше черты, за которой кончается нужда, и ниже черты, за которой условности начинают подавлять естественные чувства, а стресс от поношенной моды делает недостаточным слишком немногое.


Так прошло время листвы, когда древовидность, кажется, была единственной вещью, предназначенной для выхода на улицу. Тесс и Клэр бессознательно изучали друг друга, постоянно балансируя на грани страсти, но явно держась в стороне. Все это время они сходились, подчиняясь непреодолимому закону, так же верно, как два ручья в одной долине.


Тесс никогда в своей недавней жизни не была так счастлива, как сейчас, и, возможно, никогда больше не будет так счастлива. Во-первых, она была физически и умственно приспособлена к этой новой обстановке. Саженец, который пустил корни до ядовитого слоя на месте посева, был пересажен в более глубокую почву. Более того, она, да и Клэр тоже, все еще стояли на спорной земле между пристрастием и любовью, где не было достигнуто никаких глубин, не возникло размышлений, неловко вопрошающих: “Куда меня несет это новое течение?" Что это значит для моего будущего? Как это соотносится с моим прошлым?”


Тесс пока была для Энджела Клэра всего лишь случайным явлением — розовым, согревающим видением, которое только что приобрело свойство постоянства в его сознании. Поэтому он позволил своим мыслям быть занятыми ею, считая, что это не более чем философский взгляд на чрезвычайно новый, свежий и интересный образец женского пола.


Они встречались постоянно; они ничего не могли с этим поделать. Они встречались ежедневно в этот странный и торжественный промежуток времени, в утренних сумерках, на фиолетовом или розовом рассвете, потому что здесь приходилось вставать рано, очень рано. Дойка была закончена вовремя, а перед дойкой началась обезжиривание, которое началось чуть позже трех. Обычно на долю кого-то из них выпадало будить остальных, причем первого будил будильник; и, поскольку Тесс прибыла последней, и вскоре они обнаружили, что на нее можно было положиться, что она не заснет, несмотря на будильник, как это делали другие, эта задача чаще всего возлагалась на нее. Как только пробило три часа, она вышла из своей комнаты и подбежала к двери молочницы; затем поднялась по лестнице к Энджелу, громким шепотом зовя его; затем разбудила своих коллег-доярок. К тому времени, как Тесс оделась, Клэр уже спустилась вниз и вышла на влажный воздух. Остальные служанки и молочник обычно еще раз переворачивались на подушке и появлялись только через четверть часа.


Серые полутона рассвета - это не серые полутона заката дня, хотя степень их оттенка может быть одинаковой. В утренних сумерках свет кажется активным, тьма - пассивной; в вечерних сумерках именно тьма является активной и полумесячной, а свет - дремотной противоположностью.


Будучи так часто — возможно, не всегда случайно — первыми двумя людьми, встававшими в "дейри хауз", они сами себе казались первыми людьми, встававшими во всем мире. В эти первые дни своего пребывания здесь Тесс не экономила, а сразу после подъема выходила на улицу, где он обычно поджидал ее. Призрачный, наполовину смешанный с водой свет, пронизывавший открытый бокал с медом, вызвал у них ощущение изоляции, как будто они были Адамом и Евой. На этой смутной, зарождающейся стадии дня Тесс казалась Клэру достойной величавостью как характера, так и телосложения, почти царственной силой, возможно, потому, что он знал, что в то сверхъестественное время вряд ли какая-либо женщина, столь хорошо одаренная личностью, как она, могла гулять на свежем воздухе в пределах его горизонта; очень немногие во всей Англии. Светловолосые женщины обычно спят на рассвете середины лета. Она была рядом, а остальных нигде не было.


Смешанный, необычный, светящийся полумрак, в котором они вместе шли к тому месту, где лежали коровы, часто заставлял его думать о часе Воскресения. Он и подумать не мог, что Магдалина может быть на его стороне. В то время как весь пейзаж был в нейтральной тени, лицо его спутника, на котором были сосредоточены его глаза, возвышаясь над слоем тумана, казалось, как бы фосфоресцировало. Она выглядела призрачной, как будто была всего лишь душой на свободе. На самом деле ее лицо, незаметно для этого, уловило холодный отблеск дня с северо-востока; его собственное лицо, хотя он и не думал об этом, казалось ей таким же.


Именно тогда, как уже было сказано, она произвела на него самое глубокое впечатление. Она больше не была дояркой, а воплощением женской сущности — целого пола, сведенного в одну типичную форму. Он называл ее Артемидой, Деметрой и другими причудливыми именами, полушутя, что ей не нравилось, потому что она их не понимала.


“Зови меня Тэсс”, - говорила она искоса, и он так и делал.


Тогда свет становился светлее, и черты ее лица становились просто женственными; они превращались из черт божества, способного даровать блаженство, в черты существа, жаждущего его.


В это нечеловеческое время они могли подобраться довольно близко к водоплавающим птицам. Цапли с громким шумом, похожим на звук открывающихся дверей и ставен, слетали с ветвей плантации, которую они часто посещали на берегу медовухи; или, если они уже были на месте, стойко удерживались в воде, когда пара проходила мимо, наблюдая за ними, поворачивая головы медленным, горизонтальным, бесстрастным движением, подобно вращению марионеток в часовом механизме.


Затем они смогли разглядеть слабые летние туманы слоями, пушистые, ровные и, по-видимому, не толще покрывала, разбросанные по лугам отдельными остатками небольшой протяженности. На серой влажной траве виднелись отметины там, где коровы пролежали всю ночь, — темно-зеленые островки сухой травы размером с их туши в общем море росы. От каждого острова тянулась извилистая тропа, по которой корова, встав, ушла на кормежку, в конце которой они ее и нашли; храпящий дым из ее ноздрей, когда она узнала их, создавал еще более густой туман среди преобладающего. Затем они отгоняли животных обратно в бартон или садились доить их на месте, в зависимости от обстоятельств.


Или, возможно, летний туман был более распространенным, и луга простирались подобно белому морю, из которого разбросанные деревья возвышались, как опасные скалы. Птицы взмывали сквозь него в верхнее сияние и зависали на крыле, греясь на солнце, или садились на мокрые перила, разделяющие медовуху, которые теперь блестели, как стеклянные стержни. Крошечные бриллианты влаги из тумана также повисли на ресницах Тэсс и каплями осели на ее волосах, как мелкие жемчужинки. Когда день стал совсем жарким и обычным, они высушили ее; более того, тогда Тесс утратила свою странную и неземную красоту; ее зубы, губы и глаза сверкали в солнечных лучах, и она снова стала ослепительно красивой единственной молочницей, которой приходилось отстаивать свои права перед другими женщинами мира.


Примерно в это время они слышали голос молочника Крика, отчитывающего иногородних доярок за опоздание и резко выговаривающего старой Деборе Файндер за то, что она не помыла руки.


“Ради всего святого, засунь руки под насос, Деб! Клянусь душой, если бы лондонцы только знали о тебе и твоих неряшливых манерах, они бы глотали молоко с маслом с большим аппетитом, чем сейчас, а это о многом говорит.


Дойка продолжалась до тех пор, пока ближе к концу Тесс и Клэр, как и все остальные, не услышали, как миссис Крик отодвигает тяжелый стол для завтрака от стены на кухне, что неизменно предшествовало каждому приему пищи; тот же ужасный скрежет сопровождал его обратный путь, когда со стола убирали.

OceanofPDF.com


Глава XXI


Сразу после завтрака в молочной был большой переполох. Маслобойка вращалась, как обычно, но масло не вытекало. Всякий раз, когда это происходило, молокозавод был парализован. Хлюпанье, сквош вторили движению молока в большом цилиндре, но так и не раздалось того звука, которого они ждали.


Молочник Крик и его жена, доярки Тесс, Мэриан, Ретти Приддл, Изз Хьюэтт и женатые из коттеджей, а также мистер Клэр, Джонатан Кейл, старая Дебора и остальные стояли, безнадежно уставившись на маслобойку; а мальчик, который выводил лошадь наружу, сделал лунообразные глаза, чтобы показать свое понимание ситуации. Даже сам меланхоличный конь, казалось, при каждом обходе заглядывал в окно с вопросительным отчаянием.


“ Много лет прошло с тех пор, как я ходил к сыну фокусника Трендла в Эгдоне — много лет! ” с горечью сказал молочник. “ И он был ничем по сравнению с тем, кем был его отец. Я говорил пятьдесят раз, если вообще говорил когда-нибудь, что я не верю в эн; хотя ’э бросает людей’ - это очень верно. Но мне придется пойти к н., если он жив. О да, мне придется пойти к н., если так будет продолжаться!”


Даже мистер Клэр начал испытывать трагическое чувство из-за отчаяния молочника.


“Фокусник Фолл, по другую сторону Кэстербриджа, который раньше называли "Уайд-О", был очень хорошим местом, когда я был мальчиком”, - сказал Джонатан Кейл. - Но он уже прогнил, как сухое дерево.


“ Мой дедушка ходил в школу фокусника Минтерна в Оулскомбе, и я слышал, как дедушка говорил, что он умный человек, - продолжал мистер Крик. “Но в наши дни нет таких настоящих людей!”


Мысли миссис Крик были сосредоточены на текущем вопросе.


“Возможно, кто-то в доме влюблен”, - неуверенно предположила она. “В молодости я слышала рассказы о том, что это станет причиной. Да что ты, Крик... Та горничная, которая была у нас много лет назад, ты не возражаешь, и почему тогда не принесли масло...


“ Ах да, да!— но это не по правилам. Это не имело никакого отношения к занятиям любовью. Я могу думать обо всем этом — это из-за повреждения маслобойки.


Он повернулся к Клэр.


“ Джек Доллоп, доярка, парень, который одно время работал у нас дояркой, сэр, ухаживал за молодой женщиной в Меллстоке и обманул ее, как обманывал многих до этого. Но на этот раз ему приходилось считаться с другим типом женщин, и это была не сама девушка. В один из страстных четвергов всех дней календаря мы были здесь такими, какими могли бы быть и сейчас, только взбивания не было, когда мы увидели мать девушки, подходившую к двери с большим зонтиком в медной оправе в руке, которым можно было бы свалить быка, и спрашивающую: "Джек Доллоп здесь работает? — потому что он мне нужен! У меня к нему серьезные претензии, могу вас заверить! А немного позади своей матери шла молодая женщина Джека, горько плача в носовой платок. ‘ О, жирдяй, вот это время! - сказал Джек, глядя на них из окна. ‘ Она меня убьет! Где я возьму— где я—? Не говори ей, где я! С этими словами он забрался в маслобойку через люк и заперся внутри, как раз в тот момент, когда мать молодой женщины ворвалась в молочную. ‘Негодяй— где он?’ - спрашивает она. ‘Я расцарапаю ему морду за это, дайте мне только поймать его!’ Ну, она охотилась повсюду, била Джека по бокам и швам, Джек лежал, почти задохнувшись, в маслобойке, а бедная горничная — вернее, молодая женщина — стояла в дверях и плакала навзрыд. Я никогда этого не забуду, никогда! Это могло бы расплавить мраморный камень! Но она вообще нигде не могла его найти.


Молочник сделал паузу, и слушатели произнесли одно или два комментария.


Истории Молочника Крика часто заканчивались тогда, когда на самом деле это было не так, и незнакомых людей выдавали преждевременными междометиями, хотя старые друзья знали лучше. Рассказчик продолжал:


“ Ну, как у старухи хватило ума догадаться об этом, я никогда не мог сказать, но она узнала, что он был внутри той маслобойки. Не говоря ни слова, она взялась за лебедку (тогда ее вращали вручную), раскрутила его, и Джек начал барахтаться внутри. ‘О Лард! останови маслобойку! выпустите меня! - кричит он, высовывая голову. - Из меня сделают пюре! (В душе он был трусливым парнем, какими обычно бывают такие люди). ‘Нет, пока ты не загладишь вину за то, что посягнула на ее девственную невинность!’ - говорит старуха. ‘Прекрати маслобойку, старая ведьма!’ - кричит он. ‘Ты называешь меня старой ведьмой, обманщица! ’ говорит она, ‘ в то время как тебе следовало называть меня тещей последние пять месяцев!’ Маслобойка продолжалась, и кости Джека снова застучали по кругу. Что ж, никто из нас не осмелился вмешаться; и, наконец, "э" пообещал все исправить с ней. ‘Да, я сдержу свое слово!’ - сказал он. Так все и закончилось в тот день”.


Пока слушатели улыбались своим комментариям, за их спинами произошло быстрое движение, и они оглянулись. Тесс, побледнев, направилась к двери.


- Какой сегодня теплый день! - сказала она почти неслышно.


Было тепло, и никто из них не связал ее уход с воспоминаниями о молочнике. Он подошел к ней и открыл дверь, сказав с нежной насмешкой:


“Ну, мэйди” (он часто с бессознательной иронией называл ее этим ласкательным именем), “самая хорошенькая доярка из всех, что есть у меня на молокозаводе; вы не должны так изнемогать при первом дуновении летней погоды, иначе мы совсем измучимся из-за нехватки молока к тяжелым дням, не так ли, мистер Клэр?”


— Мне было плохо, и ... думаю, мне лучше выйти на улицу, — машинально ответила она и исчезла за дверью.


К счастью для нее, в этот момент молоко во вращающейся маслобойке перестало взбиваться и стало решительно взбивать.


- Приближается! - воскликнула миссис Крик, и всеобщее внимание отвлеклось от Тэсс.


Эта прекрасная страдалица вскоре внешне пришла в себя, но весь день оставалась очень подавленной. Когда вечерняя дойка закончилась, ей не захотелось оставаться с остальными, и она вышла на улицу, побрев сама не зная куда. Она была несчастна — о, так несчастна — при мысли о том, что для ее товарищей история молочника была скорее юмористическим повествованием, чем чем-то иным; никто из них, кроме нее самой, казалось, не видел в этом печали; наверняка никто не знал, как жестоко это затронуло нежное место в ее жизни. Вечернее солнце теперь казалось ей уродливым, похожим на огромную воспаленную рану в небе. Только одинокий тростниковый воробей с надтреснутым голосом приветствовал ее из кустов у реки печальным, машинным голосом, напоминающим голос бывшего друга, дружбой которого она злоупотребила.


В эти долгие июньские дни доярки, да и большая часть домочадцев, ложились спать на закате или раньше, утренняя работа перед дойкой была такой ранней и тяжелой, когда ведра были полны. Тэсс обычно сопровождала своих подруг наверх. Однако сегодня вечером она первой отправилась в их общую комнату; и она дремала, когда пришли другие девочки. Она видела, как они раздеваются в оранжевом свете заходящего солнца, которое окрасило их тела в свои цвета; она снова задремала, но ее разбудили их голоса, и она спокойно посмотрела на них.


Ни одна из трех ее соседок по комнате еще не легла в постель. Они стояли группой, в ночных рубашках, босиком, у окна, последние красные лучи запада все еще согревали их лица, шеи и стены вокруг них. Все с глубоким интересом наблюдали за кем-то в саду, их три лица были близко друг к другу: веселое и круглое, бледное с темными волосами и белокурое с каштановыми локонами.


“Не дави! Ты видишь не хуже меня, - сказала Рэтти, самая молодая девушка с каштановыми волосами, не отрывая глаз от окна.


“ Тебе нет смысла любить его больше, чем меня, Ретти Приддл, ” лукаво заметила Мэриан, старшая, с веселым лицом. “Его мысли не о твоих щеках!”


Ретти Приддл все еще смотрела, и остальные посмотрели снова.


- Вот он снова! - воскликнула Изз Хьюэтт, бледная девушка с темными влажными волосами и резко очерченными губами.


“ Тебе не нужно ничего говорить, Изз, ” ответила Рэтти. - Потому что я видела, как ты целовала его тень.


-Что ты видел, как она делала? - спросила Мэриан.


“ Ну— он стоял над чаном для слива сыворотки, и тень его лица упала на стену позади, рядом с Изз, которая стояла там, наполняя чан. Она прижалась губами к стене и поцеловала его в уголок рта; я поцеловал ее, хотя он этого не делал.


- О, Изз Хьюэтт! - воскликнула Мэриан.


На щеке Изз Хьюэтт появилось розовое пятнышко.


“ Ну, в этом не было ничего плохого, ” заявила она с напускным хладнокровием. “И если я влюблен в тебя, то и Рэтти тоже; и ты тоже, Мэриан, если уж на то пошло”.


Полное лицо Мэриан не могло покраснеть из-за своей хронической розовости.


“ Я! - воскликнула она. “ Что за сказка! А, вот и он снова! Милые глаза, милое лицо, дорогой мистер Клэр!”


— Вот так - оно принадлежит тебе!


“ Как и вы — как и все мы, ” сказала Мэриан с сухой откровенностью, свидетельствовавшей о полном безразличии к чужому мнению. “Глупо притворяться между собой, что это не так, хотя нам не обязательно признаваться в этом другим людям. Я бы просто женился завтра!”


— Я бы тоже - и даже больше, - пробормотала Изз Хьюэтт.


- И я тоже, - прошептала более робкая Ретти.


Слушатель потеплел.


- Мы не можем все выйти за него замуж, - сказала Изз.


“Мы не сможем, ни один из нас; что еще хуже”, - сказал старший. “Вот он снова!”


Они все трое молча послали ему воздушный поцелуй.


- Почему? - быстро спросила Ретти.


“ Потому что ему больше всего нравится Тесс Дарбейфилд, ” сказала Мэриан, понизив голос. “Я наблюдал за ним каждый день и убедился в этом”.


Воцарилось задумчивое молчание.


- Но она ни о чем не заботится? - наконец выдохнула Рэтти.


— Ну... я тоже иногда так думаю.


“ Но как все это глупо! ” нетерпеливо воскликнула Изз Хьюэтт. “ Конечно, он не женится ни на ком из нас, да и на Тесс тоже — на сыне джентльмена, который собирается стать крупным землевладельцем и фермером за границей! Скорее всего, он попросит нас приезжать сюда в качестве работников фермы столько-то раз в год!”


Один вздохнул, потом другой, и полноватая фигура Мэриан вздохнула сильнее всех. Кто-то на кровати рядом тоже вздохнул. Слезы навернулись на глаза Ретти Приддл, хорошенькой рыжеволосой младшенькой — последней представительницы рода Париделл, столь важного в анналах графства. Они еще немного понаблюдали молча, их три лица все еще были близко друг к другу, как и раньше, и тройные оттенки их волос смешивались. Но мистер Клэр, находившийся без сознания, ушел в дом, и они больше его не видели; и когда тени начали сгущаться, они забрались в свои постели. Через несколько минут они услышали, как он поднимается по лестнице в свою комнату. Вскоре Мэриан захрапела, но Изз еще долго не впадала в забытье. Ретти Приддл плакала, пока не заснула.


Погруженная в свои мысли Тесс даже тогда была далека от сна. Этот разговор стал еще одной горькой пилюлей, которую ей пришлось проглотить в тот день. Едва ли в ее груди возникло хоть малейшее чувство ревности. Если уж на то пошло, она знала, что отдает предпочтение самой себе. Будучи более утонченно сложенной, лучше образованной и, хотя самой младшей, за исключением Ретти, более женственной, чем они обе, она понимала, что для того, чтобы отстоять свое место в сердце Энджел Клэр от этих ее искренних друзей, требовалась лишь самая незначительная обычная осторожность. Но главный вопрос заключался в том, должна ли она это сделать? Конечно, вряд ли у кого-то из них был призрачный шанс в серьезном смысле этого слова; но был или был шанс, что та или иная из них вызовет у него мимолетное увлечение ею и будет наслаждаться его вниманием, пока он остается здесь. Столь неравные привязанности привели к браку; и она слышала от миссис Крик, что мистер Клэр однажды со смехом спросил, какая польза от того, что он женится на прекрасной леди и при этом будет пасти десять тысяч акров колониальных пастбищ, разводить скот и собирать урожай кукурузы. Крестьянка была бы для него единственной разумной женой. Но независимо от того, серьезно говорил мистер Клэр или нет, почему она, которая никогда по совести не позволила бы ни одному мужчине жениться на ней сейчас и которая свято решила, что у нее никогда не возникнет соблазна сделать это, должна отвлекать внимание мистера Клэра от других женщин ради краткого счастья позагорать в его глазах, пока он остается в Талботейсе?


OceanofPDF.com


Глава XXII


На следующее утро они спустились вниз, зевая, но снятие пенки и дойка продолжались как обычно, и они отправились в дом завтракать. Молочник Крик был обнаружен расхаживающим по дому. Он получил письмо, в котором клиент жаловался на неприятный привкус масла.


“И, черт возьми, так оно и есть!” - сказал молочник, державший в левой руке деревянный ломтик, к которому был прилеплен кусок масла. “Да, попробуйте сами!”


Несколько человек собрались вокруг него; и мистер Клэр попробовал, Тэсс попробовала, а также другие доярки, один или два дояра и, наконец, миссис Крик, которая вышла из-за накрытого к завтраку стола. Какой-то звон определенно был.


Молочник, который погрузился в размышления, чтобы лучше понять вкус и таким образом угадать конкретный вид вредного сорняка, к которому он относится, внезапно воскликнул:


“ Это чеснок! а я думал, в том меде не осталось ни одной ножки!


Тогда все старые работники вспомнили, что некий сухой мед, в который недавно пустили нескольких коров, в прошлые годы точно так же испортил масло. Молочник в то время не распознал вкуса масла и подумал, что оно заколдованное.


“Мы должны переварить этот мед, - продолжил он. - это не должно продолжаться!”


Все они вооружились старыми заостренными ножами и вместе вышли на улицу. Поскольку враждебное растение могло присутствовать только в очень микроскопических размерах, ускользнувших от обычного наблюдения, найти его на полосе густой травы перед ними казалось довольно безнадежной попыткой. Тем не менее, они выстроились в шеренгу, все помогали, ввиду важности поисков: молочник в верхнем конце с мистером Клэром, который вызвался помочь; затем Тесс, Мэриан, Изз Хьюэтт и Ретти; затем Билл Льюэлл, Джонатан и замужние молочницы — Бек Книббс, с ее густыми черными волосами и закатившимися глазами; и льняная Фрэнсис, чахоточная от зимней сырости в уотер-мидсе, которые жили в своих коттеджах.


Не отрывая глаз от земли, они медленно пересекли полоску поля, возвращаясь немного дальше таким образом, чтобы, когда они закончили, ни один дюйм пастбища не попал бы в поле зрения кого-нибудь из них. Это было очень утомительное занятие, на всем поле можно было найти не более полудюжины побегов чеснока; однако острота травы была такова, что, вероятно, одного ее кусочка одной корове было достаточно, чтобы приправить всю продукцию молочного хозяйства на день.


Так сильно отличаясь друг от друга по характеру и настроению, они все же образовали, изгибаясь, удивительно однородный ряд — автоматический, бесшумный; и постороннему наблюдателю, проходящему по соседнему переулку, вполне можно было бы простить то, что он назвал их “Ходжей”. Когда они крались, низко наклоняясь, чтобы разглядеть растение, мягкий желтый отблеск лютиков отражался на их затененных лицах, придавая им эльфийский, залитый лунным светом вид, хотя солнце светило им в спину во всю силу полудня.


Энджел Клэр, который по-коммунистически придерживался своего правила принимать участие во всем наравне с остальными, время от времени поглядывал вверх. Конечно, он не случайно шел рядом с Тесс.


- Ну, как ты? - пробормотал он.


- Очень хорошо, благодарю вас, сэр, - скромно ответила она.


Поскольку всего полчаса назад они обсуждали множество личных вопросов, вступительный стиль показался им немного излишним. Но дальше они говорить не стали. Они ползли и ползли, подол ее нижней юбки едва касался его гетры, а его локоть иногда касался ее локтя. Наконец молочник, пришедший следующим, не выдержал этого больше.


“Клянусь душой и телом, от этой вот сутулости у меня прямо-таки сводит спину!” - воскликнул он, медленно выпрямляясь с измученным видом, пока не выпрямился полностью. “А ты, мэйди Тесс, тебе было нехорошо день или два назад — у тебя от этого будет сильно болеть голова! Не делай больше ничего, если почувствуешь слабость; оставь остальное до конца”.


Молочник Крик отошел, и Тесс отстала. Мистер Клэр тоже вышел из очереди и начал рыскать в поисках сорняков. Когда она обнаружила его рядом с собой, само ее напряжение от того, что она услышала прошлой ночью, заставило ее заговорить первой.


“ Разве они не прелестны? - спросила она.


-Кто?-спросиля.


“Иззи Хьюэтт и Ретти”.


Тесс угрюмо решила, что из любой из этих девушек получилась бы хорошая жена фермера и что ей следует порекомендовать их и скрыть свое собственное убогое очарование.


“ Хорошенькие? Ну да, они хорошенькие девушки, свеженькие. Я часто так думал.


“Хотя, бедняжки, красота долго не продержится!”


- К сожалению, нет.


- Они отличные молочницы.


- Да, хотя и не лучше тебя.


- Они снимают кожу лучше, чем я.


- А они знают?


Клэр продолжал наблюдать за ними — не без того, чтобы они не наблюдали за ним.


- Она краснеет, - героически продолжала Тесс.


-Кто?-спросиля.


“Ретти Приддл”.


“ О! Почему это?


- Потому что ты смотришь на нее.


Какой бы самоотверженной ни была Тэсс, она не могла пойти дальше и закричать: “Женись на одной из них, если тебе действительно нужна молочница, а не леди; и не думай выходить замуж за меня!” Она последовала за Молочником Криком и испытала печальное удовлетворение, увидев, что Клэр осталась позади.


С этого дня она заставляла себя изо всех сил избегать его, никогда не позволяя себе, как раньше, долго оставаться в его обществе, даже если их соприкосновение было чисто случайным. Она дала остальным троим все шансы.


Тесс была достаточно женщиной, чтобы понять из их признаний самой себе, что Энджел Клэр пользовался уважением всех молочниц, находившихся на его попечении, и ее понимание того, что он старается ни в малейшей степени не ставить под угрозу счастье ни той, ни другой, пробудило в Тесс нежное уважение к тому, что она считала, справедливо или ошибочно, проявленным им самоконтролем и чувством долга, качеством, которое она никогда не ожидала встретить ни у кого из представителей противоположного пола, и при отсутствии которого не одна из простодушных его соседок по дому могла бы отправиться в свое паломничество в слезах.

OceanofPDF.com


Глава XXIII


Июльская жара застала их врасплох, и атмосфера плоской долины, тяжелая, как опиум, повисла над молочниками, коровами и деревьями. Часто шли горячие, от которых шел пар, дожди, делая траву на пастбищах коров еще более вялой и препятствуя поздней заготовке сена на других лугах.


Было воскресное утро; дойка была закончена; доярки на улице разошлись по домам. Тесс и трое других быстро одевались, поскольку вся компания согласилась вместе отправиться в Меллстокскую церковь, которая находилась примерно в трех-четырех милях от дейри хаус. Она пробыла в Талботейсе уже два месяца, и это была ее первая экскурсия.


Весь предыдущий день и ночь сильные грозы с шипением обрушивались на луга и смыли часть сена в реку; но этим утром солнце светило еще ярче из-за потопа, и воздух был благоуханным и чистым.


Извилистый переулок, ведущий из их прихода в Меллсток, на части своей протяженности пролегал по самым низким уровням, и когда девочки добрались до самого низменного места, они обнаружили, что в результате дождя переулок затопило на расстояние около пятидесяти ярдов. В будний день это не было бы серьезной помехой; они прошли бы по нему в своих высоких узорах и сапогах совершенно беззаботно; но в этот день тщеславия, в этот Солнечный день, когда плоть вышла кокетничать с плотью, лицемерно делая вид, что имеет дело с духовными вещами; по этому случаю, когда они надели свои белые чулки и тонкие туфли, а также свои розовые, белые и сиреневые платья, на которых было бы видно каждое грязное пятнышко, бассейн был неудобным препятствием. Они слышали звон церковного колокола — еще почти за милю отсюда.


- Кто бы мог подумать, что река летом так поднимется! - воскликнула Мэриан с вершины придорожного откоса, на который они взобрались и теперь с трудом удерживались на ногах в надежде проползти по склону, пока они не минуют заводь.


- Мы все равно не сможем добраться туда, не пройдя прямо через него или не свернув с шоссе, а из-за этого мы сильно опоздаем! - сказала Ретти, безнадежно замолчав.


- И я так сильно краснею, когда поздно прихожу в церковь, а все люди глазеют по сторонам, - сказала Мэриан, - что едва успеваю остыть, пока мы не попадаем в “Что-то-может-понравиться”.


Пока они стояли, цепляясь за берег, за поворотом дороги послышался плеск, и вскоре появилась Энджел Клэр, приближавшаяся к ним по воде.


Четыре сердца сильно забились одновременно.


Его вид, вероятно, был настолько не приверженцем субботы, насколько это часто представлялось сыну догматичного пастора; его одеянием были молочная одежда, длинные болотные сапоги, капустный лист внутри шляпы, чтобы голова оставалась прохладной, и веточка чертополоха, чтобы завершить образ. - Он не пойдет в церковь, - сказала Мэриан.


— Нет, я бы хотела, чтобы это был он! - пробормотала Тэсс.


Ангел, на самом деле, справедливо или нет (пользуясь безопасной фразой уклончивых полемистов), предпочитал проповеди на камнях проповедям в церквях и часовнях в погожие летние дни. Более того, сегодня утром он вышел посмотреть, был ли значительный ущерб, нанесенный сену наводнением, или нет. Во время прогулки он наблюдал за девушками издалека, хотя они были так заняты своими трудностями перехода, что не заметили его. Он знал, что в этом месте поднялась вода и что это сильно задержит их продвижение. Поэтому он поспешил дальше, имея смутное представление о том, как он мог бы помочь им — одному из них в частности.


Розовощекая и ясноглазая четверка выглядела так очаровательно в своих легких летних нарядах, облепив придорожную насыпь, как голуби на скате крыши, что он на мгновение остановился, чтобы рассмотреть их, прежде чем подойти поближе. Их прозрачные юбки подняли с травы бесчисленное количество мух и бабочек, которые, не имея возможности вырваться, оставались запертыми в прозрачной ткани, как в вольере. Наконец взгляд Энджела упал на Тесс, самую дальнюю из четверки; она, едва сдерживая смех над их дилеммой, не могла удержаться, чтобы не встретить его сияющий взгляд.


Он прошел под ними по воде, которая не доходила до его высоких сапог, и остановился, глядя на пойманных мух и бабочек.


“ Ты пытаешься попасть в церковь? - спросил я. сказал он Мэриан, которая шла впереди, включая в свое замечание двух следующих, но избегая Тэсс.


— Да, сэр; и уже поздно; и у меня такой румянец, что...


— Я пронесу тебя через бассейн - каждую частичку тебя.


Вся четверка вспыхнула, как будто в них билось одно сердце.


- Я думаю, вы не сможете, сэр, - сказала Мэриан.


“ Для тебя это единственный способ пройти мимо. Стой спокойно. Ерунда — ты не слишком тяжелый! Я бы понес вас всех четверых вместе. А теперь, Мэриан, обрати внимание, - продолжил он, - и обними меня за плечи, вот так. Сейчас! Держись. Молодец.


Мэриан опустилась на его руку и плечо, как было указано, и Энджел зашагал вместе с ней, его стройная фигура, если смотреть сзади, была похожа на простой стебель большого букета, предложенного ею. Они скрылись за поворотом дороги, и только его шаркающие шаги и лента на шляпке Мэриан говорили о том, где они находятся. Через несколько минут он появился снова. Следующей по порядку на берегу была Изз Хьюэтт.


“ А вот и он, ” пробормотала она, и они услышали, что губы у нее пересохли от волнения. “И я должна обнять его за шею и посмотреть ему в лицо, как это делала Мэриан”.


- В этом нет ничего особенного, - быстро сказала Тесс.


“ Всему свое время, ” продолжала Изз, не обращая внимания. “Время обниматься и время воздерживаться от объятий; первое теперь будет моим”.


“Тьфу, это Священное Писание, Изз!”


- Да, - сказала Изз, - в церкви я всегда прислушиваюсь к красивым стихам.


Энджел Клэр, для которой три четверти этого представления было обычным проявлением доброты, теперь подошла к Изз. Она тихо и мечтательно опустилась в его объятия, и Энджел методично зашагал с ней прочь. Когда было слышно, как он возвращается в третий раз, было видно, как бьющееся сердце Рэтти чуть не сотрясает ее. Он подошел к рыжеволосой девушке и, схватив ее, взглянул на Тесс. Его губы не могли бы произнести яснее: “Скоро будем ты и я”. Понимание появилось на ее лице; она ничего не могла с собой поделать. Между ними было взаимопонимание.


Бедняжка Рэтти, хотя и была самым легким ребенком на свете, была самой обременительной ношей для Клэр. Мэриан была похожа на мешок с мукой, на мертвый груз полноты, под которым он буквально шатался. Изз ехала разумно и спокойно. Рэтти была настоящей истеричкой.


Однако он справился с встревоженным существом, передал ее на руки и вернулся. Тесс могла видеть через изгородь отдаленную троицу, стоявшую группой, как он и велел, на следующем возвышении. Теперь была ее очередь. Она была смущена, обнаружив, что возбуждение от близости дыхания и глаз мистера Клэра, которое она презирала в своих спутницах, усилилось в ней самой; и, словно боясь выдать свою тайну, она в последний момент побледнела с ним.


“Возможно, я смогу карабкаться "вдоль берега — возможно, я умею карабкаться’ лучше, чем они. Вы, должно быть, так устали, мистер Клэр!


“ Нет, нет, Тесс, ” быстро сказал он. И почти прежде, чем она успела опомниться, она оказалась в его объятиях, прислонившись к его плечу.


- Три Лье, чтобы заполучить одну Рахиль, - прошептал он.


“Они лучшие женщины, чем я”, - ответила она, великодушно придерживаясь своего решения.


- Не для меня, - сказал Энджел.


Он увидел, как ей стало теплее при этих словах; и они прошли несколько шагов в молчании.


- Надеюсь, я не слишком тяжелая? - робко спросила она.


“О нет. Ты должен поднять Мэриан! Такая глыба. Ты подобен колышущейся волне, согретой солнцем. И весь этот муслиновый пух вокруг тебя - это пена”.


— Это очень мило, если я тебе таковым кажусь.


- Знаете ли вы, что я проделал три четверти этой работы исключительно ради четвертой четверти?


“Нет”.


“Я не ожидал такого события сегодня”.


- Я тоже... Вода поднялась так внезапно.


То, что, как она поняла, он имел в виду подъем воды, противоречило состоянию дыхания. Клэр остановился и наклонил свое лицо к ее лицу.


- О Тэсси! - воскликнул он.


Щеки девушки горели на ветру, и она не могла смотреть ему в глаза из-за своих эмоций. Это напомнило Энджелу, что он несколько несправедливо воспользовался случайным положением; и он не пошел дальше. Никаких определенных слов любви еще не слетело с их губ, и сейчас было желательно прерваться на этом этапе. Однако он шел медленно, чтобы преодолеть оставшееся расстояние как можно дольше; но наконец они добрались до поворота, и остальная часть их пути была как на ладони у остальных троих. Они достигли сухой земли, и он опустил ее на землю.


Ее друзья смотрели круглыми задумчивыми глазами на нее и на него, и она поняла, что они говорили о ней. Он поспешно попрощался с ними и зашлепал обратно по затопленной дороге.


Все четверо двинулись дальше вместе, как и прежде, пока Мэриан не нарушила молчание, сказав:


“ Нет, по правде говоря, у нас нет шансов против нее! Она безрадостно посмотрела на Тесс.


“Что вы имеете в виду?” - спросил тот.


“Он любит тебя больше всего — самую лучшую! Мы могли видеть это, когда он приносил тебя. Он бы поцеловал тебя, если бы ты хоть немного подтолкнула его к этому.


- Нет, нет, - сказала она.


Веселость, с которой они отправились в путь, почему-то исчезла; и все же между ними не было ни вражды, ни злобы. Они были великодушными молодыми душами; они выросли в уединенных сельских уголках, где фатализм является сильным чувством, и они не винили ее. Такое вытеснение должно было произойти.


У Тесс защемило сердце. Она не могла скрыть от себя тот факт, что любила Энджела Клэра, возможно, тем более страстно, что знала, что другие тоже отдали ему свои сердца. Это чувство заразительно, особенно среди женщин. И все же та же самая голодная натура боролась с этим, но слишком слабо, и последовал естественный результат.


“Я никогда не встану на твоем пути, ни на пути кого-либо из вас!” - заявила она Ретти той ночью в спальне (у нее текли слезы). “ Я ничего не могу с этим поделать, моя дорогая! Я не думаю, что он вообще думает о женитьбе, но если бы он когда-нибудь попросил меня, я бы отказала ему, как отказала бы любому мужчине ”.


“ О! ты бы хотел? Почему? - спросила удивленная Ретти.


“ Этого не может быть! Но я буду откровенен. Ставя себя на одну сторону, я не думаю, что он выберет кого-то из вас.


“ Я никогда не ожидала этого — не думала об этом! - простонала Рэтти. “ Но О! Лучше бы я умерла!


Бедная девочка, раздираемая чувством, которое она едва понимала, повернулась к двум другим девочкам, которые как раз в этот момент поднялись наверх.


“Мы снова подружимся с ней”, - сказала она им. “Она думает о том, что он выбрал ее, не больше, чем мы”.


Итак, сдержанность исчезла, и они стали доверительными и теплыми.


“Кажется, мне все равно, что я сейчас буду делать”, - сказала Мэриан, чье настроение перешло на самый низкий уровень. “ Я собиралась выйти замуж за молочника из Стиклфорда, который дважды делал мне предложение, но— душа моя, я бы скорее покончила с собой, чем стала его женой сейчас! Почему ты молчишь, Изз?


“ Тогда признаюсь, - пробормотала Изз, “ сегодня я была уверена, что он собирается поцеловать меня, когда обнимал; и я неподвижно лежала у него на груди, все надеясь и надеясь, и даже не пошевелилась. Но он этого не сделал. Мне больше не нравится торчать здесь, в Талботейсе! Я пойду домой.


Воздух в спальне, казалось, дрожал от безнадежной страсти девушек. Они лихорадочно корчились под гнетом эмоций, навязанных им жестоким законом Природы, — эмоций, которых они не ожидали и не желали. Вчерашний инцидент раздул пламя, сжигавшее их сердца изнутри, и пытка была едва ли не сильнее, чем они могли вынести. Различия, которые отличали их как личностей, были абстрагированы этой страстью, и каждый был всего лишь частью одного организма, называемого сексом. Было так много откровенности и так мало ревности, потому что не было надежды. Каждая из них была девушкой с изрядным здравым смыслом, и она не тешила себя никакими тщеславными замыслами, не отрицала своей любви и не напускала на себя вида, надеясь затмить других. Полное признание тщетности их увлечения с социальной точки зрения; его бесцельное начало; его ограниченный кругозор; отсутствие у него всего, что могло бы оправдать его существование в глазах цивилизации (в то время как в глазах природы у него не было недостатка ни в чем); один факт, что он действительно существовал, приводя их в экстаз, доводя до убийственной радости — все это придавало им смирение, достоинство, которые разрушило бы практическое и низменное ожидание завоевать его как мужа.


Они ворочались на своих кроватках, а внизу монотонно капала жидкость для отжима сыра.


“ Тесс, ты не спишь? - прошептал один из них полчаса спустя.


Это был голос Изз Хьюэтт.


Тэсс ответила утвердительно, после чего Ретти и Мэриан тоже внезапно сбросили с себя постельное белье и вздохнули:


“Да будет так и нам!”


— Интересно, какая она - леди, о которой говорят, что его семья заботилась о нем!


- Интересно, - сказала Изз.


“ Какая-то леди присматривала за ним? ” ахнула Тесс, вздрогнув. - Никогда об этом не слышала!


“ О да, ходят слухи; молодая леди его ранга, избранная его семьей; дочь доктора богословия недалеко от прихода его отца в Эмминстере; говорят, он не очень-то к ней привязан. Но он обязательно женится на ней.


Они так мало слышали об этом; и все же этого было достаточно, чтобы там, во мраке ночи, строить жалкие, печальные мечты. Они рисовали себе все подробности того, как он добился согласия, приготовления к свадьбе, счастье невесты, ее платье и фату, ее блаженный дом с ним, когда забвение пало бы на них самих, насколько это касалось его и их любви. Так они разговаривали, и болели, и плакали, пока сон не прогнал их печаль прочь.


После этого разоблачения Тесс больше не питала глупых мыслей о том, что во внимании Клэр к ней скрывается какой-то серьезный и преднамеренный смысл. Это была мимолетная летняя влюбленность в ее лицо, ради самой временной любви — не более того. И тернистым венцом этой печальной концепции было то, что та, кого он действительно поверхностно предпочитал остальным, та, кто знала, что она более страстная по натуре, умнее, красивее их, была в глазах приличия гораздо менее достойна его, чем более невзрачные женщины, которых он игнорировал.


OceanofPDF.com


Глава XXIV


Среди сочащейся жирности и теплых ферментов долины Фрум, в сезон, когда журчание соков было почти слышно за шипением оплодотворения, было невозможно, чтобы самая причудливая любовь не переросла в страсть. Готовые груди, существовавшие там, были пропитаны своим окружением.


Июль пролетел над их головами, и наступившая вслед за ним термидорианская погода казалась попыткой Природы соответствовать состоянию сердец на Тэлботэйз Дейри. Воздух этого места, такой свежий весной и в начале лета, сейчас был застоявшимся и изматывающим. Его тяжелые ароматы давили на них, и в полдень пейзаж, казалось, погрузился в забытье. Эфиопские палы подрумянили верхние склоны пастбищ, но здесь, где журчали ручьи, все еще была ярко-зеленая трава. И как Клэр был подавлен внешним пылом, так и внутренне он был подавлен растущим пылом страсти к мягкой и молчаливой Тесс.


Дожди прошли, и на возвышенностях стало сухо. Колеса рессорной тележки молочника, когда он мчался домой с рынка, лизали размельченную поверхность шоссе, и за ними тянулись белые полосы пыли, как будто они подожгли тонкий шлейф пороха. Коровы бешено прыгали через пятистворчатые ворота Бартона, взбешенные оводом; Молочник Крик постоянно закатывал рукава рубашки с понедельника по субботу; открытые окна не обеспечивали вентиляции без открытых дверей, а в молочном саду дрозды ползали под кустами смородины, скорее на манер четвероногих, чем крылатых существ. Мухи на кухне были ленивыми, дразнящими и привычными, они ползали в непривычных местах: по полу, в выдвижных ящиках и по тыльной стороне рук доярок. Разговоры велись о солнечном ударе, в то время как приготовление масла, а тем более его хранение, приводило в отчаяние.


Они доились исключительно в медовухах для прохлады и удобства, не загоняя коров внутрь. В течение дня животные послушно следовали за тенью самого маленького деревца, когда оно двигалось по стволу в суточном ритме; а когда приходили доярки, они едва могли устоять на месте из-за мух.


В один из таких дней четыре или пять дойных коров случайно оказались в стороне от общего стада, за углом живой изгороди, и среди них были Клецка и Старушка Красотка, которым руки Тесс нравились больше, чем рукам любой другой служанки. Когда она встала со своего табурета под готовой коровой, Энджел Клэр, наблюдавшая за ней в течение некоторого времени, спросила ее, возьмет ли она вышеупомянутых существ в следующий раз. Она молча согласилась и, отодвинув табуретку на расстояние вытянутой руки и прижав ведро к колену, подошла к тому месту, где они стояли. Вскоре из-за изгороди донесся звук льющегося в ведро молока Old Pretty, и тогда Энджелу захотелось тоже завернуть за угол и прикончить забредшего туда трудноудаиваемого дояра, поскольку теперь он был способен на это так же, как и сам молочник.


Все мужчины и некоторые женщины во время дойки утыкались лбами в коров и смотрели в ведро. Но некоторые — в основном те, что помоложе, — склонили головы набок. Это была привычка Тесс Дарбейфилд: она прижималась виском к боку доярки, ее глаза были устремлены в дальний конец луга со спокойствием человека, погруженного в медитацию. Таким образом, она доила Старушку Красотку, и солнце, случайно попавшее со стороны дойки, ярко освещало ее фигуру в розовом платье и белую шляпку с занавеской, а также ее профиль, делая его четким, как камея, вырезанная на серовато-коричневом фоне коровы.


Она не знала, что Клэр ходил за ней по пятам и что он сидел под своей коровой, наблюдая за ней. Неподвижность ее головы и черт лица были поразительны: она, казалось, находилась в трансе, ее глаза были открыты, но ничего не видели. Ничто на картинке не двигалось, кроме хвоста Old Pretty и розовых рук Тесс, причем последние двигались так мягко, что представляли собой лишь ритмичную пульсацию, как будто они повиновались рефлекторному стимулу, подобному биению сердца.


Каким милым было для него ее лицо. И все же в нем не было ничего неземного; все было настоящей жизненной силой, настоящей теплотой, настоящим воплощением. И кульминацией всего этого стал ее рот. Глаза почти такие же глубокие и выразительные, какие он видел раньше, и щеки, возможно, такие же светлые; брови такие же изогнутые, подбородок и шея почти такой же формы; равного ей рта он не видел на всем лице земли. Для молодого человека, в котором было меньше всего огня, эта маленькая приподнятая серединка ее красной верхней губы отвлекала, увлекала, сводила с ума. Он никогда прежде не видел женских губ и зубов, которые с такой настойчивостью заставляли его вспоминать старое елизаветинское сравнение с розами, засыпанными снегом. Идеальные, он, как любовник, мог бы назвать их бесцеремонными. Но нет — они не были идеальными. И именно прикосновение несовершенного к предполагаемому совершенству придавало сладость, потому что это было то, что давало человечность.


Клэр столько раз изучал изгиб этих губ, что мог с легкостью воспроизвести их мысленно: и теперь, когда они снова предстали перед ним, облеченные в краски и жизнь, они окутали его тело аурой, пробежали по нервам легким ветерком, который едва не вызвал у него дрожь; и на самом деле, в результате какого-то таинственного физиологического процесса, вызвали прозаическое чихание.


Затем она осознала, что он наблюдает за ней; но она никак не показала этого, изменив позу, хотя странная, похожая на сон неподвижность исчезла, и внимательный глаз мог бы легко заметить, что румянец на ее лице стал еще ярче, а затем поблек, пока от него не остался лишь оттенок.


Влияние, которое передалось Клэр, словно возбуждение с небес, не угасло. Решения, сдержанность, благоразумие, страхи отступили, как разбитый батальон. Он вскочил со своего места и, предоставив опрокинуть свое ведро, если дойчихе взбредет в голову такое, быстро направился навстречу желанию своих глаз и, опустившись на колени рядом с ней, заключил ее в объятия.


Это застало Тесс врасплох, и она поддалась его объятиям с безотчетной неизбежностью. Увидев, что это действительно был ее возлюбленный, и никто другой, ее губы приоткрылись, и она упала на него в своей мимолетной радости с чем-то очень похожим на экстатический крик.


Он был близок к тому, чтобы поцеловать этот слишком соблазнительный рот, но сдержался, ради чуткой совести.


“ Прости меня, Тесс, дорогая! ” прошептал он. “ Я должен был спросить. Я... я не понимал, что делаю. Я не имею в виду это как вольность. Я предан тебе, Тесси, дорогая, со всей искренностью!”


Старушка Красотка к этому времени озадаченно огляделась и, увидев двух человек, скорчившихся под ней там, где, по незапамятному обычаю, должен был быть только один, сердито задрала заднюю ногу.


“Она сердится ... она не понимает, что мы имеем в виду ... Она опрокинет молоко!” — воскликнула Тесс, осторожно пытаясь высвободиться, ее глаза были озабочены действиями четвероногого, а сердце больше заботилось о себе и Клэр.


Она соскользнула со своего места, и они встали вместе, его рука все еще обнимала ее. Глаза Тесс, устремленные вдаль, начали наполняться слезами.


“ Почему ты плачешь, моя дорогая? - спросил он.


— О... я не знаю! - пробормотала она.


Когда она яснее увидела и прочувствовала положение, в котором оказалась, она заволновалась и попыталась отстраниться.


“ Ну, наконец-то я выдал свои чувства, Тэсс, ” сказал он со странным вздохом отчаяния, бессознательно свидетельствующим о том, что сердце его опередило рассудок. “ Что я— люблю тебя нежно и искренне, мне нет нужды говорить. Но я— дальше этого дело не пойдет — это огорчает тебя — Я удивлен не меньше твоего. Ты же не подумаешь, что я воспользовался твоей беззащитностью — действовал слишком быстро и необдуманно, не так ли?


— Н-не могу сказать.


Он позволил ей освободиться, и через минуту или две доение каждого из них возобновилось. Никто не заметил притяжения этих двоих к одному; и когда несколько минут спустя молочник подошел к тому отгороженному уголку, не было никаких признаков, указывающих на то, что заметно разделившаяся пара была друг для друга чем-то большим, чем просто знакомым. И все же за время, прошедшее с тех пор, как Крик видел их в последний раз, произошло нечто, что изменило ось мироздания для их двух натур; нечто такое, что, знай он об этом качестве, молочник презирал бы как практичный человек; и все же в основе этого лежала более упрямая и непреодолимая тенденция, чем целая куча так называемых практичностей. Завеса была отброшена в сторону; отныне перед каждым из них должен был открыться новый горизонт — на короткое время или на долгое.


Конец третьего этапа


OceanofPDF.com


Фаза четвертая

Следствие


OceanofPDF.com


Глава XXV


Взволнованная Клэр вышла в сумерки, когда наступил вечер, а та, кто покорила его, удалилась в свою комнату.


Ночь была такой же душной, как и день. С наступлением темноты прохладу можно было ощутить только на траве. Дороги, садовые дорожки, фасады домов, стены бартона были теплыми, как очаги, и отражали полуденную температуру на лице ночного камбулиста.


Он сидел у восточных ворот молочного двора и не знал, что о себе думать. В тот день чувства действительно заглушили здравый смысл.


С момента внезапного объятия, три часа назад, они держались порознь. Она казалась успокоенной, почти встревоженной тем, что произошло, в то время как новизна, непредусмотрительность, господство над обстоятельствами беспокоили его — трепетное, созерцательное существо, каким он был. Он едва ли мог пока осознать их истинные отношения друг к другу и то, каким отныне должно быть их взаимное отношение к третьим лицам.


Энджел пришел учеником на эту молочную в надежде, что его временное существование здесь должно было стать всего лишь эпизодом в его жизни, вскоре пройденным и рано забытым; он пришел в место, откуда, как из укрытой ниши, он мог спокойно взирать на поглощающий мир снаружи, и, обратившись к нему словами Уолта Уитмена...


Толпы мужчин и женщин, одетых в обычную

костюмы,

Как вы мне любопытны!—


разработайте план нового погружения в этот мир. Но вот, захватывающая сцена была перенесена сюда. То, что было захватывающим миром, растворилось в неинтересном внешнем немом шоу; в то время как здесь, в этом, казалось бы, тусклом и бесстрастном месте, новизна разгорелась вулканом, как никогда для него не разгоралась нигде.


Все окна в доме были открыты, и Клэр могла слышать через двор каждый тривиальный звук удаляющихся домочадцев. Молочный дом, такой скромный, такой незначительный, такой исключительно для него место вынужденного пребывания, что до сих пор он никогда не считал его достаточно важным, чтобы его исследовали как объект какого бы то ни было качества в окружающем пейзаже; чем же он был теперь? Старые, покрытые лишайником кирпичные фронтоны выдыхали: “Останься!” Окна улыбались, дверь уговаривала и манила, лиана краснела конфедерацией. Личность внутри него была настолько далеко идущей по своему влиянию, что распространилась на кирпичи, строительный раствор и все нависающее небо и заставила их трепетать от жгучей чувствительности. Чьей была эта могущественная личность? У доярки.


Действительно, было удивительно обнаружить, каким важным делом стала для него жизнь малоизвестной молочной фабрики. И хотя частично ответственность за это должна была нести "Новая любовь", это было не только так. Многие, кроме Ангела, поняли, что значимость жизней определяется не их внешними перемещениями, а их субъективным опытом. Впечатлительный крестьянин ведет более широкую, насыщенную, драматичную жизнь, чем толстокожий король. Глядя на это таким образом, он обнаружил, что жизнь здесь была такого же масштаба, как и в других местах.


Несмотря на свое неортодоксальность, ошибки и слабости, Клэр был человеком с совестью. Тесс была не незначительным созданием, с которым можно поиграть и отмахнуться; но женщиной, живущей своей драгоценной жизнью — жизнью, которая для той, кто терпела или наслаждалась ею, имела такое же значение, как жизнь самого могущественного для него самого. От ее ощущений зависел весь мир для Тесс; благодаря ее существованию для нее существовали все ее ближние. Сама вселенная возникла для Тесс только в определенный день определенного года, в который она родилась.


Это сознание, в которое он вторгся, было единственной возможностью существования, когда—либо предоставленной Тесс несимпатичной Первопричиной - всем для нее; ее единственным шансом. Как же тогда он должен смотреть на нее как на нечто менее значимое, чем он сам; как на милую безделушку, которую можно ласкать и от которой устаешь; и не относиться со всей серьезностью к привязанности, которую, как он знал, он пробудил в ней — такой пылкой и впечатлительной, какой бы она ни была при своей сдержанности, — чтобы это не причиняло ей боли и не разрушало ее?


Встречаться с ней ежедневно в привычной манере означало бы развивать то, что уже началось. Живя в таких близких отношениях, встретиться означало проникнуться нежностью; плоть и кровь не могли сопротивляться этому; и, не придя ни к какому выводу относительно причины такой склонности, он решил пока воздержаться от занятий, которыми они могли бы заниматься друг с другом. Пока что причиненный вред был невелик.


Но было нелегко выполнить решение никогда не приближаться к ней. Его тянуло к ней каждым ударом сердца.


Он подумал, что пойдет повидаться со своими друзьями. Возможно, удастся расспросить их об этом. Менее чем через пять месяцев его срок пребывания здесь закончился бы, и после нескольких дополнительных месяцев, проведенных на других фермах, он был бы полностью вооружен сельскохозяйственными знаниями и в состоянии начать работу за свой счет. Разве фермеру не нужна жена, и должна ли жена фермера быть восковой фигурой в гостиной или женщиной, разбирающейся в сельском хозяйстве? Несмотря на приятный ответ, полученный им в ответ на молчание, он решил отправиться в свое путешествие.


Однажды утром, когда они сели завтракать в "Тэлботэйз Дейри", какая-то горничная заметила, что в тот день она мистера Клэра не видела.


“ О нет, ” сказал Молочник Крик. - Мистер Клэр уехала домой, в Эмминстер, чтобы провести несколько дней со своими родственниками.


Для четверых страстных гостей, собравшихся за этим столом, утренний солнечный свет погас в одно мгновение, и птицы приглушили свое пение. Но ни одна девушка ни словом, ни жестом не выдала своей пустоты. “Срок его службы у меня подходит к концу”, - добавил молочник с флегмой, которая бессознательно была жестокой. “и поэтому я полагаю, что он начинает обдумывать свои планы в другом месте”.


“Сколько ему еще здесь оставаться?” - спросила Изз Хьюэтт, единственная из всей этой мрачной компании, кто мог доверять своему голосу в этом вопросе.


Остальные ждали ответа молочника так, словно от этого зависели их жизни; Ретти с приоткрытыми губами смотрела на скатерть, Мэриан покраснела еще сильнее, Тэсс дрожала и смотрела на мед.


“ Ну, я не могу вспомнить точный день, не заглянув в свою записную книжку, ” ответил Крик с тем же невыносимым безразличием. “И даже это может быть немного изменено. Он наверняка подождет, чтобы немного попрактиковаться в отелах на соломенном дворе. Я бы сказал, он продержится до конца года”.


Четыре месяца или около того мучительного экстаза в его обществе — “удовольствия, окруженного болью”. После этого чернота невыразимой ночи.


В этот утренний час Энджел Клэр ехал верхом по узкой тропинке в десяти милях от завтракающих, по направлению к дому викария своего отца в Эмминстере, неся, как мог, маленькую корзинку, в которой были кровяные колбасы и бутылка медовухи, присланные миссис Крик с выражением глубочайшего уважения его родителям. Белая полоса простиралась перед ним, и его глаза были устремлены на нее; но они смотрели в будущий год, а не на эту полосу. Он любил ее; должен ли он жениться на ней? Осмелится ли он жениться на ней? Что сказали бы его мать и братья? Что сказал бы он сам через пару лет после этого события? Это будет зависеть от того, лежали ли зародыши верного товарищества в основе временной эмоции, или же это была только чувственная радость в ее форме, без субстрата вечности.


Маленький городок его отца, окруженный холмами, башня церкви в стиле тюдоров из красного камня, рощица деревьев возле дома викария - все это наконец показалось внизу, и он поехал к хорошо знакомым воротам. Прежде чем войти в свой дом, он бросил взгляд в сторону церкви и увидел у дверей ризницы группу девочек в возрасте от двенадцати до шестнадцати лет, которые, очевидно, ожидали прихода еще кого-то, кто через мгновение стал виден; фигура несколько старше школьниц, в широкополой шляпе и сильно накрахмаленном батистовом утреннем халате, с парой книг в руках.


Клэр хорошо ее знала. Он не был уверен, что она заметила его; он надеялся, что она этого не сделала, чтобы не было необходимости подходить и разговаривать с ней, таким безупречным созданием, каким она была. Непреодолимое нежелание здороваться с ней заставило его решить, что она его не видела. Юной леди была мисс Мерси Чант, единственная дочь соседа и друга его отца, на которой, как тихо надеялись его родители, он когда-нибудь женится. Она была великолепна на уроках антиномианства и Библии и явно собиралась провести урок сейчас. Мысли Клэр перенеслись к страстным, пропитанным летним теплом язычникам в долине Вар, к их румяным лицам, испачканным коровьим пометом; и к одному из них, самому страстному из всех.


Именно под влиянием минутного порыва он решил примчаться в Эмминстер и поэтому не написал, чтобы предупредить своих мать и отца, намереваясь, однако, прибыть примерно к завтраку, до того, как они должны были отправиться по своим приходским обязанностям. Он немного опоздал, и они уже сели за утреннюю трапезу. Группа за столом вскочила, чтобы поприветствовать его, как только он вошел. Это были его отец и мать, его брат преподобный Феликс — викарий в городке соседнего графства, приехавший домой на две недели, — и другой его брат, преподобный Катберт, знаток классической литературы, коллега и декан его колледжа, приехавший из Кембриджа на длительные каникулы. Его мать появилась в кепке и серебряных очках, а отец выглядел тем, кем он был на самом деле — серьезным, богобоязненным человеком, несколько изможденным, лет шестидесяти пяти, на его бледном лице читались задумчивость и целеустремленность. Над их головами висела фотография сестры Энджела, старшей в семье, на шестнадцать лет старше его, которая вышла замуж за миссионера и уехала в Африку.


Старый мистер Клэр был священником того типа, который за последние двадцать лет почти исчез из современной жизни. Духовный потомок по прямой линии Уиклиффа, Гуса, Лютера, Кальвина; евангелист из евангелистов, обращенец, человек апостольской простоты в жизни и мыслях, он в своей неопытной юности раз и навсегда определился с более глубокими вопросами существования и с тех пор не допускал дальнейших рассуждений по ним. Даже те, кто принадлежал к его собственному времени и школе мышления, считали его экстремистом; в то время как, с другой стороны, те, кто был полностью против него, невольно вызывали восхищение его основательностью и замечательной силой, которую он проявлял, отвергая все сомнения относительно принципов в своей энергии для их применения. Он любил Павла из Тарса, любил святого Иоанна, ненавидел святого Иакова так сильно, как только осмеливался, и со смешанными чувствами относился к Тимофею, Титу и Филимону. Для его понимания Новый Завет был не столько христианской, сколько павлиадской книгой — не столько аргументом, сколько опьяняющим средством. Его кредо детерминизма было таково, что это почти приравнивалось к пороку, а с отрицательной стороны - к философии отречения, которая была родственна философии Шопенгауэра и Леопарди. Он презирал Каноны и Рубрики, клялся Статьями и считал себя последовательным во всей категории — кем в некотором смысле и мог быть. В одном он определенно был искренен.


По отношению к эстетическому, чувственному, языческому удовольствию от естественной жизни и пышной женственности, которое его сын Энджел недавно испытывал в Вар-Вейле, его характер был бы в высшей степени антипатичен, если бы он мог это себе представить либо путем исследования, либо воображения. Однажды Энджелу не повезло настолько, что он в минуту раздражения сказал своему отцу, что для человечества могло бы быть гораздо лучше, если бы источником религии современной цивилизации была Греция, а не Палестина; и горе его отца было такого рода, что он не мог понять, что в подобном предположении может скрываться тысячная доля правды, не говоря уже о полуправде или полной правде. Некоторое время после этого он просто сурово проповедовал в "Энджеле". Но доброта его сердца была такова, что он никогда ни на что долго не обижался и сегодня приветствовал своего сына искренней, милой, как у ребенка, улыбкой.


Энджел сел, и это место почувствовало себя как дома; однако он уже не так сильно, как раньше, ощущал себя членом семьи, собравшейся там. Каждый раз, возвращаясь сюда, он осознавал это расхождение, и с тех пор, как он в последний раз участвовал в жизни дома викария, она стала еще более явно чуждой его собственной, чем обычно. Его трансцендентальные устремления — все еще бессознательно основанные на геоцентрическом взгляде на вещи, на зенитном рае, на надиральном аду — были так же чужды его собственным, как если бы они были мечтами людей с другой планеты. В последнее время он видел только Жизнь, чувствовал только великий страстный пульс существования, неискаженный, не сдерживаемый теми верованиями, которые тщетно пытаются обуздать то, что удовлетворилась бы регулировать мудрость.


Со своей стороны, они видели в нем большую разницу, растущее отличие от Энджела Клэра прежних времен. Главным образом, они только сейчас заметили разницу в его манерах, особенно его братья. Он начинал вести себя как фермер; он болтал ногами; мускулы его лица стали более выразительными; в его глазах было столько же информации, сколько говорил его язык, и даже больше. Манеры ученого почти исчезли; еще больше - манеры молодого человека из гостиной. Педант сказал бы, что он утратил культуру, а ханжа - что он стал грубым. Такова была заразительность домашнего общения с нимфами и поклонниками Талботеев.


После завтрака он прогулялся со своими двумя братьями, неевангельскими, хорошо образованными молодыми людьми с клеймом отличия, безупречными до мозга костей, такими безупречными образцами, которые ежегодно выпускаются на токарном станке в результате систематического обучения. Они оба были несколько близоруки, и когда было принято носить одно очко с ниткой, они носили одно очко с ниткой; когда было принято носить двойные стекла, они носили двойные стекла; когда было принято носить очки, они сразу надевали очки, и все это без привязки к конкретному виду дефектов их собственного зрения. Когда Вордсворт восседал на троне, у них были карманные экземпляры, а когда Шелли был унижен, они позволили ему пылиться на своих полках. Когда восхищались Святыми Семьями Корреджо, они восхищались Святыми Семьями Корреджо; когда его порицали в пользу Веласкеса, они усердно следовали его примеру без каких-либо личных возражений.


Если эти двое заметили растущую социальную неумелость Энджела, то он заметил их растущую умственную ограниченность. Феликс казался ему воплощением Церкви; Катберт - Колледжа. Его епархиальный синод и Посещения были главными источниками мира для одного, Кембриджа - для другого. Каждый брат откровенно признавал, что в цивилизованном обществе было несколько незначительных десятков миллионов аутсайдеров, людей, которые не были ни университетскими, ни церковными деятелями; но их следовало скорее терпеть, чем считаться с ними и уважать.


Они оба были послушными и внимательными сыновьями и регулярно навещали своих родителей. Феликс, хотя и был ответвлением гораздо более позднего этапа развития теологии, чем его отец, был менее самоотверженным и бескорыстным. Более терпимый, чем его отец, к противоречивому мнению, представляющему опасность для его носителя, он был менее готов, чем его отец, простить это как пренебрежение к его собственному учению. Катберт был, в целом, более либерально настроенным, хотя, при большей утонченности, у него было не так много сердца.


Пока они шли по склону холма, прежнее чувство Энджела возродилось в нем — что, каковы бы ни были их преимущества по сравнению с ним самим, ни один из них не видел и не излагал жизнь такой, какой она была прожита на самом деле. Возможно, как и у многих мужчин, у них были не столь хорошие возможности для наблюдения, как у них были возможности для самовыражения. Ни один из них не имел адекватного представления о сложных силах, действующих за пределами плавного и нежного течения, в котором плыли они и их товарищи. Ни один из них не видел разницы между местной правдой и универсальной правдой; то, что внутренний мир говорил в их клерикальных и академических кругах, сильно отличалось от того, что думал внешний мир.


“Я полагаю, что сейчас для тебя выбор - либо заниматься сельским хозяйством, либо ничего”, - среди прочего говорил Феликс своему младшему брату, с печальной суровостью глядя сквозь очки на далекие поля. “И, следовательно, мы должны извлечь из этого максимум пользы. Но я умоляю вас стараться поддерживать, насколько это возможно, связь с моральными идеалами. Земледелие, конечно, означает внешнюю грубость; но, тем не менее, возвышенное мышление может сочетаться с простой жизнью ”.


“ Конечно, возможно, ” сказал Ангел. “ Разве это не было доказано тысячу девятьсот лет назад, если мне будет позволено немного вторгнуться в ваши владения? Почему ты думаешь, Феликс, что я могу отказаться от своих высоких взглядов и моральных идеалов?”


“Ну, по тону ваших писем и нашего разговора — возможно, это всего лишь фантазия, — мне показалось, что вы каким-то образом утратили интеллектуальную хватку. Тебя это не поразило, Катберт?


- Итак, Феликс, - сухо сказал Эйнджел, - ты знаешь, мы очень хорошие друзья; каждый из нас ходит по своим кругам; но если дело доходит до интеллектуального понимания, я думаю, тебе, как убежденному догматику, лучше оставить в покое мое и поинтересоваться, что стало с твоим.


Они спустились с холма к обеду, который назначался на любое время, в которое обычно заканчивалась утренняя работа их отца и матери в приходе. Удобство с точки зрения дневных посетителей было последним, что принималось во внимание бескорыстными мистером и миссис Клэр; хотя трое сыновей были достаточно единодушны в этом вопросе, чтобы пожелать, чтобы их родители немного соответствовали современным представлениям.


Прогулка заставила их проголодаться, в особенности Энджела, который теперь был человеком на свежем воздухе и привык к обильным лакомствам на несколько скудно сервированном столе молочника. Но никто из стариков не пришел, и только когда сыновья почти устали ждать, вошли их родители. Самоотверженная пара была занята потаканием аппетитам некоторых своих больных прихожан, которых они, несколько непоследовательно, пытались держать взаперти во плоти, совершенно забыв о своих собственных аппетитах.


Семья села за стол, и перед ними был поставлен скромный ужин из холодных яств. Энджел огляделся в поисках кровяных колбасок миссис Крик, которые он велел хорошо поджарить, как их готовят на маслодельне, и пожелал, чтобы его отец и мать оценили чудесный травяной вкус так же высоко, как и он сам.


“ А! ты ищешь кровяную колбасу, мой дорогой мальчик, - заметила мать Клэр. “Но я уверен, что ты не будешь возражать обойтись без них, как я уверен, что мы с твоим отцом не будем возражать, когда ты узнаешь причину. Я предложила ему отнести любезный подарок миссис Крик детям человека, который сейчас ничего не может заработать из-за приступов белой горячки, и он согласился, что это доставит им большое удовольствие, что мы и сделали.


- Конечно, - весело сказал Энджел, оглядываясь в поисках медовухи.


“Я обнаружила, что медовуха настолько сильно опьяняет, - продолжала его мать, - что она совершенно непригодна для употребления в качестве напитка, но в экстренных случаях не менее ценна, чем ром или бренди; поэтому я положила ее в свой аптечный шкафчик”.


“Мы принципиально никогда не пьем крепкие напитки за этим столом”, - добавил его отец.


- Но что мне сказать жене молочника? - спросил эйнджел.


“Правду, конечно”, - сказал его отец.


“Я скорее хотел сказать, что нам очень понравились медовуха и кровяные колбасы. Она добрая, веселая женщина и обязательно спросит меня, как только я вернусь”.


“Вы не смогли бы, если бы мы этого не сделали”, - четко ответил мистер Клэр.


“Ах, нет; хотя тот мед был довольно крепким напитком”.


- Что? - одновременно спросили Катберт и Феликс.


“ О— это выражение используют в Тэлботейсе, ” покраснев, ответила Энджел. Он чувствовал, что его родители были правы в своей практике, хотя и ошибались в недостатке сантиментов, и больше ничего не сказал.


OceanofPDF.com


Глава XXVI


Только вечером, после семейных молитв, Энджел нашел возможность затронуть перед отцом одну или две темы, близкие его сердцу. Он приготовился к этой цели, стоя на коленях на ковре позади своих братьев и изучая маленькие гвозди в каблуках их прогулочных ботинок. Когда служба закончилась, они с матерью вышли из комнаты, и они с мистером Клэром остались одни.


Молодой человек сначала обсудил со старейшиной свои планы относительно достижения своего положения фермера в широком масштабе — либо в Англии, либо в Колониях. Затем отец сказал ему, что, поскольку ему не пришлось тратить деньги на отправку Энджела в Кембридж, он счел своим долгом каждый год выделять определенную сумму денег на покупку или аренду земли для него, чтобы когда-нибудь он не чувствовал себя незаслуженно ущемленным.


“Что касается мирского богатства, - продолжал его отец, - то через несколько лет ты, без сомнения, будешь намного превосходить своих братьев”.


Эта заботливость старого мистера Клэра привела Энджел к другому, более важному предмету. Он заметил своему отцу, что ему тогда было двадцать шесть и что, когда он начнет заниматься фермерством, ему понадобятся глаза на затылке, чтобы следить за всеми делами — кто-то будет необходим для наблюдения за домашними работами в его заведении, пока он будет в поле. Не лучше ли было бы, следовательно, ему жениться?


Его отец, казалось, счел эту идею не такой уж безрассудной; и тогда Эйнджел задал вопрос:


“Как ты думаешь, какая жена была бы лучше для меня, бережливого, трудолюбивого фермера?”


“Истинно христианская женщина, которая будет помогать и утешать вас в ваших выходах и возвращениях. Помимо этого, это действительно мало что значит. Такой человек может быть найден; действительно, мой искренний друг и сосед, доктор Чант...


- Но разве она не должна прежде всего уметь доить коров, сбивать хорошее масло, делать великолепные сыры; знать, как ухаживать за курами и индюшками и выращивать цыплят, руководить работой на поле в экстренной ситуации и оценивать ценность овец и телят?“


“ Да, жена фермера; да, конечно. Это было бы желательно. Мистер Клэр, старший, явно никогда раньше не задумывался об этих моментах. “Я собирался добавить, ” сказал он, “ что для чистой и святой женщины вы не найдете никого, кто был бы более выгоден вам и, конечно, не больше по мнению вашей матери и моему собственному, чем ваша подруга Мерси, к которой вы раньше проявляли определенный интерес. Это правда, что дочь моего соседа Чэнта недавно переняла моду окружающего нас молодого духовенства украшать стол для причастия — алтарь, как я был потрясен, услышав, как она однажды назвала это — цветами и другими вещами по праздничным случаям. Но ее отец, который так же, как и я, настроен против подобной чепухи, говорит, что это можно вылечить. Это всего лишь девичья вспышка, которая, я уверен, не будет постоянной ”.


“ Да, да, Милосердие - это хорошо и благочестиво, я знаю. Но, отец, не кажется ли тебе, что молодая женщина, такая же чистая и добродетельная, как мисс Чант, но которая, несмотря на духовные достижения этой леди, понимает обязанности фермерской жизни так же хорошо, как сам фермер, подошла бы мне несравненно лучше?


Его отец настаивал на своем убеждении, что знание обязанностей жены фермера стоит на втором месте по сравнению с взглядами Полины на человечество; и импульсивный Ангел, желая уважать чувства своего отца и в то же время продвигать дело своего сердца, стал притворяться. Он сказал, что судьба или Провидение встретили на его пути женщину, которая обладала всеми качествами, необходимыми для того, чтобы стать помощницей земледельца, и была определенно серьезного склада ума. Он не сказал бы, посещала ли она солидную школу при Низкой церкви его отца или нет; но она, вероятно, была бы открыта для осуждения на этот счет; она была постоянной прихожанкой простой веры; с честным сердцем, восприимчивой, умной, до некоторой степени грациозной, целомудренной, как весталка, и внешне исключительно красивой.


— Она из такой семьи, на которой ты хотел бы жениться... Короче говоря, леди? - спросила его испуганная мать, тихо вошедшая в кабинет во время разговора.


“ Она не из тех, кого в просторечии называют леди, ” непоколебимо заявила Энджел, “ потому что она дочь крестьянина, как я с гордостью могу сказать. Но тем не менее она is леди — по чувствам и натуре.


“Мерси Чант из очень хорошей семьи”.


“ Пух!— а какая от этого польза, мама? ” быстро спросила Энджел. “Как семья может помочь жене человека, которому приходится так же тяжело, как мне, и придется это делать?”


“ Милосердие свершилось. А в свершениях есть свое очарование, - ответила его мать, глядя на него сквозь свои серебряные очки.


“Что касается внешних достижений, какая от них польза в той жизни, которую я собираюсь вести?— а что касается ее чтения, я могу взять это под контроль. Она будет достаточно способной ученицей, как вы бы сказали, если бы знали ее. Она до краев наполнена поэзией — актуализированной поэзией, если можно так выразиться. Она живет тем, что пишут только бумажные поэты ... И я уверен, что она безупречная христианка; возможно, из того самого племени, рода и разновидности, которые вы желаете распространять”.


“О Ангел, ты насмехаешься!”


“ Мама, прошу прощения. Но поскольку она действительно посещает церковь почти каждое воскресное утро и является хорошей христианкой, я уверен, что вы потерпите любые социальные недостатки ради этого качества и чувствуете, что я могу поступить хуже, чем выбрать ее. ” Энджел вполне серьезно высказался о той довольно автоматической ортодоксальности в своей любимой Тесс, к которой (никогда не мечтал, что это может сослужить ему такую хорошую службу) он был склонен относиться пренебрежительно, наблюдая, как это практикуется ею и другими доярками, из-за ее очевидной нереальности на фоне верований, по сути натуралистических.


В своих печальных сомнениях относительно того, имеет ли их сын сам какое-либо право на титул, который он присвоил неизвестной молодой женщине, мистер и миссис Клэр начали считать преимуществом, которое нельзя упускать из виду, то, что она, по крайней мере, была здрава в своих взглядах; тем более что соединение этой пары, должно быть, произошло по воле Провидения; ибо Энджел никогда бы не поставил ортодоксальность условием своего выбора. В конце концов они сказали, что лучше не торопиться, но что они не будут возражать против встречи с ней.


Поэтому Энджел воздержался сейчас от оглашения более подробных сведений. Он чувствовал, что, какими бы целеустремленными и самоотверженными ни были его родители, у них, как у представителей среднего класса, все же существовали определенные скрытые предрассудки, преодоление которых потребовало бы определенного такта. Ибо, хотя по закону он был волен поступать так, как ему заблагорассудится, и хотя квалификация их невестки не могла практически повлиять на их жизнь, учитывая вероятность того, что она жила далеко от них, он хотел ради любви не ранить их чувства самым важным решением в своей жизни.


Он наблюдал за собственной непоследовательностью, останавливаясь на происшествиях в жизни Тесс так, словно они были жизненно важными моментами. Он любил Тесс именно за нее Саму; за ее душу, за ее сердце, за ее состоятельность — не за ее мастерство на молочной фабрике, не за ее способности как его ученицы и уж точно не за ее простые формальные исповедания веры. Ее бесхитростное существование на свежем воздухе не требовало налета условности, чтобы сделать его приемлемым для него. Он считал, что образование пока лишь незначительно повлияло на ритм эмоций и импульсов, от которых зависит семейное счастье. Вполне вероятно, что по прошествии веков усовершенствованные системы морального и интеллектуального воспитания заметно, возможно, значительно, повысят непроизвольные и даже бессознательные инстинкты человеческой природы; но до сегодняшнего дня культура, насколько он мог видеть, можно сказать, затронула только ментальную оболочку тех жизней, которые попали под ее влияние. Это убеждение было подтверждено его опытом общения с женщинами, который, недавно распространившись из культурного среднего класса в сельскую общину, научил его тому, насколько меньше внутренняя разница между хорошей и мудрой женщиной из одного социального слоя и хорошей и мудрой женщиной из другого социального слоя, чем между хорошей и плохой, мудрой и глупой из одного и того же слоя или класса.


Это было утром в день его отъезда. Его братья уже покинули дом викария, чтобы отправиться в пешее путешествие по северу, откуда один должен был вернуться в свой колледж, а другой - к своему приходу. Энджел мог бы сопровождать их, но предпочел воссоединиться со своей возлюбленной в Талботейсе. Он был бы неловким членом партии, ибо, хотя и был самым признательным гуманистом, самым идеальным религиозным деятелем, даже самым сведущим христологом из троих, в постоянном сознании того, что его прямоугольная фигура не поместится в круглое отверстие, которое было приготовлено для него, присутствовало отчуждение. Ни Феликсу, ни Катберту он не осмелился упомянуть о Тесс.


Мать приготовила ему бутерброды, и отец немного поехал с ним верхом на собственной кобыле по дороге. Довольно успешно продвинувшись в своих собственных делах, Энджел в благожелательном молчании слушал, пока они вместе трусили трусцой по тенистым аллеям, рассказ своего отца о трудностях его прихода и холодности братьев-священнослужителей, которых он любил, из-за его строгого толкования Нового Завета в свете того, что они считали пагубной кальвинистской доктриной.


“ Пагубно! ” воскликнул мистер Клэр с добродушным презрением и принялся перечислять события, которые показали бы абсурдность этой идеи. Он рассказал о чудесных обращениях злых духов, орудием которых он был, не только среди бедных, но и среди богатых и состоятельных людей; и он также откровенно признал множество неудач.


В качестве примера последнего он упомянул случай с молодым выскочкой-сквайром по имени д'Эрбервилль, живущим примерно в сорока милях отсюда, по соседству с Трэнтриджем.


“Не один ли из древних д'Эрбервиллей Кингсбера и других мест?” - спросил его сын. - Это любопытное историческое потрепанное семейство с его призрачной легендой о карете, запряженной четверкой?


“ О нет. Настоящие д'Эрбервилли пришли в упадок и исчезли шестьдесят или восемьдесят лет назад — по крайней мере, я так считаю. Похоже, это новая семья, взявшая это имя; ради чести бывшего рыцарского рода я надеюсь, что они фальшивые, я уверен. Но странно слышать, что вы проявляете интерес к старым семьям. Я думал, ты придаешь им меньше значения, чем я.


“ Ты неправильно понимаешь меня, отец; ты часто так делаешь, ” сказал Энджел с некоторым нетерпением. “С политической точки зрения я скептически отношусь к тому, что они старые. Некоторые мудрецы даже между собой ”возмущаются собственной преемственностью", как выразился Гамлет; но в лирическом, драматическом и даже историческом плане я нежно привязан к ним ".


Это различие, хотя и отнюдь не тонкое, было все же слишком тонким для мистера Клэра-старшего, и он продолжил историю, которую собирался рассказать; она заключалась в том, что после смерти старшего, так называемого д'Эрбервилля, у молодого человека проявились самые преступные страсти, хотя у него была слепая мать, о состоянии которой ему следовало бы знать лучше. Известие о его карьере дошло до ушей мистера Клэра, когда он был в этой части страны и проповедовал миссионерские проповеди, и он смело воспользовался случаем, чтобы поговорить с преступником о его духовном состоянии. Хотя он был незнакомцем, занимавшим чужую кафедру, он считал это своим долгом и взял для своего текста слова святого Луки: “Безумный, этой ночью от тебя потребуется душа твоя!” Молодого человека очень возмутила такая прямота нападения, и в словесной перепалке, последовавшей при их встрече, он не постеснялся публично оскорбить мистера Клэра, не уважая его седины.


Энджел покраснела от огорчения.


“Дорогой отец, - печально сказал он, - я бы хотел, чтобы ты не подвергал себя такой беспричинной боли со стороны негодяев!”


“ Боль? ” переспросил отец, и его суровое лицо засияло в пылу самоотречения. “Единственной болью для меня была боль из-за него, бедного, глупого молодого человека. Ты думаешь, его гневные слова могли причинить мне какую-то боль или даже его удары? ‘Когда нас поносят, мы благословляем; когда нас преследуют, мы терпим это; когда нас поносят, мы умоляем; мы созданы как грязь мира и как отбросы всего сущего по сей день’. Эти древние и благородные слова, обращенные к коринфянам, строго верны и в этот час”.


“ Не драки, отец? Он не перешел к дракам?


“ Нет, он этого не делал. Хотя мне случалось терпеть удары от мужчин в состоянии безумного опьянения.


“Нет!”


“ Дюжину раз, мой мальчик. Что потом? Тем самым я спас их от вины за убийство собственной плоти и крови, и они остались живы, чтобы благодарить меня и восхвалять Бога”.


“ Пусть этот молодой человек сделает то же самое! ” пылко воскликнула Энджел. - Но, судя по тому, что вы сказали, я боюсь иного.


“Тем не менее, мы будем надеяться”, - сказал мистер Клэр. “И я продолжаю молиться за него, хотя по эту сторону могилы мы, вероятно, никогда больше не встретимся. Но, в конце концов, одно из моих жалких слов может когда-нибудь взойти в его сердце добрым семенем”.


Теперь, как всегда, отец Клэр в детстве был сангвиником; и хотя младший не мог принять узкую догму своего родителя, он благоговел перед его практикой и видел героя в пиетисте. Возможно, сейчас он уважал практику своего отца даже больше, чем когда-либо, видя, что, решая вопрос о том, чтобы сделать Тесси своей женой, его отцу ни разу не пришло в голову поинтересоваться, хорошо ли она обеспечена или без гроша в кармане. Та же самая не от мира сего была причиной того, что Энджелу пришлось зарабатывать на жизнь фермерством, и, вероятно, на время их деятельности его братья оставались бы в положении бедных священников; и все же Энджел восхищался этим не меньше. Действительно, несмотря на свою собственную неортодоксальность, Энджел часто чувствовал, что по человеческой линии он ближе к своему отцу, чем кто-либо из его братьев.


OceanofPDF.com


Глава XXVII


Поездка в двадцать с лишним миль с подъемами и спусками в ослепительной атмосфере полудня привела его во второй половине дня к отдельно стоящему холму в миле или двух к западу от Талботейса, откуда он снова взглянул на зеленую впадину, сочную и влажную, - долину Вар, или Фрум. Как только он начал спускаться с возвышенности на жирную аллювиальную почву внизу, атмосфера стала тяжелее; томный аромат летних фруктов, туманов, сена, цветов образовал в ней обширное скопление ароматов, которые в этот час, казалось, усыпляли животных, даже пчел и бабочек. Теперь Клэр был настолько знаком с этим местом, что узнавал отдельных коров по именам, когда на большом расстоянии увидел их разбросанными по лугам. Именно с чувством роскоши он осознал свою способность смотреть на здешнюю жизнь с ее внутренней стороны, так, как это было совершенно чуждо ему в студенческие годы; и, как бы сильно он ни любил своих родителей, он не мог не осознавать, что приезд сюда, как сейчас, после опыта домашней жизни, подействовал на него, как снятие шин и бинтов; здесь отсутствовал даже единственный обычный ограничитель юмора английского сельского общества, в Талботейсе не было постоянного домовладельца.


На молокозаводе не было ни одного человека. Все жители наслаждались обычным часовым послеобеденным сном, который в летнее время был необходим из-за чрезвычайно ранних часов. У двери деревянные ведра, намокшие и выбеленные бесконечными чистками, висели, как шляпы, на подставке на раздвоенном и очищенном от кожуры суку дуба, установленном специально для этой цели; все они были готовы и высушены для вечерней дойки. Энджел вошел и направился по безмолвным коридорам дома в задние помещения, где на мгновение прислушался. Продолжительный храп доносился из сарая, где лежали несколько мужчин; хрюканье и визг изнемогающих от жары свиней доносились еще издалека. Крупнолистные растения ревеня и капусты тоже спали, их широкие мягкие поверхности свисали на солнце, как полураскрытые зонтики.


Он распряг и накормил свою лошадь, а когда вернулся в дом, часы пробили три. В три был послеполуденный час катания на лыжах, и с ударом молнии Клэр услышала скрип половиц наверху, а затем стук спускающейся ноги по лестнице. Это была Тесс, которая в следующее мгновение упала у него на глазах.


Она не слышала, как он вошел, и едва ли осознала его присутствие. Она зевала, и он увидел, что рот у нее красный, как у змеи. Она так высоко вытянула руку над своей спутанной копной волос, что он мог видеть их атласную нежность над загаром; ее лицо раскраснелось со сна, а веки тяжело нависли над зрачками. От нее веяло полнотой ее натуры. Это был момент, когда душа женщины более воплощена, чем в любое другое время; когда самая духовная красота проявляется во плоти; и секс занимает внешнее место в представлении.


Затем эти глаза ярко вспыхнули сквозь подернутую пеленой тяжесть, прежде чем остальная часть ее лица окончательно проснулась. Со странно смешанным выражением радости, застенчивости и удивления на лице она воскликнула— “О, мистер Клэр! Как вы меня напугали ... Я...”


Поначалу у нее не было времени подумать о перемене отношений, которую внесло его заявление; но весь смысл происшедшего отразился на ее лице, когда она встретилась с нежным взглядом Клэра, когда он ступил на нижнюю ступеньку лестницы.


“ Дорогая, ненаглядная Тесси! ” прошептал он, обнимая ее и прижимаясь лицом к ее раскрасневшейся щеке. “Ради всего святого, не обращайся ко мне больше "Мистер я". Я так поспешил вернуться из-за тебя!”


Взволнованное сердце Тесс забилось рядом с его сердцем в ответ; и вот они стояли на выложенном красным кирпичом полу вестибюля, косые солнечные лучи падали через окно на его спину, когда он крепко прижимал ее к своей груди; на ее склоненное лицо, на голубые вены на виске, на ее обнаженную руку, на шею и в глубину ее волос. После того как она легла в одежде, ей было тепло, как греющейся на солнышке кошке. Сначала она не смотрела прямо на него, но вскоре ее глаза поднялись, и он заглянул в глубину постоянно меняющихся зрачков с их расходящимися волоконцами синего, и черного, и серого, и фиолетового, в то время как она смотрела на него так, как Ева при своем втором пробуждении могла бы смотреть на Адама.


“Мне нужно кое-что просмотреть, ” взмолилась она, “ и сегодня мне поможет только моя старушка Деб. Миссис Крик ушла на рынок с мистером Криком, Рэтти нездоровится, а остальные куда-то ушли и не вернутся до дойки.


Когда они возвращались в молочную, на лестнице появилась Дебора Файндер.


“ Я вернулся, Дебора, ” сказал мистер Клэр, поднимаясь. - Так что я могу помочь Тэсс снять пенку, а поскольку вы, я уверена, очень устали, вам не нужно спускаться до дойки.


Возможно, молоко Talbothays в тот день было не очень тщательно снято. Тесс видела сон, в котором знакомые предметы казались имеющими свет, тень и положение, но без каких-либо определенных очертаний. Каждый раз, когда она подставляла шумовку под насос, чтобы охладить ее перед работой, ее рука дрожала, пыл его любви был настолько осязаем, что она, казалось, вздрагивала под ним, как растение под слишком палящим солнцем.


Затем он снова прижал ее к себе, и когда она закончила водить указательным пальцем по зазубринам, чтобы срезать краешек крема, он почистил его естественным способом, потому что непринужденные манеры Тэлботейской молочной теперь пришлись как нельзя кстати.


“ Я могу сказать это как сейчас, так и позже, дорогая, ” мягко продолжил он. “ Я хочу спросить вас кое о чем очень практическом, о чем я думал с того самого дня на прошлой неделе в мидсе. Скоро я захочу жениться, и, как видите, мне, как фермеру, потребуется в жены женщина, которая знает все об управлении фермами. Ты будешь этой женщиной, Тесси?


Он выразился так, чтобы она не подумала, что он поддался импульсу, который его разум не одобрил бы.


Она стала совсем измученной. Она смирилась с неизбежным результатом близости, с необходимостью любить его; но она не учла этого внезапного следствия, которое, по правде говоря, Клэр поставил перед ней, сам не предполагая, что сделает это так скоро. С болью, похожей на горечь разложения, она пробормотала слова своего непременного и клятвенного ответа как благородная женщина.


— О мистер Клэр, я не могу быть вашей женой, не могу!


Звук ее собственного решения, казалось, разбил сердце Тесс, и она склонила лицо в своем горе.


“ Но, Тесс! ” воскликнул он, пораженный ее ответом и еще жаднее прижимая ее к себе. - Ты говоришь “нет"? Ты, конечно, любишь меня?”


“ О да, да! И я предпочла бы быть твоей, чем чьей-либо еще в мире, - ответил милый и искренний голос расстроенной девушки. - Но я не могу выйти за тебя замуж!


- Тесс, - сказал он, держа ее на расстоянии вытянутой руки, - ты помолвлена с кем-то другим!


“Нет, нет!”


- Тогда почему ты мне отказываешь?


“ Я не хочу выходить замуж! Я не думала об этом. Я не могу! Я только хочу любить тебя.


-Но почему? - спросил я.


Вынужденная прибегать к уловкам, она, запинаясь, пробормотала:


“ Твой отец - священник, и твоя мать не хотела бы, чтобы ты женился на такой, как я. Она захочет, чтобы ты женился на леди.


“ Ерунда— я говорил с ними обоими. Отчасти поэтому я и поехал домой.


— Я чувствую, что не смогу ... Никогда, никогда! - эхом отозвалась она.


- Не слишком ли неожиданно, что тебя так спрашивают, моя Красавица?


— Да, я этого не ожидал.


“ Если ты позволишь этому пройти, пожалуйста, Тесси, я дам тебе время, - сказал он. “Было очень неожиданно вернуться домой и поговорить со всеми вами сразу. Я не буду какое-то время вспоминать об этом снова”.


Она снова взяла блестящую шумовку, поднесла ее к насосу и начала все сначала. Но она не могла, как в других случаях, попасть точно под поверхность сливок с требуемой деликатной ловкостью, как бы ни старалась; иногда она врезалась в молоко, иногда в воздух. Она едва могла видеть, ее глаза наполнились двумя расплывающимися слезинками, вызванными горем, которое она никогда не могла объяснить этому своему лучшему другу и дорогому защитнику.


— Я не могу снимать, не могу! - сказала она, отворачиваясь от него.


Чтобы больше не волновать и не мешать ей, тактичная Клэр заговорила более общим тоном:


Вы совершенно неправильно понимаете моих родителей. Они самые простодушные люди на свете и совершенно не амбициозны. Они двое из немногих оставшихся представителей евангелической школы. Тесси, ты евангелистка?”


- Я не знаю.


“Вы очень регулярно ходите в церковь, а мне сказали, что наш здешний священник не очень Высокого ранга”.


Представления Тесс о взглядах приходского священника, которые она выслушивала каждую неделю, казались несколько более расплывчатыми, чем у Клэр, которая вообще никогда его не слышала.


“Я хотела бы сосредоточиться на том, что я там слышу, более твердо, чем я это делаю”, - заметила она в качестве безопасной обобщенности. “Часто это становится для меня большим горем”.


Она говорила так непринужденно, что Энджел в глубине души был уверен, что его отец не сможет возражать ей по религиозным соображениям, хотя она и не знала, были ли ее принципы Высокими, Низкими или широкими. Он сам знал, что на самом деле смутные верования, которых она придерживалась, очевидно, усвоенные в детстве, были, во всяком случае, трактарианскими по фразеологии и пантеистическими по сути. Сбитый с толку или как-то иначе, потревожить их было его последним желанием:


Оставь ты свою сестру, когда она молится,

Ее ранний Рай, ее счастливые виды;

Ни тебя с теневым намеком не спутаешь

Жизнь, которая наполнена мелодией.


Иногда этот совет казался ему не столько честным, сколько музыкальным, но сейчас он с радостью подчинился ему.


Он рассказал далее о происшествиях во время своего визита, об образе жизни своего отца, о его ревности к своим принципам; она стала спокойнее, и волнистости исчезли при снятии пенки; когда она заканчивала одну за другой, он последовал за ней и вытащил пробки, чтобы спустить молоко.


- Мне показалось, что вы выглядели немного подавленным, когда вошли, - отважилась заметить она, стараясь не говорить о себе.


“ Да, ну, мой отец много рассказывал мне о своих бедах и затруднениях, и эта тема всегда приводит меня в уныние. Он настолько ревностен, что получает множество оскорблений и тычков от людей с иным, чем у него, образом мышления, и мне не нравится слышать о подобном унижении человека его возраста, тем более что я не думаю, что серьезность приносит какую-либо пользу, когда заходит так далеко. Он рассказывал мне об очень неприятной сцене, в которой он участвовал совсем недавно. Он отправился в качестве представителя какого-то миссионерского общества проповедовать по соседству с Трэнтриджем, местечком в сорока милях отсюда, и взял за правило вступаться за распущенного молодого циника, с которым познакомился где—то поблизости, — сына какого-то землевладельца в той стороне, - мать которого страдает слепотой. Мой отец обратился к этому джентльмену в упор, и поднялся настоящий переполох. Должен сказать, со стороны моего отца было очень глупо вторгаться в разговор с незнакомцем, когда вероятность была настолько очевидна, что это было бы бесполезно. Но что бы он ни считал своим долгом, он это сделает, вовремя или не вовремя; и, конечно, он наживает много врагов, не только среди абсолютно порочных, но и среди добродушных, которые терпеть не могут, когда их беспокоят. Он говорит, что радуется тому, что произошло, и что косвенным образом можно принести пользу; но я бы хотел, чтобы он не изматывал себя сейчас, когда стареет, и оставил бы этих свиней барахтаться”.


Взгляд Тэсс стал жестким и измученным, а ее пухлые губы трагически сжались, но она больше не выказывала никакой дрожи. Оживленные мысли Клэра об отце помешали ему обратить на нее особое внимание; и так они шли вдоль белого ряда жидких прямоугольников, пока не доели и не осушили их, когда вернулись другие служанки и забрали свои ведра, а Деб подошла ошпарить отверстия для нового молока. Когда Тесс отошла, чтобы пойти в поле к коровам, он тихо сказал ей:


- И мой вопрос, Тесси?


“ О нет— нет! ” ответила она с глубокой безнадежностью, как человек, заново услышавший о смятении своего прошлого в упоминании Алека д'Эрбервилля. “Этого может быть!”


Она направилась к медовухе, прыжком присоединившись к другим дояркам, словно пытаясь заставить свежий воздух прогнать ее печальную скованность. Все девушки потянулись к тому месту, где на дальнем лугу паслись коровы, стайка продвигалась с дерзкой грацией диких животных — безрассудным, раскованным движением женщин, привыкших к неограниченному пространству, — в котором они отдавались воздуху, как пловец волне. Теперь, когда Тесс снова была в поле зрения, ему казалось вполне естественным выбрать себе пару от непринужденной Природы, а не из обителей Искусства.


OceanofPDF.com


Глава XXVIII


Ее отказ, хотя и неожиданный, не слишком обескуражил Клэр. Его опыт общения с женщинами был достаточно велик, чтобы понимать, что отрицательный ответ часто означает не более чем предисловие к утвердительному; и этого было достаточно мало, чтобы он не знал, что в манере нынешнего отрицательного ответа кроется большое исключение из правил игры в застенчивость. То, что она уже позволила ему заняться с ней любовью, он воспринял как дополнительное заверение, не вполне понимая, что в полях и на пастбищах “вздыхать бесплатно” ни в коем случае не считается пустой тратой времени; занятия любовью здесь чаще принимаются бесцеремонно и ради удовольствия самого по себе, чем в забитых тревогой домах амбициозных людей, где стремление девушки к постоянству парализует ее здоровое представление о страсти как о цели.


“Тесс, почему ты так уверенно сказала ‘нет”?" он спросил ее через несколько дней.


Она вздрогнула.


“ Не спрашивай меня. Я сказал тебе почему - частично. Я недостаточно хорош — недостаточно достоин.


“ Каким образом? Недостаточно изысканная леди?


“ Да, что—то в этом роде, ” пробормотала она. - Твои друзья стали бы презирать меня.


“ На самом деле, ты путаешь их — моих отца и мать. Что касается моих братьев, мне все равно— ” Он сцепил пальцы у нее за спиной, чтобы не дать ей ускользнуть. “ Ну— ты же не это имела в виду, милая?— Я уверена, что это не так! Ты сделала меня такой беспокойной, что я не могу ни читать, ни играть, ни вообще что-либо делать. Я не тороплюсь, Тесс, но я хочу знать — услышать из твоих собственных теплых уст, — что когда—нибудь ты будешь моей - в любое время, какое захочешь; но когда-нибудь?


Она могла только покачать головой и отвести от него взгляд.


Клэр внимательно посмотрела на нее, изобразив черты ее лица, как иероглифы. Отрицание казалось реальным.


“ Тогда я не должен удерживать тебя таким образом, не так ли? У меня нет прав на тебя — нет права искать, где ты, или гулять с тобой! Скажи честно, Тесс, ты любишь какого-нибудь другого мужчину?


- Как ты можешь спрашивать? - спросила она, продолжая сдерживаться.


“ Я почти уверен, что это не так. Но тогда почему ты меня отталкиваешь?


“ Я не вызываю у тебя отвращения. Мне нравится, когда ты говоришь мне, что любишь меня; и ты всегда можешь говорить мне об этом, когда будешь со мной, и никогда не обижать меня”.


- Но ты не примешь меня в качестве мужа?


“Ах— это другое дело — это действительно для твоего блага, моя дорогая! О, поверь мне, это только ради тебя! Мне не хотелось бы доставлять себе огромное счастье, обещая быть твоей таким образом, потому что... потому что я уверена, что не должна этого делать.


- Но ты сделаешь меня счастливой!


— Ах, ты так думаешь, но ты не знаешь наверняка!


В такие моменты, как этот, понимая, что причиной ее отказа было скромное чувство некомпетентности в вопросах общения и вежливости, он говорил, что она удивительно хорошо информирована и разносторонне развита — что, безусловно, было правдой, ее природная сообразительность и восхищение им привели к тому, что она в удивительной степени переняла его словарный запас, его акцент и фрагменты его знаний. После этих нежных состязаний и своей победы она уходила одна под самую отдаленную корову, если во время дойки, или в осоку, или в свою комнату, если в свободное время, и безмолвно горевала, ни минуты не задерживаясь после явно флегматичного отрицательного ответа.


Борьба была такой страшной; ее собственное сердце было так сильно на его стороне — два пылких сердца против одной бедной маленькой совести, - что она пыталась укрепить свое решение всеми доступными ей средствами. Она приехала в Талботейз с решительным намерением. Она ни в коем случае не могла согласиться на шаг, который впоследствии мог вызвать горькие сожаления у ее мужа за его слепоту при женитьбе на ней. И она считала, что то, что ее совесть решила за нее, когда ее разум был беспристрастен, не должно быть отменено сейчас.


“Почему бы кому-нибудь не рассказать ему все обо мне?” - спросила она. “Это было всего в сорока милях отсюда — почему это не дошло сюда?" Кто-то должен знать!”


Но, казалось, никто не знал; никто не сказал ему.


В течение двух или трех дней больше не было сказано ни слова. По печальным лицам своих соседок по комнате она догадалась, что они считают ее не только любимицей, но и избранницей; но они и сами могли видеть, что она не встает у него на пути.


Тесс никогда раньше не знала времени, когда нить ее жизни была бы так отчетливо переплетена из двух нитей - позитивного удовольствия и позитивной боли. На следующем занятии по приготовлению сыра пара снова осталась наедине. Сам молочник протягивал руку помощи, но у мистера Крика, так же как и у его жены, в последнее время, по-видимому, возникло подозрение о взаимном интересе между этими двумя; хотя они держались так осмотрительно, что подозрение было весьма слабым. Как бы то ни было, молочник предоставил их самим себе.


Они измельчали творожные массы перед тем, как выложить их в чаны. Эта операция напоминала крупномасштабное крошение хлеба, и на фоне безупречной белизны творога руки Тэсс Дарбейфилд казались розоватыми, как роза. Энджел, который наполнял чаны пригоршнями, внезапно остановился и положил свои руки плашмя на ее ладони. Рукава ее были закатаны намного выше локтя, и, наклонившись ниже, он поцеловал внутреннюю жилку на ее нежной руке.


Хотя погода в начале сентября стояла знойная, ее рука, когда она ковырялась в твороге, была у него во рту холодной и влажной, как свежесобранный гриб, и имела привкус сыворотки. Но она была таким сгустком восприимчивости, что от этого прикосновения ее пульс участился, кровь прилила к кончикам пальцев, а прохладные руки вспыхнули жаром. Затем, как будто ее сердце сказало: “Неужели застенчивость больше не нужна? Правда есть правда между мужчиной и женщиной, как между мужчиной и женщиной, - она подняла глаза, и они преданно встретились с его глазами, а ее губы приподнялись в нежной полуулыбке.


“ Ты знаешь, почему я это сделал, Тесс? - спросил он.


“Потому что ты меня очень любишь!”


- Да, и в качестве предварительной подготовки к новой просьбе.


-Тольконе снова!


В ее взгляде отразился внезапный страх, что ее сопротивление может сломиться из-за ее собственного желания.


- О, Тесси! - продолжал он. - Я не понимаю, почему ты так дразнишь меня. Почему ты меня так разочаровываешь? Ты кажешься мне почти кокеткой, клянусь жизнью, ты действительно кокетка первой городской воды! Они дуют горячим и холодным воздухом, точно так же, как и вы, и это самое последнее, что можно ожидать найти в таком уединенном месте, как Талботейс. ... И все же, дорогая, - быстро добавил он, заметив, что это замечание задело ее, - я знаю, что ты самое честное, безупречное создание, которое когда-либо жило. Так как же я могу считать тебя кокеткой? Тесс, почему тебе не нравится идея стать моей женой, если ты любишь меня так, как, кажется, любишь?


“Я никогда не говорил, что мне не нравится эта идея, и я никогда не смог бы этого сказать; потому что — это неправда!”


Напряжение стало невыносимым, ее губы задрожали, и она была вынуждена уйти. Клэр было так больно и растерянно, что он побежал за ней и поймал в коридоре.


- Скажи мне, скажи мне! - взмолился он, страстно обнимая ее, забыв о своих ватных руках. - Скажи мне, что ты не будешь принадлежать никому, кроме меня!


“Я скажу, я скажу тебе!” - воскликнула она. “И я дам тебе исчерпывающий ответ, если ты отпустишь меня сейчас. Я расскажу вам о своем опыте — все о себе — все!”


“ Твой опыт, дорогая; да, конечно; сколько угодно. Он выразил согласие с любовной иронией, глядя ей в лицо. “ Моя Тесс, без сомнения, пережила почти столько же, сколько тот дикий вьюнок на садовой изгороди, который сегодня утром впервые распустился. Скажи мне что угодно, но больше не используй это жалкое выражение о том, что ты меня недостоин.


— Я попытаюсь... нет! И я объясню вам свои причины завтра — на следующей неделе.


- Скажем, в воскресенье?


- Да, в воскресенье.


Наконец она убежала и не останавливалась в своем отступлении, пока не оказалась в зарослях поллардовых ив на нижнем берегу бартона, где ее можно было совершенно не заметить. Тут Тэсс бросилась на шелестящий подлесок остролистной травы, как на постель, и осталась сидеть, скорчившись в трепещущем отчаянии, прерываемом мгновенными проблесками радости, которые ее страхи перед концом не могли полностью подавить.


На самом деле она скатывалась к молчаливому согласию. Каждый звук ее дыхания, каждая волна ее крови, каждый пульс, звучащий в ее ушах, были голосом, который соединялся с природой в бунте против ее щепетильности. Безрассудное, бесцеремонное принятие его; закрыться с ним у алтаря, ничего не раскрывая, и случайное открытие; получить зрелое наслаждение прежде, чем железные зубы боли успеют сомкнуться на ней: вот что советовала любовь; и почти в экстазе Тэсс догадалась, что, несмотря на многие месяцы одинокого самобичевания, борьбы, общения, планов провести будущее в суровой изоляции, совет любви восторжествует.


Близился полдень, а она все еще оставалась среди ив. Она услышала грохот, с которого снимали ведра с раздвоенных стоек; “вау-вау!”, которым сопровождалось собирание коров. Но на дойку она не пошла. Они видели бы ее волнение; и молочник, думая, что причиной тому только любовь, добродушно поддразнивал бы ее; и этого преследования нельзя было вынести.


Ее любовник, должно быть, догадался о ее взвинченном состоянии и придумал какой-нибудь предлог для ее неявки, поскольку никаких расспросов и звонков не последовало. В половине седьмого солнце опустилось на горизонт, приняв вид огромной кузницы в небесах; и вскоре с другой стороны взошла чудовищная луна, похожая на тыкву. Ивы Полларда, потерявшие свою естественную форму из-за непрекращающихся рубок, превратились в чудовищ с колючей шерстью, когда они противостояли этому. Она вошла в дом и поднялась наверх без света.


Наступила среда. Наступил четверг, и Энджел задумчиво посмотрел на нее издалека, но ни в коем случае не вторгся в ее жизнь. Домашние доярки, Мэриан и остальные, казалось, догадались, что затевается что-то определенное, поскольку они не стали делать ей никаких замечаний в спальне. Прошла пятница; наступила суббота. Завтра был тот самый день.


“Я уступлю ... Я скажу "да" ... Я позволю себе выйти за него замуж ... я ничего не могу с этим поделать!” - ревниво пропыхтела она, уткнувшись разгоряченным лицом в подушку той ночью, услышав, как одна из других девушек произносит его имя во сне. “Я не могу допустить, чтобы он достался кому-то, кроме меня! И все же это неправильно по отношению к нему, и может убить его, когда он узнает! О сердце мое—О—О—О!”


OceanofPDF.com


Глава XXIX


- Итак, как вы думаете, кто из вас слышал новости о сегодняшнем утре? - сказал Молочник Крик, садясь завтракать на следующий день, окидывая загадочным взглядом жующих мужчин и служанок. “Итак, кто, по-твоему, мог быть таким?”


Один угадал, и другой догадался. Миссис Крик не угадала, потому что она уже знала.


“ Ну, ” сказал молочник, “ это тот самый парень с раскрученной головой, Джек Доллоп. Недавно он женился на вдове.


“Не Джек Доллоп? Злодей — подумать только!” - сказал дояр.


Это имя быстро вошло в сознание Тэсс Дарбейфилд, потому что это было имя любовника, который причинил зло своей возлюбленной и впоследствии был так грубо использован матерью молодой женщины в маслобойке.


- И он женился на дочери доблестной матроны, как обещал? - рассеянно спросил Энджел Клэр, листая газету, которую читал за маленьким столиком, за который его всегда прогоняла миссис Крик, считавшая его аристократом.


“ Не он, сэр. Никогда не хотел, - ответил молочник. “ Как я уже сказал, это женщина-вдова, и, кажется, у нее были деньги — пятьдесят фунтов в год или около того; и это было все, чего он добивался. Они поженились в большой спешке; а потом она сказала ему, что, выйдя замуж, потеряла свои пятьдесят фунтов в год. Только представьте себе состояние духа моего джентльмена при этой новости! Никогда не было такой кошачьей и собачьей жизни, какую они вели с тех пор! Так ему и надо. Но, к счастью, бедной женщине достается самое худшее ”.


“Ну, этому глупому телу следовало раньше сказать, что призрак ее первого мужчины будет беспокоить его”, - сказала миссис Крик.


“Да, да”, - нерешительно ответил молочник. “Тем не менее, вы можете точно видеть, как это было. Она хотела иметь дом, и ей не хотелось рисковать потерять его. Вам не кажется, что это было что-то вроде этого, девицы?


Он взглянул на ряд девушек.


“Ей следовало сказать ему об этом прямо перед тем, как они пошли в церковь, когда он едва ли мог отказаться”, - воскликнула Мэриан.


- Да, следовало бы, - согласилась Изз.


- Она, должно быть, видела, чего он добивался, и должна была отказать ему! - судорожно воскликнула Ретти.


- А ты что скажешь, моя дорогая? - спросил молочник у Тэсс.


— Я думаю, она должна была... рассказать ему истинное положение вещей ... или же отказать ему ... Я не знаю, — ответила Тесс, давясь хлебом с маслом.


“Было бы глупо, если бы я сделал и то, и другое”, - сказал Бек Книббс, женатый помощник из одного из коттеджей. “В любви и на войне все справедливо. Я бы вышла за него замуж точно так же, как она, и если бы он сказал мне два слова о том, чтобы я не рассказывала ему заранее ничего такого о моем первом парне, чего я не хотела рассказывать, я бы сбила его с ног скалкой — такой мерзавец, как он! Любая женщина могла бы это сделать.


Смех, последовавший за этой вылазкой, был дополнен лишь жалкой улыбкой Тэсс, для проформы. То, что для них было комедией, для нее было трагедией, и она с трудом выносила их веселье. Вскоре она встала из-за стола и, полагая, что Клэр скоро последует за ней, пошла по маленькой извилистой тропинке, переходя то в одну сторону от оросительных каналов, то в другую, пока не оказалась у главного потока Вар. Мужчины подстригали водоросли выше по реке, и массы их проплывали мимо нее - движущиеся островки зеленой вороньей лапки, по которым она, казалось, почти проехала верхом; длинные пряди водорослей прилипли к сваям, вбитым, чтобы коровы не могли перейти реку.


Да, в этом была своя боль. Этот вопрос женщины, рассказывающей свою историю — тяжелейший крест для нее самой — казался другим всего лишь забавным. Это было так, как если бы люди смеялись над мученичеством.


“ Тесси! ” раздалось у нее за спиной, и Клэр перепрыгнула через овраг, приземлившись у ее ног. “Моя жена — скоро!”


“ Нет, нет, я не могу. Ради вас, о мистер Клэр, ради вас я говорю ”нет"!


- Тесс! - позвал я


- И все же я говорю “нет”! - повторила она.


Не ожидая этого, он легонько обнял ее за талию сразу после разговора, под ее свисающим хвостом волос. (Младшие молочницы, включая Тесс, по утрам в воскресенье завтракали с распущенными волосами, прежде чем сделать очень высокую прическу для посещения церкви - стиль, который они не могли перенять, когда доили, прислонившись лбами к коровам.) Если бы она сказала “Да" вместо “Нет", он бы поцеловал ее; очевидно, таково было его намерение; но ее решительный отказ остановил его щепетильное сердце. Их дружеские отношения по месту жительства ставили ее, как женщину, в такое невыгодное положение из-за вынужденного общения, что он чувствовал, что по отношению к ней несправедливо оказывать какое-либо давление с целью обольщения, которое он мог бы честно применить, если бы у нее было больше возможностей избегать его. Он отпустил ее на мгновение скованную талию и удержал поцелуй.


Все началось с этого релиза. То, что придало ей сил отказать ему на этот раз, было исключительно историей вдовы, рассказанной молочником; и это было бы преодолено в другой момент. Но Энджел больше ничего не сказал; лицо его было озадаченным; он ушел.


День за днем они встречались — несколько менее постоянно, чем раньше; и так прошло две или три недели. Приближался конец сентября, и она видела по его глазам, что он может попросить ее снова.


Теперь его план действий был другим — как будто он решил, что ее возражения были, в конце концов, всего лишь застенчивостью и молодостью, пораженными новизной предложения. Порывистая уклончивость в ее поведении, когда обсуждался этот предмет, поддерживала эту идею. Поэтому он играл в более соблазнительную игру; и хотя никогда не выходил за рамки слов и не пытался возобновить ласки, он делал все возможное орально.


Таким образом, Клэр настойчиво ухаживала за ней вполголоса, как за журчащим молоком, — рядом с коровой, при снятии пенки, при приготовлении масла, сыра, среди домашней птицы и поросят на опоросе, - так, как ни за одной дояркой раньше не ухаживал такой мужчина.


Тесс знала, что должна сломаться. Ни религиозное чувство определенной моральной ценности предыдущего союза, ни сознательное стремление к искренности не могли долго противостоять этому. Она любила его так страстно, и он был таким богоподобным в ее глазах; и, будучи хотя и нетренированной, инстинктивно утонченной, ее натура взывала о его покровительстве. И таким образом, хотя Тесс продолжала повторять себе: “Я никогда не смогу стать его женой”, эти слова были напрасны. Доказательство ее слабости заключалось в самом высказывании того, что спокойная сила не потрудилась бы сформулировать. Каждый звук его голоса, начинавшийся с прежней темы, приводил ее в ужасающее блаженство, и она жаждала отречения, которого так боялась.


Его манеры были — а у какого мужчины их нет? — настолько манерами человека, который будет любить, лелеять и защищать ее при любых условиях, переменах, обвинениях или откровениях, что ее уныние уменьшалось по мере того, как она купалась в нем. Сезон тем временем приближался к равноденствию, и хотя было по-прежнему погожеее, дни стали намного короче. Молочная фабрика снова долгое время работала при утренних свечах, и однажды утром, между тремя и четырьмя, мольбы Клэр возобновились с новой силой.


Она, как обычно, подбежала в ночной рубашке к его двери, чтобы позвать его; затем вернулась, чтобы одеться и позвать остальных; и через десять минут шла к верхней площадке лестницы со свечой в руке. В тот же момент он спустился по ступенькам сверху в рубашке без пиджака и положил руку поперек лестницы.


- А теперь, мисс Флирт, прежде чем вы спуститесь вниз, ” сказал он безапелляционно. “ Прошло две недели с тех пор, как я разговаривал, и так больше не годится. Ты должен сказать мне, что ты имеешь в виду, или мне придется покинуть этот дом. Моя дверь только что была приоткрыта, и я увидел тебя. Ради твоей же безопасности я должен уйти. Ты не знаешь. Ну? Это будет, наконец, ”да"?


“ Я только что встала, мистер Клэр, и еще слишком рано отчитывать меня! - надулась она. “ Не называйте меня Кокеткой. Это жестоко и неправда. Подожди немного. Пожалуйста, подожди немного! Я действительно серьезно подумаю об этом до этого момента. Пусти меня вниз!”


Она была немного похожа на ту, кем он ее назвал, поскольку, держа свечу боком, пыталась улыбнуться, чтобы скрыть серьезность своих слов.


- Тогда зовите меня Энджел, а не мистер Клэр.


“Ангел”.


— Мой дорогой Ангел, почему бы и нет?


- Это означало бы, что я согласен, не так ли?


- Это означало бы только, что ты любишь меня, даже если не можешь жениться на мне; и ты был так добр, что признался в этом давным-давно.


- Тогда очень хорошо, “Дорогой ангел”, если я должна, - пробормотала она, глядя на свою свечу, и, несмотря на напряженное ожидание, на ее губах появилась шаловливая складка.


Клэр решил никогда не целовать ее, пока не получит от нее обещания; но каким-то образом, когда Тесс стояла там в своем красиво подоткнутом халатике для дойки, ее волосы были небрежно рассыпаны по голове, пока не будет времени привести их в порядок после снятия пенки и дойки, он нарушил свое решение и на мгновение коснулся губами ее щеки. Она очень быстро спустилась по лестнице, ни разу не оглянувшись на него и не сказав больше ни слова. Другие горничные уже спустились, и эта тема не была продолжена. Все, кроме Мэриан, задумчиво и подозрительно смотрели на эту пару в печальных желтых лучах, которые испускали утренние свечи, контрастируя с первыми холодными проблесками рассвета снаружи.


Когда с обезжириванием было покончено — а с приближением осени количество молока уменьшалось день ото дня, — Ретти и все остальное убрали. Влюбленные последовали за ними.


“Наша трепетная жизнь так отличается от их, не так ли?” - задумчиво заметил он ей, рассматривая три фигуры, спотыкающиеся перед ним в холодной бледности дня открытия выставки.


“Не так уж и сильно отличается, я думаю”, - сказала она.


- Почему ты так думаешь?


“В жизни очень немногих женщин нет— трепета”, - ответила Тесс, сделав паузу на новом слове, как будто оно произвело на нее впечатление. - В этих трех больше, чем ты думаешь.


- Что в них? - спросил я.


“ Почти любая из них, ” начала она, — была бы — возможно, стала бы - более подходящей женой, чем я. И, возможно, они любят тебя так же, как и я, — почти.


- О, Тесси! - воскликнул я.


Были признаки того, что для нее было огромным облегчением услышать нетерпеливое восклицание, хотя она так бесстрашно решила позволить великодушию сделать ставку против себя. Теперь это было сделано, и у нее не было сил предпринять попытку самосожжения во второй раз. К ним присоединилась доярка из одного из коттеджей, и больше о том, что их так глубоко волновало, не было сказано ни слова. Но Тесс знала, что этот день все решит.


Во второй половине дня несколько домочадцев и помощников молочника, как обычно, отправились в мидс, расположенный далеко от маслодельни, где многих коров доили, не отгоняя домой. Запасы становились все меньше по мере того, как у животных появлялись телята, и нештатные доярки в сезон пышной зелени были уволены.


Работа продвигалась неторопливо. Каждое ведро было разлито в высокие бидоны, стоявшие в большом рессорном фургоне, который был доставлен на место происшествия; и когда они были подоены, коровы отошли в сторону. Молочник Крик, который был там вместе с остальными, его обертка чудесным образом сияла белизной на фоне свинцового вечернего неба, внезапно взглянул на свои тяжелые часы.


“Да ведь уже позже, чем я думал”, - сказал он. “Боже! Мы не успеем с этим молоком на станцию, если не возражаете. Сегодня нет времени отвезти его домой и смешать с основной массой перед отправкой. Его нужно отправить на станцию прямо отсюда. Кто его перевезет?”


Мистер Клэр вызвался это сделать, хотя это было не его дело, попросив Тесс сопровождать его. Вечер, хотя и без солнца, выдался теплым и душноватым для этого сезона, и Тесс вышла из дома только в доильном колпаке, без куртки и с обнаженными руками; конечно, она была одета не для поездки. Поэтому в ответ она оглядела свое скудное одеяние, но Клэр мягко подтолкнула ее. Она согласилась, уступив свое ведро и табуретку молочнику, чтобы тот забрал их домой, и села в рессорный фургон рядом с Клэр.


OceanofPDF.com


Глава XXX


В сумерках они ехали по ровной дороге через луга, которые тянулись вдаль на серые мили и на самом краю упирались в смуглые и крутые склоны Эгдон-Хит. На его вершине росли заросли елей, чьи зазубренные верхушки казались зубчатыми башнями, венчающими заколдованные замки с черными фасадами.


Они были так поглощены ощущением близости друг к другу, что долгое время не заговаривали, тишину нарушало только позвякивание молока в высоких бидонах позади них. Тропинка, по которой они шли, была такой пустынной, что орешники оставались на ветвях до тех пор, пока не вывалились из скорлупы, а ежевика свисала тяжелыми гроздьями. Время от времени Энджел наматывал на одну из них удар своего хлыста, срывал ее и отдавал своему товарищу.


Вскоре тусклое небо дало о себе знать, ниспослав капли дождя, и застоявшийся воздух дня сменился порывистым бризом, который овевал их лица. Ртутная глазурь на реках и прудах исчезла; из широких светящихся зеркал они превратились в тусклые свинцовые листы с поверхностью, похожей на рашпиль. Но это зрелище никак не повлияло на ее озабоченность. Ее лицо, цвета натуральной гвоздики, слегка зарумянившееся в зависимости от времени года, приобрело более насыщенный оттенок под стук дождевых капель; а ее волосы, которые под давлением коровьих боков, как обычно, выбились из-под застежек и выбились из-под ситцевой шляпки, стали липкими от влаги, так что напоминали водоросли.


- Наверное, мне не следовало приходить, - пробормотала она, глядя на небо.


“Извините за дождь”, - сказал он. “Но как я рад, что вы здесь!”


Отдаленный Эгдон постепенно исчезал за жидкой пеленой. Вечер становился все темнее, а дороги пересекали ворота, и ехать быстрее, чем пешком, было небезопасно. Воздух был довольно прохладным.


“Я так боюсь, что ты замерзнешь без одежды на руках и плечах”, - сказал он. “Подползите поближе ко мне, и, возможно, морось не причинит вам большого вреда. Я был бы еще более огорчен, если бы не думал, что дождь может мне помочь”.


Она незаметно подобралась поближе, и он обернул их обоих большим куском парусины, которой иногда пользовались, чтобы бидоны с молоком не попадали на солнце. Тесс удерживала его от того, чтобы оно не соскользнуло с него так же, как и с нее самой, поскольку руки Клэр были заняты.


“ Теперь у нас снова все в порядке. Ах, нет, это не так! Она немного стекает по моей шее и, должно быть, еще больше по твоей. Так-то лучше. Твои руки как мокрый мрамор, Тесс. Вытри их тряпкой. Теперь, если ты будешь вести себя тихо, на тебя больше не упадет ни капли. Ну, дорогая, насчет моего вопроса — этого давнего вопроса?


Единственным ответом, который он мог слышать некоторое время, был стук лошадиных копыт по влажной дороге и позвякивание молока в бидонах позади них.


- Ты помнишь, что ты сказал?


“Хочу”, - ответила она.


- Имей в виду, прежде чем мы вернемся домой.


- Я постараюсь.


Больше он ничего не сказал. Пока они ехали дальше, на фоне неба вырисовывался фрагмент старого особняка Каролины Дейт, который со временем миновали и оставили позади.


“ Это, — заметил он, чтобы развлечь ее, - интересное старинное место - одно из нескольких поместий, принадлежавших старинному нормандскому роду д'Эрбервиллей, некогда пользовавшемуся большим влиянием в этом графстве. Я никогда не прохожу мимо их резиденций, не подумав о них. Есть что-то очень печальное в исчезновении известной семьи, даже если это была жестокая, властная, феодальная слава”.


- Да, - ответила Тесс.


Они крались к месту в полосе тени совсем рядом, где слабый свет начинал заявлять о своем присутствии, к месту, где днем прерывистая белая полоса пара с интервалами на темно-зеленом фоне обозначала прерывистые моменты соприкосновения их уединенного мира с современной жизнью. Современная жизнь протягивала свой паровой щуп к этой точке три или четыре раза в день, прикасалась к туземному существованию и быстро снова отдергивала свой щуп, как будто то, к чему она прикасалась, было неуместным.


Они добрались до тусклого огонька, исходившего от закопченной лампы маленькой железнодорожной станции; довольно бедной земной звезды, но в каком-то смысле более важной для Тэлботейз Дейри и человечества, чем небесные светила, с которыми она представляла такой унизительный контраст. Банки со свежим молоком так и остались незагруженными под дождем, и Тесс нашла небольшое укрытие в соседнем падубе.


Затем послышалось шипение поезда, который почти бесшумно подкатил по мокрым рельсам, и молоко быстро, бидон за бидоном, погрузили в грузовик. Свет двигателя на секунду осветил фигуру Тэсс Дарбейфилд, неподвижно стоявшую под большим остролистом. Ничто не могло бы показаться более чуждым сверкающим рукояткам и колесам, чем эта бесхитростная девушка с круглыми обнаженными руками, загорелым лицом и волосами, застывшей позой дружелюбного леопарда, в ситцевом платье, не по моде, и хлопчатобумажной шляпке, надвинутой на лоб.


Она снова уселась рядом со своим возлюбленным с безмолвной покорностью, характерной порой для пылких натур, и, снова закутавшись с головой и по уши в парусину, они снова погрузились в густую ночь. Тесс была настолько восприимчива, что несколько минут соприкосновения с водоворотом материального прогресса запечатлелись в ее мыслях.


“Лондонцы будут пить его завтра за завтраком, не так ли?” - спросила она. “Странные люди, которых мы никогда не видели”.


“Да, я полагаю, так и будет. Хотя и не в том виде, в каком мы его отправим. Когда его сила уменьшится, чтобы он не забрался им в головы”.


“Благородные мужчины и благородные женщины, послы и центурионы, дамы и торговки, а также младенцы, которые никогда не видели коровы”.


- Ну, да; возможно; особенно центурионы.


- Которые ничего не знают о нас и о том, откуда это берется; или подумайте, как мы вдвоем проехали много миль по болотам сегодня вечером под дождем, чтобы это дошло до них вовремя?


“ Мы поехали не только из-за этих драгоценных лондонцев; мы немного поехали сами по себе — из-за того тревожного дела, которое ты, я уверен, разрешишь, дорогая Тесс. Теперь позволь мне сформулировать это таким образом. Ты уже принадлежишь мне, ты знаешь; я имею в виду твое сердце. Не так ли?


— Ты знаешь так же хорошо, как и я. О да, да!


- Тогда, если это делает твое сердце, почему не твоя рука?


“ Я сделал это только из—за тебя ... из-за вопроса. Я должен тебе кое—что сказать...


- Но предположим, что это делается исключительно для моего счастья, а также для моего житейского удобства?


“ О да, если это для твоего счастья и мирских удобств. Но моя жизнь до того, как я попал сюда ... Я хочу...


“ Что ж, это не только для моего счастья, но и для моего удобства. Если у меня будет очень большая ферма, английская или колониальная, ты будешь для меня бесценной женой; лучше, чем женщина из самого большого особняка в стране. Поэтому, пожалуйста... пожалуйста, дорогая Тесси, избавь свой разум от ощущения, что ты будешь стоять у меня на пути.


“ Но моя история. Я хочу, чтобы ты ее знал — ты должен позволить мне рассказать тебе — я тебе так не понравлюсь!


“ Расскажи, если хочешь, дорогая. Тогда эту драгоценную историю. Да, я родился в таком—то году, Anno Domini...


“ Я родилась в Марлотте, ” сказала она, восприняв его слова как подсказку, хотя они были произнесены легко. “ И я там выросла. И я учился в Шестом классе, когда закончил школу, и они сказали, что у меня большие способности и я должен стать хорошим учителем, так что было решено, что я им стану. Но в моей семье были неприятности; отец был не очень трудолюбив и немного пил”.


“ Да, да. Бедное дитя! Ничего нового. Он теснее прижал ее к себе.


“ И потом— в этом есть что—то очень необычное ... во мне. Я... я был...


Дыхание Тесс участилось.


“ Да, дорогая. Не обращай внимания.


“ Я—я— не Дарбейфилд, а д'Эрбервилль — потомок той же семьи, что и те, кому принадлежал старый дом, мимо которого мы проезжали. И ... мы все превратились в ничто!”


“ Д'Эрбервилль!— В самом деле! И в этом вся проблема, дорогая Тэсс?


- Да, - еле слышно ответила она.


“Ну, почему я должен любить тебя меньше после того, как узнал это?”


- Молочник сказал мне, что вы ненавидите старые семьи.


Он рассмеялся.


“ Что ж, в каком-то смысле это правда. Я действительно ненавижу аристократический принцип крови превыше всего и действительно считаю, что как разумные люди единственные родословные, которые мы должны уважать, - это духовные родословные мудрых и добродетельных, независимо от физического отцовства. Но я чрезвычайно заинтересован в этой новости — вы даже не представляете, насколько я заинтересован! Неужели вам самому не интересно быть одним из этой хорошо известной линии?”


“ Нет. Я думал, что это печально, особенно с тех пор, как приехал сюда и узнал, что многие холмы и поля, которые я вижу, когда-то принадлежали народу моего отца. Но другие холмы и поля принадлежали семье Ретти, а другие, возможно, и семье Мэриан, так что я не придаю этому особого значения.


“Да, удивительно, как много нынешних земледельцев когда-то были ее владельцами, и я иногда удивляюсь, что определенная школа политиков не извлекает выгоду из этого обстоятельства; но они, похоже, этого не знают ... Я удивляюсь, что я не заметил сходства вашей фамилии с д'Эрбервиллем и не проследил явную коррупцию. И это был главный секрет каркинга!”


Она ничего не сказала. В последний момент мужество изменило ей; она испугалась, что он обвинит ее в том, что она не сказала ему раньше; и инстинкт самосохранения оказался сильнее ее искренности.


“Конечно, ” продолжала ничего не подозревавшая Клэр, - я была бы рада узнать, что вы происходите исключительно из многострадальных, немых, незарегистрированных рядовых членов английской нации, а не из корыстолюбивой горстки, которая добилась могущества за счет остальных. Но моя привязанность к тебе отвратила меня от этого, Тесс (говоря это, он смеялся), и я тоже стал эгоистом. Ради тебя самой я радуюсь твоему происхождению. Общество безнадежно снобистское, и этот факт вашего происхождения может существенно повлиять на то, что оно примет вас как мою жену, после того как я сделаю вас начитанной женщиной, какой я намереваюсь вас сделать. Моя мать тоже, бедняжка, будет думать о тебе гораздо лучше из-за этого. Тесс, с этого самого дня ты должна правильно произносить свою фамилию — д'Эрбервилль.


- Мне больше нравится другой способ.


- Но ты должна, дорогая! Святые небеса, почему десятки грибных миллионеров ухватились за такое приобретение! Кстати, есть один из тех, кто взял это имя — где я о нем слышал?— По-моему, в окрестностях Чейза. Да ведь это тот самый человек, который устроил скандал с моим отцом, о котором я вам рассказывал. Какое странное совпадение!”


“Ангел, я думаю, что предпочел бы не брать это имя! Возможно, оно к несчастью!”


Она была взволнована.


“ Итак, госпожа Тереза д'Эрбервилль, вы у меня в руках. Возьмите мое имя, и тогда вы избежите своего! Секрет раскрыт, так почему же ты должен мне больше отказывать?”


— Если ты уверен, что я сделаю тебя счастливым, и ты чувствуешь, что действительно хочешь жениться на мне, очень, очень сильно...


- Конечно, хочу, дорогая!


- Я имею в виду, что только то, что ты очень сильно хочешь меня и едва ли сможешь выжить без меня, каковы бы ни были мои проступки, заставило меня почувствовать, что я должен сказать, что сделаю это.


“ Ты — ты скажешь это, я знаю! Ты будешь моей во веки веков.


Он крепко прижал ее к себе и поцеловал.


“Да!”


Не успела она это произнести, как разразилась сухими рыданиями, такими неистовыми, что, казалось, они разрывают ее на части. Тесс ни в коем случае не была истеричной девушкой, и он был удивлен.


- Почему ты плачешь, дорогая?


“Я не могу сказать — вполне!— Я так рада думать ... о том, что я твоя и делаю тебя счастливой!”


- Но это не очень-то похоже на радость, моя Тесси!


“Я имею в виду — я плачу, потому что нарушил свою клятву! Я сказал, что умру неженатым!”


- Но если ты любишь меня, то хотела бы, чтобы я стал твоим мужем?


“ Да, да, да! Но, о, иногда я жалею, что вообще родился!


“ Итак, моя дорогая Тесс, если бы я не знал, что ты очень взволнована и очень неопытна, я бы сказал, что это замечание было не очень лестным. Как пришло к тебе такое желание, если я тебе небезразличен? Я тебе небезразличен? Я бы хотел, чтобы ты каким-нибудь образом это доказал.


“Как я могу доказать это больше, чем я сделала?” - воскликнула она в порыве нежности. “Это докажет это больше?”


Она обняла его за шею, и впервые Клэр узнала, на что похожи поцелуи страстной женщины на губах того, кого она любила всем сердцем и душой, как любила его Тесс.


— Ну вот, теперь ты веришь? - спросила она, покраснев и вытирая глаза.


“ Да. Я никогда по—настоящему не сомневался - никогда, никогда!


И они поехали дальше во мраке, сбившись в один узел под парусиной, лошадь шла, как хотела, а дождь хлестал по ним. Она согласилась. С таким же успехом она могла бы согласиться с самого начала. “Жажда радости”, которая пронизывает все творение, эта огромная сила, которая движет человечество к его цели, как прилив качает беспомощный сорняк, не поддавалась контролю с помощью туманных рассуждений о социальной тематике.


“Я должна написать маме”, - сказала она. “Ты не возражаешь, что я это делаю?”


“ Конечно, нет, дорогое дитя. Ты для меня ребенок, Тесс, раз не знаешь, как правильно писать своей матери в такое время и как неправильно было бы с моей стороны возражать. Где она живет?


“ В том же месте— в Марлотте. На другой стороне долины Блэкмур.


— А, тогда я уже видел тебя раньше этим летом...


“ Да, на том танце на лужайке, но ты не захотел танцевать со мной. О, я надеюсь, что теперь для нас это не дурное предзнаменование!”


OceanofPDF.com


Глава XXXI


Уже на следующий день Тесс написала своей матери самое трогательное и срочное письмо, а к концу недели пришел ответ, написанный блуждающим почерком Джоан Дарбейфилд из прошлого века.


Дорогая Тесс,—


Я пишу эти несколько строк в надежде, что они найдут тебя в добром здравии, поскольку сейчас они покидают меня, благодарю Бога за это. Дорогая Тесс, мы все рады слышать, что ты действительно скоро выйдешь замуж. Но что касается твоего вопроса, Тесс, я хочу сказать между нами, совершенно конфиденциально, но очень решительно, что ни в коем случае ты ни словом не обмолвишься ему о своих Прошлых Неприятностях. Джей не рассказал всего твоему Отцу, он был так Горд своей Респектабельностью, что, возможно, ты предполагал то же самое. У многих женщин — в том числе и самых Высокопоставленных в Стране — в свое время были Неприятности; и почему вы должны трубить о своих, когда другие не трубят о своих? Ни одна девушка не была бы такой дурой, особенно когда это было так давно, и совсем не по твоей вине. Я отвечу то же самое, даже если ты спросишь меня пятьдесят раз. Кроме того, вы должны иметь в виду, что, зная, что это в вашей Детской Натуре — рассказывать все, что у вас на сердце, - так просто!—Я заставил тебя пообещать мне никогда не выдавать этого ни Словом, ни Делом, имея в виду твое Благополучие; и ты самым торжественным образом пообещал это, выходя за эту Дверь. Я не задал ни этого Вопроса, ни твоего предстоящего брака твоему Отцу, поскольку он разболтал бы об этом повсюду, бедный Простой Человек.


Дорогая Тесс, не падай духом, и мы собираемся прислать тебе бочку Сидра на твою свадьбу, зная, что в твоих краях его немного, а то, что есть, - слабая Кислинка. Так что в настоящее время больше ничего, и с большой любовью к вашему Молодому Человеку.—От вашего имени. Мама,


Дж . Дарбейфилд


- О мама, мама! - прошептала Тэсс.


Она осознавала, насколько легким было прикосновение событий, наиболее угнетавших упругий дух миссис Дарбейфилд. Ее мать смотрела на жизнь не так, как Тесс. Этот навязчивый эпизод давно минувших дней был для ее матери всего лишь мимолетной случайностью. Но, возможно, ее мать была права относительно курса, которому следовало следовать, каковы бы ни были ее мотивы. Тишина, на первый взгляд, казалась лучшей для счастья ее обожаемого человека: так и должно быть.


Таким образом, успокоенная приказом единственного человека в мире, который имел хоть тень права контролировать ее действия, Тесс успокоилась. Ответственность была переложена на ее плечи, и на сердце у нее стало легче, чем когда-либо за последние недели. Дни уходящей осени, последовавшие за ее согласием, начиная с октября месяца, сформировали сезон, в течение которого она жила на духовных высотах, более приближающихся к экстазу, чем в любой другой период ее жизни.


В ее любви к Клэр едва ли было что-то земное. Для ее возвышенной доверчивости он был всем, чем только может быть доброта, — знал все, что должен знать наставник, философ и друг. Она считала каждую черточку в очертаниях его лица совершенством мужской красоты, его душу душой святого, его интеллект - провидца. Мудрость ее любви к нему, как любовь, поддерживала ее достоинство; она, казалось, носила корону. Сострадание к его любви к ней, как она это видела, заставило ее поднять свое сердце к нему в преданности. Иногда он ловил на себе ее большие, полные обожания глаза, в которых не было дна, смотревшие на него из своей глубины, как будто она видела перед собой нечто бессмертное.


Она отвергла прошлое — наступила на него и потушила, как наступают на тлеющий и опасный уголь.


Она и не знала, что мужчины могут быть такими бескорыстными, рыцарскими, оберегающими в своей любви к женщинам, как он. Энджел Клэр был далек от всего, что она думала о нем в этом отношении; действительно, абсурдно далек; но, по правде говоря, в нем было больше духовности, чем животного; он хорошо держал себя в руках и был на редкость свободен от грубости. Хотя он и не был холодным по натуре, он был скорее ярким, чем горячим - менее байроническим, чем шеллиановским; мог любить отчаянно, но любовью, более склонной к воображению и неземному; это было привередливое чувство, которое могло ревниво оберегать любимого человека от самого себя. Это изумило и восхитило Тесс, чьи незначительные переживания до сих пор были столь пагубными; и в своей реакции от негодования против мужского пола она перешла к чрезмерному почитанию Клэр.


Они искренне искали общества друг друга; в своей искренней вере она не скрывала своего желания быть с ним. Сумма ее инстинктов по этому поводу, если бы она была четко сформулирована, заключалась бы в том, что неуловимые качества ее пола, которые привлекают мужчин в целом, могут быть неприятны столь совершенному мужчине после признания в любви, поскольку это по самой своей природе должно нести в себе подозрение на искусство.


Деревенский обычай безоговорочного дружеского общения на свежем воздухе во время помолвки был единственным известным ей обычаем, и для нее в нем не было ничего странного; хотя Клэру он казался странно предвосхищающим, пока он не увидел, насколько нормальным она, как и все остальные жители дейри, считала его. Таким образом, в течение этого октябрьского месяца чудесных послеполуденных часов они бродили по лугам извилистыми тропинками, которые шли вдоль берегов журчащих притоков ручьев, перепрыгивая по маленьким деревянным мостикам на другой берег и обратно. Они никогда не отрывались от шума какой-нибудь журчащей плотины, чье жужжание сопровождало их собственное журчание, в то время как лучи солнца, почти такие же горизонтальные, как сам мед, образовывали сияющую пыльцу над ландшафтом. Они видели крошечные голубые облачка тумана в тени деревьев и живых изгородей все время, пока где-то ярко светило солнце. Солнце стояло так близко к земле, а лужайка была такой плоской, что тени Клэр и Тесс простирались на четверть мили перед ними, как два длинных пальца, указывающих вдаль, туда, где зеленые аллювиальные просторы примыкали к пологим склонам долины.


Тут и там работали мужчины - потому что наступил сезон “уборки” лугов или расчистки небольших проток для зимнего орошения и починки их берегов там, где их протоптали коровы. Полные лопаты черного, как смоль, суглинка, принесенного сюда рекой, когда она была такой же широкой, как вся долина, были сущностью почв, растертых шампанских в прошлом, пропитанных, очищенных и утонченных до необычайного богатства, из которого исходило все плодородие медовухи и пасущегося там скота.


Клэр стойко держал руку у нее на талии на виду у этих водников с видом человека, привыкшего к развлечениям на публике, хотя на самом деле был таким же застенчивым, как и она, которая, приоткрыв губы и искоса поглядывая на рабочих, все это время походила на настороженное животное.


- Тебе не стыдно признавать меня своей перед ними! - радостно воскликнула она.


-О нет!- воскликнул


— Но если до ушей твоих друзей в Эмминстере дойдет, что ты вот так разгуливаешь со мной, молочницей...


“Самая очаровательная доярка, которую когда-либо видели”.


“Они могут счесть это оскорблением их достоинства”.


“ Моя дорогая девочка— д'Эрбервилль оскорбил достоинство Клэр! Это грандиозная карта — ваша принадлежность к такой семье, и я приберегаю ее для большего эффекта, когда мы поженимся и получим доказательства вашего происхождения от пастора Трингема. Кроме того, мое будущее должно быть совершенно чуждым моей семье — это не повлияет даже на внешнюю сторону их жизни. Мы покинем эту часть Англии — возможно, саму Англию, — и какая разница, как к нам здесь относятся? Тебе понравится уезжать, не так ли?


Она могла ответить только утвердительно, настолько велико было волнение, охватившее ее при мысли о том, что она пойдет по миру с ним, как его собственный близкий друг. Ее чувства почти заполнили ее уши, как рокот волн, и поднялись до самых глаз. Она вложила свою руку в его, и так они пошли дальше, к месту, где отраженное солнце отражалось от реки, под мостом, с расплавленным металлическим сиянием, которое слепило им глаза, хотя само солнце было скрыто мостом. Они стояли неподвижно, после чего маленькие мохнатые и покрытые перьями головки высунулись из гладкой поверхности воды; но, обнаружив, что тревожащее присутствие приостановилось, а не прошло мимо, они снова исчезли. На берегу реки они задержались, пока туман не начал сгущаться вокруг них - в это время года было очень рано, — оседая на ресницах ее глаз, где он лежал, как кристаллы, и на его бровях и волосах.


По воскресеньям они гуляли позже, когда совсем темнело. Некоторые из продавцов молочной продукции, которые тоже были на улице в первый воскресный вечер после их помолвки, слышали ее импульсивные речи, приводившие в экстаз фрагменты, хотя они были слишком далеко, чтобы расслышать произносимые слова; заметили судорожную подковырку в ее замечаниях, разбивавшихся на слоги из-за учащенного сердцебиения, когда она шла, опираясь на его руку; ее довольные паузы, случайный смешок, от которого, казалось, трепетала ее душа — смех женщины в компании мужчины, которого она любит и которого завоевала у всех других женщин, — не похожий ни на что другое в природе. Они отмечали плавность ее поступи, похожую на взмах птицы, которая еще не совсем приземлилась.


Ее привязанность к нему теперь была дыханием и жизнью существа Тесс; она окутывала ее, как фотосфера, облучала так, что она забывала о своих прошлых печалях, сдерживая мрачные призраки, которые упорно пытались прикоснуться к ней — сомнение, страх, капризность, заботу, стыд. Она знала, что они поджидают ее, как волки, сразу за пределами ограничивающего света, но у нее были долгие заклинания власти, чтобы держать их там в голодном подчинении.


Духовная забывчивость сосуществовала с интеллектуальным воспоминанием. Она шла в сиянии, но знала, что на заднем плане всегда простирались эти темные очертания. Они могут отступать или приближаться, то одно, то другое, понемногу каждый день.


Однажды вечером Тесс и Клэр были вынуждены сидеть дома, ведя хозяйство, поскольку все остальные обитатели дома были в отъезде. Пока они разговаривали, она задумчиво смотрела на него и встретила его оценивающий взгляд.


— Я недостойна тебя ... нет, не достойна! - выпалила она, вскакивая со своего низкого табурета, словно потрясенная его почтением и полнотой собственной радости по этому поводу.


Клэр, полагая, что вся причина ее возбуждения заключалась в том, что составляло лишь меньшую его часть, сказала:


“ Я не хочу, чтобы ты так говорила, дорогая Тесс! Отличие состоит не в легком использовании презренного набора условностей, а в том, чтобы быть причисленным к тем, кто правдив, и честен, и справедлив, и непорочен, и очарователен, и пользуется заслуженной репутацией — как ты, моя Тесс.


Она боролась с подступившим к горлу рыданием. Как часто этот ряд достоинств заставлял болеть ее юное сердце в церкви в последние годы, и как странно, что он упомянул их сейчас.


“Почему ты не остался и не полюбил меня, когда мне было шестнадцать; я жила со своими младшими сестрами и братьями, и ты танцевал на лужайке? О, почему ты этого не сделал, почему ты этого не сделал! - воскликнула она, порывисто всплеснув руками.


Энджел принялся утешать ее, искренне думая про себя, какая она капризная и как ему следует быть осторожным с ней, когда ее счастье полностью зависит от него.


“ Ах— почему я не остался! ” сказал он. “ Именно это я и чувствую. Если бы я только знал! Но ты не должен так горько сожалеть — с чего бы тебе это?


С присущим женщине инстинктом прятаться она поспешно отклонилась —


“У меня должно было быть на четыре года больше твоего сердца, чем я когда-либо смогу иметь сейчас. Тогда я не стал бы тратить свое время впустую, как я это сделал, — у меня было бы гораздо больше счастья!”


Таким образом мучилась не зрелая женщина с длинной темной полосой интриг за спиной, а простая девушка, которой еще не исполнилось двадцати одного года, которую поймали в дни ее незрелости, как птичку в прыжке. Чтобы окончательно успокоиться, она встала со своего маленького табурета и вышла из комнаты, на ходу опрокинув табурет своими юбками.


Он продолжал сидеть при веселом свете костра, отбрасываемом связкой зеленых ясеневых палочек, разложенных поперек собак; палочки приятно хрустели, а на концах с шипением выступали пузырьки сока. Когда она вернулась, то снова стала самой собой.


“ Тебе не кажется, что ты просто немного капризна, вспыльчива, Тесс? - добродушно сказал он, расстилая для нее подушку на табурете и усаживаясь рядом с ней. “Я хотел спросить тебя кое о чем, и как раз в этот момент ты убежал”.


“ Да, возможно, я капризна, ” пробормотала она. Она внезапно подошла к нему и положила ладони на обе его руки. “ Нет, Ангел, на самом деле я не такой - я имею в виду, от природы! Чтобы более определенно заверить его, что это не так, она уселась поближе к нему на скамью и позволила своей голове устроиться на плече Клэр. “О чем вы хотели меня спросить — я уверена, что отвечу на это”, - смиренно продолжила она.


“Ну, ты любишь меня и согласилась выйти за меня замуж, и отсюда следует третий вопрос: ”Когда же наступит этот день?"


“Мне нравится так жить”.


“Но я должен подумать о том, чтобы начать собственное дело с нового года или чуть позже. И прежде чем я углублюсь во всевозможные детали моей новой должности, я хотел бы обезопасить своего партнера ”.


“ Но, ” робко возразила она, “ если говорить совсем практически, не лучше ли было бы не выходить замуж, пока все не закончится?— Хотя мне невыносима мысль о том, что ты уйдешь и оставишь меня здесь!”


“Конечно, ты не можешь — и в данном случае это не самое лучшее. Я хочу, чтобы ты во многом помог мне начать. Когда это будет? Почему бы не через две недели?


- Нет, - сказала она, становясь серьезной. - Мне нужно о стольких вещах подумать в первую очередь.


—Но...


Он нежно привлек ее ближе к себе.


Реальность брака была поразительной, когда он маячил так близко. Прежде чем обсуждение этого вопроса продолжилось, из-за угла скамьи вышли на яркий свет камина мистер Молочник Крик, миссис Крик и две доярки.


Тесс вскочила на ноги, словно упругий мячик, ее лицо раскраснелось, а глаза заблестели в свете камина.


“Я знала, что было бы, если бы я сидела так близко к нему!” - воскликнула она с досадой. “Я сказала себе: они обязательно придут и схватят нас!" Но на самом деле я не сидела у него на коленях, хотя могло показаться, что я почти сидела!”


“Ну, если бы вы нам не сказали, я уверен, мы бы вообще не заметили, что вы где-то сидели при таком освещении”, - ответил молочник. Он продолжал, обращаясь к своей жене, с невозмутимым видом человека, который ничего не понимает в эмоциях, связанных с супружеством: “Итак, Кристиан, это показывает, что людям никогда не следует воображать, что другие люди предполагают что-то, когда они этого не делают. О нет, я бы никогда и словом не обмолвился о том, где она сидела, если бы она не сказала мне... только не я.


- Мы скоро поженимся, - сказала Клэр с наигранной флегмой.


“Ах— так тому и быть! Что ж, я искренне рад это слышать, сэр. Я думал, вы уже давно занимаетесь подобными вещами. Она слишком хороша для молочницы — я сказал это в самый первый день, когда увидел ее, — и является наградой для любого мужчины; и более того, замечательная женщина для жены фермера-джентльмена; без нее он не будет зависеть от милости своего управляющего.


Каким-то образом Тесс исчезла. Она была даже больше поражена взглядом девушек, последовавших за Криком, чем смущена откровенной похвалой Крика.


После ужина, когда она добралась до своей спальни, все они были в сборе. Горел свет, и каждая девица, бледная, сидела в своей постели, ожидая Тэсс, вся как шеренга мстящих призраков.


Но через несколько мгновений она увидела, что в их настроении не было злобы. Они едва ли могли воспринимать как потерю то, чего никогда не ожидали получить. Их состояние было объективным, созерцательным.


“ Он собирается на ней жениться! ” пробормотала Рэтти, не сводя глаз с Тэсс. - Это видно по ее лицу!


- Ты собираешься выйти за него замуж? - спросила Мэриан.


- Да, - ответила Тесс.


-Когда? -спросиля.


- Когда-нибудь.


Они думали, что это всего лишь уклончивость.


—Да— собираюсь выйти него - джентльмена! - повторила Изз Хьюэтт.


И, словно зачарованные, три девочки одна за другой вылезли из своих постелей, подошли и босиком встали вокруг Тэсс. Рэтти положила руки на плечи Тесс, словно желая осознать материальность своей подруги после такого чуда, а двое других обняли ее за талию, глядя ей в лицо.


“Как это похоже на правду! Едва ли не больше, чем я могу себе представить!” - сказала Изз Хьюэтт.


Мэриан поцеловала Тесс. - Да, - пробормотала она, отрывая губы.


- Это из-за любви к ней или потому, что другие губы уже касались этого места? - сухо продолжила Изз, обращаясь к Мэриан.


“ Я не об этом подумала, ” просто ответила Мэриан. “Я только что почувствовала всю странность того, что она должна стать его женой, и никем другим. Я не говорю этому "нет", как и никто из нас, потому что мы об этом не думали — только любили его. И все же больше ни на ком в мире нельзя жениться — ни на прекрасной леди, ни на ком в шелках и атласе, кроме той, кто живет так, как мы.


- Ты уверен, что не испытываешь ко мне неприязни из-за этого? - тихо спросила Тесс.


Они вертелись вокруг нее в своих белых ночных рубашках, прежде чем ответить, как будто считали, что их ответ может заключаться в ее взгляде.


“ Я не знаю— я не знаю, ” пробормотала Ретти Приддл. “Я хочу возненавидеть тебя, но я не могу!”


“Именно это я и чувствую”, - эхом повторили Изз и Мэриан. “Я не могу ее ненавидеть. Каким-то образом она мне мешает!”


- Ему следовало бы жениться на одной из вас, - пробормотала Тесс.


-Почему? -спросиля


“Вы все лучше меня”


“Мы лучше тебя?” - спросили девочки тихим, протяжным шепотом. “Нет, нет, дорогая Тесс!”


“ Так и есть! ” порывисто возразила она. И вдруг, вырвавшись из их цепких объятий, она разразилась истерическим приступом слез, упала на комод и беспрестанно повторяла: “О да, да, да!”


Однажды уступив, она уже не могла сдержать слез.


“Ему следовало заполучить одну из вас!” - воскликнула она. “Я думаю, что должна поквитаться с ним прямо сейчас! Ты была бы для него лучше, чем — Я не знаю, что я говорю! O! O!”


Они подошли к ней и обняли, но рыдания все еще раздирали ее.


- Принеси воды, - сказала Мэриан. - Она расстроена из-за нас, бедняжка, бедняжка!


Они осторожно подвели ее к краю кровати, где тепло поцеловали.


“Ты лучше всех подходишь для этого”, - сказала Мэриан. “Ты более благовоспитанна и лучше учишься, чем мы, особенно после того, как он многому тебя научил. Но даже тебе следует гордиться. Ты гордись, я уверен!”


“Да, это так, - сказала она, - и мне стыдно, что я так расстроилась”.


Когда они все легли спать и погасили свет, Мэриан прошептала ей:


- Ты подумаешь о нас, когда станешь его женой, Тесс, и о том, как мы говорили тебе, что любим его, и как мы пытались не ненавидеть тебя, и не ненавидели, и не могли ненавидеть, потому что ты была его выбором, а мы никогда не надеялись, что он выберет нас.


Они не знали, что при этих словах соленые, жгучие слезы снова потекли на подушку Тесс, и как она с разрывающимся сердцем решила рассказать всю свою историю Энджелу Клэру, несмотря на приказ своей матери — позволить тому, ради кого она жила и дышала, презирать ее, если захочет, а ее мать считать ее дурой, а не хранить молчание, которое могло быть сочтено предательством по отношению к нему и которое почему-то казалось им неправильным.


OceanofPDF.com


Глава XXXII


Это покаянное настроение удержало ее от того, чтобы назвать день свадьбы. Дата начала ноября все еще откладывалась, хотя он приглашал ее в самые соблазнительные моменты. Но Тесс, казалось, хотела вечной помолвки, в которой все должно было остаться таким, как было тогда.


Медовухи уже менялись, но ранним вечером перед дойкой было еще достаточно тепло, чтобы немного постоять, а состояние работы молокозавода в это время года позволяло выкроить часок для простоя. Глядя поверх влажного дерна в направлении солнца, их глазам была видна блестящая рябь из тонкой паутины под светилом, похожая на дорожку лунного света на море. Мошки, ничего не подозревавшие о своем кратковременном прославлении, бродили по мерцанию этой тропы, излучаемые так, словно несли в себе огонь, затем вышли за ее пределы и совершенно вымерли. В присутствии этих вещей он напоминал ей, что дата все еще остается под вопросом.


Или он спрашивал ее ночью, когда сопровождал ее в каком-нибудь задании, придуманном миссис Крик, чтобы дать ему такую возможность. В основном это была поездка на ферму на склонах над долиной, чтобы узнать, как поживают продвинутые коровы на стро-бартоне, куда их перевели. Ибо это было время года, которое принесло большие перемены в мир коров. Группы животных ежедневно отправляли в эту стационарную больницу, где они жили на соломе до рождения телят, после чего, как только теленок начинал ходить, мать и потомство отправлялись обратно на молочную ферму. В промежуток, прошедший до продажи телят, дойки, конечно, было немного, но как только теленка забирали, дояркам приходилось приниматься за обычную работу.


Возвращаясь с одной из таких темных прогулок, они достигли большого гравийного утеса, возвышавшегося сразу над уровнем моря, где остановились и прислушались. Вода теперь стояла высоко в ручьях, струилась через плотины и журчала под водопропускными трубами; все самые маленькие овраги были переполнены; нигде нельзя было срезать путь, и пешеходы были вынуждены следовать постоянными путями. Со всего простора невидимой долины доносились разнообразные интонации; они заставляли их воображать, что под ними раскинулся огромный город и что этот ропот был криком его населения.


“Кажется, их десятки тысяч, - сказала Тесс, - они проводят публичные собрания на своих рынках, спорят, проповедуют, ссорятся, рыдают, стонут, молятся и проклинают”.


Клэр не особенно прислушивалась.


- Крик говорил тебе сегодня, дорогая, о том, что ему не нужна большая помощь в зимние месяцы?


“Нет”.


“Коровы быстро высыхают”.


“ Да. Вчера шестеро или семеро отправились в "строу-бартон", а позавчера трое, так что в "строу" уже почти двадцать человек. Ах, это из—за того, что фермеру не нужна моя помощь при отеле? О, я здесь больше не нужна! А я так старалась...


“ Крик точно не сказал, что ты ему больше не понадобишься. Но, зная, какие у нас отношения, он сказал в самой добродушной и уважительной манере, на какую только был способен, что, уезжая на Рождество, я, по его мнению, должен взять тебя с собой, а на мой вопрос, что бы он делал без тебя, он просто заметил, что, собственно говоря, в это время года ему не обойтись без женской помощи. Боюсь, я был достаточно грешен, чтобы радоваться, что он таким образом принуждал тебя к действию.


“ Я не думаю, что тебе следовало радоваться, Ангел. Потому что всегда печально, когда тебя не хотят, даже если в то же время это удобно.


“ Что ж, это удобно — ты сама это признала. ” Он коснулся пальцем ее щеки. - Ах! - сказал он.


-Что? -спросиля


“ Я чувствую, как краснею оттого, что ее поймали! Но зачем мне так шутить! Мы не будем шутить — жизнь слишком серьезна”.


“ Так и есть. Возможно, я понял это раньше тебя.


Тогда она это и увидела. В конце концов, отказаться выйти за него замуж - повинуясь эмоциям прошлой ночи — и покинуть молочную ферму означало отправиться в какое-то незнакомое место, а не на молочную ферму; потому что сейчас, когда приближалось время отела, доярки были не нужны; отправиться на какую-нибудь пахотную ферму, где не было такого божественного существа, как Энджел Клэр. Она ненавидела эту мысль, и еще больше она ненавидела мысль о возвращении домой.


“Так что, серьезно, дорогая Тесс, - продолжал он, - поскольку тебе, вероятно, придется уехать на Рождество, во всех отношениях желательно и удобно, чтобы я увез тебя тогда как свою собственность. Кроме того, если бы ты не была самой безотчетной девушкой в мире, ты бы знала, что так не могло продолжаться вечно.


“Я бы хотел, чтобы мы могли. Что всегда будут лето и осень, и ты всегда будешь ухаживать за мной, и всегда будешь думать обо мне так же много, как все прошедшее лето!


- Я всегда буду это делать.


“ О, я знаю, что ты это сделаешь! ” воскликнула она с внезапным приливом веры в него. “Ангел, я назначу день, когда стану твоей навсегда!”


Так, наконец, все было улажено между ними во время той темной прогулки домой, среди мириадов звонких голосов справа и слева.


Когда они добрались до молочной, мистеру и миссис Крик немедленно сообщили об этом — с предписаниями хранить тайну, поскольку каждый из влюбленных желал, чтобы их брак был как можно более тайным. Молочник, хотя и думал вскоре уволить ее, теперь очень беспокоился о том, что потеряет ее. Что ему делать со своей шелухой? Кто приготовит декоративные пирожки для леди из Энглбери и Сэндборна? Миссис Крик поздравила Тесс с тем, что шалости, наконец, подошли к концу, и сказала, что, едва увидев Тесс, она поняла, что та станет избранницей человека, не похожего на обычного уличного жителя; Тесс выглядела такой высокомерной, когда шла по Бартону в тот день, когда приехала; она могла бы поклясться, что происходила из хорошей семьи. На самом деле миссис Крик, помнится, подумала, что Тесс была грациозна и хороша собой, когда приближалась; но превосходство, возможно, было результатом разыгравшегося воображения, подкрепленного последующими знаниями.


Теперь Тесс неслась на крыльях времени, не ощущая своей воли. Слово было дано; число дня записано. Ее от природы яркий интеллект начал признавать фаталистические убеждения, общие для полевых жителей и тех, кто больше общается с природными явлениями, чем со своими собратьями; и, соответственно, она стала пассивно реагировать на все, что предлагал ее возлюбленный, что характерно для ее склада ума.


Но она снова написала своей матери, якобы для того, чтобы сообщить о дне свадьбы; на самом деле, чтобы снова попросить у нее совета. Это был джентльмен, который выбрал ее, о чем, возможно, ее мать недостаточно подумала. Объяснение после свадьбы, которое более грубый мужчина мог бы принять с легким сердцем, может не быть воспринято им с таким же чувством. Но это сообщение не принесло ответа от миссис Дарбейфилд.


Несмотря на то, что Энджел Клэр убедительно объяснил себе и Тесс практическую необходимость их немедленного брака, на самом деле в этом шаге был элемент поспешности, что стало очевидно позже. Он нежно любил ее, хотя, возможно, скорее идеально и причудливо, чем со страстной основательностью ее чувства к нему. Обреченный, как он думал, на неинтеллектуальную буколическую жизнь, он и понятия не имел, что такие прелести, какие он видел в этом идиллическом создании, окажутся за кулисами. О бесхитростности можно было говорить, но он не знал, как это на самом деле поражает человека, пока не попал сюда. Тем не менее, он был очень далек от того, чтобы ясно видеть свой будущий путь, и, возможно, пройдет год или два, прежде чем он сможет считать себя достаточно начатым в жизни. Секрет заключался в оттенке безрассудства, придаваемом его карьере и характеру осознанием того, что из-за предрассудков своей семьи он упустил свое истинное предназначение.


“Тебе не кажется, что нам было бы лучше подождать, пока ты не устроишься на своей ферме в мидленде?” - робко спросила она однажды. (Именно тогда возникла идея построить ферму в Мидленде.)


- По правде говоря, моя Тесс, мне не нравится, что ты остаешься где-то вдали от моей защиты и сочувствия.


Причина была веской, насколько это возможно. Его влияние на нее было настолько заметным, что она уловила его манеры и привычки, его речь и фразы, его симпатии и отвращения. И оставить ее на ферме означало бы позволить ей ускользнуть обратно вопреки его воле. Он хотел, чтобы она была под его опекой по другой причине. Его родители, естественно, хотели увидеть ее хотя бы раз, прежде чем он увезет ее в отдаленное поселение, английское или колониальное; и поскольку нельзя было допустить, чтобы их мнение изменило его намерение, он рассудил, что пара месяцев жизни с ним на съемной квартире в поисках выгодной вакансии окажут ей некоторую социальную помощь в том, что она могла бы назвать тяжелым испытанием — ее представлением его матери в доме викария.


Затем он пожелал немного посмотреть, как работает мукомольная фабрика, имея в виду, что он мог бы совместить ее использование с выращиванием кукурузы. Владелец большой старой водяной мельницы в Уэллбридже — когда-то мельницы аббатства - предложил ему ознакомиться с освященным веками порядком работы и принять участие в работе в течение нескольких дней, когда он решит приехать. Однажды в это же время Клэр нанесла визит в это место, находившееся примерно в нескольких милях отсюда, чтобы разузнать подробности, и вечером вернулась в Толботейс. Она обнаружила, что он твердо решил провести некоторое время на мукомольных заводах Уэллбриджа. И что же его на это толкнуло? Не столько возможность разобраться в том, что такое скрежет и запирание на засовы, сколько случайный факт, что жилье предстояло получить в том самом фермерском доме, который до того, как его разрушили, был особняком одной из ветвей семьи д'Эрбервиллей. Клэр всегда так решала практические вопросы - с помощью чувства, которое не имело к ним никакого отношения. Они решили уехать сразу после свадьбы и остаться на две недели, вместо того чтобы разъезжать по городам и гостиницам.


“Затем мы отправимся осмотреть несколько ферм на другом конце Лондона, о которых я слышал, - сказал он, - а к марту или апрелю нанесем визит моим отцу и матери”.


Подобные процедурные вопросы возникали и проходили, и день, невероятный день, в который она должна была стать его женой, маячил в ближайшем будущем. Датой было тридцать первое декабря, канун Нового года. Его жена, сказала она себе. Могло ли это когда-нибудь случиться? Они оба вместе, их ничто не разделяет, они разделяют каждое происшествие; почему бы и нет? И все же почему?


Однажды воскресным утром Изз Хьюэтт вернулась из церкви и поговорила с Тэсс наедине.


“ Сегодня утром тебя не вызвали домой. [1]


-Что? -спросиля


“ Это должен был быть первый раз, когда я спросила об этом сегодня, ” ответила она, спокойно глядя на Тесс. - Ты хотела пожениться в канун Нового года, дорогая?


Тот ответил быстрым утвердительным ответом.


“ И спрашивать нужно трижды. И теперь между ними осталось всего два воскресенья.


Тесс почувствовала, как ее щеки бледнеют; Изз была права; конечно, их должно быть трое. Возможно, он забыл! Если так, то должна быть отсрочка на неделю, а это к несчастью. Как она могла напомнить своему возлюбленному? Она, которая была такой отсталой, внезапно воспылала нетерпением и тревогой, как бы не потерять свой дорогой приз.


Естественное происшествие сняло ее тревогу. Изз упомянула миссис Крик об отмене оглашения, и миссис Крик воспользовалась привилегией старшей сестры поговорить по этому поводу с Энджел.


“ Вы что, забыли о них, мистер Клэр? Я имею в виду оглашение.


“Нет, я их не забыла”, - говорит Клэр.


Как только он застал Тесс одну, то заверил ее:


“Не позволяй им дразнить тебя по поводу оглашения. С лицензией нам будет спокойнее, и я принял решение о лицензии, не посоветовавшись с тобой. Так что, если ты пойдешь в церковь в воскресенье утром, ты не услышишь своего имени, даже если бы захотел”.


- Я не хотела этого слышать, дорогой, - гордо ответила она.


Но, несмотря на это, знать, что все идет своим чередом, было огромным облегчением для Тесс, которая почти боялась, что кто-нибудь встанет и запретит оглашение на основании ее истории. Как благоприятствовали ей события!


“Что-то мне не по себе”, - сказала она себе. “Вся эта удача может быть впоследствии вытеснена из меня множеством неприятностей. В основном так поступают Небеса. Хотел бы я, чтобы у меня было общее оглашение!”


Но все прошло гладко. Она подумала, хотел бы он, чтобы она выходила замуж в своем нынешнем лучшем белом платье или ей следует купить новое. Этот вопрос был снят благодаря его предусмотрительности, о чем свидетельствовало прибытие нескольких больших посылок, адресованных ей. Внутри них она обнаружила целый запас одежды, от шляпки до туфель, включая идеальный утренний костюм, который хорошо подошел бы к простой свадьбе, которую они планировали. Он вошел в дом вскоре после прибытия посылок и услышал, как она наверху их распаковывает.


Через минуту она спустилась вниз с румянцем на лице и слезами на глазах.


“ Как ты был заботлив! ” прошептала она, прижимаясь щекой к его плечу. “ Даже к перчаткам и носовому платку! Моя собственная любовь — как хорошо, как добро!”


— Нет, нет, Тесс, просто заказ одной лондонской продавщице - ничего больше.


И чтобы отвлечь ее от слишком высокого мнения о нем, он велел ей подняться наверх, не торопясь, и посмотреть, все ли подходит, а если нет, попросить деревенскую портниху кое-что переделать.


Она действительно вернулась наверх и надела платье. Оставшись одна, она немного постояла перед зеркалом, любуясь своим шелковым нарядом, и тут ей в голову пришла баллада матери о мистическом одеянии —


Которая никогда не стала бы такой женой

Это когда-то пошло не так,


которую миссис Дарбейфилд пела ей в детстве, так беспечно и так лукаво, положив ногу на колыбельку, которую она покачивала в такт мелодии. Предположим, что это платье выдаст ее, изменив цвет, как ее платье выдало королеву Гвиневру. С тех пор как она побывала на молочной, она ни разу не подумала о линиях до сих пор.


OceanofPDF.com


Глава XXXIII


Энджел почувствовал, что хотел бы провести с ней день перед свадьбой, где-нибудь подальше от маслодельни, в качестве последней прогулки в ее обществе, пока они еще просто любовник и любовница; романтический день в обстоятельствах, которые никогда не повторятся; с тем другим и более великим днем, который сияет совсем близко впереди. Поэтому на прошлой неделе он предложил сделать несколько покупок в ближайшем городе, и они отправились в путь вместе.


Жизнь Клэра на молочной была жизнью отшельника по отношению к миру его собственного класса. В течение нескольких месяцев он и близко не подходил к городу, и, поскольку ему не требовалось никакого транспортного средства, он никогда его не держал, нанимая лошадь молочника или двуколку, если ездил верхом. В тот день они пошли на концерт.


И тогда впервые в своей жизни они совершали покупки как партнеры в одном концерне. Был Сочельник, украшенный падубом и омелой, и город был полон незнакомцев, приехавших со всех концов страны по случаю этого дня. Тесс поплатилась за то, что разгуливала со счастьем, дополнявшим красоту ее лица, тем, что на нее пристально смотрели, когда она двигалась среди них под руку с ним.


Вечером они вернулись в гостиницу, где остановились, и Тесс подождала у входа, пока Энджел пошел посмотреть, чтобы лошадь и двуколку подали к дверям. Общая гостиная была полна гостей, которые постоянно входили и выходили. Поскольку дверь каждый раз открывалась и закрывалась, пропуская их, свет в гостиной падал прямо на лицо Тесс. Двое мужчин вышли и прошли мимо нее в числе остальных. Один из них удивленно оглядел ее с головы до ног, и ей показалось, что он из Трэнтриджей, хотя эта деревня находилась так далеко, что жители Трэнтриджей были здесь редкостью.


- Хорошенькая девушка, - сказал другой.


“ Верно, довольно симпатичная. Но если я не совершу большой ошибки ... — И он тут же отверг остальную часть определения.


Клэр только что вернулась с конюшенного двора и, столкнувшись с мужчиной на пороге, услышала эти слова и увидела, как съежилась Тэсс. Нанесенное ей оскорбление задело его за живое, и, прежде чем он успел что-либо сообразить, он со всей силы ударил мужчину кулаком в подбородок, отчего тот, пошатываясь, отступил в коридор.


Мужчина пришел в себя и, казалось, собирался продолжить, а Клэр, выйдя за дверь, принял оборонительную позу. Но его противник начал думать лучше. Проходя мимо Тэсс, он по—новому взглянул на нее и сказал Клэр:


“ Прошу прощения, сэр, это была совершенная ошибка. Я принял ее за другую женщину, живущую в сорока милях отсюда.


Клэр, почувствовав тогда, что он был слишком поспешен и, более того, сам виноват в том, что оставил ее стоять в коридоре гостиницы, сделал то, что обычно делал в таких случаях, дал мужчине пять шиллингов, чтобы загладить удар; и так они расстались, мирно пожелав друг другу спокойной ночи. Как только Клэр взяла поводья у конюха и молодая пара отъехала, двое мужчин направились в другую сторону.


“И это была ошибка?” - спросил второй.


“ Ни капельки. Но я не хотела ранить чувства джентльмена — только не я.


Тем временем влюбленные ехали дальше.


“ Не могли бы мы отложить нашу свадьбу чуть позже? Спросила Тесс сухим, унылым голосом. - Я имею в виду, если бы мы захотели?


“ Нет, любовь моя. Успокойся. Ты имеешь в виду, что у этого парня может быть время вызвать меня для нападения? - добродушно спросил он.


— Нет, я только имел в виду, если это придется отложить.


Что она имела в виду, было не очень понятно, и он велел ей выбросить подобные фантазии из головы, что она послушно и сделала, насколько могла. Но она была серьезна, очень серьезна всю дорогу домой, пока не подумала: “Мы уедем далеко, за сотни миль от этих мест, и такое, как это, больше никогда не повторится, и никакие призраки прошлого туда не доберутся”.


В тот вечер они нежно расстались на лестничной площадке, и Клэр поднялась к себе на чердак. Тесс села, занимаясь кое-какими мелочами, чтобы в оставшиеся несколько дней не хватило времени. Пока она сидела, она услышала шум в комнате Энджела наверху, звуки ударов и борьбы. Все остальные в доме спали, и, беспокоясь, как бы Клэр не заболела, она подбежала, постучала в его дверь и спросила, в чем дело.


“ О, ничего, дорогая, ” сказал он изнутри. - Прости, что побеспокоил тебя! Но причина довольно забавная: я заснул, и мне приснилось, что я снова дерусь с тем парнем, который оскорбил вас, и шум, который вы слышали, был моим ударом кулаками по моему чемодану, который я вытащил сегодня, чтобы упаковать. Иногда я подвержен этим странностям во сне. Ложись спать и больше не думай об этом”.


Это была последняя драхма, необходимая, чтобы переломить чашу весов ее нерешительности. Рассказать ему о прошлом устно она не могла, но был другой способ. Она села и написала на четырех страницах блокнота краткий рассказ о событиях трех- или четырехлетней давности, вложила его в конверт и отправила Клэр. Затем, чтобы плоть снова не ослабела, она прокралась наверх без обуви и подсунула записку ему под дверь.


Ее ночь была беспокойной, как и могло быть, и она прислушивалась к первому слабому шуму наверху. Он раздался, как обычно; он спустился, как обычно. Она спустилась. Он встретил ее у подножия лестницы и поцеловал. Конечно, это было так же тепло, как всегда!


Он выглядел немного взволнованным и измученным, подумала она. Но он ни словом не обмолвился о ее откровении, даже когда они были одни. Могло ли это быть у него? Пока он не заговорит на эту тему, она почувствовала, что ничего не сможет сказать. Так прошел день, и стало очевидно, что все, что он думал, он собирался оставить при себе. И все же он был откровенен и нежен, как и прежде. Могло ли быть так, что ее сомнения были детскими? что он простил ее; что он любил ее такой, какая она есть, и улыбался ее беспокойству, как глупому кошмару? Действительно ли он получил ее записку? Она заглянула в его комнату и ничего там не увидела. Возможно, он простил ее. Но даже если бы он этого не получил, у нее возникла внезапная восторженная вера в то, что он наверняка простит ее.


Каждое утро и вечер он был один и тот же, и вот наступил канун Нового года — день свадьбы.


Влюбленные не встали во время дойки, поскольку всю последнюю неделю их пребывания на маслодельне им было предоставлено что-то вроде положения гостей, а Тесс удостоилась отдельной комнаты. Спустившись вниз во время завтрака, они были удивлены, увидев, какой эффект произвела их великолепная большая кухня с тех пор, как они видели ее в последний раз. В какой-то неестественный для утра час молочник приказал выбелить зияющий угол камина, покраснел кирпичный очаг и повесил на арку ярко-желтую камчатную воздуходувку вместо старой, грязно-синей хлопчатобумажной с рисунком в виде черных веточек, которая раньше служила здесь. Этот обновленный аспект того, что действительно было центром внимания комнаты в разгар зимнего утра, придавал всей квартире улыбчивый вид.


“Я был полон решимости сделать кое-что в честь тебя”, - сказал молочник. “И поскольку вы не хотели слышать о том, что я приготовил дребезжащего хорошего рэнди со скрипками и бас-виолами в комплекте, как мы должны были делать в старые времена, это было все, что я мог придумать как бесшумную вещь”.


Друзья Тесс жили так далеко, что никто из них не смог бы присутствовать на церемонии, даже если бы их пригласили; но на самом деле из Марлотта никого не пригласили. Что касается семьи Энджела, он написал им и должным образом сообщил о времени, а также заверил, что был бы рад увидеть хотя бы одного из них там в течение дня, если захочет приехать. Его братья вообще не ответили, по-видимому, будучи возмущены им. В то время как его отец и мать написали довольно грустное письмо, в котором сожалели о его поспешности в женитьбе, но постарались извлечь максимум пользы из ситуации, сказав, что, хотя молочница была последней невесткой, на которую они могли рассчитывать, их сын достиг возраста, в котором он, как можно предполагать, является лучшим судьей.


Эта прохладность в его отношениях огорчала Клэр меньше, чем это было бы, если бы у него не было грандиозной карты, которой он намеревался вскоре удивить их. Производить на свет Тэсс, только что с молочной фермы, в качестве д'Эрбервилля и леди, он считал опрометчивым и рискованным поступком; поэтому он скрывал ее происхождение до тех пор, пока, познакомившись с мирскими обычаями за несколько месяцев путешествия и совместного чтения, он не смог бы взять ее с собой в гости к своим родителям и поделиться знаниями, с триумфом представив ее достойной такого древнего рода. Это была прекрасная мечта влюбленного, если не больше. Возможно, происхождение Тесс имело для него больше значения, чем для кого-либо в мире.


Ее понимание того, что отношение Ангела к ней по-прежнему нисколько не изменилось из-за ее собственного сообщения, заставило Тесс виновато усомниться, мог ли он это воспринять. Она встала с завтрака раньше, чем он закончил, и поспешила наверх. Ей пришло в голову еще раз заглянуть в странную мрачную комнату, которая так долго была логовом или, скорее, гнездом Клэр, и, поднявшись по лестнице, она остановилась у открытой двери квартиры, оглядываясь и размышляя. Она наклонилась к порогу двери, куда два или три дня назад в таком волнении сунула записку. Ковер доходил почти до подоконника, и под краем ковра она различила едва заметный белый край конверта с ее письмом к нему, которого он, очевидно, никогда не видел, поскольку она в спешке засунула его не только под дверь, но и под ковер.


С чувством слабости она вытащила письмо. Вот оно — запечатанное, в том же виде, в каком оно вышло из ее рук. Гору еще не убрали. Она не могла позволить ему прочитать его сейчас, поскольку в доме вовсю шли приготовления; и, спустившись в свою комнату, она уничтожила письмо там.


Она была так бледна, когда он увидел ее снова, что ему стало не по себе. Инцидент с потерянным письмом, за который она ухватилась, как за препятствие признанию; но в глубине души она знала, что в этом нет необходимости; время еще было. И все же кругом царил переполох; люди приходили и уходили; всем нужно было одеваться, поскольку молочника и миссис Крик попросили сопровождать их в качестве свидетелей; и размышления или обдуманный разговор были почти невозможны. Единственная минута, когда Тесс смогла побыть с Клэр наедине, была, когда они встретились на лестничной площадке.


“Мне так не терпится поговорить с тобой — я хочу признаться во всех своих ошибках!” - сказала она с напускной легкостью.


“Нет, нет, мы не можем говорить о недостатках — по крайней мере, сегодня ты должна считаться совершенной, моя Сладкая!” - воскликнул он. “ Надеюсь, впоследствии у нас будет достаточно времени, чтобы обсудить наши недостатки. В то же время я признаюсь в своих.


— Но, думаю, для меня было бы лучше сделать это сейчас, чтобы вы не могли сказать...


“ Что ж, мой донкихот, ты расскажешь мне все, что угодно, скажем, как только мы устроимся в нашем жилище; не сейчас. Тогда я тоже расскажу вам о своих недостатках. Но давайте не будем портить ими день; они станут отличным поводом для скучного времяпрепровождения.


- Значит, ты этого не хочешь, дорогая?


- Я не хочу, Тесси, правда.


Спешка одевания и отъезда не оставила времени на большее. Эти его слова, казалось, успокоили ее после дальнейших размышлений. Следующие пару критических часов она была увлечена всепоглощающим приливом своей преданности ему, который положил конец дальнейшей медитации. Ее единственное желание, которому она так долго сопротивлялась, — отдать себя ему, назвать его своим господином, принадлежать ей самой - а затем, если потребуется, умереть, — наконец оторвало ее от тяжких размышлений. Одеваясь, она витала в мысленном облаке разноцветных идеалов, которое своей яркостью затмевало все зловещие случайности.


Церковь находилась далеко, и им пришлось ехать на машине, тем более что стояла зима. В придорожной гостинице был заказан закрытый экипаж, который хранился там еще со старых времен почтовых карет. У него были крепкие колесные спицы, тяжелая конструкция, огромная изогнутая кровать, огромные ремни и пружины, а также шест, похожий на таран. Форейтором был почтенный “мальчик” лет шестидесяти — мученик ревматической подагры, ставшей результатом чрезмерного воздействия в молодости крепких напитков, - который стоял у дверей гостиниц, ничего не делая, все двадцать пять лет, прошедшие с тех пор, как от него больше не требовали профессиональной верховой езды, словно ожидая, что старые времена вернутся снова. У него была постоянная кровоточащая рана на внешней стороне правой ноги, возникшая из-за постоянных ушибов о столбы аристократической кареты в течение многих лет, пока он регулярно работал в "Кингз Армз", Кэстербридж.


Внутри этого громоздкого и скрипучего сооружения, за этим обветшалым дирижером, partie carrée заняли свои места — жених с невестой и мистер и миссис Крик. Энджел хотел бы, чтобы по крайней мере один из его братьев присутствовал в качестве шафера, но их молчание после его мягкого намека на этот счет в письме означало, что они не собираются приезжать. Они не одобряли этот брак, и нельзя было ожидать, что они одобрят его. Возможно, это и к лучшему, что они не смогли присутствовать. Они не были искушенными молодыми людьми, но братание с молочниками неприятно отразилось бы на их предвзятой вежливости, если бы не их взгляды на брак.


Движимая течением времени, Тесс ничего не знала об этом, ничего не видела, не знала дороги, по которой они шли к церкви. Она знала, что Ангел был рядом с ней; все остальное было светящимся туманом. Она была своего рода небожительницей, обязанной своим существованием поэзии — одному из тех классических божеств, о которых Клэр привыкла говорить с ней, когда они вместе гуляли.


Поскольку брак заключался по разрешению, в церкви было всего около дюжины человек; если бы их была тысяча, они не произвели бы на нее большего впечатления. Они находились на звездных расстояниях от ее нынешнего мира. В той экстатической торжественности, с которой она клялась ему в своей верности, обычные сексуальные чувства казались легкомыслием. Во время перерыва в службе, когда они вместе преклонили колени, она бессознательно наклонилась к нему, так что ее плечо коснулось его руки; она была напугана мимолетной мыслью, и движение было автоматическим, чтобы убедиться, что он действительно здесь, и укрепить свою веру в то, что его верность будет непререкаема вопреки всему.


Клэр знала, что любит его — каждый изгиб ее фигуры свидетельствовал об этом, — но в то время он не знал всей глубины ее преданности, ее целеустремленности, ее кротости; какое долготерпение она гарантировала, какую честность, какую стойкость, какую добросовестность.


Когда они вышли из церкви, звонари сняли колокола с опор, и раздался скромный звон из трех нот — строители церкви сочли этот ограниченный уровень выразительности достаточным для радости такого маленького прихода. Проходя со своим мужем мимо башни по тропинке к воротам, она почувствовала, как вибрирующий воздух гудит вокруг них от решетчатой колокольни в круге звуков, и это соответствовало сильно заряженной ментальной атмосфере, в которой она жила.


Это душевное состояние, при котором она чувствовала себя прославленной не своим собственным сиянием, подобно ангелу, которого святой Иоанн увидел на солнце, длилось до тех пор, пока не затих звон церковных колоколов и эмоции, вызванные свадебной службой, не улеглись. Теперь ее глаза могли более отчетливо видеть детали, и, когда мистер и миссис Крик распорядились прислать за ними свою собственную двуколку, чтобы оставить экипаж молодой паре, она впервые обратила внимание на конструкцию и характер этого транспортного средства. Сидя в тишине, она долго рассматривала его.


- Мне кажется, ты выглядишь подавленной, Тесси, - сказала Клэр.


“Да”, - ответила она, приложив руку ко лбу. “Я трепещу от многих вещей. Все это так серьезно, Ангел. Помимо всего прочего, мне кажется, что я видел эту карету раньше, что она мне очень хорошо знакома. Это очень странно — должно быть, я видел ее во сне”.


— О, вы слышали легенду о карете д'Эрбервиллей — это хорошо известное в округе суеверие о вашей семье, когда они были здесь очень популярны; и эта неуклюжая старая машина напоминает вам о ней.


“Насколько мне известно, я никогда об этом не слышала”, - сказала она. “Что это за легенда — могу я узнать ее?”


“ Ну— я бы предпочел не рассказывать об этом сейчас подробно. Некий д'Эрбервилль шестнадцатого или семнадцатого века совершил ужасное преступление в своей семейной карете; и с тех пор члены семьи видят или слышат старую карету всякий раз, когда — Но я расскажу вам об этом в другой раз — она довольно мрачная. Очевидно, какие-то смутные сведения о нем всплыли в вашем сознании при виде этого почтенного каравана.


“ Не помню, чтобы я слышала это раньше, ” пробормотала она. “Члены моей семьи видят это, когда мы умираем, Ангел, или когда мы совершаем преступление?”


- Ну же, Тесс!


Он заставил ее замолчать поцелуем.


К тому времени, когда они добрались до дома, она была раскаявшейся и лишенной духа. Она действительно была миссис Энджел Клэр, но имела ли она какое-либо моральное право на это имя? Не была ли она в большей степени миссис Александр д'Эрбервилль? Могла ли сила любви оправдать то, что в честных душах может рассматриваться как преступная скрытность? Она не знала, чего ожидают от женщин в таких случаях, и у нее не было советника.


Однако, когда она на несколько минут осталась одна в своей комнате — в последний день, когда ей предстояло войти в нее, — она опустилась на колени и помолилась. Она пыталась молиться Богу, но на самом деле ее мольба была обращена к мужу. Ее идолопоклонство перед этим человеком было таким, что она сама почти боялась, что это дурное предзнаменование. Она осознавала мысль, высказанную братом Лоуренсом: “Эти бурные наслаждения имеют бурный конец”. Это может быть слишком отчаянно для человеческих условий — слишком мерзко, дико, слишком смертоносно.


“О любовь моя, почему я так люблю тебя!” - прошептала она там одна. “ведь та, кого ты любишь, - это не я на самом деле, а создание по моему образу и подобию; та, кем я могла бы быть!”


Наступил полдень, а вместе с ним и час отъезда. Они решили осуществить план и съездить на несколько дней в старый фермерский дом недалеко от Уэллбридж-Милл, где он намеревался проживать во время своего исследования процессов производства муки. В два часа ничего не оставалось делать, как тронуться в путь. Вся обслуга маслодельни стояла у входа из красного кирпича и смотрела, как они выходят, а молочник и его жена провожали их до двери. Тесс увидела трех своих соседок по комнате, стоявших в ряд у стены и задумчиво склонивших головы. Она много сомневалась, появятся ли они в момент прощания, но они были там, стойкие и непреклонные до последнего. Она знала, почему хрупкая Ретти выглядела такой хрупкой, Изз - такой трагически печальной, а Мэриан - такой безучастной; и она на мгновение забыла о собственной преследующей тени, созерцая их.


Она импульсивно прошептала ему:


- Ты поцелуешь их всех, бедняжек, в первый и последний раз?


У Клэра не было ни малейших возражений против такой прощальной формальности — для него это было все, — и, проходя мимо них, он поцеловал их по очереди прямо там, где они стояли, сказав при этом каждому “До свидания”. Когда они подошли к двери, Тесс по-женски оглянулась, чтобы оценить эффект этого поцелуя милосердия; в ее взгляде не было торжества, как могло бы быть. Если бы это было так, оно бы исчезло, когда она увидела, как растроганы все девушки. Поцелуй, очевидно, причинил вред, пробудив чувства, которые они пытались подавить.


Всего этого Клэр не осознавала. Проходя к калитке, он пожал руки молочнику и его жене и в последний раз поблагодарил их за внимание, после чего на мгновение воцарилось молчание, прежде чем они удалились. Это было прервано криком петуха. Белый с розовым гребнем подошел и сел на ограду перед домом, в нескольких ярдах от них, и его звуки пронзили их слух насквозь, затихая вдали, как эхо в скалистой долине.


“ Вот как? ” переспросила миссис Крик. - Послеполуденная ворона!


Двое мужчин стояли у ворот двора, держа их открытыми.


“Это плохо”, - пробормотал один другому, не думая, что эти слова могут быть услышаны группой у калитки.


Снова крик петуха — прямо в сторону Клэр.


- Ну и ну! - сказал молочник.


“Мне не нравится его слушать!” - сказала Тесс мужу. “Скажи этому человеку, чтобы ехал дальше. До свидания, до свидания!”


Снова крик петуха.


“Ух ты! Просто убирайся, сэр, или я сверну тебе шею! ” с некоторым раздражением сказал молочник, поворачиваясь к птице и прогоняя ее прочь. И, обращаясь к своей жене, когда они вошли в дом: “Подумать только, только сегодня! За весь прошлый год я ни разу не слышал его крика после обеда”.


“Это означает только перемену погоды, - сказала она, - а не то, что вы думаете: это невозможно!”


OceanofPDF.com


Глава XXXIV


Они проехали по ровной дороге вдоль долины на расстояние нескольких миль и, доехав до Уэллбриджа, повернули от деревни налево и переехали большой елизаветинский мост, от которого и произошло название этого места. Сразу за ним стоял дом, в котором они сняли жилье, внешние особенности которого так хорошо известны всем путешественникам по долине Фрум; когда-то это была часть прекрасной поместной резиденции, собственность и резиденция д'Эрбервиллей, но после частичного сноса превратился в фермерский дом.


“ Добро пожаловать в один из ваших родовых особняков! ” сказала Клэр, когда он помогал ей спуститься. Но он пожалел о шутке; это было слишком похоже на сатиру.


Войдя, они обнаружили, что, хотя они сняли всего пару комнат, фермер воспользовался их предполагаемым присутствием в ближайшие дни, чтобы нанести новогодний визит нескольким друзьям, оставив женщину из соседнего коттеджа удовлетворять их немногочисленные потребности. Абсолютность обладания понравилась им, и они осознали это как первый момент своего опыта под собственным эксклюзивным деревом на крыше.


Но он обнаружил, что заплесневелое старое жилище несколько угнетает его невесту. Когда экипаж отъехал, они поднялись по лестнице, чтобы вымыть руки, поденщица показывала дорогу. На лестничной площадке Тесс остановилась и вздрогнула.


- В чем дело? - спросил он.


“Эти ужасные женщины!” - ответила она с улыбкой. “Как они меня напугали”.


Он поднял глаза и увидел два портрета в натуральную величину на панелях, встроенных в каменную кладку. Как известно всем посетителям особняка, на этих картинах изображены женщины среднего возраста, жившие около двухсот лет назад, чьи черты, однажды увиденные, никогда не забудутся. Удлиненные заостренные черты лица, узкие глаза и ухмылка одного из них, столь наводящие на мысль о безжалостном предательстве; нос крючком, крупные зубы и дерзкий взгляд другого, наводящий на мысль о высокомерии на грани свирепости, впоследствии преследуют смотрящего в его снах.


- Чьи это портреты? - спросила Клэр у поденщицы.


“Старики рассказывали мне, что это были дамы из семьи д'Эрбервиллей, древние хозяева этого поместья, - сказала она. - Поскольку они встроены в стену, их нельзя убрать”.


Неприятность заключалась в том, что, помимо того, что они производили на Тесс впечатление, в этих преувеличенных формах, несомненно, прослеживались ее прекрасные черты. Однако он ничего не сказал по этому поводу и, сожалея о том, что приложил все усилия, чтобы выбрать дом для их свадьбы, прошел в соседнюю комнату. Поскольку место было довольно поспешно подготовлено для них, они вымыли руки в одном тазу. Клэр коснулась своих рук под водой.


“ Какие пальцы мои, а какие твои? - спросил он, поднимая глаза. - Они очень сильно перемешаны.


“ Они все твои, ” сказала она очень мило и постаралась казаться веселее, чем была на самом деле. Он не был недоволен ее заботливостью в таком случае; это была бы демонстрация любой разумной женщины; но Тесс знала, что была чересчур заботлива, и боролась с этим.


Солнце стояло так низко в тот короткий последний день уходящего года, что проникало внутрь через небольшое отверстие и образовывало золотой посох, который тянулся к ее юбке, где оставлял на ней пятно, похожее на след от краски. Они отправились в старинную гостиную пить чай, и здесь разделили свою первую совместную трапезу наедине. Таково было их ребячество, вернее, его собственное, что ему было интересно пользоваться той же тарелкой с хлебом и маслом, что и ей, и стряхивать крошки с ее губ своими. Он немного удивился, что она не увлеклась этим легкомыслием с его собственным энтузиазмом.


Долгое время молча смотрел на нее; “Она милая, дорогая Тэсс”, - подумал он про себя, как человек, решающий, как правильно построить трудный отрывок. Достаточно ли серьезно я осознаю, насколько окончательно и безвозвратно это маленькое женственное создание является плодом моей доброй или недоброй веры и удачи? Думаю, что нет. Я думаю, что не смогла бы, если бы сама не была женщиной. Она - то, чем я являюсь в мирском положении. Тем, кем я становлюсь, должна стать она. Тем, чем не могу быть я, не может быть и она. И смогу ли я когда-нибудь пренебречь ею, или причинить ей боль, или даже забыть подумать о ней? Боже, упаси меня от такого преступления!”


Они сидели за чайным столиком в ожидании своего багажа, который молочник обещал прислать до наступления темноты. Но близился вечер, а багаж так и не прибыл, и они не привезли ничего сверх того, что было положено. С уходом солнца спокойное настроение зимнего дня изменилось. За дверями послышался шум, похожий на шелест искусно натираемого шелка; безмятежные мертвые листья предыдущей осени встрепенулись, раздраженно воскрешаясь, неохотно закружились и застучали по ставням. Вскоре пошел дождь.


“Этот петух знал, что погода изменится”, - сказала Клэр.


Женщина, которая ухаживала за ними, ушла домой на ночь, но она поставила на стол свечи, и теперь они зажгли их. Пламя каждой свечи тянулось к камину.


“ В этих старых домах такие сквозняки, ” продолжала Энджел, глядя на языки пламени и жир, стекающий по стенам. “ Интересно, где этот багаж? У нас даже щетки и расчески нет.


- Я не знаю, - рассеянно ответила она.


“Тесс, ты сегодня вечером совсем не такая веселая, совсем не такая, какой была раньше. Эти ведьмы на панелях наверху выбили тебя из колеи. Прости, что я привез тебя сюда. Интересно, ты действительно любишь меня, в конце концов?


Он знал, что она это сделала, и в ее словах не было серьезного намерения; но ее переполняли эмоции, и она вздрогнула, как раненое животное. Хотя она старалась не проливать слез, она не смогла удержаться от того, чтобы не показать одну или две.


“ Я не это имел в виду! ” извиняющимся тоном сказал он. “ Я знаю, ты беспокоишься из-за того, что у тебя нет своих вещей. Не могу понять, почему старый Джонатан не поехал с ними. Почему, уже семь часов? А, вот и он!”


Раздался стук в дверь, и, поскольку больше некому было ответить, Клэр вышла. Он вернулся в комнату с небольшим свертком в руке.


- В конце концов, это не Джонатан, - сказал он.


- Как досадно! - воскликнула Тэсс.


Пакет был доставлен специальным посыльным, который прибыл в Талботейс из Эмминстерского дома викария сразу после отъезда супружеской пары и последовал за ними сюда, получив предписание не передавать его никому, кроме них. Клэр поднесла его к свету. Оно было меньше фута длиной, зашито в холст, запечатано красным воском с отцовской печатью и адресовано рукой отца “миссис Энджел Клэр”.


“ Это маленький свадебный подарок для тебя, Тэсс, - сказал он, протягивая ей подарок. - Какие они заботливые!


Тесс выглядела немного взволнованной, когда брала его.


“ Думаю, я бы предпочла, чтобы ты открыл это, дорогой, - сказала она, переворачивая посылку. “ Я не люблю ломать эти огромные печати, они выглядят такими серьезными. Пожалуйста, открой его для меня!”


Он развернул посылку. Внутри оказался футляр из сафьяновой кожи, сверху которого лежали записка и ключ.


Записка была адресована Клэр и состояла из следующих слов:


Мой Дорогой Сын...


Возможно, вы забыли, что после смерти вашей крестной, миссис Питни, когда вы были мальчиком, она — тщеславная, добрая женщина, какой она была, — оставила мне часть содержимого своей шкатулки с драгоценностями в доверительное управление для вашей жены, если она у вас когда-нибудь будет, в знак своей привязанности к вам и к тому, кого вы выберете. Это доверие я оправдал, и с тех пор бриллианты были заперты у моего банкира. Хотя я считаю это несколько неуместным поступком в данных обстоятельствах, я, как вы увидите, обязан передать эти предметы женщине, которой они теперь по праву будут принадлежать всю ее жизнь, и поэтому они незамедлительно отправляются. Я полагаю, что они становятся семейными реликвиями, строго говоря, в соответствии с условиями завещания вашей крестной матери. Точные слова статьи, относящейся к этому вопросу, прилагаются.


- Я помню, - сказала Клэр, - но я совсем забыла.


Открыв футляр, они обнаружили в нем ожерелье с кулоном, браслеты и серьги, а также несколько других мелких украшений.


Сначала Тесс, казалось, боялась к ним прикасаться, но на мгновение ее глаза заблестели так же сильно, как и камни, когда Клэр разложила набор.


“ Они мои? - недоверчиво спросила она.


- Это, конечно, так, - сказал он.


Он посмотрел в огонь. Он вспомнил, как, когда ему было пятнадцать, его крестная, жена сквайра — единственный богатый человек, с которым он когда—либо общался, - свято верила в его успех; предсказывала ему чудесную карьеру. Казалось, что в приобретении этих эффектных украшений для его жены и жен ее потомков не было ничего необычного для такой предполагаемой карьеры. Теперь они несколько иронично поблескивали. “И все же почему?” спросил он себя. Во всем этом был лишь вопрос тщеславия; и если это допустить в одну часть уравнения, то следует допустить и в другую. Его жена была из рода д'Эрбервиллей: кем они могли стать лучше нее?


Вдруг он сказал с энтузиазмом:


“ Тесс, надень их, надень! Он отвернулся от огня, чтобы помочь ей.


Но, словно по волшебству, она уже надела их — ожерелье, серьги, браслеты и все остальное.


“ Но платье тебе не подходит, Тесс, ” сказала Клэр. - Она должна быть невысокой для такого набора бриллиантов, как этот.


- А следовало бы? - спросила Тесс.


- Да, - сказал он.


Он подсказал ей, как подвернуть верхний край лифа, чтобы он примерно соответствовал покрою вечернего платья; и когда она сделала это, и подвеска к ожерелью выделилась на фоне белизны ее шеи, как и было задумано, он отступил назад, чтобы осмотреть ее.


- Боже мой, - воскликнула Клэр, - как вы прекрасны!


Как всем известно, из тонких перьев получаются прекрасные птицы; крестьянская девушка, но очень умеренно привлекательная для случайного наблюдателя в своем простом состоянии и наряде, расцветет удивительной красотой, если ее одеть как модницу со средствами, доступными искусству; в то время как красавица полуночной давки часто выглядела бы жалкой, если бы ее поместили в халат полевицы на однообразном поле репы в пасмурный день. До сих пор он никогда не оценивал художественное совершенство телосложения и черт лица Тесс.


“Если бы вы только появились в бальном зале! - сказал он. — Но нет-нет, дорогая; я думаю, что больше всего люблю тебя в капоре с крылышками и хлопчатобумажном платье - да, лучше, чем в этом, поскольку ты поддерживаешь эти достоинства.


Осознание Тесс своей поразительной внешности вызвало у нее прилив возбуждения, которое, однако, не было счастьем.


“ Я сниму их, ” сказала она, - на случай, если Джонатан увидит меня. Они мне не подходят, не так ли? Я полагаю, их нужно продать?


“Пусть они побудут еще несколько минут. Продавать их? Никогда. Это было бы нарушением доверия”.


Под влиянием второй мысли она с готовностью подчинилась. Ей нужно было кое-что рассказать, и в этом могла быть помощь. Она села, положив на себя драгоценности, и они снова предались размышлениям о том, где мог быть Джонатан с их багажом. Эль, который они налили ему, когда он пришел, выдохся от долгого стояния.


Вскоре после этого они приступили к ужину, который уже был накрыт на приставном столике. Прежде чем они закончили, в дыму от камина что-то шевельнулось, и поднимающийся клубок дыма выплеснулся в комнату, как будто какой-то великан на мгновение положил руку на крышку камина. Это было вызвано тем, что открылась наружная дверь. В коридоре послышались тяжелые шаги, и Энджел вышла.


“Я не мог заставить стучать вообще никого не слышать”, - извинился Джонатан Кейл, потому что наконец-то это был он. - “и так как на улице шел дождь, я открыл дверь. Я принес все необходимое, сэр.


“ Я очень рад их видеть. Но вы очень опаздываете.


- В общем, да, сэр.


В тоне Джонатана Кейла было что-то приглушенное, чего не было днем, и морщины озабоченности прорезали его лоб в дополнение к морщинам прожитых лет. Он продолжил —


“Мы все были поражены в молочной тем, что, возможно, было самым ужасным несчастьем с тех пор, как вы и ваша хозяйка — так ее теперь можно называть — покинули нас этим утром. Может быть, ты не забыл послеполуденное пение петуха?


“Боже мой, что...”


“Ну, кто-то говорит, что это делает одно, а кто-то другое; но случилось то, что бедняжка Ретти Приддл пыталась утопиться”.


“ Нет! В самом деле! Да ведь она попрощалась с нами вместе со всеми...


“Да. Ну, сэр, когда вы и ваша хозяйка — назовем ее так по закону, — когда вы вдвоем уехали, как я уже сказал, Рэтти и Мэриан надели свои шляпки и вышли; а поскольку сейчас не так много работы, канун Нового года, и люди моют швабры из того, что у них внутри, никто не обратил особого внимания. Они отправились в Лью-Эверард, где кое-что выпили, а затем отправились в вампирский Дрирук-Кросс, и там, казалось, расстались: Ретти отправилась через заливные луга, как будто домой, а Мэриан отправилась в соседнюю деревню, где есть еще один трактир. Больше о Ретти ничего не было слышно, пока лодочник, возвращаясь домой, не заметил что-то у Большого пруда; это были ее шляпка и шаль, упакованные. Он нашел ее в воде. Он и еще один мужчина привезли ее домой, думая, что она мертва, но постепенно она пришла в себя”.


Эйнджел, внезапно вспомнив, что Тесс подслушивает эту мрачную историю, пошел закрыть дверь между коридором и прихожей во внутреннюю гостиную, где она находилась; но его жена, закутавшись в шаль, вышла во внешнюю комнату и слушала рассказ мужчины, рассеянно глядя на багаж и капли дождя, блестевшие на нем.


“ И, более того, есть Мэриан; ее нашли мертвецки пьяной возле ивовой кровати — девушка, которая, как было известно, никогда раньше ни к чему не прикасалась, кроме шиллинга эля; хотя, конечно, ’а" всегда была хорошей подавальщицей, о чем свидетельствовало ее лицо. Такое впечатление, что все служанки сошли с ума!”


- А Изз? - спросила Тесс.


“Изз, как обычно, хлопочет по хозяйству; но "a do say’a может догадаться, как это произошло; и она, кажется, очень подавлена этим, бедняжка, какой бы она ни была. Итак, вы видите, сэр, поскольку все это произошло как раз в тот момент, когда мы укладывали ваши немногочисленные пожитки и ночную сорочку вашей хозяйки и укладывали вещи в тележку, я немного опоздал.


“Да. Что ж, Джонатан, отнеси, пожалуйста, сундуки наверх, выпей кружку эля и возвращайся как можно скорее, на случай, если ты понадобишься.


Тесс вернулась во внутреннюю гостиную и села у камина, задумчиво глядя в огонь. Она слышала тяжелые шаги Джонатана Кейла вверх и вниз по лестнице, пока он не закончил укладывать багаж, и слышала, как он выражал свою благодарность за эль, который принес ему ее муж, и за полученные чаевые. Затем шаги Джонатана затихли за дверью, и его тележка со скрипом отъехала.


Энджел отодвинул массивный дубовый засов, запиравший дверь, и, подойдя к тому месту, где она сидела у очага, сжал сзади ее щеки ладонями. Он ожидал, что она весело вскочит и распакует туалетные принадлежности, о которых так беспокоилась, но поскольку она не встала, он сел рядом с ней у камина, свечи на обеденном столе были слишком тонкими и мерцающими, чтобы мешать их свечению.


“Мне так жаль, что вы услышали эту печальную историю о девочках”, - сказал он. “И все же пусть это вас не расстраивает. Рэтти от природы была болезненной, ты же знаешь.


“ Без малейшей причины, ” сказала Тэсс. - В то время как те, у кого есть на то причины, скрывают это и притворяются, что их нет.


Этот инцидент перевернул чашу весов в ее пользу. Они были простыми и невинными девушками, на которых свалилось несчастье неразделенной любви; в руках Судьбы они заслуживали лучшего. Она заслуживала худшего — и все же она была избранной. С ее стороны было нечестиво брать все, не заплатив. Она заплатит до последнего фартинга; она расскажет все здесь и тогда. К этому окончательному решению она пришла, когда смотрела в огонь, а он держал ее за руку.


Ровный свет от теперь уже потухших углей окрашивал в свой цвет стенки и заднюю стенку камина, хорошо отполированные стулья и старые медные щипцы, которые не соприкасались друг с другом. Нижняя сторона каминной полки была залита ярким светом, как и ножки ближайшего к огню стола. Лицо и шея Тесс излучали одинаковое тепло, которое каждый драгоценный камень превращал в Альдебаран или Сириус — созвездие белых, красных и зеленых вспышек, менявших свои оттенки с каждой ее пульсацией.


“ Ты помнишь, что мы сказали друг другу сегодня утром о том, чтобы указывать на свои ошибки? - Что? - резко спросил он, обнаружив, что она по-прежнему остается невозмутимой. “ Возможно, мы говорили легкомысленно, и ты вполне могла так поступить. Но для меня это не было легким обещанием. Я хочу признаться тебе, Любимая.


Его слова, столь неожиданно прозвучавшие, произвели на нее впечатление Провидческого вмешательства.


“ Ты должен в чем-то признаться? - быстро спросила она, и даже с радостью и облегчением.


“ Ты этого не ожидал? Ах— ты был слишком высокого мнения обо мне. Теперь послушай. Опусти голову, потому что я хочу, чтобы ты простила меня, а не возмущалась из-за того, что я не сказал тебе раньше, как, возможно, мне следовало бы сделать ”.


Как это было странно! Казалось, он был ее двойником. Она ничего не ответила, и Клэр продолжила:


“Я не упомянул об этом, потому что боялся поставить под угрозу свой шанс обрести тебя, дорогая, величайший приз моей жизни — мое Братство, как я тебя называю. Стипендия моего брата была получена в его колледже, моя - в Тэлботейс Дейри. Что ж, я бы не стал так рисковать. Я собирался сказать тебе месяц назад — в то время, когда ты согласилась быть моей, но я не мог; я думал, это отпугнет тебя от меня. Я откладывал это; потом подумал, что расскажу тебе вчера, чтобы дать тебе хотя бы шанс сбежать от меня. Но я этого не сделал. И я не сделал этого сегодня утром, когда ты предложил нам признаться в наших ошибках на лестничной площадке — какой же я был грешник! Но я должен, теперь я вижу, как ты сидишь там с таким серьезным видом. Интересно, простишь ли ты меня?


“ О да! Я уверен, что...


“Что ж, я надеюсь на это. Но подожди минутку. Ты не знаешь. Начну с самого начала. Хотя я представляю, как мой бедный отец боится, что я один из навеки потерянных из-за своих доктрин, я, конечно, верю в добрую мораль, Тесс, так же сильно, как и ты. Раньше я хотел быть учителем людей, и для меня было большим разочарованием, когда я обнаружил, что не могу войти в Церковь. Я восхищался безупречностью, хотя и не мог претендовать на нее, и ненавидел нечистоту, как, надеюсь, ненавижу и сейчас. Что бы человек ни думал о полном вдохновении, он должен от всего сердца подписаться под этими словами Павла: ‘Будь примером — в слове, в беседе, в милосердии, в духе, в вере, в чистоте’. Это единственная защита для нас, бедных людей. "Integer vitae", — говорит римский поэт, который составляет странную компанию святому Павлу -


“Человек честной жизни, свободный от пороков,

Стоит, не нуждаясь в мавританском копье или луке.


“Что ж, определенное место вымощено благими намерениями, и, испытав все это так сильно, вы увидите, какие ужасные угрызения совести это вызвало во мне, когда посреди моих прекрасных устремлений к другим людям я сам пал”.


Затем он рассказал ей о том периоде своей жизни, о котором уже упоминалось, когда, охваченный сомнениями и трудностями в Лондоне, подобно пробке на волнах, он на сорок восемь часов погрузился в разврат с незнакомкой.


“К счастью, я почти сразу осознал свою глупость”, - продолжал он. “Мне больше нечего было ей сказать, и я вернулся домой. Я никогда не повторял этого проступка. Но я чувствовал, что хотел бы отнестись к вам с полной откровенностью и честью, и я не мог этого сделать, не сказав об этом. Ты прощаешь меня?


Она крепко сжала его руку в ожидании ответа.


— Тогда мы забудем об этом сразу и навсегда! — как бы болезненно это ни звучало для данного случая, - и поговорим о чем-нибудь более легком.


“О, Ангел, я почти рад, потому что теперь ты можешь простить меня! Я не исповедовался. У меня тоже есть признание — помните, я так сказал.


“ Ах, конечно! Теперь за дело, злая малышка.


“Возможно, хотя ты и улыбаешься, она такая же серьезная, как твоя, или даже больше”.


- Вряд ли это может быть серьезнее, дорогая.


“Это не может — О нет, не может!” Она радостно подпрыгнула от этой надежды. “Нет, конечно, это не может быть серьезнее, ” воскликнула она, “ потому что это то же самое! Я скажу тебе сейчас”.


Она снова села.


Их руки все еще были соединены. Зола под решеткой была подожжена огнем вертикально, как раскаленный мусор. Воображение могло бы вообразить зловещесть Последнего дня в этом угольно-красном сиянии, которое падало на его лицо и руку, а также на ее руку, проникало в распущенные волосы у нее на лбу и обжигало нежную кожу под ними. Большая тень ее фигуры легла на стену и потолок. Она наклонилась вперед, при этом каждый бриллиант на ее шее зловеще блеснул, как у жабы, и, прижавшись лбом к его виску, начала рассказывать о своем знакомстве с Алеком д'Эрбервиллем и его результатах, бормоча слова, не моргая и опустив веки.


Конец четвертой фазы


OceanofPDF.com


Фаза пятая

Женщина Платит


OceanofPDF.com


Глава XXXV


Ее рассказ закончился; даже повторные утверждения и второстепенные объяснения были сделаны. Голос Тесс на протяжении всего выступления едва ли поднимался выше вступительного тона; не прозвучало ни одной оправдательной фразы, и она не плакала.


Но цвет лица даже внешних вещей, казалось, претерпевал изменения по мере того, как продвигалось ее объявление. Огонь в камине выглядел озорным — демонически забавным, как будто его ни в малейшей степени не волновало ее положение. Кранец лениво ухмыльнулся, как будто ему тоже было все равно. Свет от бутылки с водой был просто задействован в хроматической задаче. Все материальные объекты вокруг с ужасающей повторяемостью заявляли о своей безответственности. И все же ничего не изменилось с тех пор, как он целовал ее; или, скорее, ничего в сути вещей. Но суть вещей изменилась.


Когда она замолчала, аурикулярные впечатления от их предыдущих ласковых обращений, казалось, отодвинулись в дальний уголок их мозга, повторяясь как эхо из времен в высшей степени слепой глупости.


Клэр совершила неуместный поступок - разворошила огонь; разведка еще даже не докопалась до его сути. Поворошив угли, он поднялся на ноги; теперь вся сила ее откровения проявилась сама собой. Его лицо увяло. В напряженной сосредоточенности он судорожно топтался на полу. Он никак не мог собраться с мыслями достаточно внимательно; в этом был смысл его неясных движений. Когда он заговорил, это был самый неадекватный, заурядный голос из множества разнообразных интонаций, которые она от него слышала.


- Тесс! - позвал я


- Да, дорогая.


“ Должен ли я в это верить? Судя по твоему поведению, я должен принять это за правду. О, ты не можешь быть в своем уме! Ты должен быть в своем! И все же ты не... Моя жена, моя Тэсс — ничто в тебе не оправдывает подобного предположения?


“Я не сошла с ума”, - сказала она.


“ И все же— ” Он рассеянно посмотрел на нее и продолжил с ошеломленными чувствами: “ Почему ты не сказала мне раньше? Ах, да, в каком—то смысле ты бы мне сказал, но я, помнится, помешал тебе!


Эти и другие его слова были не более чем поверхностным лепетом, в то время как глубины оставались парализованными. Он отвернулся и склонился над стулом. Тесс последовала за ним на середину комнаты, где он находился, и стояла там, глядя на него глазами, в которых не было слез. Вскоре она опустилась на колени рядом с его ногой и в таком положении скорчилась в комок.


“ Во имя нашей любви, прости меня! - прошептала она пересохшими губами. - Я простила тебя за то же самое!


И, поскольку он не ответил, она повторила:


“Прости меня, как прощен ты! Я прощаю тебя, Ангел.


— Ты... да, ты знаешь.


- Но ты не прощаешь меня?


“О Тесс, прощение не относится к данному случаю! Ты была одним человеком, теперь ты другая. Боже мой, как прощение может соответствовать такому гротескному притворству!”


Он помолчал, обдумывая это определение; затем внезапно разразился ужасным смехом — таким же неестественным и омерзительным, как смех в аду.


“ Не надо... не надо! Это меня просто убивает! ” взвизгнула она. “О, смилуйся надо мной, смилуйся!”


Он не ответил, и она, болезненно побледнев, вскочила.


“ Ангел, Ангел! что ты подразумеваешь под этим смехом? она вскрикнула. - Ты знаешь, что это значит для меня?


Он покачал головой.


“Я надеялся, страстно желал, молился о том, чтобы сделать тебя счастливой! Я думала, какой радостью это будет сделать, какой недостойной женой я буду, если не сделаю! Вот что я чувствовала, Ангел!”


- Я это знаю.


“Я думал, Ангел, что ты любишь меня — меня, саму себя! Если ты действительно любишь меня, о, как это может быть, что ты так выглядишь и говоришь? Это пугает меня! Начав любить тебя, я буду любить тебя вечно — во всех переменах, во всех позорах, потому что ты - это ты. Большего я не прошу. Тогда как же ты можешь, о мой собственный муж, разлюбить меня?”


- Повторяю, женщина, которую я любил, - это не ты.


- Но кто? - спросил я.


- Еще одна женщина в твоем обличье.


Она уловила в его словах воплощение своих собственных тревожных предчувствий в прежние времена. Он смотрел на нее как на разновидность самозванки, как на виноватую женщину под маской невинной. Ужас отразился на ее белом лице, когда она увидела это; ее щека обвисла, а рот стал похож на круглую маленькую дырочку. Ужасное ощущение того, что он смотрит на нее, настолько ошеломило ее, что она пошатнулась, и он шагнул вперед, думая, что она упадет.


“ Сядьте, сядьте, ” мягко сказал он. - Вы больны, и это естественно.


Она действительно села, не понимая, где находится, с тем напряженным выражением на лице и такими глазами, что у него по коже побежали мурашки.


“ Значит, я больше не принадлежу тебе, не так ли, Ангел? - беспомощно спросила она. “Он говорит, что любил не меня, а другую женщину, похожую на меня”.


Возникший образ заставил ее пожалеть себя как человека, с которым плохо обращались. Ее глаза наполнились слезами, когда она еще раз осмотрела свое положение; она обернулась и залилась слезами сочувствия к себе.


Клэр почувствовала облегчение от этой перемены, потому что то, как на нее подействовало случившееся, начинало беспокоить его ничуть не меньше, чем само открытие. Он терпеливо, апатично ждал, пока сила ее горя не иссякнет и порыв рыданий не уменьшится до прерывистых вздохов с перерывами.


“ Ангел, ” внезапно произнесла она своим естественным тоном, безумный, сухой голос ужаса покинул ее. “Ангел, я слишком порочен, чтобы мы с тобой могли жить вместе?”


- Я не смог придумать, что мы можем сделать.


“ Я не стану просить тебя позволить мне жить с тобой, Ангел, потому что у меня нет на это права! Я не буду писать матери и сестрам, чтобы сообщить, что мы поженимся, как я обещала; и я не закончу ”паиньку", которую я вырезала и собиралась приготовить, пока мы снимали квартиру ".


- А ты не сделаешь этого?


“Нет, я ничего не стану делать, пока ты мне не прикажешь; и если ты уйдешь от меня, я не пойду за тобой; и если ты никогда больше не заговоришь со мной, я не буду спрашивать почему, пока ты не скажешь, что я могу”.


- А если я прикажу тебе что-нибудь сделать?


- Я буду повиноваться тебе, как твой жалкий раб, даже если для этого придется лечь и умереть.


“Ты очень хороша. Но мне кажется, что между вашим нынешним настроем на самопожертвование и вашим прошлым настроем на самосохранение не хватает гармонии ”.


Это были первые слова враждебности. Однако осыпать Тесс изощренными сарказмами было все равно что осыпать ими собаку или кошку. Очарование их утонченности прошло мимо нее незамеченным, и она восприняла их только как враждебные звуки, которые означали, что правит гнев. Она хранила молчание, не зная, что он подавляет свою привязанность к ней. Она едва заметила, что по его щеке медленно скатилась слеза, слеза настолько большая, что увеличила поры кожи, по которым она катилась, подобно объективу микроскопа. Тем временем к нему вернулось понимание ужасной и тотальной перемены, которую ее признание произвело в его жизни, в его вселенной, и он отчаянно пытался продвинуться вперед в новых условиях, в которых он находился. Необходимы были какие-то последующие действия; но какие?


“ Тесс, ” сказал он так мягко, как только мог, “ я не могу оставаться — в этой комнате — прямо сейчас. Я отойду немного в сторону”.


Он тихо вышел из комнаты, а два бокала вина, которые он налил за ужином — один для нее, другой для него, — остались на столе нетронутыми. Вот до чего дошло их изумление. За чаем, двумя или тремя часами ранее, они в порыве причудливой привязанности выпили из одной чашки.


Мягкое закрытие двери за ним вывело Тесс из оцепенения. Он ушел; она не могла оставаться. Торопливо накинув плащ, она открыла дверь и последовала за ним, потушив свечи, как будто никогда не собиралась возвращаться. Дождь закончился, и ночь теперь была ясной.


Вскоре она последовала за ним по пятам, потому что Клэр шла медленно и бесцельно. Его фигура рядом с ее светло-серой фигурой казалась черной, зловещей и отталкивающей, и она почувствовала сарказм в прикосновении драгоценностей, которыми на мгновение так гордилась. Услышав ее шаги, Клэр обернулся, но то, что он узнал о ее присутствии, казалось, не имело для него никакого значения, и он пошел дальше, миновав пять зияющих арок большого моста перед домом.


Следы коров и лошадей на дороге были полны воды, дождя было достаточно, чтобы зарядить их, но недостаточно, чтобы смыть. Над этими крошечными лужицами быстро проносились отраженные звезды, когда она проходила мимо; она бы не узнала, что они сияют над головой, если бы не увидела их там — самые необъятные объекты Вселенной, изображенные в таких убогих предметах.


Место, куда они отправились сегодня, находилось в той же долине, что и Талботейс, но несколькими милями ниже по реке; а поскольку местность была открытая, она легко держала его в поле зрения. От дома дорога вилась через луга, и по ним она следовала за Клэром, не пытаясь догнать его или привлечь к себе, но с немой и бессмысленной преданностью.


Наконец, однако, ее вялая походка привела ее поравняться с ним, а он по-прежнему ничего не говорил. Жестокость одураченной честности часто бывает велика после просветления, и сейчас она была сильна в Клэр. Свежий воздух, по—видимому, отнял у него всякую склонность действовать импульсивно; она знала, что он видел ее незамутненной — во всей ее наготе; то Время распевало ей тогда свой сатирический псалом -


Вот, когда лицо твое обнажится, тот, кто любил тебя, возненавидит;

Твое лицо не станет более прекрасным, когда твоя судьба повернется к тебе лицом.

Ибо жизнь твоя упадет, как лист, и прольется, как дождь;

И покрывалом на голове твоей будет скорбь, а короной - страдание.


Он все еще напряженно думал, и ее общество теперь не имело достаточной силы, чтобы прервать или отвлечь напряжение мыслей. Какой слабой вещью, должно быть, стало для него ее присутствие! Она не могла удержаться, чтобы не обратиться к Клэр.


— Что я наделал, что я натворил! Я не рассказывал ни о чем, что могло бы помешать моей любви к тебе или опровергнуть ее. Ты же не думаешь, что я это спланировал, не так ли? Это в твоем собственном уме то, на что ты злишься, Ангел; это не во мне. О, это не во мне, и я не такая лживая женщина, какой ты меня считаешь!”


“ Хм—м-м. Не лжива, жена моя; но и не то же самое. Нет, не то же самое. Но не заставляй меня упрекать тебя. Я поклялся, что не буду этого делать, и я сделаю все, чтобы избежать этого”.


Но она продолжала умолять, будучи рассеянной; и, возможно, говорила вещи, о которых лучше было бы умолчать.


“ Энджел!— Энджел! Я была ребенком — совсем ребенком, когда это случилось! Я ничего не знала о мужчинах.


- Я признаю, что против тебя было совершено больше грехов, чем сам грех.


- Значит, ты не простишь меня?


- Я действительно прощаю тебя, но прощение - это еще не все.


- И любишь меня?


На этот вопрос он не ответил.


“О Ангел — моя мама говорит, что иногда так бывает! — она знает несколько случаев, когда им было хуже, чем мне, и муж не очень возражал против этого — по крайней мере, смирился с этим. И все же эта женщина не любила его так, как я люблю тебя!”


“ Не надо, Тесс, не спорь. Разные общества, разные нравы. Ты почти заставляешь меня сказать, что ты ничего не понимающая крестьянка, которая никогда не была посвящена в общественные дела. Ты не понимаешь, что говоришь.


“Я всего лишь крестьянин по положению, а не по натуре!”


Она говорила с порывом гнева, но все прошло так, как пришло.


“ Тем хуже для тебя. Я думаю, тот пастор, который раскопал твою родословную, добился бы большего, если бы придержал язык. Я не могу не связать упадок вашей семьи с другим фактом — с отсутствием у вас твердости. Ветхие семьи подразумевают дряхлую волю, дряхлое поведение. Небеса, почему вы дали мне повод презирать вас еще больше, сообщив о вашем происхождении? Вот я думал, что ты новорожденное дитя природы; вот ты, запоздалый росток изнеженной аристократии!”


“Многие семьи в этом ничуть не лучше моей! Семья Ретти когда-то была крупными землевладельцами, как и семья Молочника Биллетта. А Деббихаусы, которые сейчас являются картерами, когда-то были семьей Де Байе. Таких, как я, можно встретить повсюду; это особенность нашего графства, и я ничего не могу с этим поделать”.


- Тем хуже для округа.


Она воспринимала эти упреки просто, не вдаваясь в подробности; он не любил ее так, как любил до сих пор, а ко всему остальному она была равнодушна.


Они снова побрели дальше в молчании. Впоследствии рассказывали, что крестьянин из Уэллбриджа, отправившийся поздно вечером за врачом, встретил на пастбище двух влюбленных, которые шли очень медленно, не разговаривая, друг за другом, как в похоронной процессии, и то, что он мельком увидел их лица, казалось, говорило о том, что они были встревожены и опечалены. Возвращаясь позже, он снова прошел мимо них на том же поле, продвигаясь так же медленно и так же невзирая на час и безрадостную ночь, как и раньше. Только из-за своей озабоченности собственными делами и болезни в своем доме он не вспомнил об этом любопытном инциденте, о котором, однако, вспомнил много времени спустя.


В промежутке между уходом и возвращением дачника она сказала своему мужу:


“Я не вижу, как я могу не быть причиной многих страданий для тебя всю твою жизнь. Река там, внизу. Я могу покончить с собой в ней. Я не боюсь”.


“Я не хочу добавлять убийство к другим своим безумствам”, - сказал он.


“Я оставлю кое-что, чтобы показать, что я сделал это сам - из-за моего позора. Тогда они не будут винить тебя”.


“ Не говори так нелепо - я не желаю этого слышать. Нелепо иметь подобные мысли в подобном случае, который скорее вызывает сатирический смех, чем трагедию. Вы ни в малейшей степени не понимаете характера неудачи. Девять десятых населения мира сочли бы это шуткой, если бы об этом стало известно. Пожалуйста, окажите мне услугу, вернувшись в дом и отправившись спать”.


- Я так и сделаю, - покорно ответила она.


Они прогулялись по дороге, которая вела к хорошо известным руинам цистерцианского аббатства за мельницей, которое в прошлые века принадлежало монастырю. Мельница все еще работала, еда была постоянной потребностью; аббатство погибло, вероучения были преходящими. Постоянно видишь, как служение временному переживает служение вечному. Несмотря на то, что они шли кружным путем, они все еще были недалеко от дома, и, следуя его указаниям, ей нужно было всего лишь дойти до большого каменного моста через главную реку и пройти несколько ярдов по дороге. Когда она вернулась, все оставалось так, как она оставила, камин все еще горел. Она не пробыла внизу больше минуты, а направилась в свою комнату, куда уже отнесли багаж. Здесь она присела на край кровати, безучастно оглядываясь по сторонам, и вскоре начала раздеваться. Когда она поднесла лампу к изголовью кровати, ее лучи упали на тестер белого полумрака; что-то висело под ним, и она подняла свечу, чтобы посмотреть, что это. Ветка омелы. Энджел положила его туда; она поняла это в одно мгновение. Таково было объяснение того таинственного свертка, который было так трудно упаковать и донести; содержание которого он не стал объяснять ей, сказав, что время скоро покажет ей его назначение. В порыве энтузиазма и веселья он повесил ее там. Какой глупой и неуместной выглядела сейчас эта омела.


Ей больше нечего было бояться, почти не на что было надеяться, поскольку то, что он смягчится, казалось, ничего не обещало, и она уныло легла. Когда печаль перестает быть спекулятивной, сон видит свою возможность. Среди стольких более счастливых настроений, не допускающих отдыха, это было настроение, которое приветствовало его, и через несколько минут одинокая Тесс забыла о существовании, окруженная благоухающей тишиной комнаты, которая когда-то, возможно, была спальней невесты ее собственных предков.


Позже той же ночью Клэр тоже вернулся по своим следам к дому. Тихо войдя в гостиную, он зажег свет и с манерой человека, обдумавшего свой поступок, расстелил свои пледы на старом диване из конского волоса, который стоял там, и грубо придал ему форму спального дивана. Прежде чем лечь, он босиком поднялся наверх и прислушался у двери ее квартиры. Ее размеренное дыхание говорило о том, что она крепко спит.


— Слава Богу! — пробормотала Клэр; и все же он ощутил укол горечи при мысли - примерно верной, хотя и не совсем, - что, переложив бремя своей жизни на его плечи, она теперь отдыхает без всяких забот.


Он повернулся, чтобы спуститься вниз, затем, поколебавшись, снова обернулся к ее двери. При этом он заметил одну из дам д'Эрбервиллей, чей портрет висел непосредственно над входом в спальню Тэсс. При свете свечей картина была более чем неприятной. В чертах лица женщины таился зловещий замысел, концентрированная цель мести противоположному полу — так ему тогда показалось. Корсаж Кэролайн на портрете был низким — точно таким же, как у Тесс, когда он подоткнул его, чтобы показать ожерелье; и снова он испытал мучительное ощущение сходства между ними.


Проверки оказалось достаточно. Он возобновил отступление и спустился вниз.


Его вид оставался спокойным и холодным, маленький сжатый рот свидетельствовал о его способности к самообладанию; на лице все еще сохранялось то ужасное стерильное выражение, которое появилось на нем с тех пор, как она раскрылась. Это было лицо человека, который больше не был рабом страсти, но все же не находил никакой выгоды в том, что ему предоставили избирательные права. Он просто размышлял о мучительных случайностях человеческого опыта, о неожиданности происходящего. Ничто столь чистое, столь милое, столь девственное, как Тесс, не казалось возможным все то долгое время, что он обожал ее, вплоть до часа назад; но


Чуть меньше, и какие далекие миры!


Он ошибался, когда говорил себе, что ее сердечность не отражается в честной свежести ее лица; но у Тэсс не было защитника, который мог бы его поправить. Возможно ли, продолжал он, что глаза, которые при взгляде никогда не выражали никакого расхождения с тем, что говорил язык, все же когда-либо видели другой мир за ее кажущимся миром, диссонирующий и контрастирующий?


Он откинулся на спинку дивана в гостиной и погасил свет. Пришла ночь и заняла свое место там, беззаботная и безразличная; ночь, которая уже поглотила его счастье и теперь вяло переваривала его; и была готова поглотить счастье тысячи других людей с таким же незначительным беспокойством или изменением выражения лица.

OceanofPDF.com


Глава XXXVI


Клэр проснулась при свете рассвета, который был пепельным и крадущимся, как будто ассоциировался с преступлением. Перед ним был камин с потухшими углями; накрытый к ужину стол, на котором стояли два полных бокала с нетронутым вином, теперь плоские и прозрачные; ее свободное место и его собственное; другие предметы мебели с их вечным выражением неспособности что-либо поделать, с их невыносимым вопросом: "что же делать?" Сверху не доносилось ни звука, но через несколько минут раздался стук в дверь. Он вспомнил, что это будет жена соседнего дачника, которая должна заботиться об их нуждах, пока они остаются здесь.


Присутствие третьего человека в доме сейчас было бы крайне неудобно, и, будучи уже одетым, он открыл окно и сообщил ей, что они смогут сами переодеться этим утром. В руке у нее был бидон из-под молока, который он велел ей оставить у двери. Когда женщина ушла, он поискал в задней части дома топливо и быстро развел огонь. В кладовой было вдоволь яиц, масла, хлеба и так далее, и вскоре Клэр приготовил завтрак: опыт работы на молочной фабрике научил его легко справляться с домашними приготовлениями. Дым от растопленных дров поднимался из трубы снаружи столбом с лотосовидной головкой; проходившие мимо местные жители видели это и думали о молодоженах и завидовали их счастью.


Энджел в последний раз огляделась, а затем, подойдя к подножию лестницы, позвала обычным голосом:


- Завтрак готов! - кричу я.


Он открыл входную дверь и сделал несколько шагов по утреннему воздуху. Когда через короткое время он вернулся, она уже была в гостиной, машинально приводя в порядок посуду для завтрака. Поскольку она была полностью одета, а с тех пор, как он позвал ее, прошло всего две или три минуты, она, должно быть, была одета или почти одета до того, как он пошел звать ее. Ее волосы были собраны в большой круглый пучок на затылке, и она надела одно из новых платьев — бледно-голубое шерстяное одеяние с белой оборкой у шеи. Ее руки и лицо казались холодными, и, возможно, она долгое время сидела одетая в спальне без огня. Подчеркнуто вежливый тон, которым Клэр позвонила ей, казалось, на мгновение вселил в нее новый проблеск надежды. Но вскоре это чувство исчезло, когда она посмотрела на него.


По правде говоря, эта пара была всего лишь пеплом от их былых костров. Горячая печаль предыдущей ночи сменилась тяжестью; казалось, ничто больше не могло разжечь ни в одном из них пыл чувств.


Он говорил с ней мягко, и она отвечала с такой же сдержанностью. Наконец она подошла к нему, глядя в его резко очерченное лицо как человек, не сознающий, что ее собственное тоже является видимым объектом.


“ Ангел! ” сказала она и остановилась, прикоснувшись к нему пальцами легко, как дуновение ветерка, словно с трудом могла поверить, что рядом во плоти находится мужчина, который когда-то был ее возлюбленным. Ее глаза блестели, на бледных щеках все еще виднелась привычная округлость, хотя наполовину высохшие слезы оставили на них блестящие следы; а обычно сочно-красный рот был почти таким же бледным, как ее щека. Несмотря на то, что она все еще была пульсирующей жизнью, под давлением ее душевного горя жизнь билась так прерывисто, что еще немного - и это вызвало бы настоящую болезнь, потускнели бы ее характерные глаза и губы стали тонкими.


Она выглядела абсолютно чистой. Природа в своем фантастическом обмане наложила на лицо Тэсс такую печать девственности, что он смотрел на нее с ошеломленным видом.


“ Тесс! Скажи, что это неправда! Нет, это неправда!


- Это правда.


- Каждое слово?


- Каждое слово.


Он умоляюще посмотрел на нее, как будто охотно принял бы ложь из ее уст, зная, что это ложь, и с помощью какой-нибудь софистики превратил бы ее в обоснованное опровержение. Однако она только повторила—


- Это правда.


“Он жив?” Затем спросил Ангел.


“Ребенок умер”.


- Но мужчина? - спросил я.


- Он жив.


Последнее отчаяние промелькнуло на лице Клэр.


- Он в Англии? - спросил я.


-Да.


Он сделал несколько неуверенных шагов.


“Моя позиция— такова”, - резко сказал он. “Я думал — любой мужчина подумал бы, — что, отказавшись от всех амбиций завоевать жену с положением в обществе, с состоянием, со знанием мира, я обеспечу себе деревенскую невинность так же верно, как и розовые щечки; но... Однако я не тот человек, чтобы упрекать вас, и не буду”.


Тесс настолько прочувствовала его положение, что остальное было не нужно. В этом-то и заключалась вся беда: она видела, что он проиграл во всем.


— Ангел, я бы не допустил, чтобы дело дошло до брака с тобой, если бы не знал, что, в конце концов, для тебя был последний выход; хотя я надеялся, что ты никогда...


Ее голос стал хриплым.


“Последний путь?”


“ Я имею в виду, чтобы избавиться от меня. Ты можешь избавиться от меня.


-Какимобразом?


- Разведясь со мной.


“Боже мой— как ты можешь быть такой простой! Как я могу развестись с тобой?”


“ Разве вы не можете— Теперь, когда я вам рассказала? Я думала, мое признание даст вам основания для этого.


“О Тэсс— ты слишком, слишком—инфантильная...несформировавшаяся... грубая, я полагаю! Я не знаю, кто ты. Ты не понимаешь закона — ты просто не понимаешь!”


—Что- ты не можешь?


- Действительно, я не могу.


Быстрый стыд смешался со страданием на лице его слушателя.


“ Я думала— я думала, ” прошептала она. “ О, теперь я вижу, какой порочной я кажусь тебе! Поверь мне, клянусь душой, я никогда не думал, что ты не сможешь! Я надеялась, что ты этого не сделаешь; и все же я без сомнения верила, что ты мог бы бросить меня, если бы был настроен решительно и не любил меня совсем—совсем!


“Вы ошиблись”, - сказал он.


“О, тогда я должен был это сделать, сделать это прошлой ночью! Но у меня не хватило смелости. Это так на меня похоже!”


“Смелость сделать что?”


Поскольку она не ответила, он взял ее за руку.


“ Что ты собиралась делать? - спросил он.


-О том, чтобы покончить с собой.


-Когда? -спросиля.


Она извивалась под этой его инквизиторской манерой. - Прошлой ночью, - ответила она.


-Где? -спросиля.


“Под твоей омелой”.


“ Мой хороший! Как? - строго спросил он.


“ Я расскажу тебе, если ты не будешь на меня сердиться! - сказала она, съежившись. “ Это было из-за шнура от моей коробки. Но я не мог— сделать последнее! Я боялся, что это вызовет скандал против твоего имени”.


Неожиданность этого признания, вырванного у нее, а не сделанного добровольно, заметно потрясла его. Но он все еще держал ее и, опустив взгляд с ее лица вниз, сказал: “Теперь послушай это. Ты не должна осмеливаться думать о такой ужасной вещи! Как ты могла! Ты пообещаешь мне как своему мужу больше не пытаться этого делать.


“ Я готов пообещать. Я видел, насколько это было порочно.


“ Отвратительно! Эта идея была неописуемо недостойна тебя.


“ Но, Энджел, — взмолилась она, со спокойным безразличием глядя на него расширенными глазами, - это было придумано исключительно из-за тебя - освободить тебя без скандала с разводом, который, как я думала, тебе придется получить. Мне и в голову не пришло бы делать это самостоятельно. Однако, сделать это своими руками - это слишком хорошо для меня, в конце концов. Это ты, мой разоренный муж, должен нанести удар. Я думаю, я должен был бы любить тебя больше, если бы это было возможно, если бы ты смог заставить себя сделать это, поскольку для тебя нет другого выхода. Я чувствую, что я такой совершенно никчемный! Так сильно мешает!”


“Ш-ш-ш!”


- Ну, раз ты говоришь “нет", я не буду. У меня нет желания, противоположного твоему.


Он знал, что это достаточно верно. После той отчаянной ночи ее активность упала до нуля, и дальнейших опрометчивых поступков опасаться было нечего.


Тесс с большим или меньшим успехом попыталась снова заняться завтраком, и они сели обе по одну сторону стола, так что их взгляды не встречались. Поначалу было что-то неловкое в том, что они слушали, как друг друга едят и пьют, но этого нельзя было избежать; более того, количество съеденного было небольшим с обеих сторон. Покончив с завтраком, он встал и, сообщив ей, в котором часу его можно ожидать к обеду, отправился к мельнику, механически выполняя план изучения этого дела, который был его единственной практической причиной приезда сюда.


Когда он ушел, Тэсс постояла у окна и вскоре увидела его фигуру, переходящую большой каменный мост, который вел к зданию мельницы. Он нырнул за нее, пересек железную дорогу за ней и исчез. Затем, без вздоха, она обратила свое внимание на комнату и начала убирать со стола и наводить на нем порядок.


Вскоре пришла поденщица. Ее присутствие сначала тяготило Тесс, но потом принесло облегчение. В половине первого она оставила свою помощницу одну на кухне и, вернувшись в гостиную, стала ждать, когда за мостом снова появится фигура Ангела.


Около часа дня он показался. Ее лицо вспыхнуло, хотя он был в четверти мили от нее. Она побежала на кухню, чтобы приготовить ужин к тому времени, когда он войдет. Сначала он направился в комнату, где они накануне вместе мыли руки, и, когда он вошел в гостиную, крышки от тарелок поднялись, словно по его собственному желанию.


“Какая пунктуальность!” - сказал он.


“ Да. Я видела, как вы переходили мост, - сказала она.


Трапеза прошла в банальных разговорах о том, чем он занимался утром на мельнице Аббатства, о способах скрепления болтами и старомодном оборудовании, которое, как он опасался, не очень-то просветит его относительно современных усовершенствованных методов, некоторые из которых, по-видимому, использовались с тех пор, как они мололи для монахов в соседних монастырских зданиях, ныне превратившихся в груду развалин. Через час он снова вышел из дома, вернулся домой в сумерках и весь вечер занимался своими бумагами. Она испугалась, что мешает, и, когда старуха ушла, удалилась на кухню, где больше часа хлопотала, как могла.


В дверях появилась фигура Клэр. “ Ты не должна так работать, ” сказал он. - Ты не моя служанка, ты моя жена.


Она подняла глаза и немного просветлела. “ Может быть, я и сама так думаю ... в самом деле? - пробормотала она с жалобной насмешкой. “ Ты имеешь в виду, на словах! Что ж, я не хочу быть кем-то большим”.


- Ты можешь так думать, Тесс! Так и есть. Что ты имеешь в виду?”


“ Я не знаю, ” поспешно ответила она со слезами в голосе. “ Я думала, я ... потому что я не респектабельна, я имею в виду. Я уже давно говорила вам, что считаю себя недостаточно респектабельной, и поэтому не хотела выходить за вас замуж, только... только вы меня уговаривали!


Она разразилась рыданиями и повернулась к нему спиной. Это почти покорило бы любого мужчину, кроме Энджела Клэра. В отдаленных глубинах его телосложения, такого нежного и ласкового, каким он был в целом, таился твердый логический осадок, подобный металлической жиле в мягком суглинке, который превращал в грань все, что пыталось пересечь его. Это заблокировало его принятие Церкви; это заблокировало его принятие Тесс. Более того, сама по себе его привязанность была не столько пламенем, сколько сиянием, и в отношении другого пола, когда он переставал верить, он переставал следовать: в этом он контрастирует со многими впечатлительными натурами, которые остаются чувственно увлеченными тем, что они интеллектуально презирают. Он подождал, пока ее рыдания утихнут.


“Хотел бы я, чтобы половина женщин в Англии были такими же респектабельными, как вы”, - сказал он в порыве горечи по отношению к женщинам в целом. “Это вопрос не респектабельности, а принципа!”


Он говорил ей подобные вещи и многое другое в подобном роде, все еще находясь под влиянием волны антипатии, которая с такой настойчивостью искажает непосредственные души, когда однажды их видение оказывается осмеянным внешностью. Правда, под этим скрывался обратный поток симпатии, благодаря которому светская женщина могла бы завоевать его. Но Тесс об этом не думала; она принимала все по заслугам и почти не открывала рта. Твердость ее преданности ему действительно была почти жалкой; какой бы вспыльчивой она ни была от природы, ничто из того, что он мог сказать, не делало ее неподобающей; она не добивалась своего; не была спровоцирована; не думала плохо о его обращении с ней. Возможно, только что она сама была Апостольским Милосердием, вернувшимся в эгоистичный современный мир.


Этот вечер, ночь и утро прошли точно так же, как и предыдущие. В одном—единственном случае она - прежде свободная и независимая Тэсс — отважилась на какие-либо авансы. Это был третий случай, когда он после еды отправлялся на мукомольню. Выходя из-за стола, он сказал “До свидания”, и она ответила теми же словами, в то же время наклонив свои губы навстречу его губам. Он не воспользовался приглашением, сказав, поспешно отворачиваясь в сторону:


- Я буду дома точно в назначенное время.


Тесс сжалась, словно ее ударили. Достаточно часто он пытался дотянуться до этих губ вопреки ее согласию — часто он весело говорил, что у ее рта и дыхания вкус масла, яиц, молока и меда, которыми она в основном питалась, что он черпает из них пищу, и другие глупости в том же роде. Но сейчас они его не волновали. Он заметил, как она внезапно сжалась, и мягко сказал:


“Ты знаешь, мне нужно придумать курс. Нам было необходимо побыть вместе еще немного, чтобы избежать скандала для тебя, который мог бы возникнуть в результате нашего немедленного расставания. Но вы должны понимать, что это только для проформы.


- Да, - рассеянно ответила Тесс.


Он вышел и по дороге на мельницу остановился и на мгновение пожалел, что не ответил ей еще более ласково и не поцеловал ее хотя бы раз.


Так они прожили этот отчаянный день или два; по правде говоря, в одном доме; но еще дальше друг от друга, чем до того, как стали любовниками. Для нее было очевидно, что, как он и сказал, его деятельность была парализована попытками продумать план действий. Она была поражена, обнаружив такую решимость при такой очевидной гибкости. Его последовательность была, действительно, слишком жестокой. Теперь она больше не ждала прощения. Не раз она подумывала о том, чтобы уйти от него на время его отсутствия на фабрике; но она боялась, что это вместо того, чтобы принести ему пользу, может стать средством еще больше затруднить и унизить его, если об этом станет известно.


Тем временем Клэр действительно размышляла. Его мысль была неожиданной; он заболевал от мышления; съеденный мышлением, иссушенный мышлением; изгнанный из всей своей прежней пульсирующей, гибкой домашней жизни. Он ходил и говорил сам с собой: “Что же делать, что же делать?” — и случайно она подслушала его. Это заставило ее нарушить существовавшую до сих пор сдержанность в отношении их будущего.


“ Я полагаю— Ты не собираешься жить со мной — долго, не так ли, Ангел? - спросила она, и опущенные уголки ее рта выдавали, насколько чисто механическими были средства, с помощью которых она сохраняла это выражение сдержанного спокойствия на своем лице.


“Я не могу, - сказал он, - не презирать себя и, что еще хуже, возможно, презирать вас. Я имею в виду, конечно, что не могу жить с тобой в обычном смысле этого слова. В настоящее время, что бы я ни чувствовал, я не презираю тебя. И позволь мне говорить прямо, иначе ты можешь не видеть всех моих трудностей. Как мы можем жить вместе, пока этот мужчина жив?—он твой муж по натуре, а не я. Если бы он был мертв, все могло бы быть по-другому ... Кроме того, это не вся трудность; она заключается в другом соображении, имеющем отношение к будущему других людей— помимо нас самих. Подумайте о грядущих годах, о том, что у нас родятся дети, и об этом прошлом станет известно — ибо оно должно стать известным. Нет ни одной крайней части земли, но кто-то приходит из нее или направляется к ней откуда-то еще. Что ж, подумайте о несчастных из нашей плоти и крови, растущих под насмешками, всю силу которых они постепенно почувствуют с возрастом. Какое пробуждение для них! Какая перспектива! Можете ли вы честно сказать "Остаться" после рассмотрения этого непредвиденного обстоятельства? Вам не кажется, что нам лучше терпеть те беды, которые у нас есть, чем лететь к другим?”


Ее веки, отягощенные тревогой, продолжали опускаться, как и прежде.


“Я не могу сказать ”Останься“, - ответила она, - не могу; я не думала так далеко”.


Женская надежда Тесс - стоит ли нам признаваться в этом? — была настолько упрямой, что возродила в ней тайные видения семейной близости, продолжавшиеся достаточно долго, чтобы сломить его холодность, даже вопреки его суждениям. Несмотря на простоту в обычном смысле этого слова, она не была неполноценной; и это указывало бы на недостаток женственности, если бы она инстинктивно не знала, какой аргумент кроется в близости. Она знала, что ничто другое не поможет ей, если это не удастся. Неправильно надеяться на то, что имеет природу стратегии, сказала она себе: и все же она не могла погасить надежду такого рода. Теперь его последнее представление было сделано, и это был, как она сказала, новый взгляд. Она действительно никогда не думала так далеко, и его ясная картина возможного отпрыска, который будет презирать ее, была той, которая заронила смертельные убеждения в честное сердце, которое было гуманным до глубины души. Чистый опыт уже научил ее, что в некоторых обстоятельствах есть одна вещь лучше, чем вести хорошую жизнь, и это быть спасенной от ведения какой бы то ни было жизни. Как и все, кому предшествовали страдания, она могла, по словам мсье Сюлли-Прюдома, услышать в указе “Ты родишься” уголовный приговор, особенно если он был адресован ее потенциальному потомку.


Однако лисья хитрость Женской Натуры такова, что до сих пор любовь к Клэр обманывала Тесс, заставляя забывать, что это может привести к оживлению жизни, которое навлечет на других то, что она считала несчастьем для себя.


Поэтому она не могла противостоять его доводам. Но с присущей сверхчувствительным людям склонностью к самобичеванию ответ на этот вопрос возник в голове самого Клэра, и он почти испугался его. Это было основано на ее исключительной физической природе, и она могла бы использовать это многообещающе. Кроме того, она могла бы добавить: “Кто на австралийском нагорье или равнине Техаса должен знать о моих несчастьях, заботиться о них или упрекать меня или вас?” И все же, как и большинство женщин, она приняла сиюминутную ситуацию так, словно это было неизбежностью. И, возможно, она была права. Интуитивное женское сердце знает не только свою горечь, но и горечь своего мужа, и даже если эти предполагаемые упреки вряд ли были адресованы ему или в его адрес посторонними, они могли дойти до его ушей из его собственного привередливого мозга.


Это был третий день их отчуждения. Кто-то может рискнуть предположить странный парадокс, что с большим количеством анимализма он был бы более благородным человеком. Мы этого не говорим. И все же любовь Клэр, несомненно, была неземной до безобразия, воображаемой до неосуществимости. Для этих натур телесное присутствие является чем-то менее привлекательным, чем телесное отсутствие; последнее создает идеальное присутствие, которое удобно устраняет недостатки реального. Она обнаружила, что ее личность отстаивала свою правоту не так убедительно, как она ожидала. Образная фраза была правдой: она была другой женщиной, не той, которая возбудила его желание.


“ Я подумала над тем, что ты сказал, ” заметила она ему, водя указательным пальцем по скатерти, а другой рукой, на которой красовалось кольцо, насмехавшееся над ними обоими, поддерживая лоб. “ Это чистая правда, все это; так и должно быть. Ты должен уйти от меня.


- Но что ты можешь сделать? - спросил я.


- Я могу пойти домой.


Клэр об этом не подумала.


“ Вы уверены? - спросил он.


“ Совершенно уверен. Нам следует расстаться, и мы можем с таким же успехом покончить с этим. Ты как-то сказал, что я склонен завоевывать людей вопреки их здравому смыслу; и если я постоянно буду у тебя на глазах, я могу заставить тебя изменить свои планы вопреки твоему разуму и желанию; и впоследствии твое раскаяние и моя печаль будут ужасны ”.


“ И ты хотела бы вернуться домой? - спросил он.


- Я хочу оставить тебя и вернуться домой.


- Значит, так и будет.


Хотя она и не подняла на него глаз, она вздрогнула. Между предложением и соглашением была разница, которую она почувствовала слишком быстро.


“ Я боялась, что до этого дойдет, ” пробормотала она с застывшим выражением лица. — Я не жалуюсь, Ангел, я ... я думаю, так будет лучше. То, что вы сказали, вполне убедило меня. Да, хотя никто другой не упрекнет меня, если мы останемся вместе, все же когда-нибудь, спустя годы, ты можешь рассердиться на меня по любому обычному поводу, и, зная, как ты относишься к моему прошлому, ты сам можешь поддаться искушению произнести слова, и их могут услышать, возможно, мои собственные дети. О, то, что причиняет мне боль только сейчас, будет мучить и убьет меня тогда! Я уйду — завтра”.


“ И я здесь не останусь. Хотя мне не хотелось начинать это, я понял, что нам было бы желательно расстаться — по крайней мере, на время, пока я не смогу лучше увидеть, какую форму приняли события, и смогу написать тебе ”.


Тесс украдкой взглянула на мужа. Он был бледен, даже дрожал; но, как и прежде, она была потрясена решимостью, обнаружившейся в глубине этого нежного существа, за которого она вышла замуж, — волей подчинить грубое более тонким эмоциям, материю - концепции, плоть - духу. Склонности, тенденции, привычки были подобны мертвым листьям на тираническом ветру его творческого могущества.


Возможно, он заметил ее взгляд, потому что объяснил:


“Я думаю о людях добрее, когда нахожусь вдали от них”; цинично добавляя: “Бог знает; возможно, когда-нибудь мы вместе устанем; тысячи людей делали это!”


В тот день он начал собирать вещи, и она поднялась наверх и тоже начала собирать вещи. Оба знали, что в их головах было то, что на следующее утро они могут расстаться навсегда, несмотря на блеск успокаивающих домыслов, которыми был окутан их поступок, потому что они были из тех, для кого любое расставание, кажущееся окончательным, является пыткой. Он знал, и она знала, что, хотя очарование, которое они испытывали друг к другу — с ее стороны, независимо от достижений, — вероятно, в первые дни их разлуки будет еще более сильным, чем когда-либо, время должно ослабить этот эффект; практические аргументы против принятия ее в качестве соседки по дому могли бы прозвучать более убедительно в бореальном свете более отдаленного взгляда. Более того, когда два человека однажды расстаются — покидают общее жилище и общее окружение, — новые ростки незаметно пробиваются вверх, чтобы заполнить каждое освободившееся место; непредвиденные происшествия мешают намерениям, и старые планы забываются.


OceanofPDF.com


Глава XXXVII


Наступила и прошла тихо полночь, ибо ничто не предвещало ее наступления в Долине Фрум.


Вскоре после часа ночи в затемненном фермерском доме, который когда-то был особняком д'Эрбервиллей, послышался легкий скрип. Тэсс, которая пользовалась комнатой наверху, услышала его и проснулась. Звук доносился с угловой ступеньки лестницы, которая, как обычно, была неплотно прибита. Она увидела, как открылась дверь ее спальни, и фигура ее мужа странно осторожной походкой пересекла поток лунного света. Он был только в рубашке и брюках, и ее первый всплеск радости угас, когда она заметила, что его глаза неестественно устремлены в пустоту. Дойдя до середины комнаты , он остановился и пробормотал с неописуемой грустью:


“ Мертв! мертв! мертв!


Под влиянием какой-либо сильно беспокоящей силы Клэр иногда ходил во сне и даже совершал странные поступки, как, например, в ночь их возвращения с рынка незадолго до свадьбы, когда он воспроизвел в своей спальне свой поединок с мужчиной, который оскорбил ее. Тесс видела, что продолжающиеся душевные страдания привели его сейчас в такое сомнамбулическое состояние.


Ее преданная уверенность в нем лежала так глубоко в ее сердце, что, бодрствуя или спя, он не внушал ей никакого личного страха. Если бы он вошел с пистолетом в руке, то вряд ли бы поколебал ее веру в его защиту.


Клэр подошла ближе и склонилась над ней. - Мертва, мертва, мертва! - пробормотал он.


Несколько мгновений пристально глядя на нее все тем же взглядом, полным неизмеримой печали, он наклонился ниже, заключил ее в объятия и завернул в простыню, как в саван. Затем поднял ее с кровати со всем уважением, какое можно проявить к мертвому телу, и понес через комнату, бормоча:


“Моя бедная, бедная Тэсс, моя дорогая, ненаглядная Тэсс! Такая милая, такая хорошая, такая правдивая!”


Слова нежности, от которых он так строго воздерживался в часы бодрствования, были невыразимо сладки для ее одинокого и изголодавшегося сердца. Если бы это было для того, чтобы спасти ее измученную жизнь, она бы не стала двигаться или бороться, чтобы положить конец тому положению, в котором оказалась. Так она лежала в абсолютной неподвижности, едва осмеливаясь дышать, и, гадая, что он собирается с ней делать, позволила вынести себя на лестничную площадку.


“Моя жена мертва, мертва!” — сказал он.


Он на мгновение прервал свои труды, чтобы прислониться вместе с ней к перилам. Собирался ли он сбросить ее вниз? Забота о себе была в ней на грани исчезновения, и, зная, что он планировал уехать завтра, возможно, навсегда, она лежала в его объятиях в этом ненадежном положении скорее с чувством роскоши, чем ужаса. Если бы они только могли упасть вместе и оба разлететься на куски, как бы это было уместно, как бы это было желанно.


Однако он не дал ей упасть, а воспользовался опорой на перила, чтобы запечатлеть поцелуй на ее губах — губах, которые днем презирались. Затем он обнял ее с новой силой и спустился по лестнице. Скрип расшатанных ступенек не разбудил его, и они благополучно добрались до первого этажа. На мгновение высвободив одну из своих рук из ее объятий, он отодвинул дверной засов и вышел, слегка ударившись носком ботинка о край двери. Но это, казалось, его не беспокоило, и, поскольку на открытом воздухе было достаточно места, чтобы вытянуться, он поднял ее на плечо, чтобы с легкостью нести, поскольку отсутствие одежды сильно облегчало его ношу. Таким образом, он унес ее с территории в направлении реки, протекавшей в нескольких ярдах от него.


Его конечные намерения, если они у него и были, она еще не разгадала; и она поймала себя на том, что строит догадки по этому поводу так, как это могло бы сделать третье лицо. Она так легко отдала ему все свое существо, что ей было приятно думать, что он рассматривает ее как свою абсолютную собственность, которой можно распоряжаться по своему усмотрению. Было утешительно, несмотря на нависший ужас завтрашней разлуки, сознавать, что теперь он действительно признал в ней свою жену Тэсс и не бросил ее, даже если в этом признании зашел так далеко, что присвоил себе право причинить ей вред.


Ах! теперь она знала, о чем он мечтал — о том воскресном утре, когда он нес ее по воде вместе с другими молочницами, которые любили его почти так же сильно, как она, если это было возможно, в чем Тесс едва ли могла признаться. Клэр не стала переходить мост вместе с ней, но, пройдя несколько шагов по той же стороне к соседней мельнице, наконец остановилась на берегу реки.


Его воды, стекая по этим милям луговины, часто разделялись, образуя бесцельные изгибы, огибая маленькие острова, у которых не было названия, возвращаясь и вновь воплощаясь в виде широкого главного потока дальше. Напротив того места, куда он привел ее, находилось такое же общее место слияния рек, и река была пропорционально полноводной. Через него был перекинут узкий пешеходный мостик; но теперь осенний паводок смыл перила, оставив только голую доску, которая, лежа на несколько дюймов выше стремительного течения, образовывала головокружительную дорожку даже для уравновешенных голов; и Тэсс днем заметила из окна дома, как молодые люди переходили по ней, чтобы научиться балансировать. Ее муж, возможно, наблюдал то же самое; во всяком случае, теперь он взобрался на доску и, выдвинув одну ногу вперед, двинулся по ней.


Собирался ли он утопить ее? Возможно, так и было. Место было пустынным, река достаточно глубокой и широкой, чтобы легко достичь такой цели. Он мог бы утопить ее, если бы захотел; это было бы лучше, чем завтра расставаться и вести разорванные жизни.


Быстрый поток мчался и вращался под ними, подбрасывая, искажая и расщепляя отраженный лик луны. Мимо проплывали пятна пены, а за кучами колыхались перехваченные сорняки. Если бы они могли сейчас оба вместе упасть в поток, их руки были бы так крепко сцеплены, что их невозможно было бы спасти; они ушли бы из этого мира почти безболезненно, и ни ее, ни его больше не упрекали бы в том, что он женился на ней. Его последние полчаса с ней были бы полны любви, в то время как, если бы они дожили до его пробуждения, его дневное отвращение вернулось бы, и этот час остался бы для него лишь мимолетным сном.


В ней шевельнулось желание, но она не осмелилась поддаться ему, сделать движение, которое сбросило бы их обоих в пропасть. То, как она ценила свою жизнь, было доказано; но его — она не имела права вмешиваться в это. Он перешел с ней на другую сторону в безопасности.


Вот они очутились на плантации, которая образовывала территорию аббатства, и, снова обняв ее, он прошел несколько шагов вперед, пока они не достигли разрушенных хоров аббатской церкви. У северной стены стоял пустой каменный гроб аббата, в котором привык растягиваться каждый турист, склонный к мрачному юмору. В него Клэр осторожно положила Тесс. Поцеловав ее в губы во второй раз, он глубоко вздохнул, как будто достиг желанной цели. Затем Клэр легла на землю рядом с ним, после чего он сразу же погрузился в глубокий мертвый сон от изнеможения и остался неподвижен, как бревно. Всплеск умственного возбуждения, вызвавший это усилие, теперь прошел.


Тесс выпрямилась в гробу. Ночь, хотя и сухая и мягкая для этого времени года, была более чем достаточно холодной, чтобы ему было опасно оставаться здесь долго в полуодетом виде. Если бы его предоставили самому себе, он, по всей вероятности, остался бы там до утра и замерз бы до верной смерти. Она слышала о таких смертях после хождения во сне. Но как она могла осмелиться разбудить его и сообщить, что он делал, когда ему было бы обидно обнаружить свою глупость по отношению к ней? Тесс, однако, выйдя из своего каменного заточения, слегка встряхнула его, но не смогла возбудить, не прибегнув к насилию. Необходимо было что-то предпринять, потому что она начала дрожать, а простыня была лишь слабой защитой. Возбуждение в какой-то мере согревало ее во время нескольких минут приключения, но этот блаженный промежуток времени закончился.


Ей вдруг пришло в голову попробовать убедить; и поэтому она прошептала ему на ухо со всей твердостью и решительностью, на какие была способна:


“ Пойдем дальше, дорогой, - сказала она, многозначительно взяв его под руку. К ее облегчению, он безропотно согласился; ее слова, очевидно, вернули его обратно в его сон, который с тех пор, казалось, вступил в новую фазу, в которой ему казалось, что она воскресла как дух и ведет его на Небеса. Таким образом, она повела его за руку к каменному мосту перед их резиденцией, перейдя который, они остановились у дверей поместья. Ноги Тэсс были совсем босые, и камни причиняли ей боль и пробирали до костей, но Клэр был в своих шерстяных чулках и, казалось, не испытывал никакого дискомфорта.


Больше никаких трудностей не возникло. Она уговорила его лечь на его собственный диван-кровать и тепло укрыла его, разожгла временный костер из дров, чтобы высушить его от сырости. Она думала, что шум от этих проявлений внимания может разбудить его, и втайне желала, чтобы это произошло. Но его ум и тело были так истощены, что он оставался невозмутимым.


Как только они встретились на следующее утро, Тесс догадалась, что Энджел почти ничего не знал о том, насколько она была обеспокоена ночной прогулкой, хотя, что касается его самого, он, возможно, осознавал, что не лежал спокойно. По правде говоря, в то утро он пробудился от сна, глубокого, как уничтожение; и в те первые несколько мгновений, когда мозг, подобно Самсону, встряхивающемуся, испытывает свои силы, у него возникло какое-то смутное представление о необычных ночных событиях. Но реалии его положения вскоре вытеснили догадки на другой счет.


Он ждал, ожидая различить какой-нибудь мысленный намек; он знал, что если какое-либо его намерение, заключенное ночью, не исчезло при свете утра, то оно основано на основе, близкой к основе чистого разума, даже если инициировано чувственным импульсом; следовательно, ему можно доверять. Таким образом, в бледном утреннем свете он увидел решимость расстаться с ней; не как горячий и негодующий инстинкт, но лишенный страстности, которая заставляла его опалять и обжигать; стоящий в его костях; ничего, кроме скелета, но тем не менее там. Клэр больше не колебалась.


За завтраком и пока они упаковывали несколько оставшихся вещей, он так безошибочно показал свою усталость от ночных усилий, что Тесс была готова рассказать обо всем, что произошло; но мысль о том, что это разозлит его, огорчит, поставит в тупик, узнав, что он инстинктивно проявил к ней нежность, которую его здравый смысл не одобрял, что его склонность поставила под угрозу его достоинство, когда здравый смысл спал, снова удержала ее. Это было слишком похоже на смех над трезвым человеком за его сумасбродные поступки в состоянии опьянения.


Ей тоже только что пришло в голову, что он, возможно, смутно помнит о своей нежной причудливости, и она не была склонна намекать на это из убеждения, что она любовно воспользуется предоставленной ей возможностью снова уговорить его не ехать.


Он заказал письмом автомобиль из ближайшего города, и вскоре после завтрака он прибыл. Она увидела в этом начало конца — по крайней мере, временного, поскольку проявление его нежности в результате ночного происшествия пробудило мечты о возможном будущем с ним. Багаж поставили наверх, и слуга увез их, мельник и пожилая служанка выразили некоторое удивление по поводу их поспешного отъезда, что Клэр объяснил своим открытием, что мельничные работы были не того современного типа, которые он хотел исследовать, и это утверждение было правдой, насколько это возможно. Помимо этого, в их уходе не было ничего, что указывало бы на фиаско или на то, что они не собирались вместе навестить друзей.


Их маршрут лежал мимо маслозавода, с которого они несколько дней назад отправились в путь с такой торжественной радостью друг в друге, и поскольку Клэр хотела закончить свои дела с мистером Криком, Тесс едва ли могла не нанести визит миссис Крик в то же время, если только не хотела вызвать подозрения об их плачевном состоянии.


Чтобы сделать звонок как можно более незаметным, они оставили экипаж у калитки, ведущей с большой дороги к молочному дому, и спустились по тропинке пешком, бок о бок. Ивовая подстилка была срезана, и сквозь пни они могли видеть место, куда Клэр последовал за ней, когда настаивал, чтобы она стала его женой; слева - загон, в котором она была очарована его арфой; а далеко за коровьими стойлами - медовуху, которая была сценой их первого объятия. Золото летней картины теперь стало серым, цвета скупыми, почва грязной, а река холодной.


Из-за бартонских ворот их увидел молочник и подошел к ним, бросив в лицо шутливую реплику, которая считалась уместной в Талботейсе и его окрестностях при повторном появлении новобрачных. Затем из дома вышла миссис Крик и еще несколько их старых знакомых, хотя Мэриан и Ретти, казалось, там не было.


Тесс мужественно переносила их хитрые выпады и дружелюбный юмор, которые действовали на нее совсем иначе, чем они предполагали. По молчаливому соглашению мужа и жены держать свое отчуждение в секрете, они вели себя как обычные люди. А потом, хотя она предпочла бы, чтобы об этом не было сказано ни слова, Тесс пришлось подробно выслушать историю Мэриан и Рэтти. Последняя уехала домой к отцу, а Мэриан уехала искать работу в другом месте. Они боялись, что из нее ничего хорошего не выйдет.


Чтобы развеять печаль этого рассказа, Тесс пошла попрощаться со всеми своими любимыми коровами, прикоснувшись к каждой из них рукой, и когда они с Клэр стояли бок о бок при расставании, словно объединившись душой и телом, в их облике было бы что-то особенно печальное для того, кто увидел бы это по-настоящему; две части одной жизни, какими они были внешне: его рука касалась ее, ее юбки касались его, они смотрели в одну сторону, а вся молочная - в другую, говорили на прощание “мы”, и все же были разделены, как полюса. . Возможно, было заметно что—то необычно чопорное и смущенное в их поведении, некоторая неловкость в том, что они действовали в соответствии со своей профессией единения, отличная от естественной застенчивости молодых пар, потому что, когда они ушли, миссис Крик сказала своему мужу:


Каким неестественным казался блеск ее глаз, и как они стояли, словно восковые изваяния, и говорили, словно во сне! Тебе не приходило в голову, что это так и было? В Тесс всегда было что-то странное, и сейчас она не совсем похожа на гордую молодую невесту преуспевающего человека.


Они снова сели в машину, и их повезли по дорогам в сторону Уэзербери и Стэгфут-лейн, пока они не добрались до гостиницы "Лейн инн", где Клэр отпустила муху и человека. Они немного отдохнули здесь, а затем, войдя в Долину, были отправлены дальше к ее дому незнакомцем, который не знал их родственников. На полпути, когда Натлбери был уже минован и там, где были перекрестки, Клэр остановил экипаж и сказал Тесс, что если она собирается вернуться в дом своей матери, то именно здесь он оставит ее. Поскольку они не могли свободно разговаривать в присутствии водителя, он попросил ее пройти с ним несколько шагов пешком по одной из ответвлений дороги; она согласилась, и, велев мужчине подождать несколько минут, они зашагали прочь.


“ Теперь давайте поймем друг друга, ” мягко сказал он. “ Между нами нет злобы, хотя есть то, чего я сейчас не могу вынести. Я постараюсь заставить себя вынести это. Я дам вам знать, куда я направляюсь, как только узнаю себя. И если я смогу заставить себя вынести это — если это будет желательно, возможно, - я приду к тебе. Но пока я не приду к тебе, будет лучше, если ты не будешь пытаться прийти ко мне”.


Суровость приговора показалась Тесс смертельной; она достаточно ясно видела его отношение к ней; он не мог смотреть на нее иначе, как на ту, кто грубо обманул его. И все же, могла ли женщина, совершившая даже то, что она сделала, заслужить всего этого? Но она не могла больше спорить с ним по этому поводу. Она просто повторила за ним его собственные слова.


“Пока ты не придешь ко мне, я не должен пытаться прийти к тебе?”


-Именно так.


“Могу я написать вам?”


“ О да, если вы больны или вообще чего—нибудь хотите. Я надеюсь, что этого не произойдет, так что, возможно, я напишу тебе первым”.


— Я соглашаюсь на условия, Ангел, потому что ты лучше всех знаешь, каким должно быть мое наказание; только... только... не увеличивай его, чтобы я не мог вынести!


Это было все, что она сказала по этому поводу. Если бы Тесс была искусна, если бы она устроила сцену, упала в обморок, истерически зарыдала на той пустынной улочке, несмотря на всю ярость брезгливости, которой он был одержим, он, вероятно, не устоял бы перед ней. Но ее многострадальное настроение облегчало ему путь, и она сама была его лучшим защитником. Гордость тоже вошла в ее подчинение — что, возможно, было симптомом безрассудного подчинения случаю, слишком очевидного во всей семье д'Эрбервиллей, — и многие действенные струны, которые она могла бы затронуть призывом, остались нетронутыми.


Остальная часть их беседы касалась только практических вопросов. Теперь он протянул ей пакет с довольно приличной суммой денег, которую он получил от своих банкиров специально для этой цели. Бриллианты, доля в которых, казалось, принадлежала Тесс только до конца ее жизни (если он правильно понял формулировку завещания), он посоветовал ей позволить ему отправить их в банк для сохранности; и на это она с готовностью согласилась.


Договорившись об этом, он проводил Тэсс обратно к экипажу и помог ей сесть. Кучеру заплатили и сказали, куда ее отвезти. Взяв затем свою сумку и зонтик — единственные вещи, которые он до сих пор брал с собой, — он попрощался с ней, и они тут же расстались.


Муха ползла вверх по холму, и Клэр смотрела ей вслед с безотчетной надеждой, что Тесс хоть на мгновение выглянет в окно. Но этого она никогда не думала делать, не отважилась бы сделать, лежа внутри в полумертвом обмороке. Так он наблюдал, как она удаляется, и с болью в сердце процитировал строку из поэта, сделав собственные странные исправления:


Бога нет на его небесах:

В мире все не так!


Когда Тэсс перевалила через гребень холма, он повернулся, чтобы идти своей дорогой, и едва ли сознавал, что все еще любит ее.


OceanofPDF.com


Глава XXXVIII


По мере того, как она ехала через Блэкмур-Вейл и перед ней начали открываться пейзажи ее юности, Тесс очнулась от оцепенения. Ее первой мыслью было, как она сможет предстать перед своими родителями?


Она добралась до ворот, которые выходили на шоссе, ведущее в деревню. Ее открыл незнакомец, а не старик, который хранил ее много лет и которому она была известна; вероятно, он уехал в День Нового года, в день, когда вносились такие изменения. Не получая в последнее время никаких известий из своего дома, она поинтересовалась новостями у смотрителя заставы.


“О, ничего, мисс”, - ответил он. “Марлот по-прежнему остается Марлотом. Люди умирали и все такое. У Джона Дарбейфилда тоже была дочь, вышедшая замуж на этой неделе за джентльмена-фермера; не из собственного дома Джона, вы знаете; они поженились в другом месте; джентльмен занимал такое высокое положение, что родня Джона не считалась достаточно обеспеченной, чтобы принимать в этом какое-либо участие, жених, казалось, не знал, как не было обнаружено, что Джон сам старый аристократ по крови, фамильные скиллентоны до сих пор хранятся в их собственных хранилищах, но были выведены из его собственности во времена римлян. Однако сэр Джон, как мы теперь его называем, провел день свадьбы так хорошо, как только мог, и угостил всех в приходе; а жена Джона пела песни в ”Чистой капле" до двенадцати часов".


Услышав это, Тесс почувствовала такую тоску на сердце, что не смогла решиться публично отправиться домой на самолете со своим багажом и пожитками. Она спросила смотрителя заставы, может ли она оставить свои вещи у него дома на некоторое время, и, поскольку он не возражал, отпустила экипаж и одна пошла в деревню проселочной дорогой.


При виде дымохода своего отца она спросила себя, как же ей вообще попасть в дом? Внутри этого коттеджа ее родственники спокойно предполагали, что она отправилась в свадебное путешествие со сравнительно богатым мужчиной, который должен был привести ее к головокружительному процветанию; в то время как здесь она была без друзей, совершенно одна подкрадывалась к старой двери, и лучшего места, куда можно было бы пойти, не было в мире.


Она не смогла добраться до дома незамеченной. У садовой изгороди ее встретила знакомая девочка — одна из двух или трех, с которыми она была близка в школе. После нескольких расспросов о том, как Тесс туда попала, ее подруга, не обращая внимания на ее трагический вид, перебила:


- Но где же твой джентльмен, Тесс?


Тесс торопливо объяснила, что его вызвали по делу, и, оставив своего собеседника, перелезла через садовую изгородь и таким образом добралась до дома.


Поднимаясь по садовой дорожке, она услышала, как ее мать поет у задней двери, и, приблизившись, увидела миссис Дарбейфилд, которая выжимала простыню на пороге. Сделав это, не заметив Тесс, она вошла в дом, и ее дочь последовала за ней.


Корыто для стирки стояло на том же старом месте, в том же старом квартале хогсхед, и ее мать, отбросив простыню, собиралась снова погрузить в него руки.


— Почему...Тесс! — детка моя...Я думал, ты замужем! — на этот раз замужем по—настоящему... Мы прислали сидр...


- Да, мама, это так.


- Собираешься?


— Нет, я женат.


“ Замужем! Тогда где твой муж?


- О, он уехал на какое-то время.


“ Уехал! Тогда, когда вы поженились? В тот день, когда ты сказал?


- Да, во вторник, мама.


- А сейчас суббота, и он уехал?


- Да, он ушел.


“ Что это значит? ”Нация хватается за таких мужей, как ты, кажется, получаешь, говорю я!"


“ Мама! Тэсс подошла к Джоан Дарбейфилд, уткнулась лицом в грудь надзирательницы и разразилась рыданиями. “Я не знаю, как тебе сказать, мама! Ты сказала мне и написала мне, чтобы я не говорила ему. Но я сказала ему — я ничего не могла с собой поделать — и он ушел!


“ Ах ты, маленькая дурочка— маленькая дурочка! ” взорвалась миссис Дарбейфилд, в волнении забрызгав Тэсс и себя. “ Боже мой! хотел бы я когда-нибудь дожить до того, чтобы сказать это, но я говорю это снова, ты, маленькая дурочка!”


Тесс сотрясалась от рыданий, напряжение стольких дней наконец ослабло.


“ Я знаю это— я знаю— я знаю! ” выдохнула она сквозь рыдания. “ Но, о мать моя, я ничего не могла с этим поделать! Он был так хорош - и я почувствовала, как порочно пытаться скрыть от него то, что произошло! Если—если — это должно было повториться - я должна была сделать то же самое. Я не могла... я не смела... так грешить...против него!”


- Но ты достаточно согрешила, чтобы первой выйти за него замуж!


“Да, да, в этом-то и заключается мое несчастье! Но я думал, что он мог бы избавиться от меня по закону, если бы был полон решимости не упускать это из виду. И О, если бы вы знали, если бы вы могли хотя бы наполовину знать, как я любила его, как страстно желала, чтобы он был со мной, и как я разрывалась между такой большой заботой о нем и моим желанием быть справедливой к нему!”


Тесс была так потрясена, что не могла продолжать и беспомощно опустилась на стул.


“Ну, ну; что сделано, того не воротишь! Я уверена, что не понимаю, почему все дети, которых я произвела на свет, должны быть большими простаками, чем у других людей, — не сообразить ничего лучше, чем разболтать такие вещи, когда он не мог узнать об этом слишком поздно!” Тут миссис Дарбейфилд начала лить слезы о себе как о матери, заслуживающей жалости. “ Я не знаю, что скажет твой отец, - продолжала она, “ потому что с тех пор он каждый день говорит о свадьбе у Ролливера и в "Чистой капле" и о том, что его семья вернулась к своему законному положению благодаря тебе — бедный глупый человек!—а теперь ты все испортил! Лорд-а-лорд!”


Словно для того, чтобы прояснить ситуацию, в этот момент послышались шаги отца Тесс. Однако он вошел не сразу, и миссис Дарбейфилд сказала, что сама сообщит ему плохие новости, а Тесс пока держалась в стороне. После первой вспышки разочарования Джоан начала воспринимать это несчастье так же, как она восприняла первоначальную беду Тесс, как восприняла бы дождливый отпуск или неурожай картофеля; как нечто, постигшее их независимо от того, были они необдуманны или безрассудны; случайное внешнее воздействие, с которым нужно смириться, а не урок.


Тесс поднялась наверх и случайно заметила, что кровати переставлены и расставлены по-новому. Ее старую кровать приспособили для двух младших детей. Теперь для нее здесь не было места.


Поскольку в комнате внизу не было потолка, она могла слышать большую часть того, что там происходило. Вскоре вошел ее отец, очевидно, неся живую курицу. Теперь он был пешим торговцем, так как был вынужден продать свою вторую лошадь, и путешествовал с корзинкой в руке. Этим утром курицу, как это часто бывало, носили повсюду, чтобы показать людям, что он занят своей работой, хотя она пролежала со связанными лапками под столом у Ролливера больше часа.


“ Мы только что услышали историю о— - начал Дарбейфилд и вслед за этим подробно пересказал своей жене возникшую в гостинице дискуссию о духовенстве, вызванную тем фактом, что его дочь вышла замуж за священнослужителя. “Раньше их называли ‘сэр’, как и моих собственных предков, ” сказал он, - хотя в настоящее время их истинный стиль, строго говоря, только ‘клерк”. Поскольку Тесс не хотела, чтобы это событие получило широкую огласку, он не стал вдаваться в подробности. Он надеялся, что она скоро снимет этот запрет. Он предложил, чтобы пара взяла фамилию Тесс д'Эрбервилль, как некоррумпированную. Это было лучше, чем у ее мужей. Он спросил, пришло ли от нее в тот день какое-нибудь письмо.


Затем миссис Дарбейфилд сообщила ему, что письма не приходило, но Тесс, к сожалению, пришла сама.


Когда, наконец, ему объяснили причину обморока, угрюмое уныние, не свойственное Дарбейфилду, пересилило влияние ликующего бокала. И все же сам по себе характер этого события затронул его обидчивость меньше, чем его предполагаемое воздействие на умы других.


“ Подумать только, что на этом все должно было закончиться! ” воскликнул сэр Джон. “ И у меня есть фамильный склеп под вон той церковью Кингсбира, такой же большой, как пивной погреб сквайра Джолларда, и мои соплеменники лежат там по шесть и семь человек, такие же настоящие кости и мозг графства, как все, что записано в истории. А теперь, чтобы быть уверенным, что скажут мне парни из Rolliver's и The Pure Drop! Как они будут щуриться и глумиться и говорить: ‘Вот и твой могучий соперник; это твое возвращение к истинному уровню твоих предков во времена короля Норманна!’ Я чувствую, что это уже слишком, Джоан; я покончу с собой, с титулом и всем прочим — я больше не могу этого выносить! ... Но она может заставить его оставить ее, если он женится на ней?


“ Ну да. Но она и не подумает этого делать.


— Как ты думаешь, он действительно женился на ней? — или это как в первый раз...


Бедняжка Тэсс, которая слышала все это, не могла вынести большего. Осознание того, что в ее словах могут усомниться даже здесь, в ее собственном родительском доме, настроило ее против этого события, как ничто другое. Какими неожиданными были удары судьбы! И если ее отец немного сомневался в ней, разве соседи и знакомые не сомневались в ней сильно? О, она не смогла бы долго жить дома!


Соответственно, несколько дней - это было все, что она позволила себе провести здесь, по истечении которых получила короткую записку от Клэра, сообщавшую, что он уехал на Север Англии посмотреть ферму. В своем стремлении к блеску своего истинного положения его жены и для того, чтобы скрыть от своих родителей огромную степень разногласий между ними, она использовала это письмо как причину для своего повторного отъезда, оставив у них впечатление, что она собирается присоединиться к нему. Еще больше, чтобы оградить своего мужа от каких-либо обвинений в недоброжелательности к ней, она взяла двадцать пять из пятидесяти фунтов, которые дала ей Клэр, и передала эту сумму своей матери, как будто жена такого человека, как Энджел Клэр, вполне могла себе это позволить, сказав, что это небольшая плата за неприятности и унижения, которые она навлекла на них в прошлые годы. С этим утверждением своего достоинства она попрощалась с ними; и после этого в доме Дарбейфилдов некоторое время царило оживление благодаря щедрости Тэсс, ее мать говорила и даже верила, что разрыв, возникший между молодыми мужем и женой, был урегулирован под влиянием их сильного чувства, что они не могут жить отдельно друг от друга.


OceanofPDF.com


Глава XXXIX


Прошло три недели после свадьбы, когда Клэр обнаружил, что спускается с холма, ведущего к хорошо известному пасторскому дому его отца. Пока он спускался, башня церкви поднималась в вечернее небо, словно спрашивая, зачем он пришел; и ни один живой человек в погруженном в сумерки городе, казалось, не замечал его и тем более не ожидал увидеть. Он приближался как привидение, и звук его собственных шагов был почти помехой, от которой нужно было избавиться.


Картина жизни для него изменилась. До этого времени он знал это лишь умозрительно; теперь он думал, что знает это как практичный человек; хотя, возможно, даже сейчас он этого не знал. Тем не менее человечество предстало перед ним уже не в задумчивой сладости итальянского искусства, а в застывших и жутких позах музея Вирца и с ухмылкой этюда Ван Бирса.


Его поведение в течение этих первых недель было неописуемо бессистемным. После механической попытки осуществить свои сельскохозяйственные планы, как будто ничего необычного не произошло, способом, рекомендованным великими и мудрыми людьми всех веков, он пришел к выводу, что очень немногие из этих великих и мудрых людей когда-либо выходили так далеко за пределы самих себя, чтобы проверить осуществимость своего совета. “Это главное: не смущайся”, - сказал языческий моралист. Это было всего лишь личное мнение Клэр. Но он был смущен. “Пусть твое сердце не смущается и пусть оно не боится”, - сказал Назарянин. Клэр сердечно вмешалась; но сердце его все равно было встревожено. Как бы ему хотелось встретиться лицом к лицу с этими двумя великими мыслителями и искренне обратиться к ним, как друг к другу, и попросить их рассказать ему об их методе!


Его настроение превратилось в упорное безразличие, пока, наконец, ему не стало казаться, что он смотрит на собственное существование с пассивным интересом постороннего.


Его злило убеждение, что все это запустение было вызвано тем, что она случайно оказалась д'Эрбервиллем. Когда он обнаружил, что Тесс происходит из этого истощенного древнего рода, а не из новых племен снизу, как он нежно мечтал, почему он стоически не бросил ее в верности своим принципам? Это было то, чего он добился своим отступничеством, и его наказание было заслуженным.


Затем он устал и забеспокоился, и его тревога возросла. Он задавался вопросом, не поступил ли он с ней несправедливо. Он ел, не сознавая, что ест, и пил, не чувствуя вкуса. По мере того как проходили часы, когда мотив каждого поступка в длинной череде ушедших дней представал его взору, он осознал, насколько тесно представление о том, что Тесс - драгоценная собственность, было переплетено со всеми его планами, словами и повадками.


Ходя туда-сюда, он заметил на окраине маленького городка красно-синий плакат, описывающий огромные преимущества Бразильской империи как поля для земледельцев-эмигрантов. Земля предлагалась там на исключительно выгодных условиях. Бразилия несколько привлекла его как новая идея. Тесс могла бы в конце концов присоединиться к нему там, и, возможно, в этой стране контрастирующих сцен, понятий и привычек условности не были бы столь действенными, из-за чего жизнь с ней здесь казалась ему невыполнимой. Короче говоря, он был сильно склонен попробовать себя в Бразилии, тем более что сезон для поездки туда был уже не за горами.


С этой целью он возвращался в Эмминстер, чтобы рассказать о своем плане родителям и как можно лучше объяснить, почему приехал без Тесс, не раскрывая того, что на самом деле их разделило. Когда он подошел к двери, молодая луна осветила его лицо, точно так же, как и старая в предрассветные часы того утра, когда он нес свою жену на руках через реку на кладбище монахов; но теперь его лицо похудело.


Клэр не предупредил родителей о своем визите, и его приезд всколыхнул атмосферу в доме священника, как нырок зимородка всколыхивает тихую заводь. Его отец и мать были в гостиной, но ни одного из его братьев сейчас не было дома. Энджел вошел и тихо прикрыл за собой дверь.


“ Но— где же твоя жена, дорогой Ангел? ” воскликнула его мать. - Как ты нас удивляешь!


— Она у своей матери - временно. Я вернулся домой довольно поспешно, потому что решил поехать в Бразилию.


“ Бразилия! Ну конечно же, они там все католики!”


“ Неужели? Я об этом не подумал.


Но даже новизна и болезненность его поездки в папистскую страну не смогли надолго затмить естественный интерес мистера и миссис Клэр к женитьбе их сына.


“ Три недели назад мы получили вашу короткую записку, в которой сообщалось, что это произошло, “ сказала миссис Клэр, - и, как вы знаете, ваш отец отправил ей подарок вашей крестной матери. Конечно, было лучше, чтобы никто из нас не присутствовал, тем более что ты предпочел жениться на ней на молочной, а не в ее доме, где бы он ни находился. Это смутило бы тебя и не доставило бы нам удовольствия. Ваши беспокоящие чувствовали это очень сильно. Теперь, когда дело сделано, мы не жалуемся, особенно если она подходит тебе для дела, которому ты предпочел следовать вместо служения Евангелию . . . . И все же я хотел бы увидеть ее первым, Энджел, или узнать о ней немного больше. Мы не прислали ей никакого собственного подарка, не зная, что лучше всего доставит ей удовольствие, но вы должны полагать, что это только отсрочило его. Ангел, ни у меня, ни у твоего отца нет никакого раздражения против тебя из-за этого брака; но мы подумали, что гораздо лучше приберечь нашу симпатию к твоей жене до тех пор, пока мы не сможем ее увидеть. А теперь ты ее не привез. Это кажется странным. Что случилось?”


Он ответил, что, по их мнению, будет лучше, если она пока отправится в родительский дом, пока он приедет туда.


“ Я не прочь сказать тебе, дорогая мама, ” сказал он, - что я всегда намеревался держать ее подальше от этого дома, пока не почувствую, что она может сделать тебе честь. Но эта идея о Бразилии возникла совсем недавно. Если я все-таки поеду, мне будет нецелесообразно брать ее с собой в это мое первое путешествие. Она останется у своей матери, пока я не вернусь.


- И я не увижусь с ней до вашего отъезда?


Он боялся, что они этого не сделают. Его первоначальный план состоял, как он сказал, в том, чтобы какое—то время воздержаться от того, чтобы приводить ее туда — чтобы никоим образом не ранить их предрассудки — чувства; и по другим причинам он придерживался его. Ему придется побывать дома в течение года, если он уедет сразу; и у них будет возможность увидеться с ней до того, как он отправится во второй раз — с ней.


Принесли наспех приготовленный ужин, и Клэр продолжил излагать свои планы. Разочарование его матери из-за того, что она не увидела невесту, все еще оставалось с ней. Недавний энтузиазм Клэр по отношению к Тэсс заразил ее материнским сочувствием, и она почти вообразила, что из Назарета может выйти что—то хорошее - очаровательная женщина из Тэлботейской молочной. Она наблюдала, как ест ее сын.


“ Ты не можешь описать ее? Я уверен, что она очень хорошенькая, Ангел.


- Об этом не может быть и речи! - сказал он с жаром, скрывавшим горечь.


- И то, что она чиста и добродетельна, не подлежит сомнению?


- Конечно, она чиста и добродетельна.


“ Я вижу ее совершенно отчетливо. На днях вы сказали, что у нее прекрасная фигура, округлое телосложение, темно-красные губы, похожие на лук Купидона, темные ресницы и брови, огромная копна волос, похожая на корабельный канат, и большие глаза фиолетово-голубовато-черного цвета.


- Я так и сделал, мама.


“ Я вполне понимаю ее. И, живя в таком уединении, она, естественно, почти никогда не видела ни одного молодого человека из внешнего мира, пока не увидела тебя.


- Едва ли.


- Вы были ее первой любовью?


-Конечно.


“ Есть жены и похуже, чем эти простые, румяные, крепкие девушки с фермы. Конечно, я мог бы пожелать ... Что ж, поскольку мой сын собирается стать агрономом, возможно, и правильно, что его жена привыкла к жизни на свежем воздухе.


Его отец был менее любознателен, но когда пришло время главы из Библии, которую всегда читали перед вечерней молитвой, викарий заметил миссис Клэр:


“Я думаю, поскольку Ангел пришел, что будет более уместно прочитать тридцать первую главу из Притчей, чем ту главу, которая должна была быть у нас при обычном чтении?”


“Да, конечно”, - сказала миссис Клэр. “Слова короля Лемуила” (она могла процитировать главу и стих не хуже своего мужа). “Мой дорогой сын, твой отец решил прочитать нам главу из книги Притчей во славу добродетельной жены. Нам не нужно напоминать, чтобы эти слова относились к отсутствующей жене. Пусть Небеса защитят ее на всех ее путях!”


К горлу Клэр подступил комок. Переносная кафедра была вынесена из угла и установлена посреди камина, вошли двое старых слуг, и отец Энджела начал читать десятый стих вышеупомянутой главы —


“Кто может найти добродетельную женщину? ибо цена ее намного выше рубинов. Она встает, пока еще ночь, и угощает своих домашних мясом. Она крепко препоясывает свои чресла и укрепляет свои руки. Она видит, что ее товар хорош; ее свеча не гаснет ночью. Она внимательно следит за порядком в своем доме и не ест хлеба праздности. Ее дети встают и называют ее благословенной; ее муж также, и он хвалит ее. Многие дочери поступали добродетельно, но ты превосходишь их всех”.


Когда молитва закончилась, его мать сказала:


Я не мог не думать о том, как удачно эта глава, прочитанная твоим дорогим отцом, в некоторых деталях применима к женщине, которую ты выбрал. Видите ли, идеальная женщина - это работающая женщина, не бездельница, не утонченная леди, а та, кто использует свои руки, голову и сердце на благо других. ‘Ее дети встают и называют ее благословенной; ее муж тоже, и он восхваляет ее. Многие дочери поступали добродетельно, но она превосходит их всех. ’ Что ж, жаль, что я не мог увидеть ее, Ангел. Поскольку она чиста и непорочна, она была бы достаточно утонченной для меня.


Клэр больше не могла этого выносить. Его глаза были полны слез, которые казались каплями расплавленного свинца. Он быстро пожелал спокойной ночи этим искренним и простым душам, которых он так сильно любил; которые не знали ни мира, ни плоти, ни дьявола в своих собственных сердцах, только как чего-то смутного и внешнего по отношению к ним самим. Он пошел в свою комнату.


Его мать последовала за ним и постучала в дверь. Клэр открыла ее и обнаружила, что она стоит снаружи с встревоженным взглядом.


“ Ангел, - спросила она, - что-то не так, что ты так скоро уезжаешь? Я совершенно уверена, что ты не в себе.


- Я не совсем такой, мама, - сказал он.


“ О ней? Теперь, сын мой, я знаю, что это так — я знаю, что это о ней! Вы ссорились за эти три недели?


“ Мы не то чтобы поссорились, - сказал он. — Но у нас были разногласия...


— Энджел - это молодая женщина, чья история заслуживает расследования?


С материнским чутьем миссис Клэр определила, какие неприятности могли вызвать такое беспокойство, которое, казалось, волновало ее сына.


“Она безупречна!” - ответил он; и почувствовал, что, если бы это отправило его в вечный ад, он бы тут же солгал.


“ Тогда не обращай внимания на остальное. В конце концов, в природе мало что чище, чем незапятнанная деревенская девушка. Любая грубость в поведении, которая поначалу может оскорбить ваш более образованный разум, я уверен, исчезнет под влиянием вашего общения и обучения ”.


Такой ужасный сарказм слепого великодушия пробудил в Клэре вторичное осознание того, что он полностью разрушил свою карьеру из-за этого брака, о чем он не думал поначалу после разоблачения. Правда, сам по себе он очень мало заботился о своей карьере, но он хотел сделать ее, по крайней мере, респектабельной из-за своих родителей и братьев. И теперь, когда он смотрел на свечу, ее пламя безмолвно говорило ему, что она создана для того, чтобы освещать разумных людей, и что ей претит освещать лицо простофили и неудачника.


Когда его возбуждение остывало, он иногда приходил в ярость на свою бедную жену за то, что она создала ситуацию, в которой он был вынужден обманывать своих родителей. В гневе он почти заговорил с ней, как будто она была в комнате. И тут ее воркующий голос, жалобный в упреке, нарушил темноту, бархатное прикосновение ее губ коснулось его лба, и он различил в воздухе тепло ее дыхания.


Этой ночью женщина, которую он принижал, думала о том, каким великим и добрым был ее муж. Но над ними обоими нависла тень более глубокая, чем та, которую ощущал Энджел Клэр, а именно тень его собственной ограниченности. При всей своей попытке к независимости суждений этот продвинутый и исполненный благих намерений молодой человек, образцовый продукт последних двадцати пяти лет, все же был рабом обычаев и условностей, когда вернулся к своим ранним учениям. Ни один пророк не говорил ему, и он не был настолько пророком, чтобы сказать себе, что, по сути, эта его молодая жена так же заслуживает похвалы короля Лемуила, как и любая другая женщина, наделенная такой же нелюбовью ко злу, ее моральная ценность должна оцениваться не достижениями, а склонностями. Более того, ближайшая фигура страдает в таком случае, потому что она демонстрирует свою печаль без тени; в то время как неясные фигуры вдалеке почитаются за то, что их удаленность придает художественное достоинство их пятнам. Размышляя о том, кем Тесс не была, он упустил из виду, кем она была, и забыл, что дефектного может быть больше, чем целого.


OceanofPDF.com


Глава XL


За завтраком речь шла о Бразилии, и все старались с надеждой отнестись к предложенному Клэр эксперименту с почвой этой страны, несмотря на обескураживающие сообщения некоторых сельскохозяйственных рабочих, которые эмигрировали туда и вернулись домой в течение двенадцати месяцев. После завтрака Клэр отправился в маленький городок, чтобы покончить с теми пустяковыми делами, которыми он там занимался, и получить в местном банке все деньги, которые у него были. На обратном пути он встретил мисс Мерси Чант у церкви, из стен которой она, казалось, исходила своего рода эманацией. Она несла охапку Библий для своего класса, и таков был ее взгляд на жизнь, что события, вызывавшие сердечную боль у других, вызывали у нее блаженные улыбки — завидный результат, хотя, по мнению Энджел, он был достигнут любопытно неестественным принесением человечества в жертву мистицизму.


Она узнала, что он собирается покинуть Англию, и отметила, каким прекрасным и многообещающим казался этот план.


“Да, без сомнения, это достаточно вероятная схема в коммерческом смысле”, - ответил он. “Но, моя дорогая Мерси, это нарушает непрерывность существования. Возможно, монастырь был бы предпочтительнее.


“ В монастырь! О, Энджел Клэр!


-Ну?-спросиля


- Ах ты, нечестивый человек, монастырь подразумевает монаха, а монах - римский католицизм.


“ И грех римского католицизма, и проклятие за грех. Ты в тяжелом состоянии, Энджел Клэр.


-Я горжусь своим протестантизмом! - сурово сказала она.


Затем Клэр, охваченный одним из тех демонических настроений, в которых мужчина поступает вопреки своим истинным принципам, подозвал ее к себе и дьявольски прошептал ей на ухо самые неортодоксальные идеи, какие только мог придумать. Его мимолетный смех при виде ужаса, появившегося на ее прекрасном лице, прекратился, когда он сменился болью и тревогой за его благополучие.


“Дорогая Мерси, - сказал он, - ты должна простить меня. Мне кажется, я схожу с ума!”


Она подумала, что так оно и есть; на этом беседа закончилась, и Клэр вернулась в дом священника. У местного банкира он положил драгоценности на хранение до наступления более счастливых дней. Он также внес в банк тридцать фунтов, которые должны были быть отправлены Тесс через несколько месяцев, если ей это потребуется, и написал ей в дом ее родителей в Блэкмур-Вейл, чтобы сообщить о том, что он сделал. Он надеялся, что этой суммы, вместе с суммой, которую он уже передал ей на руки, — около пятидесяти фунтов, — будет вполне достаточно для удовлетворения ее текущих потребностей, особенно учитывая, что в случае крайней необходимости ей было предписано обратиться к его отцу.


Он счел за лучшее не связывать с ней своих родителей, сообщив им ее адрес; и, не зная о том, что на самом деле произошло, что привело к их отчуждению, ни его отец, ни его мать не посоветовали ему этого делать. Днем он покинул дом священника, поскольку то, что ему предстояло завершить, он хотел сделать быстро.


В качестве последнего долга перед отъездом из этой части Англии ему необходимо было заехать на ферму Уэллбридж, в которой он провел с Тесс первые три дня их брака, оплатить небольшую арендную плату, отдать ключи от комнат, которые они занимали, и забрать две-три оставленные ими мелочи. Именно под этой крышей самая глубокая тень, когда-либо отбрасывавшаяся на его жизнь, окутала его своим мраком. И все же, когда он отпер дверь гостиной и заглянул в нее, первое воспоминание, которое вернулось к нему, было воспоминание об их счастливом прибытии в тот же день, первое свежее ощущение совместного проживания, первая совместная трапеза, беседа у камина, держась за руки.


В момент его визита фермер и его жена были в поле, а Клэр некоторое время находилась в комнатах одна. Внутренне переполненный новым чувством, с которым он не совсем считался, он поднялся наверх, в ее комнату, которая никогда не принадлежала ему. Постель была гладкой, как будто она застелила ее своими руками в утро отъезда. Омела висела под тестером точно так, как он ее положил. Пролежав там три или четыре недели, оно приобрело цвет, а листья и ягоды сморщились. Энджел сняла его и раздавила на решетке. Стоя там, он впервые усомнился, был ли его ход в этой гипотезе мудрым, а тем более великодушным. Но разве он не был жестоко ослеплен? Охваченный множеством бессвязных эмоций, он опустился на колени у постели с мокрыми глазами. “О Тесс! Если бы ты только сказала мне раньше, я бы простил тебя!” - сокрушался он.


Услышав внизу шаги, он встал и поднялся на верхнюю площадку лестницы. У подножия лестницы он увидел стоящую женщину и, когда она подняла лицо, узнал бледную темноглазую Изз Хьюэтт.


“ Мистер Клэр, - сказала она, - я зашла повидаться с вами и миссис Клэр и узнать, все ли у вас в порядке. Я так и думал, что ты, возможно, снова вернешься сюда.


Это была девушка, чью тайну он разгадал, но которая еще не разгадала его тайну; честная девушка, которая любила его, из которой вышла бы такая же хорошая или почти такая же хорошая практичная жена фермера, как Тесс.


“Я здесь один”, - сказал он. “Мы здесь больше не живем”. Объясняя, зачем он пришел, он спросил: “Какой дорогой ты идешь домой, Изз?”


“У меня теперь нет дома в Тэлботейз Дейри, сэр”, - сказала она.


- Почему это? - спросил я.


Изз посмотрела вниз.


“Там было так мрачно, что я ушел! Я остаюсь в стороне”. Она указала в противоположном направлении, в том направлении, в котором он шел.


“Ну что, ты сейчас идешь туда? Если хочешь, я могу тебя подвезти”.


Ее оливковый цвет лица стал еще насыщеннее.


- Спасибо вам, мистер Клэр, - сказала она.


Вскоре он нашел фермера и оплатил арендную плату и те немногие другие расходы, которые необходимо было учесть в связи с внезапным отказом от жилья. Когда Клэр вернулся к своей лошади и двуколке, Изз вскочила рядом с ним.


“ Я собираюсь уехать из Англии, Изз, ” сказал он, когда они поехали дальше. - Еду в Бразилию.


“ А миссис Клэр нравится идея такого путешествия? - спросила она.


“ В настоящее время она никуда не поедет — скажем, в течение года или около того. Я отправляюсь на разведку — посмотреть, на что там похожа жизнь”.


Они пронеслись на восток довольно значительное расстояние, Изз ничего не заметила.


“ Как остальные? - спросил он. - Как Рэтти? - спросила я. - Как они? - спросила я.


“ Она была в каком-то нервном состоянии, когда я видел ее в последний раз; и такая худая, с ввалившимися щеками, что кажется, она в упадке сил. В нее больше никто никогда не влюбится, - рассеянно сказала Изз.


- А Мэриан? - спросил я.


Изз понизила голос.


- Мэриан пьет.


-Всамомделе!


“ Да. Молочник избавился от нее.


-И ты! - воскликнул я.


“ Я не пью и не впадаю в упадок сил. Но ...теперь я не силен в пении перед завтраком!


“Как это? Помнишь, как аккуратно ты сворачивал ‘Это было в садах Купидона" и ‘Портновские бриджи’ во время утренней дойки?


“ Ах, да! Когда вы пришли сюда в первый раз, сэр, это было. Не тогда, когда вы пробыли там совсем немного.


-Почему это произошло? - спросил я.


Вместо ответа ее черные глаза на мгновение поднялись к его лицу.


“ Изз, как ты слаба— для такой, как я! ” сказал он и погрузился в задумчивость. — Тогда... предположим, я попросил бы тебя выйти за меня замуж?


- Если бы ты это сделал, я бы сказал “Да”, и ты женился бы на женщине, которая любила бы тебя!


-Всамомделе!


“ На землю! - яростно прошептала она. “ Боже мой! неужели ты до сих пор об этом не догадался!


Мало-помалу они добрались до ответвления дороги, ведущей в деревню.


“ Я должна спуститься. Я живу там, - резко сказала Изз, которая с момента своего признания ни разу не произнесла ни слова.


Клэр придержала лошадь. Он был возмущен своей судьбой, с горечью относился к общественным порядкам, потому что они загнали его в угол, из которого не было законного выхода. Почему бы не отомстить обществу, свободно формируя свою будущую семейную жизнь, вместо того чтобы целовать педагогический стержень условностей таким заманивающим в ловушку способом?


“Я еду в Бразилию один, Изз”, - сказал он. “Я расстался со своей женой по личным причинам, а не из-за путешествия. Возможно, я никогда больше не буду жить с ней. Возможно, я не смогу полюбить тебя; но ... ты поедешь со мной вместо нее?”


- Ты действительно хочешь, чтобы я ушел?


“ Да. Со мной достаточно жестоко обращались, чтобы я желал облегчения. И ты, по крайней мере, любишь меня бескорыстно.


— Да, я пойду, - сказала Изз после паузы.


“ Ты сделаешь это? Ты знаешь, что это значит, Изз?


“Это значит, что я буду жить с тобой все то время, пока ты будешь там — для меня этого достаточно”.


“ Помни, теперь ты не должен доверять мне в вопросах морали. Но я должен напомнить вам, что это будет нарушением закона в глазах цивилизации — западной цивилизации, я имею в виду”.


“Я не возражаю против этого; ни одна женщина не возражает, когда дело доходит до агонии, и другого выхода нет!”


- Тогда не ложись, а сиди, где стоишь.


Он проехал мимо перекрестка милю, потом две, не выказывая никаких признаков привязанности.


- Ты очень, очень сильно любишь меня, Изз? - внезапно спросил он.


“Я верю - я сказал, что верю! Я любил тебя все то время, пока мы вместе были в молочной!”


- Больше, чем Тесс?


Она покачала головой.


- Нет, - пробормотала она, - не больше, чем она.


“Как это?”


“ Потому что никто не мог любить тебя больше, чем Тесс! ... Она бы отдала за тебя свою жизнь. Я больше ничего не мог сделать.


Подобно пророку с вершины Пеора, Изз Хьюэтт охотно высказалась бы нечестиво в такой момент, но очарование, которое оказал на ее грубую натуру характер Тесс, заставило ее смягчиться.


Клэр молчал; его сердце воспряло от этих прямых слов, прозвучавших с такой неожиданной и безупречной стороны. В горле у него что-то застряло, как будто там застыло рыдание. В ушах у него повторилось: “Она бы отдала за тебя свою жизнь. Я больше ничего не мог сделать!”


“ Забудь о нашей пустой болтовне, Изз, ” сказал он, внезапно поворачивая голову лошади. “ Я не знаю, что я говорил! Теперь я отвезу вас обратно туда, где ваша полоса движения ответвляется”.


“Вот тебе и честность по отношению к тебе! О — как я могу это вынести ... как я могу... как я могу!”


Изз Хьюэтт разразилась дикими слезами и ударила себя по лбу, когда увидела, что натворила.


“ Ты сожалеешь об этом жалком акте справедливости по отношению к отсутствующему? О, Изз, не порть все сожалением!


Она постепенно взяла себя в руки.


“ Очень хорошо, сэр. Возможно, я тоже не знал, что говорил, когда соглашался пойти! Я желаю того, чего не может быть!”


- Потому что у меня уже есть любящая жена.


“ Да, да! У тебя получилось!


Они дошли до угла переулка, который миновали полчаса назад, и она спрыгнула на землю.


“ Изз, пожалуйста, пожалуйста, забудь о моем минутном легкомыслии! ” воскликнул он. “Это было так необдуманно, так опрометчиво!”


“ Забыть? Никогда, никогда! О, для меня это не было легкомыслием!


Он почувствовал, насколько заслужил упрек, прозвучавший в этом крике обиды, и в невыразимой печали соскочил с кровати и взял ее за руку.


“ Но, Изз, мы все равно расстанемся друзьями? Ты не представляешь, что мне пришлось вынести!


Она была действительно щедрой девушкой и не позволила дальнейшей горечи омрачить их прощание.


- Я прощаю вас, сэр! - сказала она.


“ А теперь, Изз, - сказал он, пока она стояла рядом с ним, заставляя себя играть роль наставника, которой он был далек от чувств, - я хочу, чтобы ты сказала Мэриан, когда увидишь ее, что она должна быть хорошей женщиной и не поддаваться безумию. Пообещай это и скажи Ретти, что в мире есть более достойные мужчины, чем я, что ради меня она должна действовать мудро и хорошо — запомни эти слова — мудро и хорошо - ради меня. Я посылаю им это послание, как умирающий умирающему, ибо я никогда их больше не увижу. А ты, Иззи, своими честными словами о моей жене ты спасла меня от невероятного порыва к безрассудству и предательству. Женщины могут быть плохими, но в этих вещах они не так плохи, как мужчины! По этой причине я никогда не смогу забыть тебя. Будь всегда такой же хорошей и искренней девушкой, какой ты была до сих пор; и думай обо мне как о никчемной любовнице, но верном друге. Обещаю”.


Она дала обещание.


“ Да благословят вас Небеса, сэр. До свидания!


Он поехал дальше; но как только Изз свернула на проселок и Клэр скрылась из виду, она бросилась на берег в приступе мучительной тоски; и поздно вечером она вошла в коттедж своей матери с напряженным, неестественным лицом. Никому никогда не рассказывали, как Изз провела мрачные часы, которые прошли между расставанием Энджела Клэр и ее возвращением домой.


Клэр тоже, попрощавшись с девушкой, погрузился в мучительные мысли и с дрожащими губами. Но его печаль была не об Изз. В тот вечер он был на волосок от того, чтобы свернуть с дороги к ближайшей станции и пересечь ту возвышенную линию Южного Уэссекса, которая отделяла его от дома Тесс. Его отпугивало не презрение к ее натуре и не вероятное состояние ее сердца.


Нет; у нее было ощущение, что, несмотря на ее любовь, подтвержденную признанием Изз, факты не изменились. Если он был прав сначала, то был прав и сейчас. И инерция курса, на который он встал, как правило, поддерживала его в этом, если только его не отвлекала более сильная, более устойчивая сила, чем та, что действовала на него сегодня днем. Скоро он сможет вернуться к ней. В ту ночь он сел на поезд, идущий в Лондон, и пять дней спустя пожал руки своим братьям на прощание в порту отправления.


OceanofPDF.com


Глава XLI


От предшествующих событий зимы давайте перейдем к октябрьскому дню, более чем через восемь месяцев после расставания Клэр и Тесс. Последнее мы обнаруживаем в изменившихся условиях; вместо невесты с коробками и сундуками, которые несли другие, мы видим ее одинокой женщиной с корзиной и узлом в ее собственном гардеробе, как в прежние времена, когда она еще не была невестой; вместо достаточных средств, которые ее муж выделил для ее комфорта в течение этого испытательного срока, она может предъявить только сплющенный кошелек.


После того, как она снова покинула Марлотт, свой дом, она пережила весну и лето без какой-либо большой нагрузки на свои физические силы, в основном выполняя легкую нерегулярную работу на молочной фабрике близ Порт-Бреди, к западу от долины Блэкмур, одинаково удаленной от ее родных мест и от Талботейса. Она предпочитала это жизни на его содержание. Умственно она оставалась в полном застое, состоянии, которое механическое занятие скорее поощряло, чем сдерживало. Ее сознание было на той другой молочной, в то другое время года, в присутствии нежного возлюбленного, который стоял перед ней там, — того, кто в тот момент, когда она схватила его, чтобы сохранить для себя, исчез, как тень в видении.


Работа на молочной продолжалась только до тех пор, пока не начало убывать молоко, потому что у нее не было второго постоянного занятия, как в Талботейсе, а она выполняла обязанности только в качестве статистки. Однако, поскольку уже начинался сбор урожая, ей пришлось просто уйти с пастбища на стерню, чтобы найти себе другое занятие, и это продолжалось до тех пор, пока не был собран урожай.


Из двадцати пяти фунтов, которые оставались у нее на содержание Клэр, после вычета другой половины пятидесяти в качестве взноса родителям за хлопоты и расходы, которым она их подвергла, она пока потратила совсем немного. Но теперь последовал неудачный период дождливой погоды, во время которого она была вынуждена прибегнуть к своим соверенам.


Она не могла вынести, если бы они ушли. Энджел вложил их ей в руку, достал для нее яркие и новые из своего банка; его прикосновение превратило их в сувениры о нем самом — казалось, у них пока не было другой истории, кроме той, которая была создана его и ее собственным опытом, — и раздавать их было все равно что раздавать реликвии. Но она должна была это сделать, и один за другим они покидали ее руки.


Время от времени она была вынуждена посылать матери свой адрес, но скрывала свои обстоятельства. Когда ее деньги почти закончились, она получила письмо от матери. Джоан заявила, что они оказались в ужасном затруднении; осенние дожди промочили соломенную крышу дома, которая требовала полного обновления; но это невозможно было сделать, потому что предыдущая крыша никогда не была оплачена. Также требовались новые стропила и новый потолок наверху, что с учетом предыдущего счета составило бы сумму в двадцать фунтов. Поскольку ее муж был человеком со средствами и, несомненно, к этому времени вернулся, не могла ли она прислать им деньги?


Почти сразу же Тесс получила тридцать фунтов от банкиров Эйнджела, и, поскольку дело было столь плачевным, как только сумма была получена, она отправила двадцать, как и просили. Часть оставшихся денег она была вынуждена потратить на зимнюю одежду, оставив под рукой лишь номинальную сумму на весь ненастный сезон. Когда был израсходован последний фунт, оставалось обдумать замечание Энджела о том, что всякий раз, когда ей потребуются дополнительные средства, она должна обращаться к его отцу.


Но чем больше Тесс думала об этом шаге, тем неохотнее ей хотелось на него идти. Та же деликатность, гордость, ложный стыд, как бы это ни называлось, из-за Клэр, которые заставили ее скрывать от собственных родителей продление отчуждения, мешали ей признаться ему, что она нуждается после того, как он оставил ей приличное содержание. Они, вероятно, уже презирали ее; насколько больше они будут презирать ее в качестве нищенствующей! Следствием этого было то, что невестка священника никакими усилиями не могла заставить себя сообщить ему о своем состоянии.


Она думала, что ее нежелание общаться с родителями мужа со временем может уменьшиться, но с ее собственными произошло обратное. Когда она покидала их дом после короткого визита, последовавшего за ее замужеством, у них сложилось впечатление, что в конечном итоге она собирается присоединиться к своему мужу; и с того времени и по настоящее время она не сделала ничего, что могло бы поколебать их веру в то, что она с комфортом ожидает его возвращения, вопреки всякой надежде, что его поездка в Бразилию завершится лишь кратковременным пребыванием, после чего он приедет за ней или что он напишет ей, чтобы она присоединилась к нему; в любом случае, что вскоре они выступят единым фронтом перед своими семьями и миром. Эту надежду она все еще лелеяла. Сообщить своим родителям, что она брошенная жена, зависящая теперь, когда она удовлетворила их потребности, от собственных средств к существованию, после неудачного брака, который должен был свести на нет неудачу первой попытки, было бы действительно чересчур.


Ей снова вспомнился набор бриллиантов. Куда Клэр их положила, она не знала, да это и не имело большого значения, если это правда, что она могла только использовать их, а не продавать. Даже если бы они полностью принадлежали ей, было бы подлостью обогатить себя законным правом на них, которое, по сути, ей вовсе не принадлежало.


Между тем дни ее мужа отнюдь не были свободны от испытаний. В этот момент он лежал больной лихорадкой на глинистых землях близ Куритибы в Бразилии, пронизанный грозами и преследуемый другими лишениями, как и все английские фермеры и батраки, которые как раз в это время были введены в заблуждение, отправившись туда обещаниями бразильского правительства и необоснованным предположением, что те люди, которые пахали и сеяли на английских возвышенностях, устояли перед всеми погодными условиями, в настроении которых они были рождены, могли бы с таким же успехом противостоять любым погодным условиям, которые их застали врасплох на бразильских равнинах.


Вернуться. Таким образом, случилось так, что, когда были израсходованы последние соверены Тесс, у нее не оказалось других людей, способных занять их место, в то время как из-за сезона ей становилось все труднее найти работу. Не осознавая редкости интеллекта, энергии, здоровья и желания работать в любой сфере жизни, она воздерживалась от поиска работы в закрытом помещении, опасаясь городов, больших домов, людей со средствами и социальной утонченностью, а также манер, отличных от сельских. С этого направления аристократизма и пришла Забота о черных. Общество могло быть лучше, чем она предполагала по своему небольшому опыту общения с ним. Но у нее не было доказательств этого, и в сложившихся обстоятельствах ее инстинкт подсказывал избегать их применения.


Маленькие молочные фермы к западу, за Порт-Бреди, на которых она работала дояркой весной и летом, больше не нуждались в помощи. Вероятно, для нее нашлась бы комната в Талботейсе, хотя бы из чистого сострадания; но какой бы комфортной ни была ее жизнь там, она не могла вернуться. Антиклимаксия была бы слишком невыносимой, и ее возвращение могло бы навлечь упрек на ее обожаемого мужа. Она не смогла бы вынести их жалости и их замечаний шепотом друг другу по поводу ее странного положения; хотя она почти столкнулась бы с тем, что каждый присутствующий знал о ее обстоятельствах, пока ее история оставалась изолированной в сознании каждого. Именно обмен мнениями о ней заставил ее чувствительность содрогнуться. Тесс не могла объяснить это различие; она просто знала, что чувствует это.


Сейчас она направлялась на высокогорную ферму в центре графства, куда ее порекомендовала Мэриан в странном письме, полученном от нее. Мэриан каким—то образом услышала, что Тесс разошлась со своим мужем — вероятно, Из-за Изз Хьюэтт, - и добродушная, а теперь выпившая девушка, решив, что Тесс в беде, поспешила сообщить своей бывшей подруге, что она сама отправилась в это возвышенное место после ухода с маслодельни и хотела бы увидеть ее там, где есть место для других рук, если это действительно правда, что она снова работает по-старому.


С сокращением дней всякая надежда получить прощение мужа начала покидать ее; и было что—то от привычки дикого животного в безотчетном инстинкте, с которым она бродила дальше - на каждом шагу понемногу отрываясь от своего богатого событиями прошлого, стирая свою личность, не думая о случайностях или непредвиденных обстоятельствах, которые могли бы быстро обнаружить ее местонахождение другими людьми, важными для ее собственного счастья, если не для их.


Среди трудностей ее одинокого положения не в последнюю очередь было внимание, которое она привлекала своей внешностью, некая утонченность, которую она переняла у Клэр, дополняла ее природную привлекательность. Пока длилась одежда, приготовленная для ее свадьбы, эти случайные любопытные взгляды не причиняли ей неудобств, но как только она была вынуждена надеть халат полевой жительницы, в ее адрес не раз звучали грубые слова; но ничего такого, что могло бы вызвать у нее телесный страх, не происходило до одного ноябрьского дня.


Она предпочла местность к западу от реки Брит ферме в горах, куда сейчас направлялась, потому что, во-первых, это было ближе к дому отца ее мужа; и бродить по этим краям неузнанной с мыслью, что, возможно, когда-нибудь решит навестить дом викария, доставляло ей удовольствие. Но однажды, решив попробовать более высокие и сухие уровни, она направилась обратно на восток, пешком направляясь к деревне Чок-Ньютон, где намеревалась провести ночь.


Дорога была длинной и однообразной, и из-за быстрого сокращения дней сумерки наступили раньше, чем она успела опомниться. Она уже добралась до вершины холма, с которого виднелась извилистая тропинка, когда услышала шаги за спиной, и через несколько мгновений ее догнал мужчина. Он подошел к Тесс и сказал:


- Спокойной ночи, моя прелестная горничная, - вежливо ответила она.


Свет, все еще остававшийся в небе, освещал ее лицо, хотя вокруг было почти темно. Мужчина повернулся и пристально посмотрел на нее.


“ Ну, конечно же, это та молодая девушка, которая некоторое время жила в Трэнтридж, подруга молодого сквайра д'Эрбервилля? Я был там в то время, хотя сейчас там не живу”.


Она узнала в нем зажиточного грубияна, которого Эйнджел сбил с ног в гостинице за то, что он грубо обратился к ней. Спазм боли пронзил ее, и она ничего не ответила ему.


“Будь достаточно честен, чтобы признать это, и что то, что я сказал в городе, было правдой, хотя твой хахаль был так взволнован этим — эй, мой хитрец? Учитывая это, тебе следовало бы попросить у меня прощения за тот его удар.


От Тесс по-прежнему не было ответа. Казалось, для ее загнанной души был только один выход. Внезапно она бросилась наутек со скоростью ветра и, не оглядываясь, побежала по дороге, пока не добралась до ворот, которые вели прямо на плантацию. Она нырнула в нее и не останавливалась, пока не оказалась достаточно глубоко в тени, чтобы быть в безопасности от любой возможности быть обнаруженной.


Листья под ногами были сухими, а листва некоторых кустов остролиста, росших среди лиственных деревьев, была достаточно плотной, чтобы предохранять от сквозняков. Она сгребала опавшие листья, пока не собрала их в большую кучу, соорудив в середине что-то вроде гнезда. В него заползла Тесс.


Сон, который ей достался, был, естественно, прерывистым; ей казалось, что она слышит странные звуки, но она убедила себя, что они вызваны ветерком. Она думала о своем муже, живущем в каком-то неопределенно теплом краю на другой стороне земного шара, в то время как она была здесь, в холоде. Было ли в мире еще одно такое несчастное существо, как она? “Все суета”, - спросила себя Тэсс и, подумав о своей растраченной жизни, ответила: "Все суета". Она механически повторяла эти слова, пока не сообразила, что это самая неадекватная мысль для современных дней. Соломон дошел до этого более двух тысяч лет назад; сама она, хотя и не в авангарде мыслителей, продвинулась гораздо дальше. Если бы все было только тщеславием, кто бы возражал против этого? Все было, увы, хуже тщеславия — несправедливость, наказание, поборы, смерть. Жена Энджела Клэра поднесла руку ко лбу и почувствовала его изгиб, а также края глазниц, заметные под мягкой кожей, и подумала при этом, что придет время, когда эта кость обнажится. “Я бы хотела, чтобы это было сейчас”, - сказала она.


Посреди этих причудливых фантазий она услышала новый странный звук в листве. Возможно, это был ветер, но ветра почти не было. Иногда это было учащенное сердцебиение, иногда трепетание; иногда это было что-то вроде вздоха или бульканья. Вскоре она была уверена, что звуки исходили от каких-то диких существ, тем более что за ними последовало падение тяжелого тела на землю, возникшее в ветвях над головой. Окажись она здесь в других, более приятных условиях, она бы встревожилась; но за пределами человечества она сейчас ничего не боялась.


Наконец в небе забрезжил день. Когда какое-то время в небе был день, в лесу наступил день.


Как только разгорелся успокаивающий и прозаичный свет активных часов мира, она выбралась из-под своего холмика листьев и смело огляделась. Затем она поняла, что ее беспокоило. Плантация, на которой она нашла убежище, спускалась в этом месте к вершине, которая заканчивала ее до сих пор, а за изгородью была пахотная земля. Под деревьями валялось несколько фазанов, их богатое оперение было забрызгано кровью; некоторые были мертвы, некоторые слабо подергивали крылом, некоторые смотрели в небо, некоторые быстро пульсировали, некоторые искривились, некоторые вытянулись — все они корчились в агонии, за исключением тех счастливчиков, чьи мучения прекратились ночью из-за неспособности природы выносить больше.


Тесс сразу догадалась, что это значит. Птиц загнал в этот угол накануне какой-то охотничий отряд; и в то время как тех, кто упал замертво от выстрела или умер до наступления темноты, искали и уносили, многие тяжело раненные птицы сбежали и спрятались или поднялись среди толстых ветвей, где они удерживали свое положение, пока не ослабли от потери крови в ночное время, когда они падали одна за другой, как она слышала.


В девичестве она иногда мельком видела этих мужчин, выглядывающих из-за живой изгороди или сквозь кусты и наставляющих оружие, в странной амуниции, с кровожадным огоньком в глазах. Ей сказали, что, какими бы грубыми и брутальными они ни казались в тот момент, они не были такими круглый год, но на самом деле были вполне цивилизованными людьми, за исключением определенных недель осени и зимы, когда, подобно жителям Малайского полуострова, они впадали в буйство и ставили своей целью уничтожение жизни — в данном случае безвредных пернатых созданий, созданных искусственным путем исключительно для удовлетворения этих склонностей, — одновременно столь невоспитанных и не по-рыцарски обходящихся со своими более слабыми собратьями в изобильной семье Природы.


порывом души, способной сочувствовать страдающим родственникам так же сильно, как и самой себе, первой мыслью Тэсс было избавить еще живых птиц от мучений, и с этой целью она собственными руками сломала шеи всем, кого смогла найти, оставив их лежать там, где она их нашла, пока егеря не придут — а они, вероятно, придут — искать их во второй раз.


“Бедняжки— считать себя самым несчастным существом на земле при виде такого несчастья, как ваше!” - воскликнула она, и слезы потекли у нее по щекам, когда она нежно убивала птиц. “ И ни малейшего намека на телесную боль из-за меня! Я не искалечен, и у меня не течет кровь, и у меня есть две руки, чтобы накормить и одеть меня ”. Ей было стыдно за свою мрачность ночью, основанную ни на чем более осязаемом, чем чувство осуждения по произвольному закону общества, который не имел основания в Природе.


OceanofPDF.com


Глава XLII


Теперь был ясный день, и она снова двинулась в путь, осторожно выбираясь на шоссе. Но в осторожности не было необходимости; поблизости не было ни души, и Тесс мужественно шла вперед, вспоминая о том, как птицы молча перенесли свою мучительную ночь, убеждая ее в относительности горестей и в сносности своей собственной, если бы она могла однажды подняться достаточно высоко, чтобы презирать общественное мнение. Но этого она не могла сделать, пока он находился в руках Клэр.


Она добралась до Чок-Ньютона и позавтракала в гостинице, где несколько молодых людей неумело похвалили ее привлекательную внешность. Почему-то она почувствовала надежду, потому что разве не было возможности, что ее муж тоже может сказать ей то же самое даже сейчас? Она была обязана позаботиться о себе на всякий случай и держаться подальше от этих случайных любовников. С этой целью Тесс решила больше не рисковать своей внешностью. Как только она вышла из деревни, то вошла в заросли и достала из своей корзинки один из самых старых полевых халатов, который она никогда не надевала даже на маслобойне — никогда с тех пор, как работала на жнивье в Марлотте. Она также, движимая счастливой мыслью, достала из своего узелка носовой платок и повязала им лицо под шляпкой, прикрыв подбородок, половину щек и висков, как будто у нее болели зубы. Затем своими маленькими ножничками, с помощью карманного зеркальца, она безжалостно подстригла брови и, застраховавшись таким образом от агрессивного восхищения, продолжила свой неровный путь.


“Что за горничная!” - сказал следующий мужчина, встретивший ее, своему спутнику.


Слезы навернулись ей на глаза от жалости к самой себе, когда она услышала его.


“Но мне все равно!” - сказала она. “О нет, мне все равно! Теперь я всегда буду уродливой, потому что Энджела здесь нет, и мне некому позаботиться обо мне. Мой бывший муж ушел и никогда больше не полюбит меня; но я все равно люблю его и ненавижу всех других мужчин, и мне нравится, когда они думают обо мне с презрением!”


Так идет Тесс; фигура, являющаяся частью пейзажа; полевая женщина, чистая и незатейливая, в зимнем обличье; серая саржевая накидка, красный шерстяной галстук, шерстяная юбка, прикрытая бело-коричневой грубой накидкой, и перчатки из желтой кожи. Каждая ниточка этого старого наряда поблекла и истончилась под ударами дождевых капель, обжигающими солнечными лучами и напором ветра. Сейчас в ней нет и следа юной страсти —


Уста девичьи холодны...

Сложите поверх простого сгиба

Перевязывает ей голову.


Внутри этой внешности, по которой взгляд мог бы блуждать, как по чему-то едва воспринимаемому, почти неорганическому, была запись пульсирующей жизни, слишком хорошо познавшей для своих лет пыль и пепел вещей, жестокость похоти и хрупкость любви.


На следующий день погода была плохой, но она поплелась дальше, честность, прямота и беспристрастность стихийной вражды мало смущали ее. Ее целью было занятие на зиму и дом на зиму, и нельзя было терять времени. Ее опыт работы на короткие сроки был таков, что она была полна решимости больше не соглашаться.


Таким образом, она переходила от фермы к ферме в направлении места, откуда Мэриан написала ей письмо, которое она решила использовать только в качестве последнего ночлега, поскольку, по слухам, его строгость была противоположна соблазнительности. Сначала она спросила о более легких видах работы, и, поскольку принятие любого из них становилось безнадежным, затем обратилась к менее легким, пока, начав с ухода за молочными продуктами и птицей, которые ей нравились больше всего, она не закончила тяжелыми и рутинными занятиями, которые ей нравились меньше всего, — работой на пахотной земле: работой такой грубой, на самом деле, к которой она никогда бы сознательно не стремилась.


Ближе ко второму вечеру она добралась до мелового стола неправильной формы, или плато, усеянного полушарообразными холмами - как будто там лежала навзничь Многогрудая Кибела, - который простирался между долиной ее рождения и долиной ее любви.


Здесь воздух был сухим и холодным, а длинные проселочные дороги через несколько часов после дождя покрывались белой пылью. Деревьев было мало, или их вообще не было, те, что росли бы в живой изгороди, были безжалостно вырублены квиксетом фермерами-арендаторами, естественными врагами деревьев, кустарников и зарослей кустарника. На среднем расстоянии перед собой она могла видеть вершины Балбэрроу и Неттлкомб-Таут, и они казались дружелюбными. С этого возвышения они казались низкими и непритязательными, хотя, когда она в детстве приближалась к ним с другой стороны от Блэкмура, они казались высокими бастионами на фоне неба. На юге, на расстоянии многих миль, за холмами и грядами на побережье, она могла различить поверхность, похожую на отполированную сталь: это был Ла-Манш в точке, расположенной далеко в стороне от Франции.


Перед ней, в небольшой впадине, виднелись остатки деревни. Она действительно добралась до Флинткомб-Эша, места, где жила Мэриан. Казалось, ничего не поделаешь; она была обречена прийти сюда. Неподатливая почва вокруг нее достаточно ясно показывала, что здесь требовался самый тяжелый труд; но пришло время отдохнуть от поисков, и она решила остаться, тем более что начался дождь. На въезде в деревню стоял коттедж, фронтон которого выступал на дорогу, и, прежде чем обратиться за жильем, она постояла под его навесом и посмотрела, как приближается вечер.


“Кто бы мог подумать, что я миссис Энджел Клэр!” - сказала она.


Стена казалась теплой ее спине и плечам, и она обнаружила, что сразу за фронтоном находится камин коттеджа, тепло от которого проникало сквозь кирпичи. Она погрела о них руки, а также прижалась щекой — красной и влажной от мороси — к их приятной поверхности. Стена, казалось, была ее единственным другом. У нее было так мало желания покидать его, что она могла бы остаться там на всю ночь.


Тесс слышала, как обитатели коттеджа, собравшиеся вместе после трудового дня, разговаривали друг с другом внутри, и было слышно звяканье их тарелок после ужина. Но на деревенской улице она пока не увидела ни души. Уединение, наконец, было нарушено приближением одной женской фигуры, которая, хотя вечер был холодным, была одета в ситцевое платье и шляпку с откидывающимся верхом, как в летнее время. Тесс инстинктивно подумала, что это может быть Мэриан, и когда она подошла достаточно близко, чтобы ее можно было различить в полумраке, то, несомненно, это была она. Мэриан располнела и покраснела еще больше, чем раньше, и была явно более поношенной в одежде. В любой предыдущий период своего существования Тесс вряд ли захотела бы возобновить знакомство в таких условиях; но ее одиночество было чрезмерным, и она с готовностью откликнулась на приветствие Мэриан.


Мэриан была весьма почтительна в своих расспросах, но, казалось, была очень тронута тем фактом, что состояние Тесс по-прежнему не лучше, чем вначале, хотя она смутно слышала об их расставании.


“Тесс - миссис Клэр — дорогая жена дорогого хе! И неужели все так плохо, дитя мое? Почему твое милое личико так перевязано? Тебя кто-нибудь бил? Не он?


“ Нет, нет, нет! Я просто сделал это не для того, чтобы меня прирезали или посадили в тюрьму, Мэриан.


Она с отвращением сорвала повязку, которая могла натолкнуть на такие дикие мысли.


“И на тебе нет ошейника” (Тесс привыкла носить маленький белый воротничок в молочной).


- Я знаю это, Мэриан.


- Ты потерял его, путешествуя.


“ Я его не потеряла. По правде говоря, меня совершенно не волнует моя внешность, поэтому я его и не надевала.


- И ты не носишь обручальное кольцо?


“ Да, люблю, но не на людях. Я ношу его на шее на ленточке. Я не хочу, чтобы люди думали, кто я по браку, или что я вообще замужем; это было бы так неловко, пока я веду свою нынешнюю жизнь ”.


Мэриан помолчала.


- Но ты являешься женой джентльмена, и вряд ли справедливо, что ты должна так жить!


“О да, это вполне справедливо, хотя я очень несчастлив”.


“ Так, так. Он женился на тебе — и ты можешь быть несчастна!”


“Жены иногда бывают несчастны; не по вине своих мужей, а по своей собственной”.


- У тебя нет недостатков, дорогуша, в этом я уверен. И у него их нет. Значит, это что-то вне вас обоих.


“Мэриан, дорогая Мэриан, не могла бы ты оказать мне услугу, не задавая вопросов? Мой муж уехал за границу, и каким-то образом я превысила свои карманные расходы, так что мне приходится на время вернуться к своей старой работе. Зовите меня не миссис Клэр, а Тесс, как раньше. Им нужна помощь здесь?”


“ О да, они всегда возьмут одного, потому что немногие решатся приехать. Это голодное место. Они выращивают только кукурузу и брюкву. Хотя я сам здесь, мне жаль, что пришли такие, как ты.


- Но раньше ты была такой же хорошей молочницей, как и я.


“ Да, но я завязал с этим с тех пор, как начал пить. Господи, это единственное утешение, которое у меня сейчас есть! Если ты вступишь в бой, то будешь взламывать шведов. Именно этим я и занимаюсь, но тебе это не понравится ”.


“ О— что угодно! Ты можешь говорить за меня?


“Вы добьетесь большего успеха, если будете говорить за себя”.


“ Очень хорошо. Теперь, Мэриан, запомни — ничего о нем, если я получу это место. Я не хочу пятнать его имя грязью”.


Мэриан, которая действительно была девушкой, заслуживающей доверия, хотя и более грубой, чем Тесс, обещала все, что та попросит.


“Сегодня вечер выплаты жалованья, - сказала она, - и если бы ты пошел со мной, ты бы сразу узнал. Мне очень жаль, что ты несчастлива, но это потому, что он в отъезде, я знаю. Ты не могла бы быть несчастна, если бы он был здесь, даже если бы он не дал тебе денег, даже если бы он использовал тебя как поденщика.


- Это правда, я не мог!


Они пошли дальше вместе и вскоре добрались до фермерского дома, который казался почти величественным в своей унылости. В пределах видимости не было ни одного дерева; в это время года здесь не было зеленых пастбищ — повсюду ничего, кроме паров и репы, на больших полях, разделенных изгородями, выстриженными до неровного уровня.


Тесс подождала за дверью фермерского дома, пока группа рабочих получит свою зарплату, а затем Мэриан представила ее. Самого фермера, как оказалось, не было дома, но его жена, которая представляла его интересы этим вечером, не возражала против найма Тесс, поскольку она согласилась остаться до Дня пожилой леди. Женский труд в полевых условиях теперь предлагался редко, и его дешевизна делала выгодным выполнение задач, которые женщины могли выполнять с такой же готовностью, как и мужчины.


После подписания соглашения Тесс больше ничего не оставалось, как снять жилье, и она нашла его в доме, у двускатной стены которого грелась. Это было скудное пропитание, которое она обеспечила себе, но, во всяком случае, это позволило бы обеспечить кров на зиму.


В тот вечер она написала родителям, чтобы сообщить свой новый адрес на случай, если в Марлот придет письмо от ее мужа. Но она не сказала им о прискорбности своего положения: это могло навлечь на него упрек.

OceanofPDF.com


Глава XLIII


В том, что Мэриан назвала ферму Флинткомб-Эш местом площадью в один акр, не было никакого преувеличения . Единственным жирным существом на земле была сама Мэриан, и она была импортной. Из трех классов деревень: деревня, о которой заботился ее лорд, деревня, о которой заботились сами по себе, и деревня, о которой не заботились ни она сама, ни ее лорд (другими словами, деревня постоянного арендатора сквайров, деревня свободных владельцев или переписчиков и деревня отсутствующего владельца, обрабатываемая землей), это место, Флинткомб-Эш, было третьим.


Но Тесс принялась за дело. Терпение, это сочетание морального мужества с физической робостью, больше не было второстепенной чертой миссис Энджел Клэр; и это поддерживало ее.


Шведское поле, на котором она и ее спутник рубили лес, занимало площадь в сотню с лишним акров на одном участке, на самой высокой площадке фермы, возвышающейся над каменистыми ланчетами или линчетами — выступами кремнистых жил в меловой формации, состоящими из мириадов рыхлых белых кремней луковичной, заостренной и фаллической формы. Верхняя половина каждой репы была съедена домашним скотом, и в обязанности двух женщин входило отковыривать нижнюю, или земляную, половину корня крючковатой вилкой, называемой хакером, чтобы ее тоже можно было съесть. Каждый лист овоща был уже съеден, и все поле приобрело унылый серый цвет; это был цвет лица без черт, как будто лицо от подбородка до бровей должно было быть всего лишь кожным покровом. Небо было того же цвета, но в другом цвете; белая пустота лица с исчезнувшими чертами. Итак, эти два верхних и нижний лика противостояли друг другу весь день напролет, белое лицо смотрело сверху вниз на коричневое лицо, а коричневое лицо смотрело снизу вверх на белое лицо, и ничто не стояло между ними, кроме двух девушек, ползающих по поверхности первого, как мухи.


Никто не подходил к ним, и их движения демонстрировали механическую размеренность; их фигуры были закутаны в мешковину “вропперс” — коричневые переднички с рукавами, завязанные сзади, чтобы их платья не развевались, — короткие юбки, открывающие сапоги, доходящие до щиколоток, и желтые перчатки из овчины с латными рукавицами. Задумчивый вид, который занавешенный капюшон придавал их склоненным головам, напомнил бы наблюдателю о каком-нибудь раннем итальянском представлении о двух Мариях.


Они работали час за часом, не сознавая, насколько жалким выглядит окружающий пейзаж, не думая о справедливости своей участи. Даже в таком положении, как у них, можно было существовать как во сне. Днем снова пошел дождь, и Мэриан сказала, что им больше не нужно работать. Но если бы они не работали, им бы не платили; поэтому они продолжали работать. Это поле находилось так высоко, что дождю не было никакой возможности пролиться, он несся горизонтально на завывающем ветру, вонзаясь в них, как осколки стекла, пока они не промокли насквозь. Тесс до сих пор не знала, что на самом деле под этим подразумевалось. Есть разные степени сырости, и в просторечии очень небольшая из них называется "промокнуть насквозь". Но стоять, медленно работая в поле, и чувствовать, как струится дождевая вода, сначала по ногам и плечам, затем по бедрам и голове, затем по спине, спереди и по бокам, и все же продолжать работать до тех пор, пока не угаснет свинцовый свет и солнце не сядет, требует определенной доли стоицизма, даже отваги.


Однако они ощущали влажность не так сильно, как можно было бы предположить. Они оба были молоды и говорили о том времени, когда жили и любили вместе на Тэлботейз Дейри, этом счастливом зеленом клочке земли, где лето щедро дарило свои подарки; по существу, всем, эмоционально им. Тесс предпочла бы не заводить с Мэриан разговор о человеке, который был ее мужем по закону, если не фактически, но непреодолимое очарование этой темы заставило ее ответить Мэриан взаимностью. И таким образом, как уже было сказано, хотя влажные занавески их шляп хлестали по лицам, а накидки облепляли их до изнеможения, весь этот день они жили воспоминаниями о зеленых, солнечных, романтических Талботейсах.


- В хорошую погоду отсюда можно увидеть отблеск холма в нескольких милях от Фрум-Вэлли, - сказала Мэриан.


“ А! А ты можешь? - спросила Тесс, осознав новую ценность этой местности.


Таким образом, здесь, как и везде, действовали две силы: врожденная воля к наслаждению и обусловленная воля против наслаждения. У Мэриан был способ помочь себе, достав из кармана на исходе дня пинтовую бутылку, закупоренную белой тряпкой, из которой она пригласила Тесс выпить. Однако способности Тесс мечтать без посторонней помощи в данный момент было достаточно для ее сублимации, и она отказалась, сделав лишь небольшой глоток, а затем Мэриан пригубила спиртное.


“Я привыкла к этому, ” сказала она, “ и теперь не могу от этого отказаться. Это мое единственное утешение — ты видишь, я потеряла его, а ты нет; и, возможно, ты сможешь обойтись без этого”.


Тесс считала свою потерю такой же тяжелой, как и потерю Мэриан, но, руководствуясь достоинством жены Энджела, по крайней мере, в письме, она приняла позицию Мэриан.


Посреди этой сцены Тесс вкалывала, несмотря на утренние заморозки и послеполуденные дожди. Когда это была не заготовка брюквы, это была обрезка брюквы, в процессе которой они срезали землю и волокна крючком, прежде чем хранить корни для использования в будущем. За этим занятием они могли укрыться за соломенной изгородью, если шел дождь; но если было морозно, даже их толстые кожаные перчатки не могли уберечь от того, чтобы замерзшие массы, с которыми они работали, кусали им пальцы. Тесс все еще надеялась. У нее было убеждение, что рано или поздно великодушие, которое она упорно считала главной чертой характера Клэра, приведет его к воссоединению с ней.


Мэриан, настроенная на шутливый лад, обнаруживала вышеупомянутые кремни причудливой формы и визжала от смеха, Тесс же оставалась совершенно тупой. Они часто смотрели через всю страну туда, где, как известно, простирался Вар или Фрум, хотя могли и не видеть его; и, устремив взгляд на окутывающий их серый туман, представляли себе старые времена, которые они провели там.


“ Ах, - сказала Мэриан, - как бы мне хотелось, чтобы сюда приехали еще пара человек из нашей старой компании! Тогда мы могли бы каждый день вспоминать о Тэлботейсе здесь, в поле, и говорить о нем, и о том, какие славные времена мы там провели, и о старых вещах, которые мы когда-то знали, и все это, казалось бы, почти вернулось! Взгляд Мэриан смягчился, а голос стал неуверенным, когда видения вернулись. “Я напишу Изз Хьюэтт”, - сказала она. - Я знаю, она сейчас сидит дома и ничего не делает, и я скажу ей, что мы здесь, и попрошу ее прийти; и, возможно, Ретти уже достаточно хорошо себя чувствует.


Тесс нечего было возразить против этого предложения, и в следующий раз она услышала об этом плане ввоза "радостей старины Тэлботейса" два или три дня спустя, когда Мэриан сообщила ей, что Изз ответила на ее запрос и пообещала приехать, если сможет.


Такой зимы не было уже много лет. Она наступала незаметно и размеренно, как ходы шахматиста. Однажды утром несколько одиноких деревьев и колючки живой изгороди выглядели так, словно они сменили растительный покров на животный. Каждая веточка была покрыта белым ворсом, похожим на мех, выросший из кожуры за ночь, что придавало ей вчетверо больше обычной прочности; весь куст или дерево образовывали эффектный рисунок белыми линиями на уныло-сером небе и горизонте. Паутина обнаружила свое присутствие на сараях и стенах, где ее никогда не наблюдали, пока она не стала видимой благодаря кристаллизующейся атмосфере, свисая подобно петлям белой ткани с выступающих точек внешних домов, столбов и ворот.


После этого сезона ледяной сырости наступило время сухих морозов, когда странные птицы из-за Северного полюса начали бесшумно прилетать на возвышенность Флинткомб—Эш; изможденные призрачные существа с трагическими глазами - глазами, которые были свидетелями сцен ужасных катаклизмов в недоступных полярных регионах такого масштаба, какого никогда не представлял себе ни один человек, при леденящих температурах, которые ни один человек не мог вынести; которые видели крушение айсбергов и оползание снежных холмов при ярком свете полярного сияния; были наполовину ослеплены вихрем колоссальных штормов. и терракотовые искажения; и сохранил то выражение черт, которое породили такие сцены. Эти безымянные птицы подлетели совсем близко к Тесс и Мэриан, но обо всем, что они видели, чего человечество никогда не увидит, они не рассказали. Они не стремились рассказывать об этом путешественникам, и с тупым бесстрастием они отмахнулись от переживаний, которые не ценили, ради непосредственных событий этого невзрачного нагорья — тривиальных движений двух девушек, которые ворошили комья земли своими хакерами, чтобы найти что-нибудь такое, что эти посетители смаковали как пищу.


И вот однажды воздух этой открытой местности наполнился чем-то необычным. Пришла влага, которая не была дождевой, и холод, который не был морозным. Он холодил глазные яблоки этих двоих, вызывал боль в бровях, проникал до скелетов, воздействуя на поверхность тела меньше, чем на его сердцевину. Они знали, что это означает снег, и ночью пошел снег. Тесс, которая продолжала жить в коттедже с теплым фронтоном, который радовал любого одинокого пешехода, остановившегося рядом с ним, проснулась ночью и услышала над соломенной крышей шум, который, казалось, означал, что крыша превратилась в гимнастический зал для всех ветров. Когда она зажгла лампу, чтобы встать утром, то обнаружила, что снег задул через щель в оконной раме, образовав белый конус тончайшей пудры изнутри, а также попал в дымоход, так что лежал на полу по самую подошву, на котором ее туфли оставляли следы, когда она передвигалась. Снаружи бушевала буря с такой силой, что на кухне образовался снежный туман, но на улице было еще слишком темно, чтобы что-либо разглядеть.


Тесс знала, что со шведами дальше так продолжаться не может, и к тому времени, как она закончила завтракать у одинокой маленькой лампы, пришла Мэриан и сказала ей, что они присоединятся к остальным женщинам, которые будут тянуть тростник в сарае, пока погода не изменится. Поэтому, как только однообразный покров темноты снаружи начал превращаться в беспорядочную смесь серых тонов, они задули лампу, закутались в свои самые толстые брюки, повязали шерстяные галстуки вокруг шеи и поперек груди и направились к амбару. Снег следовал за птицами из полярного бассейна в виде белого облачного столба, и отдельных хлопьев не было видно. Взрыв принес запах айсбергов, арктических морей, китов и белых медведей, унося снег так, что он лизал землю, но не углублялся в нее. Согнувшись, они тащились вперед по заросшим мхом полям, стараясь, насколько это было возможно, прятаться за живой изгородью, которая, однако, служила скорее фильтром, чем ширмой. Воздух, пораженный до бледности наполнявшим его седым множеством людей, эксцентрично искривлял их, наводя на мысль об ахроматическом хаосе вещей. Но обе молодые женщины были довольно жизнерадостны; такая погода на засушливой возвышенности сама по себе не удручает.


“Ха-ха! хитрые северные птицы знали, что это произойдет”, - сказала Мэриан. “ Положись на меня, они держатся прямо передо мной, на всем пути от "Полярной звезды". У твоего мужа, моя дорогая, я не сомневаюсь, все это время стоит палящая погода. Господи, если бы он только мог сейчас увидеть свою хорошенькую жену! Не то чтобы эта погода совсем вредила твоей красоте — на самом деле, она, скорее, идет ей на пользу.


- Ты не должна говорить со мной о нем, Мэриан, - строго сказала Тесс.


“ Ну, но — ты же наверняка заботишься о ней! Правда?


Вместо ответа Тэсс со слезами на глазах импульсивно повернулась в ту сторону, где, по ее представлению, находилась Южная Америка, и, подставив губы, послала снежному ветру страстный поцелуй.


“Ну, ну, я знаю, что ты любишь. Но, клянусь моим телом, это странная жизнь для супружеской пары! Ну вот, я больше не скажу ни слова! Что ж, что касается погоды, то в амбаре для пшеницы она нам не повредит; но тростниковая тяга — ужасно тяжелая работа, хуже, чем рубка брюквы. Я могу это вынести, потому что я толстый; но ты стройнее меня. Не могу понять, зачем мейстеру понадобилось затевать это.


Они добрались до амбара с пшеницей и вошли в него. Один конец длинной конструкции был заполнен зерном; середина находилась там, где тростниковый пресс тлел, и накануне вечером в тростниковый пресс уже было положено столько снопов пшеницы, сколько хватило бы женщинам, чтобы набрать в течение дня.


- А вот и Изз! - воскликнула Мэриан.


Это была Изз, и она вышла вперед. Накануне днем она прошла пешком весь путь от дома своей матери и, не посчитав расстояние таким уж большим, опоздала, однако приехала как раз перед началом снегопада и переночевала в пивной. Фермер договорился с ее матерью на рынке, что возьмет ее с собой, если она приедет сегодня, и она побоялась разочаровать его задержкой.


Помимо Тесс, Мэриан и Изз, там были две женщины из соседней деревни; две сестры-амазонки, которых Тесс с содроганием вспомнила как Темную Машину, Пиковую даму, и ее младшую, Бубновую даму — тех, кто пытался подраться с ней во время ночной ссоры в Трэнтрид-Джей. Они не показали, что узнали ее, а возможно, и не узнали вовсе, поскольку в тот раз находились под воздействием спиртного и были лишь временными посетителями там, как и здесь. Они предпочитали выполнять все виды мужской работы, включая проходку скважин, возведение изгородей, рытье канав и земляных работ, без какого-либо чувства усталости. Они тоже заметили тростниковые ящики и оглядели остальных троих с некоторым высокомерием.


Надев перчатки, все принялись за работу, выстроившись в ряд перед прессом, сооружением, образованным из двух стоек, соединенных поперечной балкой, под которой снопы, из которых нужно было вытягивать снопы, укладывались ушками наружу, причем балка крепилась штырьками в стойках и опускалась по мере уменьшения снопов.


День окрасился еще ярче, свет проникал через двери бара вверх от снега, а не вниз от неба. Девочки вырывали из прессы пригоршню за пригоршней, но из-за присутствия незнакомых женщин, которые рассказывали о скандалах, Мэриан и Изз поначалу не могли говорить о старых временах так, как им хотелось. Вскоре они услышали приглушенный топот лошади, и фермер подъехал к двери амбара. Спешившись, он подошел вплотную к Тэсс и остался, задумчиво глядя ей в лицо. Сначала она не обернулась, но его неподвижная поза заставила ее оглянуться, когда она поняла, что ее работодатель был уроженцем Трэнтриджа, от которого она сбежала на большой дороге из-за его намека на ее историю.


Он подождал, пока она отнесла свертки в кучу снаружи, и сказал: “Так вы та молодая женщина, которая так плохо восприняла мою вежливость? Утони, если бы я не подумал, что ты можешь утонуть, как только услышал о твоем приеме на работу! Что ж, ты думала, что взяла верх надо мной в первый раз в гостинице со своим кавалером, а во второй раз на дороге, когда сбежала; но теперь я думаю, что взял верх над тобой. - закончил он с грубым смешком.


Тесс, зажатая между амазонками и фермером, как птица, попавшая в ловушку, ничего не ответила, продолжая тянуть соломинку. Она достаточно хорошо разбиралась в характерах, чтобы к этому времени понять, что ей нечего бояться галантности своего работодателя; скорее, это была тирания, вызванная его обидой из-за обращения с ним Клэр. В целом она предпочитала это чувство в мужчинах и чувствовала себя достаточно храброй, чтобы терпеть его.


“ Ты, наверное, думала, что я влюблен в тебя? Некоторые женщины такие дуры, что принимают каждый взгляд за серьезность. Но ничто так не помогает выбить эту чушь из голов юных девиц, как зима в поле; и вы подписали и согласились до Дня Леди. А теперь ты собираешься просить у меня прощения?


- Я думаю, тебе следует умолять меня.


“ Очень хорошо, как вам угодно. Но мы посмотрим, кто из вас здесь хозяин. Это все снопы, которые вы сделали сегодня?


- Да, сэр.


“Это очень плохое представление. Просто посмотрите, что они там натворили” (указывая на двух рослых женщин). - Остальные тоже справились лучше тебя.


“ Все они практиковали это раньше, а я нет. И я думал, для тебя это не имеет значения, потому что это целевая работа, и нам платят только за то, что мы делаем ”.


“ О, но это так. Я хочу, чтобы сарай очистили.


- Я собираюсь работать весь день, а не уходить в два, как остальные.


Он угрюмо посмотрел на нее и ушел. Тесс чувствовала, что худшего места она и представить себе не могла; но все было лучше галантности. Когда пробило два часа, профессиональные камышевики опрокинули в свои бутыли последние полпинты, отложили крючки, связали последние связки и ушли. Мэриан и Изз поступили бы точно так же, но, услышав, что Тесс намерена остаться, чтобы подольше компенсировать свою неумелость, они не оставили ее. Глядя на снег, который все еще шел, Мэриан воскликнула: “Теперь все в нашем распоряжении”. И вот, наконец, разговор зашел об их прежних приключениях на молочной ферме; и, конечно, об их привязанности к Энджел Клэр.


“ Изз и Мэриан, ” сказала миссис Энджел Клэр с чрезвычайно трогательным достоинством, видя, какой ничтожной женой она была: “Я не могу сейчас, как раньше, присоединиться к разговору с вами о мистере Клэре; вы увидите, что я не могу; потому что, хотя в настоящее время он ушел от меня, он мой муж”.


Изз по натуре была самой дерзкой и язвительной из всех четырех девушек, которые любили Клэр. “Без сомнения, он был великолепным любовником, - сказала она, - но я не думаю, что он слишком любящий муж, чтобы так скоро уйти от тебя”.


— Он должен был поехать, просто обязан был поехать, посмотреть, что там за земля! - взмолилась Тесс.


- Он мог бы остаться здесь на зиму.


“Ах, это из—за несчастного случая— недоразумения; и мы не будем с этим спорить”, - ответила Тесс со слезами в голосе. “Возможно, в его пользу можно сказать многое! Он не ушел, как некоторые мужья, не предупредив меня; и я всегда могу узнать, где он”.


После этого они еще некоторое время пребывали в задумчивости, продолжая срывать колосья, вытаскивать солому, сгребать ее подмышками и срезать колосья своими крючьями для клювов, а в амбаре не было слышно ничего, кроме шуршания соломы и хруста крюка. Тут Тэсс внезапно обмякла и опустилась на кучу пшеничных колосьев у своих ног.


“ Я знала, что ты этого не вынесешь! ” воскликнула Мэриан. - Для этой работы нужна плоть покрепче твоей.


Как раз в этот момент вошел фермер. “О, вот как ты справляешься, когда меня нет”, - сказал он ей.


“Но это моя собственная потеря”, - взмолилась она. “Не твоя”.


- Я хочу, чтобы это было закончено, - упрямо сказал он, пересекая сарай и выходя через другую дверь.


“ Не обращай на него внимания, он милый, ” сказала Мэриан. “ Я работала здесь раньше. А теперь иди и ложись там, а мы с Изз составим твой номер.


“ Мне бы не хотелось позволять тебе это делать. К тому же я выше тебя.


Однако она была так потрясена, что согласилась ненадолго прилечь и улеглась на кучу обрезков — отбросов после того, как была уложена прямая солома, — сваленных в дальнем конце сарая. Она поддалась в такой же степени из-за волнения, вызванного повторным открытием темы ее разлуки с мужем, как и из-за тяжелой работы. Она лежала в состоянии невольного восприятия, и шелест соломы и срезание ушей другими ощущались как телесные прикосновения.


В дополнение к этим звукам она слышала из своего угла приглушенный гул их голосов. Она была уверена, что они продолжают уже затронутую тему, но их голоса были такими тихими, что она не могла разобрать слов. Наконец Тесс все больше и больше захотелось узнать, о чем они говорят, и, убедив себя, что ей стало лучше, она встала и возобновила работу.


Тут Изз Хьюэтт не выдержала. Накануне вечером она прошла пешком более дюжины миль, легла спать в полночь и снова встала в пять часов. Одна Мэриан, благодаря своей бутылке спиртного и крепкому телосложению, без страданий выдерживала нагрузку на спину и руки. Тесс уговорила Изз прекратить, согласившись, поскольку та почувствует себя лучше, закончить день без нее и разделить количество пачек поровну.


Изз с благодарностью приняла предложение и исчезла за огромной дверью на заснеженной дорожке, ведущей к ее жилищу. Мэриан, как бывало каждый день в это время из-за бутылки, начала чувствовать себя романтически.


“ Я бы никогда не подумала о нем такого! — мечтательно произнесла она. “ А я так любила его! Я не возражал против того, что у него была ты. Но вот насчет Изз - это слишком плохо!”


Тесс, вздрогнув при этих словах, едва не отрубила себе палец крючком для купюр.


- Это из-за моего мужа? - запинаясь, спросила она.


“ Ну, да. Изз сказала: "Не говори ей", но я уверена, что ничего не могу с этим поделать! Это было то, чего он хотел от Изз. Он хотел, чтобы она поехала с ним в Бразилию”.


Лицо Тесс стало таким же белым, как и сцена снаружи, и его изгибы выпрямились. “ И Изз отказалась идти? - спросила она.


“ Я не знаю. В любом случае, он передумал.


“Пух— значит, он не это имел в виду! Это была просто мужская шутка!”


- Да, он так и сделал, потому что довез ее до станции.


- Он ее не брал! - воскликнул


Они ехали молча, пока Тесс, без каких-либо предчувствий, не разрыдалась.


“ Ну вот! ” воскликнула Мэриан. - Теперь я жалею, что рассказала тебе!


“Нет. То, что вы сделали, очень хорошо! Я уже тридцать лет живу вяло и не вижу, к чему это может привести! Мне следовало почаще посылать ему письма. Он сказал, что я не могу прийти к нему, но он не сказал, что я не должна писать так часто, как мне нравится. Я больше не буду так бездельничать! Я был очень неправ и небрежен, предоставив все делать ему!”


Тусклый свет в сарае становился все тусклее, и они больше не могли видеть, что происходит. Вернувшись вечером домой и уединившись в своей маленькой побеленной комнате, Тесс начала торопливо писать письмо Клэр. Но, охваченная сомнениями, она не смогла закончить его. После этого она сняла кольцо с ленточки, на которой носила его у сердца, и всю ночь не снимала с пальца, как бы укрепляя себя в ощущении, что она действительно жена этого своего неуловимого любовника, который мог предложить Изз поехать с ним за границу так скоро после того, как он оставил ее. Зная это, как она могла писать ему мольбы или показывать, что он ей еще небезразличен?


OceanofPDF.com


Глава XLIV


После того, что произошло в амбаре, ее мысли снова устремились в том направлении, в котором они не раз останавливались в последнее время, — к далекому дому Эмминстерского викария. Именно через родителей мужа ей было поручено отправить письмо Клэр, если она пожелает, и написать им напрямую, если возникнут трудности. Но это чувство, что она не имеет на него моральных прав, всегда заставляло Тесс воздерживаться от порыва отправить эти записки; и поэтому для семьи в доме викария, как и для ее собственных родителей, с момента замужества она практически не существовала. Это самоуничижение в обоих направлениях вполне соответствовало ее независимому характеру, заключавшемуся в том, что она не желала ничего в виде благосклонности или жалости, на которые она не имела права при справедливом рассмотрении ее заслуг. Она поставила перед собой задачу выстоять или пасть благодаря своим качествам и отказаться от таких чисто технических претензий к незнакомой семье, которые были установлены для нее тем надуманным фактом, что член этой семьи, поддавшись порыву, вписал свое имя в церковную книгу рядом с ее именем.


Но теперь, когда от рассказа Изз ее бросило в жар, ее способности к самоотречению был предел. Почему муж не написал ей? Он недвусмысленно намекнул, что, по крайней мере, сообщит ей о местности, в которую отправился; но он не прислал ни строчки, чтобы сообщить свой адрес. Был ли он действительно равнодушен? Но был ли он болен? Следовало ли ей сделать какой-то шаг вперед? Конечно, она могла бы собраться с духом и проявить заботу, обратиться к викарию за справками и выразить свою скорбь по поводу его молчания. Если бы отец Энджел был таким хорошим человеком, каким, как она слышала, его представляли, он смог бы войти в ее бедственное положение. Свои социальные трудности она могла бы скрыть.


Уехать с фермы в будний день было не в ее силах; воскресенье было единственной возможной возможностью. Поскольку Флинткомб-Эш находится посреди мелового плато, по которому еще не поднималась железная дорога, пришлось бы идти пешком. А поскольку расстояние составляло пятнадцать миль в каждую сторону, ей пришлось бы посвятить этому предприятию долгий день, рано встав.


Две недели спустя, когда снег сошел, а за ним последовал сильный мороз, она воспользовалась состоянием дорог, чтобы провести эксперимент. В четыре часа утра в то воскресенье она спустилась вниз и вышла под звездный свет. Погода по-прежнему была благоприятной, земля звенела у нее под ногами, как наковальня.


Мэриан и Изз очень заинтересовались ее экскурсией, зная, что это путешествие касается ее мужа. Они жили в коттедже чуть дальше по переулку, но они пришли и помогли Тэсс уехать и утверждали, что она должна нарядиться в свой самый красивый наряд, чтобы пленить сердца своих свекровей; хотя она, зная о суровых кальвинистских догматах старого мистера Клэра, была равнодушна и даже сомневалась. Прошел год с момента ее печального замужества, но она сохранила достаточно драпировок из остатков своего тогда еще богатого гардероба, чтобы одеться очень очаровательно, как простая деревенская девушка, не претендующая на последнюю моду: мягкое серое шерстяное платье с белым крепом, подчеркивающим розовую кожу лица и шеи, черный бархатный жакет и шляпку.


“Тысяча сожалений, что ваш муж не может видеть вас сейчас - вы действительно выглядите настоящей красавицей!” - сказала Изз Хьюэтт, рассматривая Тесс, стоявшую на пороге между стальным светом звезд снаружи и желтым пламенем свечей внутри. Изз говорила с великодушной самоотдачей ситуации; она не могла быть — ни одна женщина с сердцем больше лесного ореха не могла быть - враждебной Тесс в ее присутствии, влияние, которое она оказывала на представителей своего пола, отличалось необычной теплотой и силой, странным образом пересиливая менее достойные женские чувства злобы и соперничества.


С последним рывком и прикосновением здесь и легким касанием там они отпустили ее; и она растворилась в жемчужном воздухе предрассветного времени. Они услышали, как ее шаги застучали по твердой дороге, когда она вышла на полную мощность. Даже Изз надеялась, что победит, и, хотя без какого-либо особого уважения к собственной добродетели, была рада, что ей не удалось причинить зло своей подруге, когда Клэр на мгновение поддалась искушению.


Прошел год, всего один день, как Клэр женился на Тесс, и всего несколько дней, меньше чем через год, как он разлучился с ней. И все же отправиться на быструю прогулку по такому поручению, как у нее, сухим ясным зимним утром по разреженному воздуху этих белых, как мел, свинарников не было угнетающе; и нет сомнения, что ее мечтой с самого начала было завоевать сердце своей свекрови, рассказать этой даме всю свою историю, привлечь ее на свою сторону и таким образом вернуть прогульщицу.


Со временем она достигла края обширного обрыва, под которым простиралась глинистая долина Блэкмур, сейчас затянутая туманом и тихая в предрассветных сумерках. Вместо бесцветного воздуха нагорья атмосфера внизу была темно-синей. Вместо огромных оград площадью в сто акров, на которых она теперь привыкла трудиться, под ней расстилались маленькие поля площадью менее полудюжины акров, такие многочисленные, что с этой высоты они казались сетями сачка. Здесь пейзаж был бело-коричневым; внизу, как и во Фрум-Вэлли, он всегда был зеленым. И все же именно в этой долине ее печаль обрела форму, и она не любила ее так, как раньше. Красота для нее, как и для всех, кто чувствовал, заключалась не в самой вещи, а в том, что эта вещь символизировала.


Держа Долину справа от себя, она неуклонно направлялась на запад; миновала Хинтоки, пересекла под прямым углом главную дорогу, ведущую из Шертон-Аббаса в Кэстербридж, и обогнула Догбери-Хилл и Хай-Стой, а лощину между ними назвали “Кухней дьявола”. Все еще следуя по возвышенному пути, она дошла с Крестом в руке до того места, где стоит каменный столб, пустынный и безмолвный, отмечающий место чуда, или убийства, или и того, и другого. Тремя милями дальше она срезала путь по прямой и пустынной римской дороге под названием Лонг-Эш-Лейн; свернув с которой, как только она достигла ее, она спустилась с холма по поперечной дороге в маленький городок или деревню Эверсхед, пройдя сейчас примерно половину расстояния. Здесь она сделала привал и позавтракала во второй раз, достаточно сытно — не в "Свиноматке и желуде", поскольку избегала постоялых дворов, а в коттедже у церкви.


Вторая половина ее путешествия проходила по более спокойной местности, через Бенвилл-Лейн. Но по мере того, как расстояние между ней и местом ее паломничества сокращалось, уверенность Тесс в себе уменьшалась, и ее предприимчивость вырисовывалась все более угрожающей. Она видела свою цель в таких четких линиях, а пейзаж был таким расплывчатым, что иногда ей грозила опасность сбиться с пути. Однако около полудня она остановилась у калитки на краю котловины, в которой находился Эмминстер и дом викария.


У квадратной башни, под которой, как она знала, в этот момент собрались викарий и его прихожане, был суровый взгляд. Она пожалела, что не ухитрилась прийти в будний день. Такой хороший человек мог быть предубежден против женщины, которая выбрала воскресенье, не понимая необходимости ее случая. Но сейчас она была обязана идти дальше. Она сняла толстые ботинки, в которых ходила до сих пор, надела свои хорошенькие тонкие ботинки из лакированной кожи и, засунув первые в изгородь у столба ворот, где она могла легко найти их снова, спустилась с холма; свежесть, которую она приобрела благодаря свежему воздуху, вопреки ее желанию рассеялась по мере приближения к дому священника.


Тесс надеялась на какой-нибудь благоприятный случай, но ничто не благоприятствовало ей. Кусты на лужайке перед домом священника неприятно шелестели на морозном ветру; она, одетая по высшему разряду, никаким усилием воображения не могла представить, что этот дом был резиденцией близких родственников; и все же ничто существенное в природе или эмоциях не отделяло ее от них: в боли, удовольствиях, мыслях, рождении, смерти и посмертии они были одинаковы.


Сделав над собой усилие, она взяла себя в руки, вошла в вращающиеся ворота и позвонила в дверь. Дело было сделано; отступать было некуда. Нет, дело не было сделано. На ее звонок никто не ответил. Пришлось сделать усилие еще раз. Она позвонила во второй раз, и возбуждение от этого действия вкупе с усталостью после пятнадцатимильной прогулки побудили ее поддержать себя, пока она ждала, уперев руку в бедро, а локоть в стену веранды. Ветер был таким пронизывающим, что листья плюща стали сморщенными и серыми, и каждый из них беспрестанно постукивал по соседнему, тревожа ее нервы. Кусок окровавленной бумаги, подобранный с помойки какого-то мясника, валялся взад и вперед по дороге без ворот; слишком тонкий, чтобы держаться, слишком тяжелый, чтобы улететь; и несколько соломинок составляли ему компанию.


Второй звонок был громче, но по-прежнему никто не появлялся. Затем она сошла с крыльца, открыла калитку и прошла внутрь. И хотя она с сомнением посмотрела на фасад дома, словно собираясь вернуться, она со вздохом уверенности закрыла калитку. Ее преследовало чувство, что ее могли узнать (хотя как именно, она сказать не могла) и был отдан приказ не впускать ее.


Тесс дошла до угла. Она сделала все, что могла; но, решив не избавляться от теперешнего трепета ценой будущих огорчений, она снова прошла мимо дома, заглядывая во все окна.


Ах— объяснение заключалось в том, что они все были в церкви, все до единого. Она вспомнила, как ее муж говорил, что его отец всегда настаивал на том, чтобы все домочадцы, включая слуг, ходили на утреннюю службу и, как следствие, ели холодную еду, когда они возвращались домой. Следовательно, оставалось только дождаться окончания службы. Она не хотела привлекать к себе внимания, ожидая на месте, и направилась мимо церкви в переулок. Но когда она подошла к воротам церковного двора, люди начали высыпать наружу, и Тесс оказалась среди них.


Эмминстерская конгрегация смотрела на нее так, как только община маленьких провинциалов, идущих на досуге домой, может смотреть на обычную женщину, которую они воспринимают как незнакомку. Она ускорила шаг и пошла вверх по дороге, по которой пришла, чтобы найти убежище между живыми изгородями, пока семья викария не пообедает и им, возможно, будет удобно принять ее. Вскоре она отдалилась от прихожан, за исключением двух моложавых мужчин, которые, взявшись за руки, быстрым шагом следовали за ней по пятам.


Когда они подошли ближе, она услышала их голоса, увлеченные серьезным разговором, и с естественной быстротой женщины в ее положении не преминула распознать в этих звуках интонации своего мужа. Пешеходами были два его брата. Забыв обо всех своих планах, Тесс боялась только одного: как бы они не настигли ее сейчас, в ее дезорганизованном состоянии, прежде, чем она будет готова встретиться с ними лицом к лицу; ибо, хотя она чувствовала, что они не смогут опознать ее, она инстинктивно боялась их пристального внимания. Чем быстрее они шли, тем быстрее шла она. Они явно стремились совершить короткую прогулку, прежде чем отправиться в дом на обед или ужин, чтобы согреть конечности, озябшие от долгого сидения на службе.


Только один человек предшествовал Тэсс, поднимавшейся на холм, — благообразная молодая женщина, в чем-то интересная, хотя, возможно, немного женственная и чопорная. Тесс почти догнала ее, когда скорость ее зятьев настолько приблизила их к ней, что она могла слышать каждое слово их разговора. Однако они ничего не сказали, что особенно заинтересовало ее, пока, наблюдая за молодой леди еще дальше впереди, один из них не заметил: “Есть песнопение Милосердия. Давайте догоним ее.


Тесс знала это имя. Это была женщина, которая была предназначена Энджелу в спутницы жизни его родителями и на которой он, вероятно, женился бы, если бы не ее назойливость. Она знала бы это и без предварительной информации, если бы подождала немного, потому что один из братьев продолжал говорить: “Ах! бедный Ангел, бедный ангел! Я никогда не вижу эту милую девушку без того, чтобы все больше и больше не сожалеть о его опрометчивости, когда он бросился на молочницу, или кем бы она ни была. По-видимому, это странное дело. Присоединилась ли она к нему уже или нет, я не знаю; но она не сделала этого несколько месяцев назад, когда я получил от него известие ”.


“ Не могу сказать. В последнее время он никогда мне ничего не рассказывает. Его необдуманный брак, кажется, завершил то отчуждение от меня, которое было начато его необычными взглядами”.


Тесс взбиралась по длинному склону еще быстрее; но она не могла обогнать их, не привлекая внимания. Наконец они совсем обогнали ее и пронеслись мимо. Молодая леди, стоявшая еще дальше впереди, услышала их шаги и обернулась. Затем раздались приветствия и рукопожатия, и все трое пошли дальше вместе.


Вскоре они достигли вершины холма и, очевидно, решив, что это место является пределом их прогулки, замедлили шаг и свернули все трое в сторону, к воротам, у которых Тесс остановилась за час до этого, чтобы осмотреть город, прежде чем спуститься в него. Во время их беседы один из братьев-священнослужителей осторожно ощупал живую изгородь своим зонтиком и вытащил что-то на свет.


“ Вот пара старых ботинок, - сказал он. - Выброшенных, я полагаю, каким-нибудь бродягой.


“ Возможно, какой-нибудь самозванец, пожелавший прийти в город босиком и таким образом возбудить наши симпатии, ” сказала мисс Чант. “Да, должно быть, так оно и было, потому что это отличные ботинки для ходьбы — ни в коем случае не изношенные. Какой безнравственный поступок! Я отнесу их домой для какого-нибудь бедняка”.


Катберт Клэр, который был тем, кто их нашел, подобрал их для нее рукояткой своей трости; и ботинки Тэсс были присвоены.


Она, услышавшая это, прошла мимо под прикрытием своей шерстяной вуали, пока, оглянувшись, не увидела, что церковная процессия вышла из ворот вместе с ее ботинками и спустилась с холма.


После этого наша героиня продолжила свой путь. Слезы, ослепляющие слезы, текли по ее лицу. Она знала, что все это было сентиментальностью, беспочвенной впечатлительностью, которая заставила ее воспринять эту сцену как собственное осуждение; тем не менее она не могла смириться с этим; она не могла перечить в своей собственной беззащитной персоне всем этим неблагоприятным предзнаменованиям. Было невозможно думать о возвращении в дом викария. Жена Энджела чувствовала себя так, словно эти — для нее — высшие священнослужители гнали ее вверх по холму, как презираемую вещь. Каким бы невинным ни было нанесенное оскорбление, было несколько прискорбно, что она столкнулась с сыновьями, а не с отцом, который, несмотря на свою узость, был гораздо менее накрахмален и отглажен, чем они, и в полной мере обладал даром милосердия. Когда она снова подумала о своих пыльных ботинках, она почти пожалела эти одежды из-за того, что их подвергли допросу, и почувствовала, насколько безнадежной была жизнь их обладательницы.


- Ах! - сказала она, все еще вздыхая от жалости к себе. -Они не знали, что я надевала их на самые трудные участки дороги, чтобы сохранить эти красивые, которые он купил для меня — Нет, они этого не знали! И они не подумали, что ОН выбрал цвет моего прелестного платьица — нет, — как они могли? Если бы они знали, возможно, им было бы все равно, потому что они не очень-то заботятся о нем, бедняжке!”


Затем она оплакала любимого мужчину, чьи общепринятые стандарты суждений стали причиной всех ее последних горестей; и она пошла своей дорогой, не зная, что величайшим несчастьем в ее жизни была эта женская потеря мужества в последний и критический момент из-за того, что она оценивала своего свекра по его сыновьям. Ее нынешнее состояние было как раз таким, которое могло бы заручиться сочувствием старых мистера и миссис Клэр. Их сердца разрывались на части в предельных случаях, когда тонкие психические расстройства менее отчаявшихся представителей человечества не могли завоевать их интереса или уважения. Набрасываясь на мытарей и грешников, они забывали, что можно было бы сказать хоть слово о тревогах книжников и фарисеев; и этот недостаток или ограниченность могли бы в этот момент рекомендовать им их собственную невестку как вполне подходящего потерянного человека для их любви.


После этого она побрела обратно по дороге, по которой пришла, не совсем полная надежд, но полная убеждения, что приближается перелом в ее жизни. Никакого кризиса, по-видимому, не последовало; и ей ничего не оставалось, как продолжать работать на этой ферме площадью в голодный акр, пока она снова не наберется смелости предстать перед домом викария. Она действительно проявила достаточный интерес к себе, чтобы приподнять вуаль на обратном пути, словно для того, чтобы весь мир увидел, что она может, по крайней мере, показать такое лицо, какого не могла показать Мерси Чэнт. Но это было сделано с сожалеющим покачиванием головой. “Это ерунда— это ерунда!” - сказала она. “Никому это не нравится, никто этого не видит. Кого волнует, как выглядит такая потерпевшая кораблекрушение, как я!”


Ее обратный путь был скорее блужданием, чем маршем. В нем не было ни задора, ни цели; только тенденция. Утомительный путь по Бенвилл-лейн начал утомлять ее, и она прислонилась к воротам и остановилась у вех.


Она не заходила ни в один дом, пока на седьмой или восьмой миле не спустилась с крутого длинного холма, под которым лежала деревня Эверсхед, где утром она позавтракала с такими противоречивыми ожиданиями. Коттедж у церкви, в котором она снова поселилась, был почти первым на этом конце деревни, и, пока женщина приносила ей молоко из кладовой, Тэсс, посмотрев вниз по улице, заметила, что место кажется совершенно пустынным.


- Люди, я полагаю, ушли на вечернюю службу? - спросила она.


“Нет, моя дорогая”, - сказала старушка. “Для этого еще слишком рано; колокола еще не зазвонили. Они все ушли послушать проповедь вон в тот амбар. Там проповедует разглагольствующий — говорят, превосходный, пламенный христианин. Но, Господи, я не хожу слушать! То, что обычно подается через кафедру, достаточно горячо для меня”.


Вскоре Тесс направилась дальше, в деревню, и ее шаги эхом отдавались от домов, как будто это было место мертвых. Когда она приблизилась к центральной части, к ее эху присоединились другие звуки; и, увидев сарай недалеко от дороги, она догадалась, что это слова проповедника.


Его голос стал настолько отчетливым в тихом чистом воздухе, что вскоре она смогла разобрать его фразы, хотя и находилась с закрытой стороны сарая. Проповедь, как и следовало ожидать, была крайне антиномичного типа; об оправдании верой, как это изложено в богословии святого Павла. Эта навязчивая идея рапсода была изложена с воодушевлением, в манере совершенно декламационной, поскольку он явно не обладал навыками диалектика. Хотя Тесс не слышала начала обращения, она узнала, что это был за текст, из его постоянного повторения —


“О неразумные галаты, кто околдовал вас, чтобы вы не повиновались истине, перед глазами которой явно предстал Иисус Христос, распятый среди вас?”


Стоя позади и слушая, Тесс еще больше заинтересовалась тем, что доктрина проповедника была яростной формой взглядов отца Энджела, и ее интерес усилился, когда оратор начал подробно рассказывать о своем собственном духовном опыте и о том, как он пришел к этим взглядам. Он сказал, что был величайшим из грешников. Он насмехался; он беспричинно общался с безрассудными и похотливыми. Но настал день пробуждения, и в человеческом смысле оно было вызвано главным образом влиянием некоего священника, которого он сначала грубо оскорбил; но чьи прощальные слова запали ему в сердце и оставались там до тех пор, пока, по милости Небес, они не произвели в нем эту перемену и не сделали его таким, каким они его видели.


Но еще более поразительным для Тесс, чем сама доктрина, был голос, который, каким бы невероятным он ни казался, принадлежал именно Алеку д'Эрбервиллю. С застывшим в болезненном напряжении лицом она обошла сарай и прошла перед ним. Низкое зимнее солнце светило прямо в большой двустворчатый вход с этой стороны; одна из дверей была открыта, так что лучи проникали далеко за гумно, освещая проповедника и его аудиторию, надежно укрытых от северного бриза. Слушателями были сплошь сельские жители, среди них был мужчина, которого она видела с банкой красной краски в одном памятном случае. Но ее внимание было приковано к центральной фигуре, которая стояла на нескольких мешках с кукурузой, лицом к людям и двери. Трехчасовое солнце ярко освещало его, и странная, лишающая сил уверенность в том, что ее соблазнитель противостоит ей, которая крепла в Тесс с тех пор, как она отчетливо услышала его слова, наконец утвердилась как факт.


Конец пятого этапа


OceanofPDF.com


Этап шестой

Обращенный


OceanofPDF.com


Глава XLV


До этого момента она никогда не видела д'Эрбервилля и ничего не слышала о нем с тех пор, как уехала из Трэнтриджа.


Столкновение произошло в тяжелый момент, один из всех моментов, рассчитанных на то, чтобы вызвать наименьшее эмоциональное потрясение. Но воспоминание было таким беспричинным, что, хотя он стоял там открыто и осязаемо обращенным человеком, скорбящим о своих прошлых проступках, ею овладел страх, парализовавший ее движения, так что она не отступала и не приближалась.


Подумать только, что выражало это лицо, когда она видела его в последний раз, и увидеть его сейчас! ... Все та же приятная неприятная физиономия, но теперь у него были аккуратно подстриженные старомодные бакенбарды, исчезли соболиные усы; и одет он был наполовину по-церковному - модификация, которая изменила выражение его лица настолько, что отвлекла ее от дендизма и на секунду помешала ей поверить в его личность.


По мнению Тесс, только поначалу в том, как эти торжественные слова Священного Писания исходили из таких уст, была ужасающая причудливость, мрачная несообразность. Эта слишком знакомая интонация менее четырех лет назад донесла до ее ушей выражения столь разных намерений, что у нее защемило сердце от иронии контраста.


Это была не столько реформа, сколько преображение. Прежние изгибы чувственности теперь сменились линиями религиозной страсти. Очертания губ, которые раньше означали соблазнительность, теперь стали выражать мольбу; румянец на щеках, который вчера можно было перевести как буйство, сегодня превратился в великолепие благочестивой риторики; анимализм стал фанатизмом; язычество - паулинизмом; смелый вращающийся глаз, который с таким мастерством освещал ее фигуру в прежние времена, теперь сиял грубой энергией богопоклонства, почти свирепой. Те черные угловатости, которые обычно появлялись на его лице, когда его желаниям препятствовали, теперь как нельзя лучше соответствовали образу неисправимого отступника, который будет настаивать на том, чтобы снова вернуться к своему барахтанью в трясине.


Линии как таковые, казалось, выражали недовольство. Они были отклонены от своего наследственного значения, чтобы обозначать впечатления, для которых они не предназначались Природой. Странно, что само их возвышение было неправильным применением, что повышение казалось фальсификацией.


Но могло ли это быть так? Она больше не допускала такого невеликодушного чувства. Д'Эрбервилль был не первым порочным человеком, который отвернулся от своего порока, чтобы спасти свою душу живой, и почему она должна считать это в нем противоестественным? Это был всего лишь ход мыслей, который потряс ее, когда она услышала хорошие новые слова в плохих старых нотах. Чем больший грешник, тем больший святой; не было необходимости глубоко погружаться в христианскую историю, чтобы обнаружить это.


Подобные впечатления волновали ее смутно и без строгой определенности. Как только бессильная пауза, вызванная ее удивлением, позволила бы ей пошевелиться, ее порывом было уйти с глаз долой. Очевидно, он еще не разглядел ее из-за того, что она стояла против солнца.


Но в тот момент, когда она снова пошевелилась, он узнал ее. Эффект, произведенный на ее бывшего любовника, был электрическим, гораздо более сильным, чем эффект его присутствия на ней. Его пыл, буйный звон его красноречия, казалось, покинули его. Его губы дрогнули под словами, которые лежали на них; но произнести их он не мог, пока она смотрела на него. Его глаза, после первого взгляда на ее лицо, растерянно смотрели во все стороны, кроме нее, но каждые несколько секунд возвращались отчаянным прыжком. Однако этот паралич длился недолго, потому что энергия Тэсс вернулась вместе с атрофией его собственной, и она пошла так быстро, как только была способна, мимо сарая и дальше.


Как только она смогла поразмыслить, это привело ее в ужас - такая перемена в их относительных платформах. Тот, кто погубил ее, теперь был на стороне Духа, в то время как она оставалась невозрожденной. И, как в легенде, это привело к тому, что ее кипрское изображение внезапно появилось на его алтаре, в результате чего огонь священника был почти потушен.


Она пошла дальше, не поворачивая головы. Ее спина, казалось, была наделена чувствительностью к световым лучам - даже ее одежда — настолько живой она была для воображаемого взгляда, который, возможно, был устремлен на нее снаружи этого сарая. Всю дорогу до этого момента на сердце у нее было тяжело от затаенной печали; теперь качество ее беспокойства изменилось. Эта жажда привязанности, которую она слишком долго сдерживала, на какое-то время была вытеснена почти физическим ощущением неумолимого прошлого, которое все еще охватывало ее. Это усилило ее сознание ошибки до практического отчаяния; разрыва непрерывности между ее прежним и нынешним существованием, на который она надеялась, в конце концов, не произошло. Прошлое никогда не останется в прошлом, пока она сама не станет ушедшей в прошлое.


Поглощенная этим, она пересекла северную часть Лонг-Эш-Лейн под прямым углом и вскоре увидела перед собой дорогу, белеющую на холме, по краю которого пролегала оставшаяся часть ее путешествия. Его сухая бледная поверхность простиралась далеко вперед, не нарушенная ни единой фигурой, транспортным средством или отметиной, за исключением редких коричневых лошадиных потеков, которые тут и там усеивали его холодную засушливость. Медленно преодолевая этот подъем, Тесс услышала шаги позади себя и, обернувшись, увидела приближающуюся хорошо знакомую фигуру в столь странной одежде методиста - единственного человека во всем мире, которого она не хотела бы встретить в одиночестве по эту сторону могилы.


Однако времени на раздумья или ускользание было не так уж много, и она как можно спокойнее подчинилась необходимости позволить ему догнать себя. Она видела, что он был взволнован, но не скоростью своей ходьбы, а теми чувствами, которые бушевали в нем.


- Тесс! - позвал он.


Она сбавила скорость, не оглядываясь.


“ Тесс! ” повторил он. — Это я, Алек д'Эрбервилль.


Затем она снова посмотрела на него, и он подошел.


- Я вижу, что это так, - холодно ответила она.


“Ну, и это все? Но большего я не заслуживаю! Конечно, ” добавил он с легким смешком, “ в твоих глазах есть что-то смешное в том, что ты видишь меня таким. Но— я должен смириться с этим. . . . Я слышал, что ты уехала; никто не знал куда. Тесс, ты удивляешься, почему я последовал за тобой?”


- Скорее, верю; и я всем сердцем желал бы, чтобы вы этого не делали!


“ Да, ты вполне можешь так сказать, ” мрачно ответил он, когда они вместе двинулись дальше, она - неохотно. “Но не поймите меня неправильно; я прошу вас об этом, потому что, возможно, вы были вынуждены сделать это, заметив — если вы действительно заметили это, — как ваше внезапное появление взволновало меня там, внизу. Это было всего лишь минутное колебание; и, учитывая, кем ты был для меня, это было достаточно естественно. Но Уилл помог мне пережить это — хотя, возможно, вы сочтете меня обманщицей за то, что я так говорю, — и сразу же после этого я почувствовала, что из всех людей в мире, которых мой долг и желание спасти от грядущего гнева — глумитесь, если хотите, — именно эту женщину я так жестоко обидела. Я пришел с этой единственной целью — и ничего больше.


В ее ответных словах прозвучала легкая нотка презрения: “Ты спас себя сам? Говорят, благотворительность начинается дома”.


-Я ничего не сделал! - сказал он равнодушно. “Небеса, как я говорил своим слушателям, сделали все. Никакое количество презрения, которое ты можешь излить на меня, Тэсс, не сравнится с тем, которое я излил на себя — старого Адама моих прежних лет! Что ж, это странная история; хотите верьте, хотите нет, но я могу рассказать вам о средствах, с помощью которых произошло мое обращение, и надеюсь, что вам будет достаточно интересно хотя бы послушать. Вы когда-нибудь слышали имя пастора из Эмминстера — вы, должно быть, делали это?старый мистер Клэр; один из самых ревностных представителей своей школы; один из немногих энергичных людей, оставшихся в Церкви; не такой энергичный, как крайнее крыло верующих христиан, с которым я связал свою судьбу, но совершенно исключение среди авторитетного духовенства, младшие из которых постепенно ослабляют истинные доктрины своей софизмой, пока они не станут всего лишь тенью того, чем они были. Я отличаюсь от него только в вопросе о Церкви и государстве — в толковании текста: ‘Выйди из среды них и отделись, говорит Господь’ — вот и все. Я твердо верю, что он был тем, кто спас больше душ в этой стране, чем любой другой человек, которого вы можете назвать. Вы слышали о нем?”


“У меня есть”, - сказала она.


“ Он приехал в Трэнтридж два или три года назад, чтобы проповедовать от имени какого-то миссионерского общества; и я, каким бы ничтожеством я ни был, оскорбил его, когда в своем бескорыстии он попытался образумить меня и указать путь. Он не возмущался моим поведением, он просто сказал, что однажды я получу первые плоды Духа - что те, кто приходил насмехаться, иногда оставались молиться. В его словах была странная магия. Они запали мне в душу. Но потеря матери поразила меня больше всего; и постепенно я увидел дневной свет. С тех пор моим единственным желанием было передать другим истинный взгляд, и это то, что я пытался сделать сегодня; хотя я проповедовал об этом совсем недавно. Первые месяцы моего служения прошли на Севере Англии, среди незнакомцев, где я предпочел предпринять свои первые неуклюжие попытки, чтобы набраться смелости перед тем, как подвергнуться самому суровому из всех испытаний своей искренности, обращаясь к тем, кто знал тебя и был твоим спутником в дни тьмы. Если бы ты только знала, Тесс, какое удовольствие получить хорошую пощечину самой себе, я уверена...


“ Не продолжай! ” страстно воскликнула она, отворачиваясь от него к ступеньке у обочины и прислонившись к ней. “Я не могу поверить в такие неожиданные вещи! Я возмущен тем, что ты так со мной разговариваешь, когда ты знаешь— когда ты знаешь, какой вред ты мне причинил! Ты и такие, как ты, насытились удовольствиями на земле, делая жизнь таких, как я, горькой и черной от горя; и когда с тебя хватит этого, прекрасно подумать о том, чтобы обеспечить себе удовольствие на небесах, обратившись! Оказаться там, где... Я в тебя не верю ... Я ненавижу это!”


“ Тесс, - настаивал он, “ не говори так! Это пришло мне в голову как новая замечательная идея! И ты мне не веришь? Во что ты не веришь?”


“ Твое обращение. Твоя религиозная схема.


-Почему? -спросиля


Она понизила голос. - Потому что лучший мужчина, чем ты, в это не верит.


“Что за женский разум! Кто этот лучший мужчина?”


- Я не могу тебе сказать.


“Что ж, — заявил он, и негодование, скрывавшееся за его словами, казалось, было готово вырваться наружу в любой момент, - Боже упаси меня сказать, что я хороший человек - и ты знаешь, что я ничего подобного не говорю. Я новичок в добре, это правда; но новички иногда видят дальше всех ”.


“Да”, - печально ответила она. “Но я не могу поверить в твое обращение к новому духу. Боюсь, такие вспышки, как ты чувствуешь, Алек, недолговечны!”


С этими словами она отвернулась от перелаза, к которому прислонилась, и посмотрела на него; после чего его взгляд, случайно упав на знакомое лицо и фигуру, продолжал созерцать ее. Низший человек теперь был спокоен в нем; но это, конечно, не было ни извлечено, ни даже полностью подавлено.


-Не смотри на меня так! - резко сказал он.


Тесс, которая совершенно не осознавала своего поступка и выражения лица, мгновенно отвела взгляд больших темных глаз, заикаясь и краснея: “Прошу прощения!” И в ней возродилось то жалкое чувство, которое часто посещало ее раньше, что, обитая в плотской обители, которой наделила ее Природа, она каким-то образом поступает неправильно.


“ Нет, нет! Не проси у меня прощения. Но поскольку ты носишь вуаль, чтобы скрыть свою привлекательность, почему бы тебе не опустить ее?


Она опустила вуаль, поспешно сказав: “В основном, чтобы защититься от ветра”.


“ Может показаться жестоким с моей стороны вот так диктовать, ” продолжал он, “ но будет лучше, если я не буду слишком часто смотреть на вас. Это может быть опасно.


- Тсс! - воскликнула Тесс.


“Что ж, женские лица уже имели надо мной слишком большую власть, чтобы я не боялся их! Евангелист не имеет ничего общего с такими, как они; и это напоминает мне о старых временах, которые я хотел бы забыть!”


После этого их разговор время от времени сводился к случайным замечаниям, пока они брели дальше, Тесс про себя задавалась вопросом, как далеко он заходит с ней, и ей не хотелось отсылать его обратно с положительным наказом. Часто, когда они подходили к воротам или перелазу, они находили написанный на них красными или синими буквами какой-нибудь текст из Священного Писания, и она спрашивала его, знает ли он, кто приложил усилия, чтобы украсить эти объявления. Он сказал ей, что этот человек был нанят им самим и другими, кто работал с ним в этом районе, чтобы нарисовать эти напоминания о том, что нельзя оставлять неиспользованными ни одно средство, которое могло бы тронуть сердца порочного поколения.


Наконец дорога достигла места под названием “Крест в руке”. Из всех мест на выжженной и пустынной возвышенности это было самым заброшенным. Он был настолько далек от очарования, которое ищут в пейзаже художники и любители пейзажей, что достиг нового вида красоты, негативной красоты трагического оттенка. Это место получило свое название от стоявшего там каменного столба, странного грубого монолита из пласта, неизвестного ни в одном местном карьере, на котором была грубо вырезана человеческая рука. Были даны различные сведения о его истории и предназначении. Некоторые авторитетные источники утверждали, что когда-то на нем был полностью воздвигнут религиозный крест, от которого в настоящее время сохранился лишь обрубок; другие утверждали, что камень в том виде, в каком он стоял, был целым и что он был установлен там, чтобы обозначить границу или место собрания. В любом случае, каким бы ни было происхождение реликвии, в обстановке, посреди которой она стоит, было и остается что-то зловещее или торжественное, в зависимости от настроения; что-то, способное произвести впечатление на самого флегматичного прохожего.


“ Думаю, мне пора вас покинуть, ” заметил он, когда они приблизились к этому месту. “ Сегодня в шесть вечера я должен проповедовать в Эбботс-Кернел, и мой путь лежит отсюда направо. И ты меня тоже немного расстроила, Тесси — я не могу и не буду говорить почему. Я должен уехать и набраться сил . . . . Как получилось, что ты сейчас так свободно говоришь? Кто научил тебя такому хорошему английскому?”


- Я кое-чему научилась в своих неприятностях, - уклончиво ответила она.


- Какие неприятности у вас были?


Она рассказала ему о первом — единственном, имевшем к нему отношение.


Д'Эрбервилль онемел. “ Я ничего не знал об этом до сих пор! - пробормотал он затем. “Почему ты не написала мне, когда почувствовала приближение беды?”


Она не ответила, и он нарушил молчание, добавив: “Что ж, ты увидишь меня снова”.


“Нет”, - ответила она. “Больше не подходи ко мне!”


“ Я подумаю. Но прежде чем мы расстанемся, подойди сюда. Он подошел к колонне. “ Когда-то это был Святой Крест. Реликвий нет в моей вере; но я боюсь тебя в такие моменты — гораздо больше, чем тебе нужно бояться меня сейчас; и чтобы уменьшить мой страх, положи свою руку на эту каменную ладонь и поклянись, что ты никогда не соблазнишь меня — ни своим очарованием, ни способами.


“Боже милостивый— как ты можешь спрашивать о том, что так ненужно! Все это дальше всего от моих мыслей!”


— Да, но поклянись в этом.


Тэсс, слегка испуганная, уступила его настойчивости; положила руку на камень и выругалась.


“Мне жаль, что вы неверующий, - продолжал он, - что какой-то неверующий овладел вами и выбил из колеи ваш разум. Но не сейчас. Дома, по крайней мере, я могу молиться за тебя; и я буду молиться; и кто знает, что может не случиться? Я ухожу. До свидания!”


Он повернулся к охотничьей калитке в живой изгороди и, не спуская с нее глаз, перепрыгнул через нее и бросился через пустошь в направлении Эбботс-Кернел. Пока он шел, в его походке сквозило волнение, и мало-помалу, словно побуждаемый какой-то давней мыслью, он вытащил из кармана маленькую книжечку, между листами которой было сложено письмо, потертое и запачканное, как от долгого перечитывания. Д'Эрбервилль вскрыл письмо. Оно было датировано несколькими месяцами ранее этого времени и подписано пастором Клэром.


Письмо начиналось с выражения неподдельной радости автора по поводу обращения д'Эрбервилля и благодарности ему за доброту, проявленную при общении со священником по этому вопросу. В нем выражалось теплое заверение мистера Клэра в прощении за прежнее поведение д'Эрбервилля и его интерес к планам молодого человека на будущее. Он, мистер Клэр, очень хотел бы видеть д'Эрбервилля в Церкви, служению которой он посвятил столько лет своей жизни, и с этой целью помог бы ему поступить в теологический колледж; но поскольку его корреспондент, возможно, не захотел этого делать из-за задержки, которую это повлекло бы за собой, он был не из тех, кто настаивает на первостепенной важности этого. Каждый человек должен работать так, как он может работать лучше всего, и тем методом, к которому его побуждает Дух.


Д'Эрбервилль читал и перечитывал это письмо и, казалось, цинично усмехался самому себе. На ходу он также прочитал несколько отрывков из записных книжек, пока его лицо не стало спокойным, и, по-видимому, образ Тесс больше не тревожил его разум.


Тем временем она держалась края холма, по которому лежал ближайший путь домой. На расстоянии мили она встретила одинокого пастуха.


“Что означает тот старый камень, мимо которого я прошла?” она спросила его. “Это когда-нибудь был Святой Крест?”


“ Крест - нет, это не крест! Это дурное предзнаменование, мисс. Он был установлен в старые времена родственниками злоумышленника, которого пытали, прибив его руку гвоздями к столбу, а затем повесив. Под ним лежат кости. Говорят, он продал душу дьяволу и временами выходит из себя.


Она почувствовала слабость от этой неожиданно ужасной информации и оставила одинокого мужчину позади. Уже смеркалось, когда она приблизилась к Флинткомб-Эшу и на аллее у въезда в деревушку незаметно для них подошла к девушке и ее возлюбленному. Они не говорили ни о каких секретах, и чистый беззаботный голос молодой женщины в ответ на более теплый акцент мужчины разносился в холодном воздухе как единственное успокаивающее явление на сумеречном горизонте, полном застойной темноты, в которую больше ничто не вторгалось. На мгновение голоса ободрили сердце Тэсс, пока она не сообразила, что эта встреча, с той или иной стороны, проистекала из того же влечения, которое было прелюдией к ее собственному несчастью. Когда она подошла ближе, девушка невозмутимо обернулась и узнала ее, молодой человек смущенно удалился. Женщиной была Изз Хьюэтт, чей интерес к экскурсии Тесс немедленно вытеснил ее собственные действия. Тесс не очень внятно объяснила его результаты, и Изз, которая была тактичной девушкой, начала рассказывать о своем собственном маленьком романе, свидетелем которого Тесс только что стала.


“ Это Эмби Сидлинг, парень, который иногда приходил помогать в Тэлботейз, ” безразлично объяснила она. “Он действительно навел справки и узнал, что я приехала сюда, и последовал за мной. Он говорит, что был влюблен в меня эти два года. Но я почти не ответила ему.


OceanofPDF.com


Глава XLVI


Прошло несколько дней с момента ее безрезультатного путешествия, и Тесс была в отъезде. Все еще дул сухой зимний ветер, но завеса из соломенных заграждений, воздвигнутая в эпицентре взрыва, удерживала его силу подальше от нее. На защищенной стороне стояла машина для нарезки репы, ярко-синий оттенок новой краски которой казался почти кричащим на фоне приглушенной обстановки. Напротив его фасада находился длинный холм или “могила”, в которой корни сохранились с начала зимы. Тесс стояла у открытого конца, срезая крючком волокна и землю с каждого корнеплода и бросая их после операции в овощерезку. Мужчина крутил ручку машины, и из желоба появлялись свеженарезанные брюквы, свежий запах желтых чипсов которых сопровождался шумом порывистого ветра, резким свистом лезвий и скрежетом крючка в руке Тесс в кожаной перчатке.


Обширные площади безжизненной сельскохозяйственной бурости, очевидные там, где были вытеснены шведы, в уэльсе начали покрываться темно-коричневыми полосами, постепенно расширяющимися до полосатых полос. По краю каждого из них что-то ползло на десяти ногах, передвигаясь без спешки и без отдыха взад и вперед по всей длине поля; это были две лошади и человек, между ними шел плуг, вспахивая расчищенную землю для весеннего сева.


В течение нескольких часов ничто не нарушало безрадостного однообразия происходящего. Затем далеко за пахотными бригадами было замечено черное пятнышко. Он исходил из угла забора, где была щель, и направлялся вверх по склону, к шведорезам. Из простого острия оно приобрело форму кегли, и вскоре стало видно, что это человек в черном, приближающийся со стороны Флинткомб-Эша. Мужчина у мясорубки, которому больше нечем было заняться, постоянно наблюдал за посетителем, но Тэсс, которая была занята, не заметила его, пока ее спутник не обратил ее внимание на его приближение.


Это был не ее суровый надсмотрщик, фермер Гроуби; это был человек в полукерикальном костюме, который теперь олицетворял того, кто когда-то был свободным Алеком д'Эрбервиллем. Несмотря на то, что он не был горяч своей проповедью, теперь в нем было меньше энтузиазма, и присутствие точильщика, казалось, смущало его. На лице Тесс уже проступило бледное страдание, и она еще глубже натянула капюшон с занавеской.


Д'Эрбервилль подошел и тихо сказал:


- Я хочу поговорить с тобой, Тесс.


- Ты отклонил мою последнюю просьбу не приближаться ко мне! - сказала она.


- Да, но у меня есть веская причина.


“Ну, рассказывай”.


- Это серьезнее, чем ты думаешь.


Он огляделся, проверяя, не подслушивают ли его. Они находились на некотором расстоянии от человека, который вращал нож, и движение машины также в достаточной степени препятствовало тому, чтобы слова Алека достигли других ушей. Д'Эрбервилль встал так, чтобы заслонить Тэсс от рабочего, повернувшись к нему спиной.


“ Дело вот в чем, ” продолжал он с капризным раскаянием. “Думая о твоей и моей душе, когда мы виделись в последний раз, я забыл поинтересоваться твоим мирским состоянием. Ты был хорошо одет, и я не подумал об этом. Но теперь я вижу, что это тяжело — тяжелее, чем было раньше, когда я — знал тебя — тяжелее, чем ты заслуживаешь. Возможно, во многом это связано с тем, что ты признаешься мне!”


Она не ответила, и он вопросительно наблюдал за ней, пока, наклонив голову и полностью скрыв лицо под капюшоном, она продолжала подравнивать брюкву. Продолжая свою работу, она чувствовала, что ей легче удерживать его вне своих эмоций.


“Тесс, ” добавил он со вздохом недовольства, — твое дело было самым худшим из всех, в которых я когда-либо участвовал! Я понятия не имел, к чему это привело, пока вы мне не сказали. Негодяй, что я должен был испортить эту невинную жизнь! Вся вина была на мне — все нетрадиционные отношения, которые мы вели в Трэнтридж. И ты тоже, настоящая кровь, которой я являюсь всего лишь низменной имитацией, каким же слепым юным созданием ты был в отношении возможностей! Я говорю со всей серьезностью, что родителям стыдно воспитывать своих дочерей в таком опасном неведении о ловушках и сетях, которые могут расставить для них злодеи, независимо от того, являются ли их мотивы благими или результатом простого безразличия ”.


Тесс по-прежнему только слушала, бросая один шарообразный корень и берясь за другой с автоматической регулярностью, и только задумчивый контур простой полевой женщины отмечал ее.


- Но я пришел сказать не это, - продолжал д'Эрбервилль. “ Мои обстоятельства таковы. Я потерял свою мать с тех пор, как ты был в Трэнтридж, и дом принадлежит мне. Но я намерен продать его и посвятить себя миссионерской работе в Африке. Без сомнения, я чертовски плохо разберусь в этом ремесле. Однако я хочу спросить вас вот о чем: предоставите ли вы мне возможность исполнить свой долг - сделать единственное, что я могу сделать, чтобы загладить подвох, сыгранный с вами: то есть, вы станете моей женой и поедете со мной? ... Я уже получил этот драгоценный документ. Это было предсмертное желание моей старой матери”.


Слегка смутившись, он вытащил из кармана кусок пергамента.


- В чем дело? - спросила она.


“Свидетельство о браке”.


— О нет, сэр, нет! - быстро ответила она, пятясь назад.


“ Ты не сделаешь этого? Почему?


И когда он задал этот вопрос, на лице д'Эрбервилля отразилось разочарование, которое не было полностью разочарованием от невыполненного долга. Это был безошибочный признак того, что что-то от его старой страсти к ней возродилось; долг и желание шли рука об руку.


- Конечно, - начал он снова, более порывистым тоном, а затем оглянулся на рабочего, который поворачивал нож.


Тесс тоже чувствовала, что спор на этом не закончится. Сообщив мужчине, что к ней пришел джентльмен, с которым она хотела бы немного прогуляться, она двинулась вместе с д'Эрбервиллем через полосатое, как зебра, поле. Когда они добрались до первого свежевспаханного участка, он протянул ей руку, чтобы помочь перебраться через него, но она шагнула вперед, на гребни земляных валков, как будто не заметила его.


“ Ты не выйдешь за меня замуж, Тесс, и не сделаешь меня уважающим себя мужчиной? - повторил он, как только они оказались над бороздами.


- Я не могу.


-Но почему? - спросил я.


- Ты же знаешь, что я не испытываю к тебе никакой привязанности.


— Но, возможно, со временем ты почувствуешь это - как только действительно сможешь простить меня?


“Никогда!”


-Почему ты так уверен?


“Я люблю кое-кого другого”.


Эти слова, казалось, удивили его.


“ Правда? ” воскликнул он. “ Кто-то еще? Но разве чувство того, что является морально правильным, не имеет для вас никакого значения?”


“Нет, нет, нет, не говори так!”


— В любом случае, твоя любовь к этому другому мужчине может оказаться всего лишь мимолетным чувством, которое ты преодолеешь...


“No—no.”


“ Да, да! Почему бы и нет?


- Я не могу тебе сказать.


“Ты должен по чести!”


- Ну что ж... Я вышла за него замуж.


- Ах! - воскликнул он и остановился как вкопанный, уставившись на нее.


“ Я не хотела рассказывать — я не хотела! ” взмолилась она. “ Это здешний секрет или, по крайней мере, о нем мало что известно. Так что не могли бы вы, пожалуйста воздержаться от расспросов? Вы должны помнить, что мы теперь незнакомы.


“Незнакомцы - не так ли? Незнакомцы!”


На мгновение вспышка прежней иронии отразилась на его лице, но он решительно подавил ее.


“ Этот человек - ваш муж? - машинально спросил он, указывая знаком на рабочего, который поворачивал станок.


“ Этот мужчина! - гордо сказала она. - Думаю, что нет!


- Тогдакто же?


- Не спрашивай о том, чего я не хочу рассказывать! - взмолилась она, и в ее обращенном к нему лице и глазах, затененных ресницами, промелькнула мольба.


Д'Эрбервилль был встревожен.


“ Но я спрашивал только ради тебя! ” горячо возразил он. “ Ангелы небесные!—Да простит меня Бог за такое выражение — я пришел сюда, клянусь, как думал, для твоего блага. Тесс — не смотри на меня так - я не выношу твоей внешности! Таких глаз, конечно, не было ни до христианства, ни после! Вот так — я не потеряю голову; я не смею. Признаюсь, что твой вид пробудил во мне любовь к тебе, которая, как я полагал, угасла вместе со всеми подобными чувствами. Но я подумал, что наш брак может стать освящением для нас обоих. ‘Неверующий муж освящается женой, а неверующая жена освящается мужем", - сказал я себе. Но мой план рушится, и я должен вынести разочарование!”


Он мрачно размышлял, опустив глаза в землю.


“ Женат. Женат! ... Что ж, раз так, - добавил он совершенно спокойно, медленно разрывая лицензию на половинки и засовывая их в карман, - раз уж этого не произошло, я хотел бы сделать что-нибудь хорошее вам и вашему мужу, кем бы он ни был. Есть много вопросов, которые меня так и подмывает задать, но я, конечно, не стану этого делать вопреки вашим желаниям. Хотя, если бы я мог узнать вашего мужа, мне было бы легче принести пользу ему и вам. Он на этой ферме?”


“ Нет, ” пробормотала она. - Он далеко.


“ Далеко? От тебя? Каким мужем он может быть?”


“ О, не говори против него! Это было через тебя! Он узнал...


- Ах, неужели это так? .. Это печально, Тесс!


-Да.


— Но держаться от тебя подальше, оставлять тебя вот так работать!


“Он не оставляет меня работать!” - воскликнула она, со всем пылом бросаясь на защиту отсутствующего. “Он этого не знает! Это по моей собственной договоренности.


- Значит, он пишет?


“ Я—я не могу тебе сказать. Есть вещи, которые остаются тайной только для нас самих.


“ Конечно, это означает, что он не любит. Ты брошенная жена, моя прекрасная Тэсс...


Повинуясь внезапному порыву, он внезапно повернулся, чтобы взять ее за руку; на ней была перчатка цвета буйволовой кожи, и он схватил только грубые кожаные пальцы, которые не выражали жизни или формы тех, что были внутри.


“ Ты не должен— ты не должен! ” испуганно воскликнула она, вынимая руку из перчатки, как из кармана, и оставляя ее в его руках. “О, неужели ты уйдешь — ради меня и моего мужа — уходи во имя своего собственного христианства!”


“ Да, да, я так и сделаю, - отрывисто сказал он и, сунув ей перчатку обратно, повернулся, чтобы уйти. Однако, обернувшись, он сказал: “Тесс, Бог мне судья, я не имел в виду ничего дурного, когда брал тебя за руку!”


Стук копыт по земле поля, которого они не заметили, поглощенные своими мыслями, затих совсем рядом с ними, и до ее ушей донесся голос:


- Какого дьявола ты отрываешься от работы в такое время суток?


Фермер Гроуби издали заметил эти две фигуры и из любопытства подъехал к ним, чтобы узнать, что они делают на его поле.


“Не смей так с ней разговаривать!” - сказал д'Эрбервилль, и его лицо потемнело от чего-то, что не было христианством.


“ В самом деле, мистер! И какое отношение к ней имеют пасторы-методисты?


- Кто этот парень? - спросил д'Эрбервилль, поворачиваясь к Тэсс.


Она подошла к нему вплотную.


— Уходи, я умоляю тебя! - взмолилась она.


“ Что? И оставить тебя этому тирану? По его лицу я вижу, какой он грубиян.


“ Он не причинит мне вреда. Он не влюблен в меня. Я могу уйти в ”Леди Дэй".


“ Что ж, полагаю, у меня нет иного права, кроме как повиноваться. Но... что ж, до свидания!


Ее защитник, которого она боялась больше, чем нападавшего, неохотно исчез, и фермер продолжил свой выговор, который Тесс восприняла с величайшим хладнокровием, поскольку такого рода нападки не зависят от пола. Иметь в качестве хозяина этого каменного человека, который ударил бы ее, если бы посмел, было почти облегчением после ее прежнего опыта. Она молча направилась обратно к вершине поля, где проходила ее трудовая деятельность, настолько поглощенная только что состоявшейся беседой, что едва заметила, что нос лошади Гроби почти касался ее плеча.


“Если ты согласишься работать на меня до Дня Леди, я прослежу, чтобы ты это выполнила”, - прорычал он. “Передозировать женщин — сейчас это одно, а потом совсем другое. Но я больше не собираюсь с этим мириться!”


Прекрасно зная, что он не приставал к другим женщинам на ферме так, как приставал к ней, назло за полы, которые когда-то получил, она на мгновение представила, каким мог бы быть результат, если бы она была свободна и приняла только что сделанное ей предложение стать женой богатого Алека. Это полностью вывело бы ее из подчинения не только ее нынешнему деспотичному работодателю, но и всему миру, который, казалось, презирал ее. “Но нет, нет!” - сказала она, задыхаясь. “Я не смогла бы выйти за него замуж сейчас! Он мне так неприятен”.


В тот же вечер она написала Клэру умоляющее письмо, скрывая от него свои трудности и уверяя в своей вечной привязанности. Любой, кто был в состоянии прочесть между строк, увидел бы, что за ее великой любовью скрывался какой-то чудовищный страх — почти отчаяние — перед какими-то тайными обстоятельствами, которые не были раскрыты. Но она снова не закончила свои излияния; он попросил Изз пойти с ним, и, возможно, она ему совсем не нравилась. Она положила письмо в свой почтовый ящик и задумалась, дойдет ли оно когда-нибудь до рук Энджела.


После этого ее повседневные дела были выполнены достаточно усердно и перенесены на день, имевший большое значение для земледельцев, — день ярмарки Сретения Господня. Именно на этой ярмарке были заключены новые соглашения на двенадцать месяцев, следующих за Праздником Богородицы, и те фермеры, которые подумывали о том, чтобы сменить место жительства, должным образом присутствовали в уездном городе, где проводилась ярмарка. Почти все работники на ферме Флинткомб-Эш намеревались бежать, и ранним утром начался всеобщий исход в направлении города, который лежал на расстоянии от десяти до дюжины миль по холмистой местности. Хотя Тесс тоже собиралась уехать в конце четверти, она была одной из немногих, кто не пошел на ярмарку, питая смутную надежду, что случится что-нибудь, что сделает ненужным еще одно мероприятие на свежем воздухе.


Стоял мирный февральский день, удивительно мягкий для того времени, и можно было подумать, что зима закончилась. Едва она закончила обед, как фигура д'Эрбервилля заслонила окно коттеджа, в котором она жила и который сегодня был в ее полном распоряжении.


Тесс вскочила, но в дверь постучал ее посетитель, и она вряд ли могла убежать. Стук Д'Эрбервилля, его приближение к двери каким-то неописуемым образом отличались от его вида, когда она видела его в последний раз. Казалось, что это были действия, которых исполнитель стыдился. Она подумала, что не откроет дверь, но, поскольку в этом тоже не было никакого смысла, она встала и, подняв щеколду, быстро отступила назад. Он вошел, увидел ее и бросился в кресло, прежде чем заговорить.


“ Тесс— я ничего не мог с собой поделать! ” в отчаянии начал он, вытирая разгоряченное лицо, на котором тоже проступил румянец возбуждения. “Я почувствовал, что должен позвонить хотя бы для того, чтобы спросить, как у тебя дела. Уверяю вас, я вообще не думал о вас, пока не увидел в то воскресенье; теперь я не могу избавиться от вашего образа, как ни стараюсь! Тяжело, что хорошая женщина причиняет вред плохому мужчине; и все же это так. Если бы ты только помолилась за меня, Тесс!”


Скрытое недовольство в его поведении было почти жалким, и все же Тесс не испытывала к нему жалости.


“Как я могу молиться за тебя, - сказала она, - когда мне запрещено верить, что великая Сила, правящая миром, изменит Свои планы из-за меня?”


- Ты действительно так думаешь?


“ Да. Я излечился от самонадеянности думать иначе.


“ Вылечен? Кем?


- Моим мужем, если уж я должна сказать.


“ Ах— ваш муж— ваш муж! Каким странным это кажется! Я помню, вы намекали на что-то в этом роде на днях. Во что ты на самом деле веришь в этих вопросах, Тесс? спросил он. “Похоже, у тебя нет религии — возможно, из-за меня”.


“ Но я видел. Хотя я не верю ни во что сверхъестественное.


Д'Эрбервилль посмотрел на нее с опаской.


- Значит, вы считаете, что линия, которой я придерживаюсь, совершенно неверна?


- Большая часть этого.


“Хм... и все же я был так уверен в этом”, — сказал он смущенно.


— Я верю в дух Нагорной проповеди, и мой дорогой муж тоже... Но я не верю...


Здесь она дала свои отрицания.


“ Дело в том, - сухо сказал д'Эрбервилль, - что вы принимаете все, во что верил ваш дорогой муж, и все, что он отвергал, вы отвергаете без малейшего запроса или рассуждения с вашей стороны. Это так похоже на вас, женщин. Ваш разум порабощен им.


- Ах, потому что он все знал! - воскликнула она с торжествующей простотой веры в Энджела Клэра, которой едва ли заслуживал самый совершенный мужчина, не говоря уже о ее муже.


“Да, но ты не должен вот так принимать негативные мнения от другого человека. Должно быть, он симпатичный парень, раз научил тебя такому скептицизму!”


“Он никогда не навязывал мне свое мнение! Он никогда не спорил со мной на эту тему! Но я посмотрел на это с другой стороны: то, во что он верил после глубокого изучения доктрин, с гораздо большей вероятностью было правильным, чем то, во что мог бы поверить я, который вообще не изучал доктрины ”.


“ Что он обычно говорил? Он должен был что-то сказать?


Она задумалась; и с ее острой памятью на букву замечаний Энджела Клэра, даже когда она не понимала их сути, она вспомнила беспощадный полемический силлогизм, который она слышала от него, когда, как это иногда случалось, он позволял себе размышлять вслух рядом с ней. Произнося это, она также с благоговейной точностью передала акцент и манеры Клэр.


- Повторите это еще раз, - попросил д'Эрбервилль, слушавший с величайшим вниманием.


Она повторила аргумент, и д'Эрбервилль задумчиво пробормотал эти слова вслед за ней.


- Что-нибудь еще? - спросил он через некоторое время.


“В другой раз он сказал что-то подобное”; и она привела другое, что, возможно, нашло бы параллели во многих работах этой тематики, начиная от Философского словаря и заканчивая Эссе.


“ Ага! Откуда ты их помнишь?


“Я хотел верить в то, во что верил он, хотя он и не хотел, чтобы я этого делал; и мне удалось уговорить его поделиться со мной некоторыми своими мыслями. Я не могу сказать, что вполне понимаю это, но я знаю, что это правильно ”.


“ Хм. Представляю, как ты можешь научить меня тому, чего сам не знаешь!


Он погрузился в раздумья.


“И поэтому я разделила свою духовную судьбу с его”, - продолжила она. “Я не хотела, чтобы все было по-другому. То, что достаточно хорошо для него, достаточно хорошо и для меня”.


- А он знает, что ты такой же большой неверный, как и он?


“Нет, я никогда не говорил ему, что я неверующий”.


“ Ну, в конце концов, тебе сегодня лучше, чем мне, Тесс! Вы не верите, что вам следует проповедовать мое учение, и поэтому воздерживаетесь вопреки своей совести. Я действительно верю, что должен проповедовать это, но, подобно дьяволам, я верю и трепещу, потому что внезапно прекращаю проповедовать это и уступаю место своей страсти к тебе”.


-Какимобразом?


“Как же так, - сухо сказал он, - я проделал весь этот путь, чтобы увидеть тебя сегодня! Но я вышел из дома, чтобы отправиться на Кэстербриджскую ярмарку, где я взялся проповедовать Слово Божье из фургона сегодня в половине третьего пополудни, и где все братья ожидают меня сию минуту. Вот объявление”.


Он достал из нагрудного кармана плакат, на котором были напечатаны день, час и место собрания, на котором он, д'Эрбервилль, будет проповедовать Евангелие, как указано выше.


- Но как ты туда доберешься? - спросила Тесс, взглянув на часы.


“Я не могу попасть туда! Я пришел сюда”.


— Что, вы действительно договорились проповедовать и...


“Я договорился о проповеди, но меня там не будет — из-за моего жгучего желания увидеть женщину, которую я когда-то презирал!— Нет, клянусь своим словом и правдой, я никогда не презирал тебя; если бы это было так, я бы не любил тебя сейчас! Почему я не презирал вас, так это потому, что вы, несмотря ни на что, не были запятнаны; вы так быстро и решительно отдалились от меня, когда увидели ситуацию; вы не остались в моем распоряжении; так что в мире была единственная нижняя юбка, к которой я не испытывал презрения, и вы - это она. Но теперь ты вполне можешь презирать меня! Я думал, что поклоняюсь в горах, но оказалось, что я все еще служу в рощах! Ha! ha!”


“ О Алек д'Эрбервилль! что это значит? Что я наделал!


“ Сделано? - спросил он с бездушной усмешкой в этом слове. “ Ничего преднамеренного. Но вы были средством — невинным средством — моего отступничества, как они это называют. Я спрашиваю себя, действительно ли я один из тех ‘слуг разврата’, которые, ‘избежав скверны мира, снова запутываются в ней и побеждаются’ — чей последний конец хуже, чем их начало?” Он положил руку ей на плечо. “Тесс, девочка моя, я был на пути, по крайней мере, к социальному спасению, пока снова не увидел тебя!” - сказал он, причудливо тряся ее, как ребенка. “И зачем тогда ты искушал меня? Я был тверд, насколько может быть тверд мужчина, пока снова не увидел эти глаза и этот рот — конечно, со времен Евы не было такого сводящего с ума рта!” Его голос понизился, и горячая лукавость вспыхнула в его собственных черных глазах. “Ты искусительница, Тесс; ты милая проклятая вавилонская ведьма — я не смог устоять перед тобой, как только встретил тебя снова!”


- Я не могла не заметить тебя снова! - воскликнула Тэсс, отшатываясь.


“Я знаю это - я повторяю, что не виню тебя. Но факт остается фактом. Когда я увидел, как с тобой плохо обращались в тот день на ферме, я чуть с ума не сошел, думая, что у меня нет законного права защищать тебя, что я не могу этого получить, в то время как тот, у кого это есть, кажется, совершенно пренебрегает тобой!


“Не говорите о нем плохо — его нет!” - воскликнула она в сильном волнении. “Относитесь к нему с уважением — он никогда не причинил вам зла! О, оставь его жену, пока не разразился какой-нибудь скандал, который может нанести ущерб его честному имени!”


“ Я сделаю— я сделаю, ” сказал он, как человек, пробуждающийся от заманчивого сна. “Я нарушил свое обязательство проповедовать этим бедным пьяным олухам на ярмарке — это первый раз, когда я сыграл такую розыгрышную шутку. Месяц назад я должен был прийти в ужас от такой возможности. Я уйду— ругаться— и— ах, могу ли я! держаться подальше”. Потом вдруг: “Одно объятие, Тесси, одно! Только по старой дружбе...


- У меня нет защиты. Алек! Честь хорошего человека в моих руках — подумай— постыдись!


“Пух! Ну, да—да!”


Он сжал губы, укоряя себя за свою слабость. В его глазах не было ни мирской, ни религиозной веры. Трупы тех старых порывистых страстей, которые лежали неодушевленными в чертах его лица с тех пор, как он исправился, казалось, проснулись и собрались вместе, как при воскресении. Он нерешительно вышел.


Хотя д'Эрбервилль заявил, что сегодняшнее нарушение его помолвки было простым отступничеством верующего, слова Тесс, повторенные Энджел Клэр, произвели на него глубокое впечатление и продолжали производить его после того, как он ушел от нее. Он двигался дальше молча, как будто его энергия была подавлена доселе немыслимой возможностью того, что его положение было несостоятельным. Разум не имел ничего общего с его причудливым обращением, которое, возможно, было просто причудой беспечного человека в поисках новых ощущений, на которого смерть матери произвела временное впечатление.


Капли логики, которые Тесс позволила упасть в море его энтузиазма, охладили его пыл и привели к застою. Снова и снова размышляя над четкими фразами, которые она ему передала, он сказал себе: “Этот умный парень и не думал, что, рассказывая ей все это, он, возможно, прокладывает мне путь обратно к ней!”


OceanofPDF.com


Глава XLVII


Идет обмолот последнего стога пшеницы на ферме Флинткомб-Эш. Рассвет мартовского утра на редкость невыразителен, и ничто не указывает на то, где находится восточный горизонт. На фоне сумерек возвышается трапециевидная вершина штабеля, который сиротливо простоял здесь во время стирки и отбеливания в зимнюю погоду.


Когда Изз Хьюэтт и Тесс прибыли на место операции, только шорох указывал на то, что им предшествовали другие; к нему, по мере того как становилось светлее, вскоре добавились силуэты двух мужчин на вершине. Они деловито “распаковывали” стог, то есть снимали солому, прежде чем начать сбрасывать снопы; и пока это происходило, Изз и Тэсс вместе с другими работницами в своих бело-коричневых пинетках стояли в ожидании и дрожали, поскольку фермер Гроби настоял, чтобы они прибыли на место так рано, чтобы закончить работу, по возможности, к концу дня. Совсем близко, под карнизом стога, и пока еще едва видимый, находился красный тиран, которому женщины пришли служить, — деревянное сооружение с ремнями и колесами, прикрепленными к молотилке, которая, пока работала, деспотически требовала выносливости их мышц и нервов.


Чуть поодаль виднелась еще одна неясная фигура; на этот раз черная, с продолжительным шипением, которое говорило о том, что силы в большом запасе. Длинная дымовая труба, поднимавшаяся рядом с ясенем, и тепло, исходившее от этого места, без необходимости большого количества дневного света объясняли, что здесь находился двигатель, которому предстояло действовать как primum mobile этого маленького мира. У паровоза стояло темное, неподвижное существо, закопченное и чумазое воплощение высокого роста, в каком-то трансе, с кучей углей рядом: это был машинист. Замкнутость его манер и цвета кожи придавала ему вид существа с Тофета, забредшего в прозрачную бездымность этого края желтых злаков и бледной почвы, с которым у него не было ничего общего, чтобы удивлять и выводить из равновесия его аборигенов.


Как он выглядел, так и чувствовал. Он был в сельскохозяйственном мире, но не принадлежал к нему. Он служил огню и дыму; эти обитатели полей служили растительности, погоде, морозу и солнцу. Он путешествовал со своим паровозом от фермы к ферме, из графства в графство, поскольку паровая молотилка еще не была распространена в этой части Уэссекса. Он говорил со странным северным акцентом; его мысли были обращены внутрь, на самого себя, взгляд устремлен на своего железного подопечного, он едва замечал происходящее вокруг и совсем не заботился о нем: поддерживал только строго необходимые отношения с туземцами, как будто какой-то древний рок заставил его скитаться здесь против его воли на службе у своего плутонического хозяина. Длинный ремень, тянувшийся от ведущего колеса его двигателя к красной молотилке под стогом, был единственной связующей нитью между ним и сельским хозяйством.


Пока они разворачивали снопы, он апатично стоял возле своего переносного хранилища силы, вокруг горячей черноты которого дрожал утренний воздух. Он не имел никакого отношения к подготовительным работам. Его огонь раскалился добела, пар был высокого давления, за несколько секунд он мог заставить длинный ремень двигаться с невидимой скоростью. За пределами своей протяженности окружающая среда могла быть зерном, соломой или хаосом; для него это было все равно. Если кто-нибудь из местных бездельников спрашивал его, как он себя называет, он коротко отвечал: “инженер”.


При полном свете дня стог сняли с привязи; затем мужчины заняли свои места, женщины сели верхом, и работа началась. Фермер Гроби — или, как они его называли, “он” — прибыл раньше, и по его приказу Тесс посадили на платформу машины, рядом с человеком, который ее кормил, в ее обязанности входило отвязывать каждый сноп кукурузы, который передавал ей Изз Хьюэтт, стоявшая рядом, но на стоге; так, чтобы кормщик мог схватить его и распределить по вращающемуся барабану, который мгновенно выбрасывал все зерна.


Вскоре они были в полном разгаре, после одной-двух подготовительных заминок, которые радовали сердца тех, кто ненавидел технику. Работа продолжалась до времени завтрака, когда молотилку останавливали на полчаса; а когда после еды начинали снова, все дополнительные силы фермы были брошены на сооружение стога соломы, который начал расти рядом со стогом кукурузы. Они наскоро позавтракали стоя, не покидая своих позиций, а затем еще через пару часов приблизилось время обеда; неумолимое колесо продолжало вращаться, и пронзительный гул молотилки заставлял трепетать до мозга костей всех, кто находился рядом с вращающейся проволочной клеткой.


Старики на растущем стоге соломы говорили о прошлых днях, когда они привыкли молотить цепами на дубовом полу амбара; когда все, даже веяние, производилось ручным трудом, который, по их мнению, хоть и медленный, но давал лучшие результаты. Те, кто тоже был на кукурузнике, немного поговорили; но вспотевшие у машины, включая Тесс, не могли облегчить свои обязанности обменом большим количеством слов. Именно непрерывность работы так сильно изматывала ее, и она начала жалеть, что никогда не ездила во Флинткомб-Эш. Женщины на кукурузнике - особенно Рик и Мэриан, которая была одной из них, — могли время от времени останавливаться, чтобы выпить эля или холодного чая из кувшина, или обменяться парой сплетен, пока вытирали лица или очищали одежду от соломы и шелухи; но для Тесс передышки не было; поскольку барабан никогда не умолкал, мужчина, который подавал его, не мог остановиться, и она, которая должна была снабжать мужчину развязанными снопами, тоже не могла остановиться, если Мэриан не менялась с ней местами, что она иногда делала в течение получаса. несмотря на возражения Гроуби, что она слишком медлительна для кормилицы.


По какой-то, вероятно, экономической причине для этой конкретной обязанности обычно выбирали женщину, и Гроуби мотивировал свой выбор Тесс тем, что она была одной из тех, кто лучше всего сочетал силу с быстротой развязывания и выносливость, и это, возможно, было правдой. Гул молотилки, мешавший говорить, усиливался до неистового рева всякий раз, когда запас зерна не превышал обычного количества. Поскольку Тесс и человек, который кормил, не могли повернуть головы, она не знала, что незадолго до начала обеда на поле у ворот бесшумно появился человек и стоял под вторым стогом, наблюдая за происходящим и за Тесс в частности. Он был одет в твидовый костюм модного покроя и весело помахивал тростью.


“ Кто это? ” спросила Изз Хьюэтт у Мэриан. Сначала она обратилась с вопросом к Тесс, но та его не расслышала.


- Полагаю, чей-нибудь хахаль, - лаконично ответила Мэриан.


- Ставлю гинею, что он охотится за Тесс.


“ О нет. В последнее время за ней увивается разглагольствующий приятель, а не такой щеголь, как этот.


“Что ж, это тот же самый человек”.


“ Тот же человек, что и проповедник? Но он совсем другой!


- Он снял свой черный сюртук и белый шейный платок и обрезал бакенбарды, но, несмотря на все это, он тот же человек.


“ Ты действительно так думаешь? Тогда я скажу ей, - пообещала Мэриан.


“ Не надо. Она увидит его достаточно скоро, хорошо - сейчас.


“Ну, я не думаю, что с его стороны было бы совсем правильно присоединять свою проповедь к ухаживанию за замужней женщиной, даже если ее муж должен быть за границей, а она, в некотором смысле, вдова”.


“ О, он не может причинить ей вреда, ” сухо сказала Изз. “Ее разум не больше может быть поднят из того единственного места, где он находится, чем припаркованный фургон из дыры, в которой он находится. Господи, любовь моя, ни плата за суд, ни проповеди, ни сами семь громов не могут отучить женщину, когда для нее было бы лучше, если бы ее отлучили от груди ”.


Наступило время обеда, и вращение прекратилось; после чего Тесс покинула свой пост, ее колени так сильно дрожали от тряски машины, что она едва могла ходить.


“ Тебе следовало бы добавить в себя кварту напитка, как это сделала я, ” сказала Мэриан. “ Тогда ты не выглядел бы таким бледным. О, души, стоящие над нами, твое лицо такое, словно ты был хагродом!”


Добродушной Мэриан пришло в голову, что, поскольку Тесс так устала, обнаружение присутствия посетителя может плохо сказаться на ее аппетите; и Мэриан подумывала о том, чтобы уговорить Тесс спуститься по лесенке с другой стороны стеллажа, когда джентльмен подошел и поднял глаза.


Тесс издала короткое “О!”. И через мгновение после этого она быстро сказала: “Я поужинаю здесь — прямо на стоге”.


Иногда, когда они были так далеко от своих хижин, они все так и делали; но так как сегодня дул довольно сильный ветер, Мэриан и остальные спустились вниз и сели под стогом соломы.


Вновь прибывшим действительно был Алек д'Эрбервилль, покойный евангелист, несмотря на его изменившийся наряд и облик. С первого взгляда было очевидно, что к нему вернулась первоначальная Жажда Добра; что он восстановил себя, насколько это вообще возможно для человека, ставшего на три-четыре года старше, в прежнем бойком, небрежном обличье, под которым Тесс впервые узнала своего поклонника и так называемого кузена. Решив остаться там, где она была, Тесс села среди тюков, так, чтобы не было видно земли, и принялась за трапезу; пока мало-помалу она не услышала шаги на лестнице, и сразу после этого на штабеле — теперь продолговатой и ровной платформе из снопов - появился Алек. Он пересек их и, не говоря ни слова, сел напротив нее.


Тесс продолжала есть свой скромный ужин - кусок толстого блинчика, который она захватила с собой. Все остальные рабочие к этому времени собрались под стогом, где разбросанная солома образовала удобное убежище.


- Как видите, я снова здесь, - сказал д'Эрбервилль.


- Зачем ты меня так беспокоишь! - воскликнула она, и на кончиках ее пальцев сверкнул упрек.


-Я беспокою тебя? Думаю, я могу спросить, почему вы меня беспокоите?


- Конечно, я вас никогда не побеспокою!


“ Ты говоришь, что нет? Но это так! Ты преследуешь меня. Те самые глаза, которые ты обратил на меня с таким горьким блеском минуту назад, они приходят ко мне точно такими, какими ты показал их тогда, ночью и днем! Тесс, с тех пор как ты рассказала мне о нашем ребенке, это похоже на то, как если бы мои чувства, которые текли сильным пуританским потоком, внезапно нашли выход в направлении тебя и все сразу хлынуло наружу. Религиозный канал немедленно остается сухим, и именно вы сделали это!”


Она молча смотрела на него.


“Что — ты полностью отказался от своей проповеди?” - спросила она. Она узнала от Энджела достаточно о недоверии современной мысли, чтобы презирать внезапный энтузиазм; но, как женщина, она была несколько потрясена.


В тяжелом состоянии д'Эрбервилль продолжил—


“ Полностью. Я разорвал все договоренности с того дня, когда должен был выступить перед пьяницами на Кэстербриджской ярмарке. Один черт знает, что думают обо мне братья. Ах-ха! Братья! Без сомнения, они молятся за меня — плачут обо мне; ибо они по-своему добрые люди. Но какое мне дело? Как я мог продолжать заниматься этим делом, когда потерял в него веру? — это было бы самым низким лицемерием! Среди них я должен был стоять подобно Гименею и Александру, которые были преданы сатане, чтобы научиться не богохульствовать. Какую великую месть вы совершили! Я видел, что вы невиновны, и я обманул вас. Четыре года спустя вы находите меня христианским энтузиастом; затем вы воздействуете на меня, возможно, к моей полной гибели! Но Тесс, сестренка моя, как я привык называть тебя, это всего лишь мой способ говорить, и ты не должна выглядеть такой ужасно обеспокоенной. Конечно, вы ничего не сделали, кроме того, что сохранили свое красивое лицо и стройную фигуру. Я видела его на стоге перед тем, как ты увидела меня — этот узкий передничек выгодно оттеняет его, и эта шляпка с крылышками — вам, девушкам-фельдфебелям, никогда не следует носить такие шляпки, если вы хотите уберечься от опасности. Несколько мгновений он молча смотрел на нее и с коротким циничным смешком продолжил: “Я думаю, что если бы апостола-холостяка, заместителем которого, как я думал, я был, соблазнило такое хорошенькое личико, он бы бросил плуг ради нее, как это делаю я!”


Тесс попыталась возразить, но в этот момент вся ее беглость покинула ее, и он, не обращая внимания, добавил:


“ Что ж, этот рай, который ты предлагаешь, в конце концов, возможно, не хуже любого другого. Но если говорить серьезно, Тесс. Д'Эрбервилль встал и подошел ближе, привалившись боком к снопам и опершись на локоть. “ С тех пор как я видел вас в последний раз, я думал о том, что вы сказали, что ОН сказал. Я пришел к выводу, что в этих обветшалых старых утверждениях действительно, по-видимому, не хватает здравого смысла; я не могу понять, как я мог так воспламениться энтузиазмом бедного пастора Клэра и так безумно взяться за работу, превзойдя даже его! Что касается того, что вы сказали в прошлый раз, опираясь на интеллект вашего замечательного мужа, имени которого вы мне никогда не называли, о том, что они называют этической системой без каких—либо догм, я вообще не вижу пути к этому ”.


“Ну, вы можете иметь религию любящей доброты и чистоты, по крайней мере, если у вас нет - как вы это называете — догмы”.


“ О нет! Я совсем не такой человек! Если некому сказать: ‘Сделай это, и это будет хорошо для тебя после твоей смерти; сделай то, и это будет плохо для тебя’, - я не могу согреться. Черт возьми, я не собираюсь чувствовать ответственность за свои поступки и страсти, если не перед кем нести ответственность; и на твоем месте, моя дорогая, я бы тоже не стал!”


Она попыталась возразить и сказать ему, что он смешал в своем тупом мозгу два вопроса, теологию и мораль, которые в первобытные времена человечества были совершенно разными. Но из-за скрытности Энджел Клэр, из-за ее абсолютного отсутствия подготовки и из-за того, что она была вместилищем эмоций, а не доводов разума, она не смогла преуспеть.


“ Ладно, неважно, ” продолжил он. - Вот и я, любовь моя, как в старые добрые времена!


“Не так, как тогда... Никогда не так, как тогда... Все по—другому!” - умоляла она. “И со мной никогда не было тепла! О, почему ты не сохранил свою веру, если потеря ее заставила тебя так говорить со мной!”


“Потому что ты выбила это из меня; так пусть же зло падет на твою милую головку! Твой муж не думал, как отразится на нем его учение! Ха—ха - я ужасно рад, что ты все-таки сделала из меня отступника! Тесс, ты мне нравишься больше, чем когда-либо, и мне тоже жаль тебя. Несмотря на всю вашу близость, я вижу, что вы в плохом состоянии — вами пренебрегает тот, кто должен заботиться о вас.


Она не могла проглотить ни кусочка пищи; во рту у нее пересохло, и она была готова подавиться. Голоса и смех рабочих, которые ели и выпивали под стогом, доносились до нее так, словно они были в четверти мили от нее.


“Это жестоко по отношению ко мне!” - сказала она. — Как... как ты можешь приглашать меня на эту беседу, если я тебе так безразлична?


“ Верно, верно, ” сказал он, слегка поморщившись. - Я пришел не для того, чтобы упрекать вас за свои поступки. Я пришел, Тесс, сказать, что мне не нравится, когда ты так работаешь, и я пришел специально для тебя. Вы говорите, что у вас есть муж, который не я. Что ж, возможно, так оно и есть; но я никогда его не видела, и вы не назвали мне его имени; и в целом он кажется скорее мифологическим персонажем. Однако, даже если он у вас есть, я думаю, что я ближе к вам, чем он. Я, во всяком случае, пытаюсь выручить вас из беды, но он этого не делает, благослови господь его невидимый лик! Мне вспоминаются слова сурового пророка Осии, которые я когда-то читал. Разве ты их не знаешь, Тесс?— ’И она последует за своим возлюбленным, но не догонит его; и она будет искать его, но не найдет; тогда она скажет: "Я пойду и вернусь к своему первому мужу; потому что тогда мне было лучше, чем сейчас!’ ... Тэсс, моя ловушка ждет прямо под холмом, и — дорогая моя, не его!— остальное ты знаешь”.


Пока он говорил, ее лицо разгоралось тусклым багровым огнем, но она не ответила.


- Ты была причиной моего отступничества, - продолжал он, протягивая руку к ее талии. - ты должна быть готова разделить это и навсегда оставить этого мула, которого ты называешь мужем.


Одна из ее кожаных перчаток, которую она сняла, чтобы съесть свой шумовочный пирог, лежала у нее на коленях, и без малейшего предупреждения она яростно замахнулась перчаткой прямо ему в лицо. Она была тяжелой и толстой, как у воина, и ударила его плашмя по губам. Фэнси могла бы расценить этот поступок как повторение трюка, в котором ее вооруженные прародители не были неискушенными. Алек яростно вскочил со своего лежачего положения. В том месте, куда пришелся ее удар, появилась алая струйка, и через мгновение кровь начала капать у него изо рта на солому. Но вскоре он взял себя в руки, спокойно достал из кармана носовой платок и вытер кровоточащие губы.


Она тоже вскочила, но тут же снова опустилась. “А теперь накажи меня!” - сказала она, поднимая на него глаза с безнадежным вызовом во взгляде воробья перед тем, как похититель свернет ему шею. “Выпорите меня, раздавите меня; вам не нужно обращать внимания на тех людей под стогом! Я не буду кричать. Раз жертва, значит, жертва всегда — таков закон!”


“ О нет, нет, Тесс, ” вежливо сказал он. “ Я могу полностью принять это во внимание. И все же ты совершенно несправедливо забываешь одну вещь, что я женился бы на тебе, если бы ты не лишила меня возможности сделать это. Разве я не просил тебя категорически стать моей женой — эй? Ответь мне.


- Ты это сделал.


“ И ты не можешь быть. Но запомни одну вещь! Его голос стал жестче, когда самообладание взяло верх при воспоминании об искренности его просьбы и ее нынешней неблагодарности, и он шагнул к ней и обнял за плечи, так что она задрожала в его объятиях. “Помните, миледи, я был вашим хозяином однажды! Я буду вашим хозяином снова. Если вы чья-то жена, то вы моя!”


Внизу зашевелились молотилки.


“ Вот и вся наша ссора, - сказал он, отпуская ее. “ Теперь я покину вас и приду снова за вашим ответом днем. Ты меня еще не знаешь! Но я знаю тебя.


Она больше не произнесла ни слова, оставаясь словно ошеломленной. Д'Эрбервилль перешагнул через снопы и спустился по лестнице, в то время как рабочие внизу встали, потянулись и вытряхнули выпитое пиво. Затем молотилка заработала снова, и под возобновившийся шелест соломы Тэсс заняла свое место у жужжащего барабана, как во сне, развязывая сноп за снопом в бесконечной последовательности.


OceanofPDF.com


Глава XLVIII


Во второй половине дня фермер сообщил, что стог должен быть закончен этой ночью, поскольку на небе светила луна, и они могли видеть, как идут работы, а человека с двигателем наняли на другую ферму на следующее утро. Поэтому звон, жужжание и шорох продолжались с еще меньшим перерывом, чем обычно.


Только по времени “наммет”, около трех часов, Тесс подняла глаза и на мгновение огляделась по сторонам. Она почти не удивилась, увидев, что Алек д'Эрбервилль вернулся и стоит под живой изгородью у калитки. Он увидел, как она подняла глаза, и учтиво помахал ей рукой, посылая воздушный поцелуй. Это означало, что их ссора окончена. Тесс снова опустила глаза и старательно избегала смотреть в том направлении.


Так тянулся день. Скирды с пшеницей уменьшились, а скирды с соломой выросли, и мешки с зерном увезли. В шесть часов скирда пшеницы была примерно по плечо от земли. Но нетронутые снопы, оставшиеся нетронутыми, казались все еще бесчисленными, несмотря на огромное количество, которое было проглочено ненасытным глотателем, скормленным мужчиной и Тесс, через чьи юные руки прошла большая их часть. И огромная куча соломы, на которой утром ничего не было, оказалась испражнениями того же самого жужжащего красного обжоры. С западного неба гневное сияние — все, что мог позволить себе дикий Март в преддверии заката, — разразилось после пасмурного дня, заливая усталые и липкие лица молотильщиков и окрашивая их медным светом, как и развевающиеся одежды женщин, которые облепляли их, как тусклое пламя.


Удушающая боль пробежала по стогу. Человек, который кормил, был усталым, и Тесс увидела, что красный затылок у него покрыт коркой грязи и шелухи. Она все еще стояла на своем посту, ее раскрасневшееся и вспотевшее лицо было покрыто кукурузной пылью, а белая шляпка утопала в ней. Она была единственной женщиной, чье место находилось у станка так, чтобы его можно было раскачивать всем телом при вращении, и уменьшение стопки теперь отделяло ее от Мэриан и Изз и не позволяло им менять обязанности с ней, как они это делали раньше. Непрекращающаяся дрожь, в которой участвовала каждая клеточка ее тела, повергла ее в оцепенелую задумчивость, в которой ее руки действовали независимо от ее сознания. Она едва понимала, где находится, и не слышала, как Изз Хьюэтт сказала ей снизу, что ее волосы рассыпались.


Постепенно самые свежие из них стали походить на трупы с глазами-блюдцами. Всякий раз, когда Тэсс поднимала голову, она видела огромный стог соломы с мужчинами в рубашках без пиджаков на нем на фоне серого северного неба; перед ним длинный красный подъемник, похожий на лестницу Иакова, по которому поднимался нескончаемый поток обмолоченной соломы, желтая река, текущая в гору и бьющая на вершине стога.


Она знала, что Алек д'Эрбервилль все еще находится на месте происшествия, наблюдая за ней с той или иной точки, хотя и не могла сказать, с какой. У него было оправдание тому, что он остался, потому что, когда обмолоченный скирд подходил к последним снопам, всегда проводился небольшой обмолот, и люди, не связанные с молотьбой, иногда заглядывали на это представление — спортивные персонажи всех мастей, джентльмены с терьерами и забавными свирелями, грубияны с палками и камнями.


Но требовался еще час работы, прежде чем можно было добраться до слоя живых крыс у основания штабеля; и когда вечерний свет в направлении Холма Гигантов у Эбботс-Кернел рассеялся, из-за горизонта, лежащего по другую сторону Миддлтон-Эбби и Шоттсфорда, взошла обычная для этого времени года белолицая луна. В течение последних часа или двух Мэриан чувствовала себя неловко из-за Тесс, к которой она не могла подойти достаточно близко, чтобы поговорить, другие женщины поддерживали свои силы, выпивая эль, а Тесс обходилась без него из-за традиционного страха, вызванного последствиями этого напитка в ее доме в детстве. Но Тесс все еще продолжала: если она не сможет сыграть свою роль, ей придется уйти; и это обстоятельство, к которому месяц или два назад она отнеслась бы невозмутимо и даже с облегчением, превратилось в ужас с тех пор, как д'Эрбервилль начал увиваться вокруг нее.


Кувшинчики и кормушки для снопов теперь опустили стог так низко, что люди, стоявшие на земле, могли разговаривать с ними. К удивлению Тесс, фермер Гроби подошел к ней на машине и сказал, что, если она желает присоединиться к своей подруге, он не желает, чтобы она здесь дольше оставалась, и пришлет кого-нибудь другого на ее место. Она знала, что “другом” был д'Эрбервилль, а также, что эта уступка была предоставлена по просьбе этого друга или врага. Она покачала головой и побрела дальше.


Наконец пришло время ловли крыс, и охота началась. Твари поползли вниз по мере оседания стога, пока не оказались все вместе на дне, и, оказавшись теперь незащищенными от своего последнего убежища, они разбежались по открытому месту во всех направлениях, при этом громкий визг к тому времени уже полупьяной Мэриан сообщил ее товарищам, что одна из крыс вселилась в нее — ужас, от которого остальные женщины предохранялись различными способами подоткивания юбок и самовозгорания. Наконец крыса была вытеснена, и под лай собак, мужские крики, женские вопли, проклятия, топот ног и неразбериху, похожую на Столпотворение, Тесс развязала свою последнюю связку; барабан замедлился, свист прекратился, и она сошла с машины на землю.


Ее любовник, который до этого только наблюдал за ловлей крыс, тут же оказался рядом с ней.


“ Что— в конце концов — и моя оскорбительная пощечина тоже! - сказала она, задыхаясь. Она была так измучена, что у нее не было сил говорить громче.


“ С моей стороны было бы глупо обижаться на все, что вы говорите или делаете, ” ответил он чарующим голосом времен Трэнтриджа. “ Как дрожат мои маленькие ножки! Ты слаба, как истекающий кровью теленок, ты знаешь, что ты слаба; и все же тебе ничего не нужно было делать с тех пор, как я приехала. Как ты могла быть такой упрямой? Однако я сказал фермеру, что он не имеет права нанимать женщин на паровую молотьбу. Для них это неподходящая работа, и на всех фермах высшего класса от нее отказались, как он очень хорошо знает. Я провожу тебя до твоего дома”.


“О да”, - ответила она усталой походкой. “Иди со мной, если хочешь! Я не забываю, что ты решил жениться на мне до того, как узнал о моем положении. Возможно — возможно, ты немного лучше и добрее, чем я о тебе думал. За все, что подразумевается под добротой, я благодарен; за все, что подразумевается любым другим способом, я возмущен. Иногда я не могу понять, что ты имеешь в виду.”


“Если я не могу узаконить наши прежние отношения, то, по крайней мере, я могу помочь тебе. И я сделаю это с гораздо большим уважением к твоим чувствам, чем показывал раньше. Моя религиозная мания, или что бы это ни было, прошла. Но я сохранил немного добродушия; надеюсь, что сохранил. Теперь, Тесс, во имя всего, что есть нежного и сильного между мужчиной и женщиной, доверься мне! У меня достаточно, более чем достаточно, чтобы избавить тебя от беспокойства, как за себя, так и за твоих родителей и сестер. Я смогу обеспечить им всем комфорт, если ты только проявишь доверие ко мне ”.


- Ты видел их в последнее время? - быстро спросила она.


“ Да. Они не знали, где ты. Я нашел тебя здесь только случайно.


Холодная луна косо смотрела на изможденное лицо Тесс сквозь ветки садовой изгороди, когда она остановилась перед коттеджем, который был ее временным пристанищем, д'Эрбервилль остановился рядом с ней.


“Не упоминай о моих младших братьях и сестрах — не заставляй меня совсем ломаться!” - сказала она. “Если ты хочешь помочь им — видит Бог, они в этом нуждаются, — сделай это, не говоря мне. Но нет, нет!” - закричала она. “Я ничего не приму от тебя ни за них, ни за себя!”


Он не стал сопровождать ее дальше, поскольку, поскольку она жила с домочадцами, в помещении все было на виду. Едва она вошла, умылась в корыте и разделила ужин с семьей, как погрузилась в раздумья и, усевшись за стол у стены, при свете своей маленькой лампы написала в страстном настроении:


Мой собственный муж,—


Позволь мне называть тебя так - я обязан, — даже если тебя злит мысль о такой недостойной жене, как я . Я должен воззвать к тебе в своей беде — у меня больше никого нет! Я так подвержен искушению, Ангел. Я боюсь сказать, кто это, и мне вообще не нравится писать об этом. Но я цепляюсь за тебя так, что ты и подумать не можешь! Ты не можешь прийти ко мне сейчас, немедленно, пока не случилось ничего ужасного? О, я знаю, ты не можешь, потому что ты так далеко! Я думаю, что умру, если ты не придешь в ближайшее время или не попросишь меня прийти к тебе. Наказание, которое вы мне назначили, заслужено — я точно знаю это - вполне заслуженно, — и вы правы и справедливы, сердясь на меня. Но, Ангел, пожалуйста, пожалуйста, не будь справедливым — только немного добрым ко мне, даже если я этого не заслуживаю, и приди ко мне! Если бы ты пришел, я могла бы умереть в твоих объятиях! Я был бы вполне доволен, если бы ты простил меня!


Ангел, я живу только для тебя. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы винить за то, что ты уехала, и я знаю, что тебе было необходимо найти ферму. Не думай, что я скажу хоть слово боли или горечи. Только вернись ко мне. Я опустошен без тебя, моя дорогая, О, как я опустошен! Я не возражаю против необходимости работать, но если ты пришлешь мне одну маленькую строчку и скажешь: “Я скоро приеду”, я буду ждать, Ангел Мой, о, как весело!


С тех пор, как мы поженились, быть верной тебе в каждой мысли и взгляде стало настолько моей религией, что даже когда мужчина говорит мне комплимент до того, как я осознаю, кажется, что это причиняет тебе боль. Неужели ты никогда не чувствовал хоть капельку того, что чувствовал раньше, когда мы были в молочном магазине? Если это так, как ты можешь держаться от меня подальше? Я та же женщина, Ангел, в которую ты влюбился; да, та самая! — а не та, которая тебе не нравилась, но которую ты никогда не видел. Каким было прошлое для меня, как только я встретил тебя? Это было совершенно мертво. Я стала другой женщиной, наполненной тобой новой жизнью. Как я могла родиться раньше? Почему ты этого не видишь? Дорогая, если бы ты только была немного более самонадеянной и верила в себя настолько, чтобы увидеть, что ты достаточно сильна, чтобы вызвать во мне эту перемену, ты, возможно, решилась бы прийти ко мне, твоей бедной жене.


Какой глупой я была в своем счастье, когда думала, что могу быть уверена, что ты всегда будешь любить меня! Мне следовало бы знать, что это не для меня, бедняжки. Но у меня болит сердце, не только за старые времена, но и за настоящее. Подумай, подумай, как больно моему сердцу не видеть тебя никогда—никогда! Ах, если бы я только мог заставить твое дорогое сердце болеть хоть одну маленькую минуту каждого дня, как болит мое каждый день и весь день напролет, это могло бы побудить тебя проявить жалость к своему бедному одинокому сердцу.


Люди все еще говорят, что я довольно симпатичный, Ангел (они используют слово "красивый", поскольку я хочу быть правдивым). Возможно, я тот, за кого они меня принимают. Но я не дорожу своей внешностью; мне нравится обладать ею только потому, что она принадлежит тебе, моя дорогая, и что, возможно, во мне есть хотя бы одна вещь, достойная твоего обладания. Я так сильно это чувствовал, что, столкнувшись с раздражением из-за того же самого, я завязал свое лицо бинтом до тех пор, пока люди верили в это. О Ангел, я говорю тебе все это не из тщеславия — ты, конечно, знаешь, что это не так, — но только для того, чтобы ты мог прийти ко мне!


Если ты действительно не можешь прийти ко мне, позволишь ли ты мне прийти к тебе? Как я уже сказал, я обеспокоен, меня заставляют делать то, чего я не буду делать. Не может быть, чтобы я уступил хоть на дюйм, и все же я в ужасе от того, к чему может привести несчастный случай, и я так беззащитен из-за своей первой ошибки. Я не могу сказать больше об этом — это делает меня слишком несчастной. Но если я сломаюсь, попав в какую-нибудь страшную ловушку, мое последнее состояние будет хуже первого. О Боже, я не могу думать об этом! Позволь мне немедленно приехать или немедленно приди ко мне!


Я была бы довольна, да, рада жить с тобой как твоя служанка, если не могу как твоя жена; так, чтобы я могла только быть рядом с тобой, видеть тебя мельком и думать о тебе как о своей.


Дневному свету нечего мне показать, так как тебя здесь нет, и мне не нравится видеть грачей и скворцов в поле, потому что я скорблю и горюю по тебе, которая привыкла видеть их со мной. Я жажду только одного на небесах, или на земле, или под землей - встретить тебя, моя дорогая! Приди ко мне — приди ко мне и спаси меня от того, что мне угрожает!—


Твой верный с разбитым сердцем


Тесс


OceanofPDF.com


Глава XLIX


Призыв должным образом попал за стол к завтраку в тихом доме священника на западе, в той долине, где воздух такой мягкий, а почва такая плодородная, что усилия по выращиванию растений требуют лишь поверхностной помощи по сравнению с обработкой почвы во Флинткомб-Эше, и где мир людей казался Тесс таким иным (хотя на самом деле был почти таким же). Исключительно в целях безопасности Энджел попросил ее передавать сообщения через своего отца, которого он довольно хорошо информировал о своих сменных адресах в стране, которую он с тяжелым сердцем отправился эксплуатировать для себя.


“Итак, ” сказал старый мистер Клэр своей жене, прочитав конверт, “ если Энджел предложит уехать из Рио навестить родину в конце следующего месяца, как он сказал нам, я думаю, это может ускорить его планы, поскольку я полагаю, что письмо от его жены”. Он глубоко вздохнул при мысли о ней, и письмо было перенаправлено для немедленной отправки Энджел.


“ Дорогой друг, надеюсь, он благополучно доберется домой, ” пробормотала миссис Клэр. “ До конца своих дней я буду чувствовать, что с ним плохо обращались. Вам следовало отправить его в Кембридж, несмотря на его неверие, и дать ему тот же шанс, что и другим мальчикам. Он вырос бы из этого под надлежащим влиянием и, возможно, в конце концов стал бы выполнять Приказы. Церковь или не Церковь, но так было бы справедливее по отношению к нему”.


Это был единственный вопль, которым миссис Клэр когда-либо нарушала покой своего мужа по отношению к их сыновьям. И она не часто высказывала это, потому что была столь же внимательна, сколь и набожна, и знала, что его разум тоже терзали сомнения относительно его справедливости в этом вопросе. Слишком часто она слышала, как он лежал по ночам без сна, заглушая вздохи по энджел молитвами. Но бескомпромиссный евангелист даже сейчас не считал, что было бы оправданно давать своему сыну, неверующему, те же академические преимущества, которые он дал двум другим, когда было возможно, если не маловероятно, что те же самые преимущества могли быть использованы для порицания доктрин, распространение которых он считал миссией своей жизни и желанием распространять, а также миссии его рукоположенных сыновей. Ставить одной рукой пьедестал под ноги двум верующим, а другой возвышать неверных одними и теми же искусственными средствами он считал в равной степени несовместимым с его убеждениями, его положением и его надеждами. Тем не менее, он любил своего Ангела, которого неправильно назвали, и втайне оплакивал такое обращение с ним, как Авраам мог бы оплакивать обреченного Исаака, когда они вместе поднимались на холм. Его молчаливые самопроизвольные сожаления были гораздо более горькими, чем упреки, которые высказывала его жена.


Они винили себя в этом несчастливом браке. Если бы Энджелу не было суждено стать фермером, он никогда бы не связался с девушками-фермерами. Они точно не знали, что разлучило его с женой, как и дату, когда произошло расставание. Сначала они предположили, что это должно быть что-то вроде серьезного отвращения. Но в своих более поздних письмах он иногда упоминал о намерении вернуться домой, чтобы забрать ее; из этих выражений они заключали надежду, что разделение, возможно, возникло не из-за чего-то столь безнадежно постоянного, как это. Он сказал им, что она была со своими родственниками, и, несмотря на свои сомнения, они решили не вмешиваться в ситуацию, которую, как они знали, нельзя улучшить.


Глаза, которым предназначалось письмо Тэсс, в это время смотрели на бескрайние просторы страны со спины мула, который нес его из глубины Южноамериканского континента к побережью. Его пребывание в этой незнакомой стране было печальным. Тяжелая болезнь, от которой он перенес вскоре после приезда, так и не оставила его полностью, и постепенно он почти решил отказаться от надежды заняться здесь сельским хозяйством, хотя, пока существовала хоть малейшая возможность остаться, он держал это изменение взглядов в секрете от своих родителей.


Толпы сельскохозяйственных рабочих, которые пришли в страну вслед за ним, ослепленные представлениями о легкой независимости, страдали, умирали и чахли. Он видел матерей с английских ферм, бредущих с младенцами на руках, когда у ребенка начиналась лихорадка и он умирал; мать останавливалась, чтобы вырыть яму в рыхлой земле голыми руками, хоронила в ней младенца теми же естественными орудиями труда, роняла слезинку и снова тащилась дальше.


Первоначальным намерением Энджела была не эмиграция в Бразилию, а ферма на севере или востоке его собственной страны. Он приехал сюда в порыве отчаяния, поскольку бразильское движение среди английских земледельцев случайно совпало с его желанием сбежать от своего прошлого существования.


За это время отсутствия он мысленно постарел на дюжину лет. Что сейчас привлекало его как ценность в жизни, так это не столько ее красота, сколько ее пафос. Долгое время дискредитировавший старые системы мистицизма, он теперь начал дискредитировать старые оценки морали. Он думал, что они требуют корректировки. Кто был нравственным человеком? Еще более уместно спросить, кто была эта нравственная женщина? Красота или уродство персонажа кроется не только в его достижениях, но и в его целях и побуждениях; его истинная история лежит не среди свершений, а среди желаний.


Как же тогда быть с Тесс?


Рассматривая ее в этом свете, он начал сожалеть о своем поспешном суждении. Отверг ли он ее навсегда или нет? Он больше не мог говорить, что всегда будет отвергать ее, и не говорить, что это было в духе принять ее сейчас.


Эта растущая привязанность к ее памяти совпала по времени с ее пребыванием во Флинткомб-Эше, но это было до того, как она почувствовала себя вправе побеспокоить его хоть словом о своих обстоятельствах или чувствах. Он был сильно озадачен; и в своем недоумении относительно ее мотивов утаивания информации он не стал расспрашивать. Таким образом, ее покорное молчание было истолковано неверно. Как много это действительно говорило, если бы он понял! — что она с буквальной точностью выполняла приказы, которые он отдавал и забыл; что, несмотря на свое природное бесстрашие, она не отстаивала никаких прав, признала его суждение во всех отношениях верным и безмолвно склонила к нему голову.


Во время вышеупомянутого путешествия на мулах по внутренней части страны рядом с ним ехал другой человек. Спутником Энджела тоже был англичанин, выполнявший то же поручение, хотя и приехал из другой части острова. Они оба были в состоянии душевной депрессии и говорили о домашних делах. Уверенность породила уверенность. С той странной склонностью, которую проявляют мужчины, особенно находясь в далеких странах, доверять незнакомым людям подробности своей жизни, о которых они ни в коем случае не стали бы рассказывать друзьям, Эйнджел признался этому человеку, пока они ехали по дороге, в печальных фактах своего брака.


Незнакомец побывал во многих других странах и среди гораздо большего числа народов, чем Энджел; для его космополитического ума подобные отклонения от социальной нормы, столь огромные для домашнего уюта, были не более чем неровности долин и горных цепей на всем земном изгибе. Он рассматривал этот вопрос в совершенно ином свете, чем Энджел; считал, что то, какой была Тесс, не имеет значения по сравнению с тем, какой она станет, и прямо сказал Клэр, что был неправ, уходя от нее.


На следующий день они промокли насквозь из-за грозы. Спутник Ангела заболел лихорадкой и умер к концу недели. Клэр подождал несколько часов, чтобы похоронить его, а затем продолжил свой путь.


Беглые замечания широкомыслящего незнакомца, о котором он не знал абсолютно ничего, кроме банального имени, были возвышены его смертью и повлияли на Клэр больше, чем вся аргументированная этика философов. Его собственная ограниченность заставляла его стыдиться своего контраста. Его непоследовательность нахлынула на него потоком. Он упорно возвышал эллинское язычество за счет христианства; и все же в той цивилизации незаконная капитуляция не была безусловным пренебрежением. Несомненно, тогда он мог бы рассматривать это отвращение к нетронутому состоянию, которое он унаследовал вместе с вероучением мистицизма, как по крайней мере открытое для исправления, когда результат был вызван предательством. Его охватило раскаяние. Слова Изз Хьюэтт, которые так и не изгладились из его памяти, всплыли в памяти. Он спросил Изз, любит ли она его, и она ответила утвердительно. Любила ли она его больше, чем Тесс? "Нет, - ответила она. - Тесс отдала бы за него свою жизнь, а сама она больше ничего не могла сделать".


Он подумал о Тесс такой, какой она была в день свадьбы. Как задержался ее взгляд на нем, как она ухватилась за его слова, словно они принадлежали богу! И в тот ужасный вечер у очага, когда ее простая душа открылась ему, каким жалким выглядело ее лицо в лучах огня, в ее неспособности осознать, что его любовь и защита могут быть лишены его.


Таким образом, из ее критика он превратился в ее защитника. Циничные вещи он говорил себе о ней; но ни один мужчина не может всегда оставаться циником и жить; и он забрал их. Ошибка при их выражении возникла из-за того, что он позволил общим принципам повлиять на себя, пренебрегая конкретным случаем.


Но рассуждения несколько затхлые; любовники и мужья уходили из-под контроля и до сегодняшнего дня. Клэр была сурова с ней, в этом нет сомнений. Мужчины слишком часто бывают суровы с женщинами, которых они любят или когда-то любили; женщины - с мужчинами. И все же эти суровости сами по себе нежны по сравнению с универсальной суровостью, из которой они вырастают; суровостью позиции по отношению к темпераменту, средств по отношению к целям, сегодняшнего по отношению к вчерашнему, будущего по отношению к сегодняшнему.


Исторический интерес ее семьи — этого властного рода д'Эрбервиллей, — которого он презирал как истощенную силу, теперь затронул его чувства. Почему он не понимал разницы между политической ценностью и ценностью воображения этих вещей? В последнем аспекте ее д'Эрбервилльское происхождение было фактом огромного масштаба; бесполезный для экономики, он был самым полезным ингредиентом для мечтателя, для морализатора упадков. Это был факт, который скоро будет забыт — толика отличия в крови и имени бедняжки Тэсс, и забвение падет на ее наследственную связь с мраморными памятниками и освинцованными скелетами в Кингсбире. Так и Время безжалостно разрушает его собственные романы. Снова и снова вспоминая ее лицо, он подумал, что теперь может разглядеть в нем проблеск достоинства, которое, должно быть, украшало ее внучат; и от этого видения по его венам разлилась та аура, которую он ощущал раньше и которая оставила после себя ощущение тошноты.


Несмотря на ее небогатое прошлое, то, что еще оставалось в такой женщине, как Тесс, превосходило свежесть ее собратьев. Разве сбор винограда в Ефреме не был лучше сбора урожая в Авиэзере?


Так говорил возрождающийся Лав, подготавливая почву для преданных излияний Тэсс, которые в то время как раз передавал ему его отец; хотя из-за удаленности от материка до него было еще далеко.


Между тем ожидание писателя, что Ангел явится в ответ на мольбу, было попеременно велико и ничтожно. Что уменьшало это, так это то, что факты ее жизни, которые привели к расставанию, не изменились — и никогда не могли измениться; и что, если ее присутствие не смягчило их, то и ее отсутствие не могло. Тем не менее она обратила свой разум к щекотливому вопросу о том, что она могла бы сделать, чтобы доставить ему наибольшее удовольствие, если он приедет. Все вздохнули от желания, чтобы она больше обращала внимания на мелодии, которые он играл на своей арфе, чтобы она с большим любопытством расспрашивала его, какие баллады ему больше всего нравятся из тех, что поют деревенские девушки. Она косвенно осведомилась об Эмби Сидлинге, который последовал за Изз из Талботейса, и случайно Эмби вспомнила, что среди обрывков мелодии, которой они баловались у молочника, чтобы заставить коров перестать давать молоко, Клэр, казалось, понравились “Сады Купидона”, “У меня есть парки, у меня есть собаки” и “Рассвет дня”; и, казалось, ей не понравились “Бриджи портного” и “Какую красавицу я вырастил”, какими бы превосходными они ни были.


Совершенствовать баллады теперь было ее прихотливым желанием. Она практиковала их в уединении в неподходящие моменты, особенно “На рассвете”:


Вставай, вставай, вставай!

И сорви своей любви букет,

Все самые сладкие цветы

Которые в саду растут.

Горлицы и птицы сма

На каждой ветке-здание,

Так рано по майскому времени

На рассвете!


Каменное сердце растопилось бы, услышав, как она поет эти частушки всякий раз, когда работает отдельно от остальных девочек в это холодное засушливое время; слезы, постоянно текущие по ее щекам при мысли, что, возможно, он, в конце концов, не придет послушать ее, и простые глупые слова песен, звучащие болезненной насмешкой над ноющим сердцем певицы.


Тесс была так погружена в свои причудливые мечты, что, казалось, не замечала, как продвигается сезон; что дни удлинились, что День Леди близок, и вскоре за ним последует День Старой Леди, конец ее пребывания здесь.


Но еще до того, как наступил четвертной день, произошло нечто, заставившее Тесс задуматься совсем о другом. Однажды вечером она, как обычно, была у себя дома, сидела в комнате на первом этаже с остальными членами семьи, когда кто-то постучал в дверь и спросил о Тесс. В дверном проеме на фоне угасающего света она увидела фигуру ростом с женщину и шириной с ребенка, высокое, худое, похожее на девочку создание, которое она не узнала в сумерках, пока девочка не сказала: “Тесс!”


“ Что— это ’Лиза-Лу”? - испуганно спросила Тэсс. Ее сестра, которую чуть больше года назад она оставила дома ребенком, внезапно осознала форму этого представления, значение которого, казалось, сама Лу пока не могла понять. Ее тонкие ноги, видневшиеся из-под некогда длинного платья, теперь стали короткими из-за ее роста, а неудобные кисти рук свидетельствовали о ее молодости и неопытности.


- Да, я весь день слонялся без дела, Тэсс, - сказал Лу с бесстрастной серьезностью, - пытаясь найти тебя; и я очень устал.


- Что случилось дома? - спросил я.


“Матери очень плохо, и доктор говорит, что она умирает, а поскольку отец тоже не очень здоров и говорит, что мужчине из такой знатной семьи, как его, не подобает работать в рабстве, мы не знаем, что делать”.


Тесс долго стояла в задумчивости, прежде чем ей пришло в голову пригласить Лайзу-Лу войти и присесть. Когда она это сделала, и Лиза-Лу пила чай, она пришла к решению. Ей было необходимо вернуться домой. Срок ее соглашения истекал только ко Дню Пожилой Леди, шестого апреля, но, поскольку промежуток до этого был недолгим, она решила рискнуть и отправиться в путь немедленно.


Отправиться в путь этой ночью означало бы выиграть двенадцать часов, но ее сестра слишком устала, чтобы проделать такое расстояние до утра. Тесс побежала туда, где жили Мэриан и Изз, сообщила им о случившемся и умоляла их как можно лучше разобраться в ее деле перед фермером. Вернувшись, она приготовила Лу ужин, а после этого, уложив младшую в свою постель, собрала столько своих вещей, сколько поместилось в плетеную корзинку, и отправилась в путь, велев Лу следовать за ней на следующее утро.


OceanofPDF.com


Глава L


Она нырнула в холодную темноту равноденствия, когда часы пробили десять, готовясь к пятнадцатимильной прогулке под стальными звездами. В безлюдных районах ночь - скорее защита, чем опасность для бесшумного пешехода, и, зная это, Тесс выбрала ближайший путь по переулкам, которых она почти боялась бы днем; но мародеров сейчас было мало, и призрачные страхи были изгнаны из ее головы мыслями о матери. Так она продвигалась миля за милей, поднимаясь и спускаясь, пока не добралась до Булбэрроу, и около полуночи заглянула с этой высоты в бездну хаотических теней, которые были всем, что открывалось от долины, на дальнем берегу которой она родилась. Пройдя уже около пяти миль по возвышенности, ей оставалось пройти еще около десяти или одиннадцати в низине, прежде чем ее путешествие будет закончено. Извилистая дорога, ведущая вниз, стала едва видна ей в тусклом свете звезд, пока она следовала по ней, и вскоре она ступала по почве, настолько контрастирующей с той, что была выше, что разница была ощутима по поступи и запаху. Это была тяжелая глинистая земля Блэкмур-Вейл, часть Долины, в которую никогда не проникали магистральные дороги. Суеверия дольше всего сохраняются на этих тяжелых почвах. Когда-то бывший лесом, в это сумрачное время он, казалось, утверждал что-то от своего прежнего характера, далекое и близкое сливались воедино, и каждое дерево и высокая живая изгородь максимально использовали его присутствие. Харты, на которых здесь охотились, ведьмы, которых кололи и от которых уклонялись, феи в зеленых блестках, которые “ржали” вам, когда вы проходили мимо; это место все еще изобиловало верами в них, и теперь они составляли озорное множество.


В Натлбери она миновала деревенскую гостиницу, вывеска которой заскрипела в ответ на звук ее шагов, которых не слышала ни одна живая душа, кроме нее самой. Под соломенными крышами ее мысленный взор созерцал расслабленные сухожилия и вялые мышцы, распростертые в темноте под покрывалами, сшитыми из маленьких фиолетовых лоскутных квадратиков, и бодрящие сном для возобновления работы завтра, как только на Хэмблдон-Хилл появится намек на розовую дымку.


В три часа она завернула за последний угол лабиринта переулков, по которым шла, и вошла в Марлот, миновав поле, на котором, будучи девушкой в клубе, впервые увидела Энджела Клэра, когда он не танцевал с ней; чувство разочарования все еще не покидало ее. В направлении дома своей матери она увидела свет. Он исходил из окна спальни, и ветка помахала перед ним, заставляя его подмигнуть ей. Как только она смогла различить очертания дома— недавно покрытого соломой на ее деньги, он произвел на воображение Тесс все свое прежнее впечатление. Казалось, это всегда было частью ее тела и жизни; наклон мансардных окон, отделка фронтонов, неровные кирпичные перекрытия дымохода - все это имело что-то общее с ее личным характером. На ее взгляд, в этих чертах появилось оцепенение; это означало болезнь ее матери.


Она приоткрыла дверь так тихо, чтобы никого не потревожить; комната внизу была пуста, но соседка, которая сидела наверху со своей матерью, вышла на верхнюю площадку лестницы и прошептала, что миссис Дарбейфилд не лучше, хотя она как раз в это время спала. Тесс приготовила себе завтрак, а затем заняла свое место сиделки в комнате матери.


Утром, когда она рассматривала детей, у всех у них был странно вытянутый вид; хотя ее не было дома немногим больше года, они выросли поразительно; и необходимость отдавать им все свое сердце и душу отвлекала ее от собственных забот.


Плохое самочувствие ее отца было такого же неопределенного характера, и он, как обычно, сидел в своем кресле. Но на следующий день после ее приезда он был необычайно бодр. У него был рациональный план жизни, и Тесс спросила его, что это было.


“Я подумываю разослать письма всем старым антикварам в этой части Англии, “ сказал он, - с просьбой оформить подписку на фонд для моего содержания. Я уверен, что они сочли бы это романтичным, художественным и правильным поступком. Они тратят уйму денег на содержание старых развалин, на поиски костей и тому подобное; а живые останки, должно быть, были бы им еще интереснее, если бы они только знали обо мне. Хотел бы кто-нибудь пойти и рассказать им, кто живет среди них, и они бы ничего о нем не думали! Если бы Пэйсон Трингхэм, обнаруживший меня, был жив, я уверен, он бы это сделал.


Тесс отложила свои рассуждения по этому важному проекту до тех пор, пока не разберется с насущными делами, которые, казалось, мало улучшились из-за ее денежных переводов. Когда с внутренними потребностями было покончено, она обратила свое внимание на внешние вещи. Наступило время сева; многие сады и приусадебные участки жителей деревни уже получили весеннюю обработку; но сад и приусадебный участок Дарбейфилдов остались позади. К своему ужасу, она обнаружила, что это произошло из—за того, что они съели весь семенной картофель - последний промах расточительности. При первой же возможности она раздобыла все, что смогла раздобыть, и через несколько дней ее отец поправился настолько, что смог ухаживать за садом, благодаря настойчивым усилиям Тесс, в то время как она сама занялась участком земли, который они арендовали в поле в паре сотен ярдов от деревни.


Ей нравилось делать это после заключения в палате для больных, где в ней теперь не нуждались из-за улучшения состояния матери. Резкое движение избавило от мыслей. Участок земли находился в высоком, сухом, открытом огороженном месте, где было сорок или пятьдесят таких участков, и где работа была наиболее оживленной, когда заканчивался дневной наемный труд. Раскопки начинались обычно в шесть часов и продолжались до бесконечности в сумерках или при лунном свете. Как раз сейчас на многих участках горели кучи сухих сорняков и мусора, поскольку сухая погода благоприятствовала их возгоранию.


В один прекрасный день Тесс и Лайза-Лу работали здесь со своими соседями до тех пор, пока последние лучи солнца не упали на белые колышки, разделявшие участки. Как только сумерки сменились заходом солнца, всполохи костров из полыни и капустных кочерыжек начали порывисто освещать приусадебные участки, их очертания появлялись и исчезали под густым дымом, гонимым ветром. Когда разгорался огонь, столбы дыма, стелющиеся по земле, сами подсвечивались до непрозрачного блеска, отгораживая рабочих друг от друга; и значение “облачного столпа”, который днем был стеной, а ночью - светом, можно было понять.


Когда сгустился вечер, некоторые садовники-мужчины и женщины-прекратили работу на ночь, но большинство осталось заниматься посадкой, и Тесс была среди них, хотя и отправила свою сестру домой. Именно на одном из участков для выжигания на диване она ковырялась вилкой, ее четыре блестящих зубца с тихим щелчком ударялись о камни и сухие комья земли. Иногда она была полностью погружена в дым своего костра; тогда ее фигура оставалась свободной, освещенной медным сиянием, исходившим от кучи. Сегодня вечером она была странно одета и представляла собой несколько вызывающий вид, ее наряд представлял собой платье, выбеленное многочисленными стирками, поверх которого был накинут короткий черный жакет, создававший впечатление, что все это - гостья на свадьбе и похоронах в одном лице. Женщины, стоявшие чуть дальше, были в белых фартуках, которые вместе с их бледными лицами были единственным, что можно было разглядеть в полумраке, за исключением тех моментов, когда на них падали отблески пламени.


На западе жесткие ветви голой колючей изгороди, окаймлявшей поле, вырисовывались на фоне бледно-опалового неба. Вверху, как распустившийся жонкиль, висел Юпитер, такой яркий, что почти отбрасывал тень. В других местах появлялось несколько маленьких невзрачных звездочек. Вдалеке лаяла собака, и время от времени по сухой дороге простукивали колеса.


Но зубцы все еще продолжали усердно щелкать, потому что было еще не поздно; и хотя воздух был свежим и пронизывающим, в нем чувствовался шепот весны, который подбадривал рабочих. Что-то в этом месте, в часах, в потрескивании камина, в фантастических тайнах света и тени заставляло других, так же как и Тесс, наслаждаться пребыванием здесь. Сумерки, которые в зимний мороз приходят как дьявол, а в теплое лето - как любовник, пришли как транквилизатор в этот мартовский день.


Никто не смотрел на своих спутников. Взгляды всех были прикованы к земле, ее перевернутую поверхность освещали огни. Поэтому, когда Тесс перемешивала комья земли и пела свои дурацкие песенки, почти не надеясь, что Клэр когда—нибудь услышит их, она долгое время не замечала человека, работавшего ближе всех к ней, - мужчину в длинной рабочей одежде, который, как она обнаружила, разветвлял тот же участок, что и она, и которого, как она предположила, послал туда ее отец, чтобы продвинуть работу. Она стала лучше осознавать его присутствие, когда направление его раскопок приблизило его. Иногда дым разделял их; затем он отклонялся, и они были видны друг другу, но отделены от всего остального.


Тесс не разговаривала со своим коллегой по работе, и он не разговаривал с ней. Она не думала о нем дальше, чем вспомнила, что его не было там средь бела дня и что она не знала его как кого-либо из рабочих Марлотта, что было неудивительно, учитывая, что в последние годы ее отсутствия были такими долгими и частыми. Мало-помалу он копал так близко к ней, что лучи огня отражались от стальных зубцов его вилки так же отчетливо, как и от ее собственных. Подойдя к костру, чтобы подбросить в него охапку сухих сорняков, она обнаружила, что он сделал то же самое с другой стороны. Огонь разгорелся, и она увидела лицо д'Эрбервилля.


Неожиданность его присутствия, гротескность его облика в сборчатом халате, какие теперь носили только самые старомодные рабочие, обладали какой-то жуткой комичностью, от которой у нее по коже побежали мурашки. Д'Эрбервилль издал низкий, долгий смешок.


- Если бы я был склонен шутить, я бы сказал, насколько это похоже на Рай! - игриво заметил он, глядя на нее, склонив голову.


- Что ты скажешь? - слабо спросила она.


Шут мог бы сказать, что это прямо как в Раю. Ты - Ева, а я - древний Иной, пришедший соблазнить тебя в обличье низшего животного. Я был в восторге от этой сцены у Мильтона, когда изучал теологию. Кое—что из этого звучит так:


“императрица, путь готов, и он недолог,

За рядом миртов ...

... Если ты согласишься

Своим поведением я скоро смогу привести тебя туда”.

“Тогда веди”, - сказала Ева.


“И так далее. Моя дорогая Тесс, я говорю тебе это только как то, что ты, возможно, предположила или сказала совершенно нечестно, потому что ты так плохо обо мне думаешь.


“Я никогда не говорил, что ты сатана, и не думал так. Я совсем не думаю о тебе в этом смысле. Мои мысли о тебе довольно холодны, за исключением тех случаев, когда ты оскорбляешь меня. Что, ты пришел копать сюда исключительно из-за меня?”


“ Полностью. Чтобы увидеть тебя, не более. Халат, который я увидел выставленным на продажу, когда проходил мимо, был придуман запоздало, чтобы меня не заметили. Я пришел выразить протест против вашей подобной работы”.


“Но мне нравится это делать — это ради моего отца”.


- Твоя помолвка в другом месте расторгнута?


-Да.


“ Куда ты собираешься дальше? Присоединиться к своему дорогому мужу?


Она не могла вынести этого унизительного напоминания.


“ Н— не знаю! - с горечью сказала она. - У меня нет мужа!


“ Это чистая правда — в том смысле, который ты имеешь в виду. Но у тебя есть друг, и я решил, что тебе будет комфортно, несмотря ни на что. Когда ты спустишься к себе домой, то увидишь, что я прислал туда для тебя”.


“О, Алек, я бы хотела, чтобы ты вообще ничего мне не дарил! Я не могу отнять это у тебя! Мне не нравится — это неправильно!”


“Это ". - Я не собираюсь видеть женщину, к которой испытываю такие нежные чувства, как к тебе, в беде, не попытавшись помочь ей.


“ Но я очень богат! У меня проблемы только из—за ... из—за... совсем не из-за жизни!


Она повернулась и в отчаянии продолжила копать, слезы капали на ручку вилки и на комья земли.


“ Насчет детей - твоих братьев и сестер, - продолжил он. - Я думал о них.


Сердце Тесс дрогнуло — он прикасался к ее слабому месту. Он угадал ее главную тревогу. С тех пор как она вернулась домой, ее душа потянулась к этим детям со страстной привязанностью.


- Если твоя мать не поправится, кто-нибудь должен что-нибудь для них сделать; поскольку твой отец, я полагаю, мало что сможет сделать?


“ Он сможет с моей помощью. Он должен!


- И с моим тоже.


- Нет, сэр!


“Как это чертовски глупо! ” взорвался д'Эрбервилль. - Да ведь он думает, что мы одна семья, и будет вполне доволен!


“ Он этого не делает. Я его разубедил.


“Тем более ты дурак!”


Д'Эрбервилль в гневе отступил от нее к живой изгороди, где снял длинный халат, которым был замаскирован, скатал его и, сунув в камин, ушел.


После этого Тесс не могла продолжать копать; она почувствовала беспокойство; она подумала, не вернулся ли он в дом ее отца; и, взяв вилку в руку, отправилась домой.


Примерно в двадцати ярдах от дома ее встретила одна из сестер.


“ О, Тесси, что ты думаешь! Лайза-Лу плачет, и в доме полно народу, и маме намного лучше, но они думают, что отец умер!”


Девочка осознала величие новости, но еще не ее печаль, и стояла, глядя на Тэсс округлившимися от важности глазами, пока, увидев произведенный на нее эффект, она не сказала:


- Что, Тесс, неужели мы больше никогда не будем разговаривать с отцом?


- Но отец был совсем немного болен! - растерянно воскликнула Тесс.


Подошла Лиза-Лу.


“Он только что упал, и врач, который был рядом с мамой, сказал, что у него нет шансов, потому что его сердце приросло”.


Да; чета Дарбейфилд поменялась местами; умирающий был вне опасности, а больной мертв. Новость значила даже больше, чем звучало. Жизнь ее отца имела ценность помимо его личных достижений, иначе, возможно, она не имела бы большого значения. Это была последняя из трех жизней, на протяжении которых дом и помещения находились в аренде; и фермер-арендатор давно желал этого для своих постоянных работников, которым приходилось жить в коттеджах. Более того, к “живущим” в деревнях относились с неодобрением почти так же, как к мелким фригольдерам, из-за их независимости в поведении, и когда срок аренды был определен, он никогда не продлевался.


Таким образом, Дарбейфилды, некогда д'Эрбервилли, увидели нисходящую на них судьбу, которая, без сомнения, когда они были среди Олимпийцев графства, много раз, и достаточно сурово, обрушивалась на головы таких безземельных, какими они сами были сейчас. Так и приливы и отливы — ритм изменений — чередуются и сохраняются во всем, что находится под небом.


OceanofPDF.com


Глава LI


Наконец наступил канун Дня Старой Леди, и сельскохозяйственный мир охватила лихорадка мобильности, какая бывает только в это конкретное время года. Это день свершения; соглашения на обслуживание на открытом воздухе в течение следующего года, заключенные на Сретение Господне, теперь должны быть выполнены. Рабочие — или “рабочий люд”, как они привыкли называть себя с незапамятных времен, пока извне не появилось другое слово, — которые не желают больше оставаться на старых местах, перебираются на новые фермы.


Эти ежегодные миграции с фермы на ферму здесь увеличивались. Когда мать Тэсс была ребенком, большинство полевых жителей Марлотта всю свою жизнь жили на одной ферме, которая была также домом их отцов и дедов; но в последнее время желание ежегодно переезжать отсюда достигло высшей точки. Для молодых семей это было приятное волнение, которое, возможно, могло бы стать преимуществом. Египет одной семьи был Землей Обетованной для семьи, которая видела его издалека, пока, проживая там, он не превратился и в их Египет; и так они менялись и менялись.


Однако все мутации, которые становятся все более заметными в деревенской жизни, происходили не только из-за беспорядков в сельском хозяйстве. Также продолжалась депопуляция. Когда-то в деревне, бок о бок с рабочими-земледельцами, существовал интересный и более информированный класс, стоявший явно выше первого — класса, к которому принадлежали отец и мать Тесс, — и включающий плотника, кузнеца, сапожника, торговца, а также неприметных работников, кроме батраков на ферме; группу людей, которые были обязаны определенной стабильностью целей и поведения тому факту, что они были пожизненными собственниками, как отец Тесс, или переписчиками, или иногда мелкими фригольдерами. Но по мере того, как обширные владения приходили в упадок, они редко снова сдавались прежним арендаторам и в основном сносились, если не были абсолютно необходимы фермеру для работы. На дачников, которые непосредственно не работали на земле, смотрели с немилостью, и изгнание одних привело к прекращению работы других, которые, таким образом, были вынуждены последовать за ними. Этим семьям, которые в прошлом составляли костяк деревенской жизни, которые были хранителями деревенских традиций, пришлось искать убежища в крупных центрах; процесс, шутливо обозначенный статистиками как “тенденция сельского населения к большим городам”, на самом деле был тенденцией воды течь в гору под давлением машин.


Таким образом, количество коттеджей в Марлотте было значительно сокращено в результате сноса, и каждый уцелевший дом требовался земледельцу для его рабочих. С тех пор как произошло событие, бросившее такую тень на жизнь Тесс, на семью Дарбейфилд (происхождение которой не было подтверждено) молчаливо смотрели как на семью, которая должна будет уйти, когда закончится срок их аренды, хотя бы в интересах морали. Действительно, совершенно верно, что семья не являла собой блестящих примеров ни воздержанности, ни трезвости, ни целомудрия. Отец и даже мать иногда напивались, младшие дети редко ходили в церковь, а старшая дочь вступала в странные союзы. Какими-то способами деревню нужно было поддерживать в чистоте. Итак, в этот день первой Леди, в который Дарбейфилды были изгнаны, дом, будучи просторным, потребовался вознице с большой семьей; и вдове Джоан, ее дочерям Тесс и Лайзе-Лу, мальчику Абрахаму и младшим детям пришлось уехать в другое место.


Вечером, предшествовавшим их отъезду, уже начало темнеть из-за моросящего дождя, который затуманил небо. Поскольку это была последняя ночь, которую им предстояло провести в деревне, которая была их домом и родиной, миссис Дарбейфилд, Лайза-Лу и Абрахам ушли попрощаться с друзьями, а Тесс присматривала за домом до их возвращения.


Она стояла на коленях на скамейке у окна, прижавшись лицом к створке, по внутреннему стеклу которой стекала дождевая вода. Ее взгляд остановился на паутине паука, вероятно, давным-давно умершего от голода, которую по ошибке поместили в угол, куда никогда не залетали мухи, и она дрожала на легком сквозняке, проникавшем через оконное стекло. Тесс размышляла о положении семьи, в которой она ощущала собственное пагубное влияние. Если бы она не вернулась домой, ее матери и детям, вероятно, разрешили бы остаться на неделю. Но почти сразу по возвращении на нее обратили внимание несколько людей со скрупулезным характером и большим влиянием: они видели, как она бездельничала на церковном дворе, восстанавливая, насколько это было возможно, маленьким совочком разрушенную могилу ребенка. Таким образом, они узнали, что она снова живет здесь; ее мать отругали за то, что она “укрывала” ее; последовали резкие возражения со стороны Джоан, которая самостоятельно предложила немедленно уехать; ей поверили на слово; и вот результат.


“Мне не следовало возвращаться домой”, - с горечью сказала себе Тэсс.


Она была так поглощена этими мыслями, что поначалу даже не обратила внимания на мужчину в белом макинтоше, который ехал верхом по улице. Возможно, именно из-за того, что ее лицо находилось близко к оконному стеклу, он увидел ее так быстро и направил свою лошадь так близко к фасаду коттеджа, что его копыта почти касались узкого бордюра для растений, растущих под стеной. Только когда он коснулся окна хлыстом, она заметила его. Дождь почти прекратился, и она открыла створку, повинуясь его жесту.


- Вы меня не заметили? - спросил д'Эрбервилль.


“Я не присутствовала”, - сказала она. “Я, кажется, слышала вас, хотя мне показалось, что это была карета с лошадьми. Я был в каком-то сне”.


“ А! вы, наверное, слышали "Дилижанс д'Эрбервилля". Полагаю, вы знаете легенду?


“Нет. Мой... кто—то собирался рассказать мне это однажды, но не сделал”.


“ Если вы настоящий д'Эрбервилль, я полагаю, мне тоже не следовало бы вам этого говорить. Что касается меня, я фальшивый, так что это не имеет значения. Это довольно уныло. Дело в том, что этот звук несуществующей кареты может услышать только представитель крови д'Эрбервиллей, и считается, что это дурное предзнаменование для того, кто его слышит. Это связано с убийством, совершенным одним из членов семьи столетия назад.


“Раз ты начал это, заканчивай”.


“Очень хорошо. Говорят, что один из членов семьи похитил какую-то красивую женщину, которая пыталась сбежать из кареты, в которой он ее увозил, и в ходе борьбы он убил ее — или она убила его — я забыл, кого именно. Такова одна из версий этой истории. . . Я вижу, что ваши бадьи и ведра упакованы. Вы уезжаете, не так ли?”


— Да, завтра - День пожилой леди.


“ Я слышал, что вы были, но с трудом мог в это поверить; это кажется таким неожиданным. Почему это?


“Жизнь отца была последней в этом поместье, и когда она закончилась, у нас больше не было права оставаться. Хотя мы, возможно, остались бы арендаторами на неделю, если бы не я.


- А как насчет тебя? - спросил я.


— Я не...порядочная женщина.


Лицо Д'Эрбервилля вспыхнуло.


“Какой проклятый позор! Жалкие снобы! Пусть их грязные души сгорят дотла!” - воскликнул он с ироническим негодованием. “Так вот почему ты уезжаешь, не так ли? Получилось?”


“Нас не совсем выгнали, но, поскольку они сказали, что нам скоро нужно будет уходить, лучше всего было уйти сейчас, когда все двигались, потому что так больше шансов”.


- Куда ты направляешься? - спросил я.


“ Кингсбир. Мы сняли там комнаты. Мама так безрассудно относится к родственникам отца, что поедет туда.


“ Но семья твоей матери не приспособлена для жилья, да еще в таком захолустном городишке, как этот. А теперь почему бы тебе не приехать в мой садовый домик в Трэнтридж? После смерти моей матери здесь почти не разводят домашнюю птицу, но есть дом, каким вы его знаете, и сад. Его можно побелить за один день, и твоя мать сможет жить там вполне комфортно, а я отдам детей в хорошую школу. Я действительно должен что-нибудь для тебя сделать!”


“ Но мы уже сняли комнаты в Кингсбире! ” заявила она. — И мы можем подождать там...


“Подожди, для чего? Для этого милого мужа, без сомнения. Послушай, Тесс, я знаю, что такое мужчины, и, принимая во внимание причины вашего развода, я совершенно уверена, что он никогда с тобой не помирится. Теперь, хотя я был твоим врагом, я твой друг, даже если ты в это не веришь. Приходи в мой коттедж. Мы заведем настоящую колонию домашних птиц, и твоя мама сможет превосходно ухаживать за ними, а дети смогут ходить в школу”.


Тэсс дышала все чаще и наконец сказала:


“Откуда мне знать, что ты все это сделаешь? Ваши взгляды могут измениться — и тогда — мы должны были бы — моя мать снова была бы— бездомной”.


“O no—no. Я бы письменно гарантировал вас от подобных действий, если это необходимо. Подумайте об этом”.


Тесс покачала головой. Но д'Эрбервилль настаивал; она редко видела его таким решительным; он не принял бы отрицательного ответа.


“Пожалуйста, просто скажи своей матери”, - сказал он выразительным тоном. “Судить — это ее дело, а не твое. Завтра утром я прикажу подмести и побелить дом и разожгу камин, а к вечеру он высохнет, так что вы сможете прийти прямо туда. А теперь имейте в виду, я буду ждать вас.


Тесс снова покачала головой, горло у нее перехватило от переполнявших ее эмоций. Она не могла поднять глаз на д'Эрбервилля.


“ Знаешь, я кое-что должен тебе за прошлое, ” продолжил он. — И ты тоже вылечил меня от этого безумия, так что я рад...


“Я бы предпочел, чтобы вы сохранили это увлечение, чтобы вы сохранили практику, которая к нему прилагалась!”


“Я рад этой возможности немного отплатить вам. Завтра я ожидаю услышать, как выгружают товары твоей матери ... А теперь помоги мне, дорогая, прекрасная Тесс!


Произнося последнюю фразу, он понизил голос до шепота и просунул руку в приоткрытую створку. С горящими глазами она быстро потянула за перекладину и при этом зажала его руку между створкой и каменной стойкой.


“ Проклятие— ты очень жестока! - воскликнул он, вырывая руку. “ Нет, нет!— Я знаю, ты сделала это не нарочно. Что ж, я буду ждать тебя или, по крайней мере, твою мать и детей.


“Я не приду — у меня полно денег!” - воскликнула она.


-Где? -спросиля.


- У моего тестя, если я попрошу.


-Если ты об этом попросишь. Но ты не сделаешь этого, Тесс; я знаю тебя; ты никогда не попросишь об этом — ты сначала умрешь с голоду!


С этими словами он ускакал. Прямо на углу улицы он встретил человека с банкой краски, который спросил его, не бросил ли он братьев.


- Идите вы к дьяволу! - сказал д'Эрбервилль.


Тесс долго оставалась на месте, пока внезапное бунтарское чувство несправедливости не заставило уголки ее глаз наполниться горячими слезами. Ее муж, Энджел Клэр собственной персоной, как и другие, обошелся с ней сурово; несомненно, так и было! Она никогда раньше не допускала подобной мысли; но он, несомненно, допускал! Никогда в своей жизни — она могла поклясться в этом всей душой — она никогда не намеревалась поступать неправильно; и все же последовали такие суровые решения. Какими бы ни были ее грехи, это были грехи не намеренные, а непреднамеренные, и почему ее должны были так настойчиво наказывать?


Она страстно схватила первый попавшийся под руку листок бумаги и нацарапала следующие строки:


О, почему ты так чудовищно обошелся со мной, Ангел! Я этого не заслуживаю. Я все тщательно обдумал и никогда, никогда не смогу простить тебя! Ты знаешь, что я не хотел причинить тебе зла — почему ты так обидел меня? Ты жесток, действительно жесток! Я постараюсь забыть тебя. Это все несправедливость, которую я получил от ваших рук! Т.


Она подождала, пока мимо пройдет почтальон, выбежала к нему с письмом, а затем снова безучастно заняла свое место за оконными стеклами.


Было так же хорошо писать, как и нежно. Как он мог уступить мольбам? Факты не изменились: не произошло никакого нового события, которое изменило бы его мнение.


Становилось все темнее, свет камина заливал комнату. Двое самых крупных из младших детей ушли со своей матерью; четверо самых маленьких, возраст которых варьировался от трех с половиной до одиннадцати лет, все в черных платьицах, собрались вокруг очага, болтая о своих маленьких вещах. Наконец Тесс присоединилась к ним, не зажигая свечи.


“ Это последняя ночь, когда мы будем спать здесь, дорогие, в доме, где родились, ” быстро сказала она. “Мы должны подумать об этом, не так ли?”


Все они замолчали; со свойственной их возрасту впечатлительностью они были готовы разрыдаться при виде нарисованной ею картины завершенности, хотя до сих пор весь день радовались мысли о новом месте. Тесс сменила тему.


“Спойте мне, дорогие”, - попросила она.


“Что мы будем петь?”


- Все, что ты знаешь; я не возражаю.


Последовала секундная пауза; сначала она была нарушена одной маленькой пробной нотой; затем второй голос усилил ее, а третий и четвертый подхватили в унисон слова, которые они выучили в воскресной школе:


Здесь мы страдаем от горя и боли,

Здесь мы встречаемся, чтобы снова расстаться;

На Небесах мы больше не расстанемся.


Все четверо продолжали петь с флегматичной пассивностью людей, которые давным-давно решили вопрос и, поскольку в этом не было никакой ошибки, чувствовали, что дальнейших размышлений не требуется. С напряженным выражением лица, с трудом выговаривая слоги, они продолжали смотреть в центр мерцающего костра, ноты самого молодого из них проникали в паузы остальных.


Тэсс отвернулась от них и снова подошла к окну. Снаружи уже стемнело, но она прижалась лицом к стеклу, словно вглядываясь во мрак. На самом деле это было сделано для того, чтобы скрыть слезы. Если бы она только могла поверить в то, что пели дети; если бы она только была уверена, насколько все изменилось бы сейчас; с какой уверенностью она предоставила бы их Провидению и их будущему царству! Но, за неимением этого, она обязана была что—то сделать; стать их Провидением; ибо для Тесс, как и для многих миллионов других, в строках поэта была жуткая сатира -


Не в полной наготе

Но за нами тянутся облака славы.


Для нее и ей подобных само рождение было испытанием унизительного личного принуждения, беспричинность которого, казалось, ничто в результате не оправдывало и в лучшем случае могло только смягчить.


В тени мокрой дороги она вскоре различила свою мать с высокой Лайзой-Лу и Абрахамом. Шлепанцы миссис Дарбейфилд застучали по двери, и Тесс открыла ее.


“ Я вижу следы лошади за окном, ” сказала Джоан. - Ему кто-нибудь звонил?


- Нет, - ответила Тесс.


Дети у костра серьезно посмотрели на нее, и один из них пробормотал:


- Ну, Тэсс, этот джентльмен верхом на лошади!


“ Он не звонил, ” сказала Тесс. - Он говорил со мной мимоходом.


“Кто был этот джентльмен?” - спросила мать. “Ваш муж?”


- Нет. Он никогда, никогда не придет, - ответила Тесс с каменной безнадежностью.


- Тогда кто же это был?


“ О, тебе не нужно спрашивать. Ты видела его раньше, и я тоже.


“ А! Что он сказал? - с любопытством спросила Джоан.


— Я расскажу тебе все до последнего слова, когда мы завтра устроимся в нашем доме в Кингсбире.


Это был не ее муж, сказала она. И все же сознание того, что в физическом смысле только этот мужчина был ее мужем, казалось, давило на нее все больше и больше.


OceanofPDF.com


Глава ПЕРВАЯ


В предрассветные часы следующего утра, когда было еще темно, жители близлежащих дорог почувствовали, что их ночной покой нарушают грохочущие звуки, периодически продолжавшиеся до рассвета, — звуки, которые с такой же вероятностью повторятся именно в эту первую неделю месяца, как голос кукушки на третьей неделе того же года. Это были предварительные действия перед общим переездом, проездом пустых фургонов и упряжек за товарами мигрирующих семей; ибо нанятого человека всегда доставляли к месту назначения на повозке фермера, которому требовались его услуги. То, что это могло быть сделано в течение дня, объясняло шум, раздавшийся вскоре после полуночи, поскольку целью возчиков было добраться до дверей покидающих дом к шести часам, когда сразу же начиналась погрузка их движимого имущества.


Но в дом Тесс и ее матери никто из столь озабоченных фермеров не посылал свою упряжку. Это были всего лишь женщины; они не были постоянными рабочими; они нигде особенно не требовались; следовательно, им пришлось нанять повозку за свой счет, и они ничего не получали бесплатно.


Выглянув в то утро в окно, Тесс испытала облегчение, обнаружив, что, хотя погода была ветреной и пасмурной, дождя не было и что фургон прибыл. День мокрой Леди был призраком, который никогда не забывали переезжающие семьи; он сопровождался сырой мебелью, сырым постельным бельем, сырой одеждой и оставлял за собой череду неприятностей.


Ее мать, Лайза-Лу, и Абрахам тоже не спали, но младшим детям разрешили спать дальше. Все четверо позавтракали при слабом свете, и “уборка дома” была взята в свои руки.


Все протекало с некоторой бодростью, один или два дружелюбных соседа помогали. Когда большие предметы мебели были расставлены по местам, из кроватей и постельных принадлежностей было сделано круглое гнездо, в котором Джоан Дарбейфилд и маленькие дети должны были просидеть все путешествие. После погрузки лошадей привели с большой задержкой, так как их распрягли во время катания; но наконец, около двух часов дня, все было в порядке: котелок для приготовления пищи болтался на оси повозки, миссис Дарбейфилд с семьей сидели наверху, а надзирательница держала на коленях, чтобы не повредить механизм, стрелку часов, которые при любом исключительном крене повозки обиженно пробивали час или полтора. Тесс и следующая по старшинству девочка шли рядом, пока не вышли из деревни.


В то утро и накануне вечером они навестили нескольких соседей, и некоторые пришли проводить их, все желали им добра, хотя в глубине души вряд ли ожидали, что благополучие возможно для такой семьи, какой безобидными Дарбейфилды были для всех, кроме них самих. Вскоре экипаж начал подниматься на возвышенность, и ветер усилился с изменением уровня и почвы.


В тот день, шестого апреля, дарбейфилдский фургон встретился со многими другими фургонами с семьями на вершине обоза, который был построен по почти неизменному принципу, столь же характерному, вероятно, для сельского рабочего, как шестиугольник для пчелы. Основой всего этого был семейный комод, который, с его блестящими ручками, отпечатками пальцев и многочисленными свидетельствами домашнего обихода, важно возвышался впереди, над хвостами лошадей, в своем прямом и естественном положении, как некий Ковчег Завета, который они были обязаны благоговейно нести.


В некоторых домах царило оживление, в других царило уныние; некоторые останавливались у дверей придорожных гостиниц, куда в свое время также подъезжал Дарбейфилдский зверинец, чтобы прикормить лошадей и освежить путешественников.


Во время привала взгляд Тэсс упал на трехпинтовую синюю кружку, которая поднималась и опускалась по воздуху в женскую часть дома и обратно, стоя на верхушке фургона, который также остановился на некотором расстоянии от той же гостиницы. Она проследила за перемещением кружки вверх и заметила, что ее сжимают руки, владельца которых она хорошо знала. Тесс направилась к фургону.


“ Мэриан и Изз! ” крикнула она девочкам, потому что это были они, сидевшие с переезжающей семьей, в доме которой они поселились. “Ты сегодня занимаешься домашними делами, как и все остальные?”


Так оно и было, сказали они. У них была слишком тяжелая жизнь во Флинткомб-Эше, и они уехали почти без предупреждения, предоставив Гроуби преследовать их, если он захочет. Они сообщили Тесс пункт своего назначения, а Тесс - свой.


Мэриан склонилась над грузом и понизила голос: “ Вы знаете, что джентльмен, который следует за вами — вы догадаетесь, кого я имею в виду, — приходил спросить о вас во Флинткомб после того, как вы ушли? Мы не сказали ему, где ты, зная, что ты не захочешь его видеть.


“ Ах— но я действительно видела его! ” пробормотала Тесс. - Он нашел меня.


- А он знает, куда ты направляешься?


- Думаю, да.


“Муж вернулся?”


“Нет”.


Она попрощалась со своей знакомой — потому что возчики уже выехали из гостиницы, — и две повозки продолжили свой путь в противоположных направлениях; повозка, в которой сидели Мэриан, Изз и семья пахаря, с которыми они связали свою судьбу, была ярко раскрашена и запряжена тройкой могучих лошадей с блестящими медными украшениями на сбруе; в то время как повозка, в которой ехали миссис Дарбейфилд и ее семья, была скрипучей постройкой, которая едва выдерживала вес сверхнормативного груза; повозка, которая не знала краски с тех пор, как ее сделали, и в которую были запряжены трое сильных лошадей со сверкающими медными украшениями на сбруе. запряженный только двумя лошадьми. Этот контраст хорошо подчеркивал разницу между тем, чтобы быть забранным процветающим фермером и отправиться туда, где никто не ждал твоего прихода.


Расстояние было велико — слишком велико для дневного перехода, — и лошади преодолели его с величайшим трудом. Хотя они выехали так рано, было уже довольно поздно, когда они обогнули склон возвышенности, которая составляла часть возвышенности под названием Гринхилл. Пока лошади стояли, чтобы отдышаться, Тесс огляделась по сторонам. Под холмом, прямо перед ними, находился полумертвый городок их паломничества, Кингсбир, где покоились те предки, о которых ее отец говорил и пел до боли: Кингсбир, место из всех мест в мире, которое можно было считать домом д'Эрбервиллей, поскольку они прожили там целых пятьсот лет.


Было видно, как с окраины к ним приближается человек, и когда он увидел, чем нагружен их фургон, то ускорил шаги.


“ Вы, я полагаю, та женщина, которую называют миссис Дарбейфилд? - сказал он матери Тесс, которая спустилась, чтобы пройти остаток пути пешком.


Она кивнула. “Хотя я была вдовой покойного сэра Джона д'Эрбервилля, бедного дворянина, если бы заботилась о своих правах; и возвращалась во владения своих предков”.


“ Да? Ну, я ничего об этом не знаю; но если вы миссис Дарбейфилд, меня послали сказать вам, что комнаты, которые вы хотели, сданы. Мы не знали, что вы приедете, пока не получили ваше письмо сегодня утром, когда было уже слишком поздно. Но, без сомнения, вы сможете найти где-нибудь другое жилье.


Мужчина заметил лицо Тесс, которое стало пепельно-бледным от его интеллекта. Ее мать выглядела безнадежно виноватой. “Что нам теперь делать, Тесс?” - с горечью спросила она. “Добро пожаловать на земли твоих предков! Однако давай попробуем дальше”.


Они двинулись дальше, в город, и старались изо всех сил, Тэсс осталась в фургоне присматривать за детьми, пока ее мать и Лайза-Лу наводили справки. Час спустя, когда Жанна в последний раз вернулась к повозке, когда ее поиски жилья все еще оставались безрезультатными, возница фургона сказал, что товар необходимо разгрузить, так как лошади были полумертвы, а он обязан проделать хотя бы часть пути этой ночью.


— Очень хорошо, выгрузи это здесь, - безрассудно сказала Джоан. - Я найду где-нибудь укрытие.


Повозка остановилась под церковной стеной, в месте, скрытом от посторонних глаз, и кучер, ничуть не смутившись, вскоре вытащил жалкую груду домашнего скарба. Сделав это, она заплатила ему, сократив таким образом свои расходы почти до последнего шиллинга, и он уехал, оставив их, очень довольный тем, что больше не имеет дела с такой семьей. Ночь была сухая, и он предположил, что с ними ничего не случится.


Тесс в отчаянии посмотрела на груду мебели. Холодный солнечный свет этого весеннего вечера жадно заглядывал в глиняные горшки и чайники, в пучки сушеных трав, колеблемые ветерком, в медные ручки кухонного шкафа, в плетеную колыбель, в которой все они качались, и в хорошо натертый корпус часов - все это придавало укоризненный блеск домашним предметам, брошенным на произвол судьбы без крыши, для которой они никогда не предназначались. Вокруг были обветшалые холмы и склоны, теперь изрезанные небольшими загонами, и зеленые фундаменты, указывавшие на то место, где когда-то стоял особняк д'Эрбервиллей, а также дальний участок Эгдон-Хит, который всегда принадлежал поместью. Совсем рядом невозмутимо наблюдал за происходящим придел церкви, называемый приделом д'Эрбервиллей.


“Разве ваш семейный склеп не является вашим собственным владением?” - спросила мать Тесс, вернувшись после осмотра церкви и кладбища. “ Ну, конечно, это так, и именно там мы будем разбивать лагерь, девочки, пока место ваших предков не найдет нам крышу над головой! А теперь, Тесс, Лайза и Абрахам, помогите мне. Мы соорудим гнездышко для этих детей, а потом еще раз осмотримся”.


Тэсс вяло протянула руку помощи, и через четверть часа старая кровать с четырьмя столбиками была отделена от груды вещей и установлена под южной стеной церкви, в той части здания, которая известна как придел д'Эрбервиллей, под которым находились огромные своды. Над изголовьем кровати располагалось красивое ажурное окно с множеством светильников, датированное пятнадцатым веком. Оно называлось "Окно д'Эрбервилля", и в верхней части можно было различить геральдические эмблемы, подобные тем, что изображены на старой печати Дарбейфилда и ложке.


Джоан задернула занавески вокруг кровати, превратив ее в отличную палатку, и уложила туда младших детей. “Если дело дойдет до худшего, мы сможем переночевать и там, одну ночь”, - сказала она. “Но давайте попробуем пройти дальше и раздобудем что-нибудь поесть для дорогих! О, Тесс, какой смысл тебе играть в женитьбу на джентльменах, если это оставляет нас в таком состоянии!


В сопровождении Лайза-Лу и мальчика она снова поднялась по узкому переулку, отделявшему церковь от городка. Как только они оказались на улице, то увидели человека верхом на лошади, который озирался по сторонам. “А— я ищу вас!” - сказал он, подъезжая к ним. “Это действительно семейное сборище в историческом месте!”


Это был Алек д'Эрбервилль. “ Где Тесс? - спросил он.


Лично Джоан не испытывала симпатии к Алеку. Она бегло указала в сторону церкви и пошла дальше, д'Эрбервилль сказал, что увидится с ними снова, на случай, если им все еще не удастся найти убежище, о котором он только что услышал. Когда они ушли, д'Эрбервилль поехал на постоялый двор и вскоре вернулся пешком.


Тем временем Тесс, оставшись с детьми в изголовье кровати, некоторое время разговаривала с ними, пока, видя, что больше ничего нельзя сделать, чтобы устроить их поудобнее, не прошлась по церковному двору, на который уже начали опускаться сумерки. Дверь церкви была открыта, и она вошла в нее впервые в своей жизни.


За окном, под которым стояла кровать, находились фамильные надгробия, датируемые несколькими столетиями. Они были покрыты балдахинами, имели форму алтаря и были простыми; их резьба была испорчена и сломана; их латунь была оторвана от матриц, отверстия для заклепок оставались похожими на отверстия Мартина в песчаном утесе. Из всех напоминаний, которые она когда-либо получала о том, что ее народ социально вымер, ни одно не было столь сильным, как это разграбление.


Она приблизилась к темному камню, на котором было начертано:


OSTIUM SEPULCHRI ANTIQUAE FAMILIAE D’URBERVILLE


Тесс не читала церковную латынь, как кардинал, но знала, что это дверь в усыпальницу ее предков и что высокие рыцари, о которых ее отец воспевал в своих чашах, лежат внутри.


Она задумчиво повернулась, чтобы уйти, проходя мимо алтаря-гробницы, самого старого из всех, на котором лежала фигура. В сумерках она не заметила этого раньше и вряд ли заметила бы сейчас, если бы не странное странное движение статуи. Как только она приблизилась к нему, то в одно мгновение обнаружила, что фигура была живым человеком; и потрясение от осознания того, что она была не одна, было настолько сильным, что она была совершенно ошеломлена и упала почти в обморок, однако не раньше, чем узнала в нем Алека д'Эрбервилля.


Он спрыгнул с плиты и поддержал ее.


“Я видел, как вы вошли, ” сказал он, улыбаясь, - и поднялся туда, чтобы не прерывать ваших медитаций. Семейное сборище, не так ли, с этими стариками под нашим началом? Послушай.


Он тяжело топнул каблуком по полу, после чего снизу донеслось гулкое эхо.


“ Ручаюсь, это их немного потрясло! ” продолжил он. - И вы подумали, что я всего лишь каменная копия одного из них. Но нет. Старый порядок меняется. Мизинец шама д'Эрбервилля может сделать для вас больше, чем целая династия настоящих правителей ... Теперь приказывайте мне. Что мне делать?”


- Уходи! - прошептала она.


“ Я— я поищу твою мать, ” вежливо сказал он. Но, проходя мимо нее, он прошептал: “Имей в виду, ты еще будешь вести себя вежливо!”


Когда он ушел, она наклонилась ко входу в подземелье и сказала:


“Почему я не с той стороны этой двери?”


Тем временем Мэриан и Изз Хьюэтт отправились дальше с имуществом пахаря в направлении своей земли Ханаан - Египта какой-то другой семьи, покинувшей его только этим утром. Но девушки долго не задумывались о том, куда они идут. Их разговор был об Энджел Клэр и Тесс, а также о настойчивом любовнике Тесс, о связи которого с ее предыдущей историей они отчасти слышали, а отчасти догадывались и раньше.


“Нельзя сказать, что она никогда не знала его раньше”, - сказала Мэриан. “То, что он завоевал ее однажды, меняет все в мире. Было бы тысячу раз жаль, если бы он снова увел ее. Мистер Клэр никогда ничем не сможет быть для нас, Изз; и почему мы должны обижаться на него перед ней и не попытаться уладить эту ссору? Если бы он только мог знать, в какое затруднительное положение она попала и что происходит вокруг, он мог бы прийти и позаботиться о своем.


- Не могли бы мы сообщить ему об этом?


Они думали об этом всю дорогу до места назначения, но тогда все их внимание поглотила суета, связанная с обустройством на новом месте. Но когда месяц спустя они устроились, то услышали о скором возвращении Клэр, хотя больше ничего не узнали о Тесс. После этого, вновь взволнованная их привязанностью к нему, но в то же время благородно настроенная по отношению к ней, Мэриан откупорила пенсовую чернильницу, которую они держали вместе, и две девушки набросали несколько строк.


Почтенный сэр—


Присмотри за своей женой, если ты любишь ее так же сильно, как она любит тебя. Потому что Враг в обличье Друга причиняет ей боль. Сэр, рядом с ней есть человек, которому следовало бы быть подальше. Женщине не следует испытывать себя сверх ее Сил, а постоянное падение приведет к изнашиванию Камня — да, даже большего — Бриллианта.


От двух Доброжелателей


Это было адресовано Энджелу Клэру в единственном месте, с которым они когда-либо слышали его связь, - доме священника в Эмминстере; после чего они продолжили в настроении эмоционального восторга от собственной щедрости, что заставляло их петь истерическими отрывками и плакать одновременно.


Конец шестой фазы

OceanofPDF.com


Фаза седьмая

Исполнение


OceanofPDF.com


Глава III


В доме викария в Эмминстере был вечер. Две обычные свечи горели под зелеными абажурами в кабинете викария, но он там не сидел. Время от времени он заходил, разжигал небольшой огонь в камине, которого было достаточно для того, чтобы весна становилась все мягче, и снова выходил; иногда задерживался у входной двери, направлялся в гостиную, затем снова возвращался к входной двери.


Она выходила окнами на запад, и хотя внутри царил полумрак, снаружи все еще было достаточно светло, чтобы все видеть отчетливо. Миссис Клэр, сидевшая в гостиной, последовала за ним сюда.


“ Еще много времени, ” сказал викарий. - Он приедет в Чок-Ньютон не раньше шести, даже если поезд прибудет вовремя, а десять миль проселочной дороги, пять из них по Криммеркрок-лейн, наша старая лошадь не преодолеет в спешке.


- Но он сделал это за час, проведенный с нами, моя дорогая.


-Много лет назад.


Так они коротали минуты, каждый хорошо понимая, что это лишь пустая трата времени, главное - просто ждать.


Наконец на аллее послышался легкий шум, и за оградой действительно появилась старая коляска, запряженная пони. Они увидели, как оттуда вышла фигура, которую они притворились, что узнали, но на самом деле прошли бы мимо по улице, не опознав, если бы он не вышел из их экипажа в конкретный момент, когда должен был появиться конкретный человек.


Миссис Клэр бросилась по темному коридору к двери, и ее муж, еще медленнее, последовал за ней.


Новоприбывший, который как раз собирался войти, увидел их встревоженные лица в дверном проеме и отблеск запада в их очках, потому что они смотрели на последние лучи дня; но они могли видеть только его фигуру на фоне света.


“О, мой мальчик, мой мальчик, наконец—то я снова дома!” - воскликнула миссис Клэр, которую в этот момент пятна неортодоксальности, ставшие причиной всей этой разлуки, волновали не больше, чем пыль на его одежде. В самом деле, какая женщина из самых верных приверженцев истины верит обещаниям и угрозам Слова Божьего в том смысле, в каком она верит в своих собственных детей, или не выбросила бы свою теологию на ветер, если бы она была поставлена под угрозу их счастье? Как только они вошли в комнату, где горели свечи, она посмотрела ему в лицо.


“О, это не Энджел ... не мой сын ... Ангел, который ушел!” — воскликнула она со всей иронией горя, отворачиваясь.


Его отец тоже был потрясен, увидев его, настолько эта фигура утратила свои прежние очертания из-за волнений и плохого сезона, который пережил Клэр, из-за климата, к которому он так опрометчиво поспешил в своем первом отвращении к насмешкам над событиями дома. За человеком был виден скелет, а за скелетом - почти призрак. Он соответствовал мертвому ХристусуКривелли. Его запавшие глазницы приобрели болезненный оттенок, а свет в глазах померк. Угловатые впадины и линии его престарелых предков унаследовали свое господство на его лице на двадцать лет раньше положенного времени.


“Знаешь, мне там было плохо”, - сказал он. “Сейчас со мной все в порядке”.


Однако, словно для того, чтобы опровергнуть это утверждение, у него, казалось, подкосились ноги, и он внезапно сел, чтобы не упасть. Это был всего лишь легкий приступ дурноты, вызванный утомительным дневным путешествием и волнением от прибытия.


“ Приходило ли мне какое-нибудь письмо в последнее время? - спросил он. “Последнее, что вы прислали, я получил совершенно случайно и после значительной задержки из-за того, что находился в глубине страны; иначе я мог бы приехать раньше”.


- Мы полагали, это было от вашей жены?


- Так и было.


Недавно пришло еще одно письмо. Они не отправили его ему, зная, что он так скоро отправится домой.


Он поспешно вскрыл полученное письмо и был очень взволнован, прочитав в почерке Тэсс чувства, выраженные в ее последних торопливых каракулях, адресованных ему.


О, почему ты так чудовищно обошелся со мной, Ангел! Я этого не заслуживаю. Я все тщательно обдумал и никогда, никогда не смогу простить тебя! Ты знаешь, что я не хотел обидеть тебя — почему ты так обидел меня? Ты жесток, действительно жесток! Я постараюсь забыть тебя. Это все несправедливость, которую я получил от ваших рук! Т.


“ Это чистая правда! - сказал Энджел, бросая письмо. - Возможно, она никогда не помирится со мной!


“Не надо, Ангел, так беспокоиться о простом дитяти земли!” - сказала его мать.


“Дитя почвы! Что ж, мы все дети почвы. Я хотел бы, чтобы она была такой в том смысле, который вы имеете в виду; но позвольте мне теперь объяснить вам то, чего я никогда не объяснял раньше, что ее отец - потомок по мужской линии одного из старейших нормандских домов, как и многие другие, которые ведут малоизвестную сельскохозяйственную жизнь в наших деревнях и которых называют ”сынами земли".


Вскоре он лег спать, а на следующее утро, чувствуя себя крайне неважно, остался в своей комнате, размышляя. Обстоятельства, при которых он покинул Тесс, были таковы, что хотя, находясь к югу от Экватора и как раз получив ее любовное послание, казалось проще всего на свете броситься обратно в ее объятия в тот момент, когда он решил простить ее, теперь, когда он приехал, это было не так просто, как казалось. Она была страстной, и ее нынешнее письмо, свидетельствующее о том, что ее мнение о нем изменилось из—за его задержки - слишком справедливо изменилось, с грустью признал он, — заставило его спросить себя, разумно ли было бы встретиться с ней лицом к лицу без предупреждения в присутствии ее родителей. Предположим, что ее любовь действительно превратилась в неприязнь в последние недели разлуки, внезапная встреча могла бы привести к горьким словам.


Поэтому Клэр подумала, что было бы лучше подготовить Тесс и ее семью, отправив Марлоту сообщение о его возвращении и своей надежде, что она все еще живет с ними там, как он договорился с ней, когда покидал Англию. Он отправил запрос в тот же день, и не прошла неделя, как пришел короткий ответ от миссис Дарбейфилд, который не развеял его смущения, поскольку на нем не было адреса, хотя, к его удивлению, оно было написано не от Марлотта.


Сэр,


Я пишу эти несколько строк, чтобы сказать, что моя Дочь сейчас далеко от меня, и я не уверен, когда она вернется, но я дам вам знать, как только она вернется. Я не считаю себя вправе говорить вам, где она сейчас находится. Я должен сказать, что я и моя семья на некоторое время покинули Марлот.—


Твой,


Дж . Дарбейфилд


Для Клэра было таким облегчением узнать, что с Тесс, по крайней мере, внешне все в порядке, что чопорное умолчание ее матери о том, где она находится, недолго его огорчало. Очевидно, все они были сердиты на него. Он подождет, пока миссис Дарбейфилд не сообщит ему о возвращении Тесс, которое, как она намекала в письме, должно было состояться в ближайшее время. Большего он не заслуживал. У него была любовь, “которая меняется, когда ее находит изменение”. В его отсутствие с ним произошли странные события; он увидел виртуальную Фаустину в буквальной Корнелии, духовную Лукрецию в телесной Фрине; он подумал о женщине, схваченной и посаженной посреди толпы, как о женщине, заслуживающей побивания камнями, и о жене Урии, ставшей королевой; и он спросил себя, почему он не судил Тесс конструктивно, а не биографически, по воле, а не по поступку?


Прошел день или два, пока он ждал в доме своего отца обещанной второй записки от Джоан Дарбейфилд и, косвенно, чтобы немного восстановить силы. Силы начали возвращаться, но от письма Джоан не было и следа. Затем он разыскал старое письмо, отправленное ему в Бразилию, которое Тесс написала из Флинткомб-Эша, и перечитал его. Эти предложения тронули его сейчас так же сильно, как и тогда, когда он впервые прочитал их.


... Я должна поплакаться тебе в своей беде — у меня больше никого нет! ... Я думаю, что умру, если ты не придешь в ближайшее время или не попросишь меня прийти к тебе ... Пожалуйста, пожалуйста, не будь справедливым — только немного добрым ко мне ... Если бы ты пришел, я могла бы умереть в твоих объятиях! Я был бы вполне доволен этим, если бы ты простил меня! ... если ты пришлешь мне одну маленькую строчку и скажешь: “Я скоро приеду”, я буду ждать тебя, Ангел Мой, так радостно! ... подумай, как больно моему сердцу не видеть тебя никогда—никогда! Ах, если бы я только могла заставить твое дорогое сердце болеть хоть одну маленькую минуту каждого дня, как болит мое каждый день и весь день напролет, это могло бы побудить тебя проявить жалость к твоему бедному одинокому человеку . . . . Я была бы довольна, да, рада жить с тобой как твоя служанка, если не как твоя жена; чтобы я могла только быть рядом с тобой, видеть тебя мельком и думать о тебе как о своей . . . . Я жажду только одного на небесах, на земле или под землей - встретить тебя, моя дорогая! Приди ко мне — приди ко мне и спаси меня от того, что мне угрожает!


Клэр решила, что он больше не будет верить в ее недавнее и более суровое отношение к нему, но немедленно пойдет и найдет ее. Он спросил отца, обращалась ли она за какими-нибудь деньгами во время его отсутствия. Его отец ответил отрицательно, и тогда Энджел впервые пришло в голову, что ее гордость стояла у нее на пути и что она терпела лишения. Из его слов его родители теперь поняли истинную причину разлуки; и их христианство было таково, что, хотя они особенно заботились о нечестивцах, нежность к Тэсс, которую не породили ее кровь, ее простота и даже ее бедность, была немедленно возбуждена ее грехом.


Пока он торопливо собирал кое—какие вещи в дорогу, он пробежал глазами невзрачное послание, тоже недавно попавшее в руки, — от Мэриан и Изз Хьюэтт, начинающееся...


“Уважаемый сэр, присмотрите за своей женой, если вы любите ее так же сильно, как она любит вас”, и подпись: “От двух доброжелателей”.


OceanofPDF.com


Глава ПЕРВАЯ


Через четверть часа Клэр выходил из дома, и мать наблюдала, как его худенькая фигурка исчезает на улице. Он отказался одолжить старую кобылу своего отца, прекрасно понимая, что она необходима в хозяйстве. Он отправился на постоялый двор, где нанял двуколку, и едва мог ждать, пока ее запрягут. Всего через несколько минут он уже ехал вверх по холму, выезжая из города, в который три или четыре месяца назад Тесс спускалась с такими надеждами и поднималась с такими разрушенными целями.


Вскоре перед ним раскинулась Бенвилл-лейн, ее живые изгороди и деревья были покрыты багровыми почками; но он смотрел на другие вещи и вспомнил об этой сцене лишь настолько, чтобы не сбиться с пути. Менее чем за полтора часа он обогнул южную часть королевских поместий Хинток и поднялся к неприветливому уединению Креста в Руке, нечестивого камня, на котором Алек д'Эрбервилль в своем порыве исправления заставил Тесс дать странную клятву, что она никогда больше не будет намеренно искушать его. Бледные и пожухлые прошлогодние стебли крапивы даже сейчас торчали обнаженными по берегам, молодая зеленая крапива нынешней весны росла из их корней.


Оттуда он пошел по краю возвышенности, нависающей над другими Хинтоками, и, повернув направо, углубился в бодрящую известняковую местность Флинткомб-Эш, адрес, с которого она написала ему в одном из писем и который, как он предположил, был местом временного пребывания, упомянутым ее матерью. Здесь он, конечно, ее не нашел; и что усугубило его депрессию, так это открытие, что никакой “миссис Ни дачники, ни сам фермер никогда не слышали о Клэр, хотя Тесс достаточно хорошо помнили по ее имени. Его имя она, очевидно, ни разу не использовала во время их разлуки, и ее благородное отношение к их полному разрыву было продемонстрировано не столько этим воздержанием, сколько трудностями, которым она предпочла подвергнуться (о которых он теперь узнал впервые), вместо того, чтобы обратиться к его отцу за дополнительной помощью.


Оттуда ему сказали, что Тесс Дарбейфилд без надлежащего уведомления отправилась в дом своих родителей на другой конец Блэкмура, и поэтому возникла необходимость найти миссис Дарбейфилд. Она сказала ему, что сейчас находится не в Марлоте, но на удивление умолчала о своем настоящем адресе, и единственным выходом было пойти к Марлоту и узнать его. Фермер, который был так груб с Тэсс, был довольно мягок на язык с Клэром и одолжил ему лошадь и слугу, чтобы отвезти его в Марлот, а двуколку, в которой он прибыл, отправили обратно в Эмминстер, поскольку дневной путь на этой лошади был исчерпан.


Клэр не захотел одолжить фермерский экипаж дальше, чем до окраины Долины, и, отправив его обратно с человеком, который его вез, остановился в гостинице, а на следующий день пешком отправился в местность, где родилась его дорогая Тэсс. Было еще слишком рано, чтобы в садах и листве появилось много красок; так называемая весна была всего лишь зимой, покрытой тонким слоем зелени, и это соответствовало его ожиданиям.


В доме, в котором Тесс провела годы своего детства, теперь жила другая семья, которая никогда ее не знала. Новые жильцы были в саду, проявляя такой большой интерес к своим собственным делам, как будто усадьба никогда не переживала своего первобытного периода в сочетании с историями других, по сравнению с которыми истории этих были всего лишь сказкой, рассказанной идиотом. Они прогуливались по садовым дорожкам, думая исключительно о своих собственных заботах, приводя свои действия в каждый момент в резкое столкновение со смутными призраками позади них, разговаривая так, как будто время, когда Тесс жила там, не было ни на йоту более насыщенным в истории, чем сейчас. Даже весенние птицы пели у них над головами, как будто думали, что никто конкретно не пропал.


Расспросив этих драгоценных невинных людей, для которых даже имена их предшественников были слабой памятью, Клэр узнала, что Джон Дарбейфилд умер; что его вдова и дети покинули Марлот, заявив, что собираются жить в Кингсбире, но вместо этого отправились в другое указанное ими место. К этому времени Клэр возненавидела дом за то, что он перестал содержать Тесс, и поспешила прочь от его ненавистного присутствия, ни разу не оглянувшись.


Его путь лежал мимо поля, на котором он впервые увидел ее на танцах. Здесь было так же плохо, как и в доме, — даже хуже. Он прошел через церковный двор, где среди новых надгробий увидел одно, несколько превосходящее остальные по дизайну. Надпись гласила:


В память о Джоне Дарбейфилде, по праву д'Эрбервилле, из некогда могущественного рода с таким именем и прямом потомке по прославленной линии от сэра Пэгана д'Эрбервилля, одного из Рыцарей Завоевателя. Умер 10 марта 18—


Как пали Могущественные.


Какой-то мужчина, по-видимому, могильщик, заметил стоявшую там Клэр и приблизился. “Ах, сэр, вот человек, который не хотел лежать здесь, но пожелал, чтобы его отнесли в Кингсбир, где покоятся его предки”.


- А почему они не уважили его желание?


“О— денег нет. Благослови вас бог, сэр, ну... я бы не хотел повторять это повсюду, но... даже за это надгробие, несмотря на все росчерки, написанные на нем, не заплачено.


- А, так кто же это повесил?


Мужчина назвал имя каменщика в деревне, и, выйдя с церковного двора, Клэр заглянула в дом каменщика. Он убедился, что заявление соответствует действительности, и оплатил счет. Сделав это, он повернулся в сторону мигрантов.


Расстояние было слишком большим для прогулки пешком, но Клэр испытывал такое сильное желание уединиться, что поначалу не стал ни нанимать экипаж, ни ехать кружным путем, по которому он мог бы в конце концов добраться до места. В Шастоне, однако, он обнаружил, что должен нанять машину; но дорога была такова, что он добрался до дома Джоан только около семи часов вечера, преодолев расстояние более двадцати миль с тех пор, как покинул Марлот.


Поскольку деревня была небольшой, ему не составило труда найти квартиру миссис Дарбейфилд, которая представляла собой дом в саду, окруженном стеной, вдали от главной дороги, где она, как могла, спрятала свою неуклюжую старую мебель. Было ясно, что по той или иной причине она не хотела, чтобы он навещал ее, и он воспринял свой звонок как своего рода вторжение. Она сама подошла к двери, и свет с вечернего неба упал на ее лицо.


Это был первый раз, когда Клэр встретил ее, но он был слишком занят, чтобы заметить что-то еще, кроме того, что она все еще была красивой женщиной в одежде респектабельной вдовы. Ему пришлось объяснить, что он муж Тесс и зачем пришел сюда, и он сделал это довольно неловко. “Я хочу увидеть ее немедленно”, - добавил он. “Ты сказал, что напишешь мне снова, но ты этого не сделал”.


- Потому что она не вернулась домой, - ответила Джоан.


- Вы не знаете, с ней все в порядке?


“ Я не знаю. Но вы должны знать, сэр, - сказала она.


“ Я признаю это. Где она остановилась?


С самого начала интервью Джоан демонстрировала свое смущение, прижимая руку к щеке.


“ Я— не знаю точно, где она остановилась, - ответила она. — Она была... но...


- Где она была? - спросил я.


- Ну, сейчас ее там нет.


В своей уклончивости она снова сделала паузу, а младшие дети к этому времени подкрались к двери, где младший, дергая мать за юбку, пробормотал:


- Это тот джентльмен, который собирается жениться на Тесс?


“ Он женился на ней, ” прошептала Джоан. - Иди в дом.


Клэр заметила ее попытки сдержаться и спросила:


“ Как ты думаешь, Тесс хотела бы, чтобы я попытался найти ее? Если нет, конечно...


- Не думаю, что она стала бы.


- Ты уверен? - спросил я


- Я уверен, что она этого не сделала бы.


Он уже отвернулся, но тут вспомнил о нежном письме Тесс.


“ Я уверен, что она бы так и сделала! он страстно возразил. - Я знаю ее лучше, чем ты.


- Это весьма вероятно, сэр, потому что я никогда по-настоящему не знал ее.


“ Пожалуйста, сообщите мне ее адрес, миссис Дарбейфилд, по доброте душевной к одинокому несчастному человеку! Мать Тесс снова беспокойно провела по щеке вертикальной рукой и, видя, что он страдает, наконец сказала тихим голосом:


- Она в Сэндборне.


“ А— где там? Говорят, Сэндборн стал большим городом.


“ Я знаю не больше, чем сказал, Сэндборн. Что касается меня, то я никогда там не был.


Было очевидно, что Джоан говорила правду, и он больше не настаивал на этом.


“ Тебе что-нибудь нужно? - мягко спросил он.


“Нет, сэр”, - ответила она. “Мы достаточно хорошо обеспечены”.


Не заходя в дом, Клэр отвернулась. В трех милях впереди была станция, и, расплатившись с кучером, он направился туда пешком. Вскоре ушел последний поезд на Сэндборн, и он унес Клэр на своих колесах.


OceanofPDF.com


Глава LV


В одиннадцать часов того же вечера, сняв постель в одном из отелей и отправив телеграмму о своем адресе отцу сразу по прибытии, он вышел на улицы Сэндборна. Было слишком поздно заходить к кому-либо или наводить справки, и он неохотно отложил свое намерение до утра. Но он пока не мог отойти ко сну.


Этот фешенебельный курорт с его восточным и западным вокзалами, причалами, сосновыми рощами, прогулочными аллеями и крытыми садами казался Энджел Клэр сказочным местом, внезапно созданным по мановению волшебной палочки и которому позволили немного запылиться. До отдаленной восточной части огромной Эгдонской пустоши было рукой подать, и все же на самой границе этого рыжевато-коричневого осколка древности возникла такая блестящая новинка, как этот город удовольствий. На расстоянии мили от его окраин каждая неровность почвы была доисторической, каждый канал - нетронутой британской колеей; со времен цезарей здесь не было ни клочка дерна. И все же экзотика выросла здесь внезапно, как тыква пророка, и привлекла сюда Тесс.


При свете полуночных ламп он ходил взад и вперед по извилистой дороге этого нового мира в старом и мог различить между деревьями и на фоне звезд высокие крыши, дымовые трубы, беседки и башни многочисленных причудливых резиденций, из которых состояло это место. Это был город отдельно стоящих особняков; средиземноморское место отдыха на берегу Ла-Манша; и сейчас, ночью, он казался еще более внушительным, чем был на самом деле.


Море было совсем рядом, но не навязчиво; оно журчало, и он подумал, что это сосны; сосны журчали точно такими же тонами, и он подумал, что это море.


Где могла быть Тесс, девушка из коттеджа, его молодая жена, среди всего этого богатства и моды? Чем больше он размышлял, тем больше недоумевал. Были ли здесь коровы, которых можно было доить? Полей для обработки, конечно, не было. Скорее всего, она была чем-то занята в одном из этих больших домов; и он неторопливо прогуливался, глядя на окна комнат, в которых одно за другим гас свет, и гадал, какое из них могло принадлежать ей.


Строить догадки было бесполезно, и сразу после двенадцати он вошел в дом и лег спать. Прежде чем погасить свет, он перечитал страстное письмо Тесс. Заснуть, однако, он не мог — так близко к ней, и в то же время так далеко от нее, — и он то и дело поднимал штору на окне и смотрел на задние фасады домов напротив, гадая, за какой из створок она отдыхает в этот момент.


С таким же успехом он мог бы просидеть всю ночь. Утром он встал в семь и вскоре после этого вышел, направляясь к главпочтамту. В дверях он встретил интеллигентного почтальона, выходившего с письмами для утренней доставки.


“ Вы знаете адрес миссис Клэр? ” спросил Эйнджел. Почтальон покачал головой.


Затем, вспомнив, что она, скорее всего, продолжала бы пользоваться своей девичьей фамилией, Клэр сказала:


- О некой мисс Дарбейфилд?


- Дарбейфилд?


Это тоже показалось странным адресованному почтальону.


- Гости приходят и уходят каждый день, как вы знаете, сэр, - сказал он, - и без названия дома их невозможно найти.


В этот момент выбежал один из его товарищей, и ему повторили это имя.


- Я не знаю названия Дарбейфилд, но в “Херонс” есть название д'Эрбервилль, - сказал второй.


“ Вот именно! ” воскликнула Клэр, довольная тем, что вернулась к настоящему произношению. - В каком месте находятся “Цапли”?


“ Стильный жилой дом. Здесь все жилые дома, будь ты проклят.


Клэр получила указания, как найти дом, и поспешила туда вместе с молочником. "Цапли", хотя и были обычной виллой, стояли на своей территории и, конечно, были последним местом, в котором можно было бы ожидать найти жилье, настолько уединенным был их внешний вид. Если бедняжка Тесс была здесь служанкой, как он опасался, она пошла бы к черному ходу к тому молочнику, и он был склонен пойти туда же. Однако, охваченный сомнениями, он повернулся к передней и позвонил.


Час был ранний, и хозяйка сама открыла дверь. Клэр спросила, нет ли Терезы д'Эрбервилль или Дарбейфилда.


- Миссис д'Эрбервилль?


-Да.


Таким образом, Тесс считалась замужней женщиной, и он был рад, хотя она и не взяла его фамилию.


- Не будете ли вы так любезны передать ей, что родственница очень хочет ее увидеть?


“ Еще довольно рано. Какое имя мне назвать, сэр?


“Ангел”.


-Мистер Эйнджел?


“ Нет, Ангел. Это мое христианское имя. Она поймет.


- Я посмотрю, проснулась ли она.


Его провели в переднюю комнату - столовую - и он посмотрел сквозь весенние занавески на маленькую лужайку, на рододендроны и другие кустарники на ней. Очевидно, ее положение было отнюдь не таким плохим, как он опасался, и ему пришло в голову, что она, должно быть, каким-то образом завладела драгоценностями и продала их, чтобы достичь этого. Он ни на секунду не винил ее. Вскоре его обостренный слух уловил шаги на лестнице, от которых его сердце забилось так сильно, что он едва мог стоять на ногах. “Боже мой! что она подумает обо мне, таком изменившемся!” - сказал он себе, и дверь открылась.


На пороге появилась Тесс — совсем не такая, какой он ожидал ее увидеть, даже ошеломляюще другая. Ее великолепная природная красота была если не усилена, то стала более очевидной благодаря ее наряду. Она была свободно закутана в кашемировый халат серо-белого цвета, расшитый в полутуровых тонах, и на ногах у нее были тапочки того же оттенка. Ее шея выступала из пуховой оборки, а хорошо запомнившийся пучок темно-каштановых волос был частично собран в пучок на затылке, а частично свисал на плечо - очевидный результат спешки.


Он протянул к ней руки, но они снова упали, потому что она не вышла вперед, оставаясь неподвижной в дверном проеме. Сейчас он был всего лишь желтым скелетом, но ощущал контраст между ними и думал, что его внешность ей неприятна.


“ Тесс! ” сказал он хрипло. - Ты можешь простить меня за то, что я уехал? Ты не можешь — прийти ко мне? Как ты дошел до того, что стал...таким?”


“Слишком поздно”, - сказала она, и ее голос прозвучал жестко на весь зал, глаза неестественно заблестели.


“Я неправильно думал о тебе - я не видел тебя такой, какая ты есть!” - продолжал умолять он. - С тех пор я научился этому, дорогая моя Тесси!


“ Слишком поздно, слишком поздно! ” воскликнула она, махнув рукой в нетерпении человека, из-за пыток которого каждое мгновение кажется часом. “ Не подходи ко мне близко, Ангел! Нет— ты не должен. Держись подальше.


“ Но разве ты не любишь меня, моя дорогая жена, за то, что я был так измучен болезнью? Ты не такая непостоянная — я специально приехала ради тебя — мои мама и папа теперь будут рады тебе!”


“ Да, о, да, да! Но я говорю, я говорю, что уже слишком поздно.


Казалось, она чувствовала себя беглянкой во сне, которая пытается убежать, но не может. “Разве ты не знаешь всего — разве ты не знаешь этого? Но как ты попал сюда, если ничего не знаешь?


- Я наводил справки тут и там и нашел способ.


“ Я все ждала и ждала тебя, ” продолжала она, и в ее голосе внезапно появился прежний мелодичный пафос. “ Но ты не пришел! И я написала тебе, а ты не пришла! Он продолжал говорить, что ты больше никогда не придешь, и что я глупая женщина. Он был очень добр ко мне, и к маме, и ко всем нам после смерти отца. Он...


- Я не понимаю.


- Он вернул меня к себе.


Клэр пристально посмотрел на нее, затем, поняв, что она имеет в виду, побледнел, как пораженный чумой, и опустил взгляд; он упал на ее руки, которые, когда-то розовые, теперь были белыми и более нежными.


Она продолжила—


“ Он наверху. Теперь я ненавижу его, потому что он солгал мне, сказав, что ты больше не придешь; а ты уже пришел! Эту одежду он надел на меня: мне было все равно, что он со мной делал! Но ... не мог бы ты уйти, Ангел, пожалуйста, и никогда больше не приходить?”


Они стояли неподвижно, их сбитые с толку сердца смотрели из их глаз с безрадостностью, которую было жалко видеть. Оба, казалось, молили о чем-то, что укрыло бы их от реальности.


— Ах, это я виновата! - воскликнула Клэр.


Но он не мог продолжать. Речь была такой же невыразительной, как молчание. Но он смутно осознавал одну вещь, хотя это стало ему ясно только позже; что его первоначальная Тэсс духовно перестала признавать тело, лежащее перед ним, своим, позволив ему дрейфовать, подобно трупу по течению, в направлении, не связанном с его живой волей.


Прошло несколько мгновений, и он обнаружил, что Тесс исчезла. Его лицо становилось все холоднее и сморщеннее, пока он стоял, сосредоточенный на моменте, и через минуту или две он обнаружил, что идет по улице, сам не зная куда.


OceanofPDF.com


Глава LVI


Миссис Брукс, леди, которая была хозяйкой дома в "Цаплях" и владелицей всей красивой мебели, не отличалась необычным складом ума. Она была слишком глубоко материализована, бедная женщина, из-за своего долгого и вынужденного рабства у этого арифметического демона Прибыли и Убытка, чтобы сохранять любопытство ради него самого и помимо карманов возможных жильцов. Тем не менее, визит Энджел Клэр к ее высокооплачиваемым арендаторам, мистеру и миссис д'Эрбервилль, как она их считала, был достаточно исключительным по времени и манере, чтобы оживить женскую склонность, которая была подавлена как бесполезная, кроме как в сфере сдачи жилья.


Тесс разговаривала со своим мужем с порога, не заходя в столовую, и миссис Брукс, стоявшая за приоткрытой дверью своей собственной гостиной в конце коридора, могла слышать обрывки разговора — если это можно было назвать разговором — между этими двумя несчастными душами. Она услышала, как Тесс снова поднялась по лестнице на второй этаж, как ушел Клэр и как за ним закрылась входная дверь. Затем дверь комнаты наверху закрылась, и миссис Брукс поняла, что Тесс вернулась в свою квартиру. Поскольку молодая леди была не полностью одета, миссис Брукс знала, что она еще некоторое время не появится.


Она, соответственно, тихо поднялась по лестнице и остановилась у двери в переднюю комнату — гостиную, соединенную с комнатой сразу за ней (которая была спальней) обычными складными дверями. Этот первый этаж, где располагались лучшие апартаменты миссис Брукс, на неделю заняли д'Эрбервилли. В задней комнате теперь царила тишина, но из гостиной доносились звуки.


Все, что она могла поначалу различить из них, был один слог, постоянно повторявшийся на низкой ноте стона, как будто он исходил из души, прикованной к какому—то иксионианскому колесу -


“О—о—О!”


Затем тишина, затем тяжелый вздох, и снова...


“О—о—О!”


Хозяйка заглянула в замочную скважину. Было видно лишь небольшое пространство комнаты внутри, но в пределах этого пространства находился угол стола для завтрака, который уже был накрыт для трапезы, а также стул рядом. Лицо Тесс было склонено над сиденьем стула, она стояла перед ним на коленях; руки были сцеплены над головой, юбки халата и вышивка ночной рубашки струились по полу позади нее, а ноги без чулок, с которых свалились тапочки, торчали из ковра. Именно с ее губ сорвался шепот невыразимого отчаяния.


Затем мужской голос из соседней спальни—


- В чем дело? - спросил я.


Она не ответила, но продолжала тоном, который был скорее монологом, чем восклицанием, и скорее панихидой, чем монологом. Миссис Брукс смогла поймать только часть:


“А потом мой дорогой, дражайший муж вернулся домой ко мне ... А я этого не знала! ... И вы применили ко мне свое жестокое убеждение ... Вы не перестали использовать его — нет, вы не остановились! Мои младшие сестры и братья, нужды моей матери — вот чем ты тронул меня ... И ты сказал, что мой муж никогда не вернется — никогда; и ты насмехался надо мной и говорил, какой я была простушкой, ожидая его! ... И, наконец, я поверила тебе и уступила! ... А потом он вернулся! Теперь его нет. Ушел во второй раз, и теперь я потеряла его навсегда ... И он больше ни капельки не будет любить меня — только ненавидеть! ... О да, теперь я потеряла его - снова из—за-тебя!” Извиваясь, откинув голову на спинку стула, она повернула лицо к двери, и миссис Брукс увидела на нем боль, увидела, что ее губы кровоточат от стиснутых зубов, а длинные ресницы закрытых глаз мокрыми пятнами прилипли к щекам. Она продолжила: “И он умирает — он выглядит так, как будто умирает! ... И мой грех убьет его, а не меня! ... О, ты разорвал мою жизнь на куски ... Заставил меня быть такой, какой я молила тебя из жалости не заставлять меня быть снова! ... Мой собственный настоящий муж никогда, никогда — О Боже — я этого не вынесу!—Я не могу!”


От мужчины послышались еще более резкие слова; затем внезапный шорох; она вскочила на ноги. Миссис Брукс, решив, что говоривший собирается выскочить за дверь, поспешно сбежала вниз по лестнице.


Однако в этом не было необходимости, потому что дверь в гостиную не была открыта. Но миссис Брукс сочла небезопасным снова дежурить на лестничной площадке и вошла в свою гостиную внизу.


Она ничего не могла расслышать сквозь пол, хотя внимательно прислушивалась, и после этого пошла на кухню доедать прерванный завтрак. Поднявшись вскоре в гостиную на первом этаже, она взялась за шитье, ожидая, когда позвонят ее квартирантки, чтобы она могла унести завтрак, который намеревалась приготовить сама, чтобы по возможности выяснить, в чем дело. Сидя над головой, она теперь слышала, как слегка поскрипывают половицы, как будто кто-то ходит по комнате, и вскоре это движение стало объясняться шуршанием одежды по перилам, открыванием и закрыванием входной двери и фигурой Тесс, проходящей к калитке по пути на улицу. Теперь она была полностью одета в прогулочный костюм состоятельной молодой леди, в котором приехала, с единственным дополнением - поверх шляпы с черными перьями была наброшена вуаль.


Миссис Брукс не смогла расслышать ни единого слова прощания, временного или иного, произнесенного ее жильцами у двери наверху. Возможно, они поссорились, или мистер д'Эрбервилль все еще спал, потому что он не любил рано вставать.


Она прошла в заднюю комнату, которая, скорее всего, была ее собственной квартирой, и продолжила там свое шитье. Дама-квартирантка не вернулась, а джентльмен не позвонил в свой звонок. Миссис Брукс задумалась о задержке и о том, какое вероятное отношение посетитель, позвонивший так рано, имел к паре наверху. Размышляя, она откинулась на спинку стула.


При этом ее взгляд небрежно скользнул по потолку, пока не остановился на пятне посреди его белой поверхности, которого она никогда раньше там не замечала. Когда она впервые увидела его, он был размером с вафлю, но быстро стал размером с ее ладонь, и тогда она смогла разглядеть, что он красный. Продолговатый белый потолок с этим алым пятном посередине напоминал гигантского червонного туза.


Миссис Брукс охватили странные дурные предчувствия. Она взобралась на стол и коснулась пальцами точки на потолке. Оно было влажным, и ей показалось, что это пятно крови.


Встав из-за стола, она вышла из гостиной и поднялась наверх, намереваясь войти в комнату наверху, которая представляла собой спальню в задней части гостиной. Но, такой слабонервной женщиной, какой она теперь стала, она не могла заставить себя взяться за ручку. Она прислушалась. Мертвую тишину внутри нарушал только равномерный стук.


Кап, кап, кап.


Миссис Брукс поспешила вниз, открыла входную дверь и выбежала на улицу. Мимо проходил ее знакомый мужчина, один из рабочих, нанятых на соседней вилле, и она попросила его зайти и подняться с ней наверх; она боялась, что что-то случилось с одним из ее жильцов. Рабочий согласился и последовал за ней на лестничную площадку.


Она открыла дверь гостиной и отступила, пропуская его внутрь, а сама вошла следом за ним. Комната была пуста; завтрак — солидная порция кофе, яиц и холодной ветчины — лежал на столе нетронутым, как и в тот момент, когда она брала его в руки, если не считать отсутствия разделочного ножа. Она попросила мужчину пройти через складные двери в соседнюю комнату.


Он открыл двери, сделал пару шагов и почти сразу вернулся с застывшим лицом. “Боже мой, джентльмен в постели мертв! Я думаю, его ранили ножом — на пол натекло много крови!”


Вскоре была поднята тревога, и дом, в котором еще недавно было так тихо, огласился топотом множества шагов, в том числе хирурга. Рана была небольшой, но острие лезвия задело сердце жертвы, которая лежала на спине, бледная, неподвижная, мертвая, как будто он едва двигался после нанесения удара. За четверть часа весть о том, что джентльмен, временно приехавший в город, был зарезан в своей постели, распространилась по всем улицам и виллам популярного курорта.


OceanofPDF.com


Глава LVII


Тем временем Энджел Клэр автоматически прошел тем путем, которым пришел, и, войдя в свой отель, сел завтракать, уставившись в никуда. Он продолжал бессознательно есть и пить, пока внезапно не потребовал счет; оплатив его, он взял в руки свой несессер - единственный багаж, который он взял с собой, - и вышел.


В момент его отъезда ему вручили телеграмму — несколько слов от его матери, в которых говорилось, что они рады узнать его адрес, и сообщалось, что его брат Катберт сделал предложение Мерси Чант и был принят.


Клэр скомкал газету и пошел по маршруту к станции; добравшись до нее, он обнаружил, что поезда не будет еще час или больше. Он сел ждать и, прождав четверть часа, почувствовал, что больше не может здесь ждать. Разбитый сердцем и оцепеневший, он не знал, куда спешить; но ему хотелось поскорее убраться из города, который стал ареной такого опыта, и он повернулся, чтобы дойти до первой станции и позволить поезду забрать его там.


Шоссе, по которому он ехал, было открытым и на небольшом расстоянии спускалось в долину, поперек которой оно тянулось от края до края. Он пересек большую часть этой впадины и поднимался по западному склону, когда, остановившись перевести дух, бессознательно оглянулся назад. Почему он так поступил, он не мог сказать, но, казалось, что-то подтолкнуло его к этому поступку. Похожая на ленту поверхность дороги позади него уменьшалась, насколько он мог видеть, и пока он всматривался, движущееся пятно вторглось в белую пустоту перспективы.


Это была бегущая человеческая фигура. Клэр ждал со смутным ощущением, что кто-то пытается догнать его.


Фигура, спускавшаяся по склону, принадлежала женщине, но его разум был настолько ослеплен мыслью о том, что его жена следует за ним, что даже когда она подошла ближе, он не узнал ее под полностью изменившимся одеянием, в котором он теперь увидел ее. Только когда она подошла совсем близко, он смог поверить, что это Тесс.


— Я видел, как вы... сворачивали со станции ... как раз перед тем, как я туда добрался ... и я следовал за вами весь этот путь!“


Она была так бледна, так задыхалась, так дрожал каждый мускул, что он не задал ей ни единого вопроса, а, схватив ее за руку и притянув к себе, повел за собой. Чтобы избежать встречи с какими-либо возможными путниками, он сошел с большой дороги и пошел по тропинке под елями. Когда они углубились в стонущие ветви, он остановился и вопросительно посмотрел на нее.


“ Ангел, - сказала она, словно ожидая этого, - ты знаешь, зачем я бегала за тобой? Чтобы сказать тебе, что я убила его! Жалкая белозубая улыбка осветила ее лицо, когда она заговорила.


- Что?! - воскликнул он, решив по странности ее поведения, что она бредит.


“ Я сделала это ... сама не знаю как, — продолжала она. “ И все же я в долгу перед тобой и перед самой собой, Ангел. Давным-давно, когда я ударил его по губам своей перчаткой, я боялся, что когда-нибудь сделаю это из-за ловушки, которую он расставил для меня в моей простодушной юности, и из-за того, что он причинил тебе зло из-за меня. Он встал между нами и разрушил нас, и теперь он больше никогда не сможет этого сделать. Я никогда не любила его, Ангел, так, как любила тебя. Ты знаешь это, не так ли? Ты веришь в это? Ты не вернулась ко мне, и я была вынуждена вернуться к нему. Почему ты ушла — почему ты ушла — когда я так любила тебя? Я не могу понять, почему ты это сделала. Но я не виню тебя; только, Ангел, простишь ли ты мне мой грех перед тобой теперь, когда я убил его? Пока я бежал, я думал, что ты наверняка простишь меня теперь, когда я это сделал. Для меня было озарением, что я должен вернуть тебя таким образом. Я больше не мог выносить твою потерю — ты не представляешь, насколько я был не в состоянии выносить твою нелюбовь ко мне! Скажи, что ты это сделаешь сейчас, дорогой, дражайший муженек; скажи, что ты это сделаешь, теперь, когда я убила его!”


“ Я действительно люблю тебя, Тесс ... О, правда ... Все вернулось! ” сказал он, крепче обнимая ее с пылким нажимом. “Но что вы имеете в виду — вы убили его?”


- Я имею в виду, что да, - задумчиво пробормотала она.


“ Что, физически? Он мертв?


“ Да. Он услышал, как я плакала о тебе, и горько насмехался надо мной; и назвал тебя нецензурной бранью; и тогда я сделала это. Мое сердце не выдержало этого. Он и раньше приставал ко мне из-за тебя. А потом я оделась и пошла искать тебя.


Постепенно он был склонен поверить, что она предприняла, по крайней мере, слабую попытку сделать то, о чем говорила; и его ужас перед ее порывом смешивался с изумлением перед силой ее привязанности к нему и странностью этого чувства, которое, по-видимому, полностью подавило ее моральные чувства. Неспособная осознать серьезность своего поведения, она, казалось, наконец успокоилась; и он смотрел на нее, когда она лежала у него на плече, плача от счастья, и задавался вопросом, какая неясная черточка в крови д'Эрбервиллей привела к этому отклонению от нормы — если это было отклонение от нормы. На мгновение у него мелькнула мысль, что семейное предание о карете и убийстве могло возникнуть из-за того, что д'Эрбервилли были известны своими поступками. Насколько позволяли его смятенные и возбужденные мысли, он предположил, что в момент безумного горя, о котором она говорила, ее разум потерял равновесие и ввергнул ее в эту пропасть.


Это было очень ужасно, если это правда; если временная галлюцинация, печально. Но, как бы то ни было, перед ним была его брошенная жена, эта страстно любящая женщина, цепляющаяся за него, не подозревая, что он может быть для нее кем угодно, только не защитником. Он увидел, что для него быть другим, по ее мнению, было невозможно. Наконец-то нежность стала абсолютно доминирующей в Клэр. Он без конца целовал ее своими побелевшими губами, держал за руку и говорил:


“ Я не покину тебя! Я буду защищать тебя всеми доступными мне средствами, любимая, что бы ты ни сделала или не сделала!”


Затем они пошли дальше под деревьями, Тесс время от времени поворачивала голову, чтобы посмотреть на него. Каким бы изможденным и некрасивым он ни стал, было ясно, что она не заметила ни малейшего недостатка в его внешности. Для нее он, как и прежде, был само совершенство, личное и умственное. Он все еще был ее Антиноем, даже ее Аполлоном; его болезненное лицо было прекрасно, как утро, для ее нежного взора в этот день, ничуть не меньше, чем когда она впервые увидела его; ибо разве это не было лицо единственного мужчины на земле, который любил ее беззаветно и который верил в ее непорочность!


Предчувствуя возможные варианты, он не стал теперь, как намеревался, направляться к первой станции за городом, а углубился еще дальше под ели, которые здесь росли в изобилии на многие мили. Обняв друг друга за талию, они прогуливались по сухому ложу из еловых иголок, погруженные в смутную пьянящую атмосферу от сознания того, что наконец-то они вместе, и между ними нет ни одной живой души, не обращая внимания на то, что рядом труп. Так они проехали несколько миль, пока Тэсс, очнувшись, не огляделась по сторонам и робко не сказала:


- Мы направляемся куда-то конкретно?


“ Я не знаю, дорогая. Почему?


- Я не знаю.


“ Ну, мы могли бы пройти еще несколько миль, а когда наступит вечер, найти где—нибудь жилье - возможно, в уединенном коттедже. Ты хорошо ходишь, Тесси?


“ О да! Я мог бы идти вечно, обняв тебя за плечи!


В целом это казалось разумным поступком. После этого они ускорили шаг, избегая больших дорог и следуя малоизвестными тропинками, более или менее ведущими на север. Но в течение дня в их движениях чувствовалась непрактичная расплывчатость; ни один из них, казалось, не рассматривал вопрос об эффективном побеге, маскировке или длительном сокрытии. Каждая их идея была временной и беззащитной, как планы двух детей.


В полдень они подъехали к придорожной гостинице, и Тесс хотела зайти туда вместе с ним, чтобы перекусить, но он убедил ее оставаться среди деревьев и кустарников этой наполовину лесной, наполовину болотистой части страны, пока он не вернется. Ее одежда была по последней моде; даже зонтик с ручкой из слоновой кости, который она несла, был неизвестной формы в том уединенном месте, куда они сейчас забрели; а покрой таких предметов привлек бы внимание в уютной обстановке таверны. Вскоре он вернулся с едой, которой хватило бы на полдюжины человек, и двумя бутылками вина - их хватило бы на день или больше, если возникнет какая-либо чрезвычайная ситуация.


Они сели на сухие сучья и разделили трапезу. Между часом и двумя пополудни они собрали остатки и снова двинулись в путь.


“Я чувствую в себе достаточно сил, чтобы пройти любое расстояние”, - сказала она.


“Я думаю, что мы можем с таким же успехом направиться вглубь страны, где сможем спрятаться на некоторое время и где меньше шансов, что нас будут искать, чем где-либо поблизости от побережья”, - заметила Клэр. “Позже, когда они забудут о нас, мы сможем отправиться в какой-нибудь порт”.


Она ничего не ответила на это, кроме того, что крепче обняла его, и они направились прямо вглубь острова. Хотя на дворе стоял английский май, погода стояла безмятежно ясная, а днем было довольно тепло. На последних милях пути тропинка завела их в глубь Нью-Фореста, и ближе к вечеру, свернув за угол переулка, они увидели за ручьем и мостом большую доску, на которой белыми буквами было написано: “Этот желанный особняк сдается в аренду с мебелью”; далее следовали подробности и указания обратиться к некоторым лондонским агентам. Пройдя через ворота, они увидели дом, старое кирпичное здание правильной планировки с просторными помещениями.


“ Я знаю это, ” сказала Клэр. “ Это Брэмсхерст-корт. Вы видите, что он закрыт, а на подъездной дорожке растет трава”.


- Некоторые окна открыты, - сказала Тесс.


- Просто проветрить комнаты, я полагаю.


“Все эти комнаты пусты, а мы без крыши над головой!”


“ Ты начинаешь уставать, моя Тесс! ” сказал он. “ Мы скоро остановимся. И, поцеловав ее в печальные губы, он снова повел ее вперед.


Он тоже начинал уставать, потому что они прошли дюжину или пятнадцать миль, и возникла необходимость подумать, чем бы им заняться для отдыха. Они издалека смотрели на уединенные коттеджи и маленькие постоялые дворы и были склонны приблизиться к одному из последних, но сердце у них не выдержало, и они свернули в сторону. Наконец их походка замедлилась, и они остановились.


“ Мы могли бы переночевать под деревьями? - спросила она.


Он считал, что сезон недостаточно продвинулся вперед.


“ Я думал о том пустом особняке, мимо которого мы проезжали, - сказал он. - Давай вернемся к нему снова.


Они вернулись по своим следам, но прошло полчаса, прежде чем они, как и раньше, оказались у входных ворот. Затем он попросил ее оставаться на месте, пока он пойдет посмотреть, кто там внутри.


Она села в кустах у калитки, а Клэр прокралась к дому. Его отсутствие длилось довольно долго, и когда он вернулся, Тесс была дико встревожена, но не за себя, а за него. Он узнал от мальчика, что там работает всего лишь пожилая женщина в качестве смотрителя, и она приезжает туда только в погожие дни из соседней деревни, чтобы открывать и закрывать окна. Она приходила закрывать их на закате. “Теперь мы можем залезть в одно из нижних окон и отдохнуть там”, - сказал он.


Под его конвоем она медленно прошла к главному входу, чьи закрытые ставнями окна, как незрячие глазные яблоки, исключали возможность наблюдения. До двери оставалось еще несколько шагов, и одно из окон рядом с ней было открыто. Клэр забрался внутрь и втащил Тесс за собой.


Кроме холла, все комнаты были погружены в темноту, и они поднялись по лестнице. Здесь, наверху, ставни также были плотно закрыты, вентиляция осуществлялась небрежно, по крайней мере, в этот день, путем открытия окна в холле спереди и верхнего окна сзади. Клэр отпер дверь в большую комнату, ощупью пробрался через нее и приоткрыл ставни на ширину двух или трех дюймов. Луч ослепительного солнечного света заглянул в комнату, осветив тяжелую старомодную мебель, драпировки из алого дамаста и огромную кровать с четырьмя столбиками, в изголовье которой были вырезаны бегущие фигуры, очевидно, расы Аталанты.


- Отдохните наконец! - сказал он, ставя на землю свою сумку и сверток с яствами.


Они оставались в полной тишине, пока не пришел смотритель, чтобы закрыть окна: из предосторожности они погрузились в полную темноту, как и раньше, закрыв ставни на засов, чтобы женщина не открыла дверь их комнаты по какой-либо случайной причине. Между шестью и семью часами она пришла, но не подошла к тому крылу, в котором они находились. Они слышали, как она закрыла окна, задвинула их, заперла дверь и ушла. Затем Клэр снова украла лучик света из окна, и они снова разделили трапезу, пока мало-помалу их не окутали ночные тени, которые у них не было свечи, чтобы разогнать.


OceanofPDF.com


Глава LVIII


Ночь была на удивление торжественной и тихой. Перед рассветом она прошептала ему всю историю о том, как он переправился во сне с ней на руках через ручей Фрум, неминуемо рискуя их жизнями, и положил ее в каменный гроб в разрушенном аббатстве. До сих пор он никогда не знал об этом.


“Почему ты не сказала мне об этом на следующий день?” - спросил он. “Это могло бы предотвратить много недоразумений и горя”.


“Не думай о прошлом!” - сказала она. “Я не собираюсь думать о том, что происходит сейчас. Зачем нам! Кто знает, что ждет нас завтра?”


Но в нем, по-видимому, не было печали. Утро было сырым и туманным, и Клэр, справедливо осведомленная о том, что смотритель открывает окна только в погожие дни, рискнула выскользнуть из их комнаты и осмотреть дом, оставив Тесс спящей. Еды в доме не было, но вода была, и он воспользовался туманом, чтобы выйти из особняка и принести чай, хлеб и масло из лавки в маленьком местечке в двух милях отсюда, а также маленький жестяной чайник и спиртовку, чтобы они могли добыть огонь без дыма. Его возвращение разбудило ее, и они позавтракали тем, что он принес.


Им не хотелось выходить из дому, и прошел день, и следующая за ним ночь, и следующая, и еще одна; пока, почти незаметно для них, не пролетели пять дней в абсолютном уединении, ни вид, ни звук человеческого существа не нарушали их покой, каким бы он ни был. Перемены погоды были их единственными событиями, птицы Нью-Фореста - их единственной компанией. По молчаливому согласию они почти никогда не говорили о каких-либо происшествиях из прошлого после дня их свадьбы. Мрачное прошедшее время, казалось, погрузилось в хаос, над которым сомкнулись настоящее и предшествующие времена, как будто их никогда и не было. Всякий раз, когда он предлагал им покинуть свое убежище и отправиться вперед, в сторону Саутгемптона или Лондона, она проявляла странное нежелание двигаться с места.


“Почему мы должны ставить крест на всем, что мило?” - возмутилась она. “Чему быть, того не миновать”. И, глядя сквозь щель в ставне: “Там, снаружи, сплошные неприятности; здесь, внутри, довольство”.


Он тоже выглянул наружу. Это было совершенно верно; внутри была привязанность, единение, ошибка прощена: снаружи было неумолимо.


“ И— и, ” сказала она, прижимаясь щекой к его щеке, - я боюсь, что то, что ты думаешь обо мне сейчас, может длиться недолго. Я не хочу переживать твое нынешнее чувство ко мне. Я бы предпочел этого не делать. Я бы предпочел быть мертвым и похороненным, когда придет время тебе презирать меня, чтобы я никогда не узнал, что ты презирал меня”.


- Я никогда не смогу презирать тебя.


“Я тоже надеюсь на это. Но, учитывая, какой была моя жизнь, я не могу понять, почему какой-либо мужчина рано или поздно должен перестать презирать меня ... Какой же злобной безумной я была! А ведь раньше я никогда не мог обидеть муху или червяка, и вид птицы в клетке часто заставлял меня плакать”.


Они остались еще на один день. Ночью пасмурное небо прояснилось, и в результате старый сторож коттеджа проснулся рано. Яркий восход солнца придал ей необычайной бодрости; она решила немедленно открыть соседний особняк и тщательно проветрить его в такой день. Таким образом, случилось так, что, приехав и открыв нижние комнаты до шести часов, она поднялась в спальню и уже собиралась повернуть ручку той, где они находились. В этот момент ей показалось, что она слышит дыхание людей внутри. Туфли и ее древность до сих пор делали ее передвижение бесшумным, и она попыталась немедленно ретироваться; затем, решив, что слух мог ее обмануть, она снова повернулась к двери и тихонько подергала ручку. Замок был неисправен, но с внутренней стороны был выдвинут какой-то предмет мебели, что помешало ей приоткрыть дверь более чем на дюйм или два. Поток утреннего света сквозь щель в ставне падал на лица пары, погруженной в глубокий сон, губы Тесс были приоткрыты, как полураскрывшийся цветок у его щеки. Смотрительница была так поражена их невинным видом и элегантностью платья Тесс, висевшего на стуле, ее шелковых чулок рядом с ним, хорошенького зонтика и других привычек, с которыми она приехала, потому что ничего другого у нее не было, что ее первое негодование по поводу наглости бродяг уступило место минутной сентиментальности по поводу этого, как ей казалось, благородного побега. Она закрыла дверь и удалилась так же тихо, как и вошла, чтобы посоветоваться со своими соседями по поводу странного открытия.


Прошло не более минуты после ее ухода, когда Тэсс проснулась, а затем и Клэр. У обоих было ощущение, что их что-то встревожило, хотя они не могли сказать, что именно; и тревожное чувство, которое это породило, становилось все сильнее. Одевшись, он внимательно осмотрел лужайку через двух-трехдюймовую щель в ставне.


“Я думаю, мы отправимся немедленно”, - сказал он. “Сегодня прекрасный день. И я не могу отделаться от ощущения, что в доме кто-то есть. Во всяком случае, эта женщина обязательно придет сегодня.


Она пассивно согласилась, и, приведя комнату в порядок, они взяли те немногие вещи, которые принадлежали им, и бесшумно удалились. Когда они углубились в Лес, она обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на дом.


“Ах, счастливый дом, прощай!” — сказала она. “Моя жизнь может быть вопросом всего нескольких недель. Почему бы нам не остаться там?”


“ Не говори так, Тесс! Скоро мы вообще покинем этот район. Мы продолжим наш курс тем же путем, каким начали, и будем держаться прямо на север. Никому и в голову не придет искать нас там. Нас будут искать в портах Уэссекса, если нас вообще будут искать. Когда мы будем на севере, мы доберемся до порта и уедем отсюда”.


Убедив ее таким образом, план был приведен в исполнение, и они направились прямиком на север. Долгий отдых в поместье придал им сил идти дальше, и к полудню они обнаружили, что приближаются к городу Мелчестер с высокими шпилями, который лежал прямо у них на пути. Он решил дать ей отдых в зарослях деревьев днем и двинуться дальше под покровом темноты. С наступлением сумерек Клэр, как обычно, закупила провизию, и их ночной поход начался, границу между Верхним и Средним Уэссексом они пересекли около восьми часов.


Ходить пешком по пересеченной местности, не обращая особого внимания на дороги, было для Тесс не в новинку, и в этом представлении она продемонстрировала свою прежнюю ловкость. Перехвативший их город, древний Мелчестер, они были вынуждены пройти через него, чтобы воспользоваться городским мостом для переправы через большую реку, которая преграждала им путь. Было около полуночи, когда они пошли по пустынным улицам, прерывисто освещенным немногочисленными фонарями, держась подальше от тротуара, чтобы он не отдавался эхом от их шагов. Изящная груда архитектуры собора смутно вырисовывалась по левую руку от них, но сейчас они ее не замечали. Выехав из города, они поехали по шоссе, которое через несколько миль нырнуло в открытую равнину.


Хотя небо было затянуто тучами, рассеянный свет какого-то осколка луны до сих пор немного помогал им. Но луна уже зашла, облака, казалось, опустились почти им на головы, и ночь стала темной, как в пещере. Тем не менее, они нашли свой путь, стараясь как можно больше ступать по дерну, чтобы их шаги не раздавались, что было несложно сделать, поскольку здесь не было никакой живой изгороди или забора какого-либо вида. Кругом было открытое одиночество и черная безлюдность, над которыми дул сильный ветер.


Они продвигались таким образом ощупью еще две или три мили, когда внезапно Клэр заметил у себя впереди какое-то огромное возвышение, отвесно поднимавшееся из травы. Они чуть не ударились об него сами.


- Что это за чудовищное место? - спросил Энджел.


“Он гудит”, - сказала она. “Послушай!”


Он прислушался. Ветер, игравший в здании, издавал гулкую мелодию, похожую на звуки какой-то гигантской однострунной арфы. Больше оттуда не доносилось ни звука, и, подняв руку и продвинувшись на шаг или два, Клэр нащупал вертикальную поверхность сооружения. Казалось, оно было из цельного камня, без швов или лепнины. Продвинув пальцы вперед, он обнаружил, что то, с чем он соприкоснулся, было колоссальной прямоугольной колонной; протянув левую руку, он почувствовал рядом похожую колонну. На неопределенной высоте над головой что-то делало черное небо еще чернее, которое имело подобие огромного архитрава, соединяющего колонны по горизонтали. Они осторожно проникли под и между ними; поверхности эхом отзывались на их мягкий шелест; но, казалось, они все еще были снаружи. Крыши в помещении не было. Тесс испуганно затаила дыхание, а Энджел, сбитая с толку, сказала:


- Что бы это могло быть? - спросил я.


Повернувшись боком, они наткнулись на еще один похожий на башню столб, квадратный и бескомпромиссный, как первый; за ним еще и еще. Помещение состояло из одних дверей и колонн, некоторые из которых соединялись наверху сплошными наличниками.


“Настоящий Храм Ветров”, - сказал он.


Следующая колонна была изолирована; другие составляли трилитон; третьи лежали ниц, их бока образовывали дорогу, достаточно широкую для проезда повозки; и вскоре стало очевидно, что они представляли собой лес монолитов, сгруппированных на травянистом пространстве равнины. Пара продвинулась дальше в этот ночной павильон, пока не остановилась посреди него.


- Это Стоунхендж! - воскликнула Клэр.


- Ты имеешь в виду языческий храм?


“ Да. Старше столетий, старше д'Эрбервиллей! Ну, что же нам делать, дорогая? Возможно, дальше мы найдем укрытие.


Но Тэсс, к этому времени по-настоящему уставшая, бросилась на продолговатую плиту, лежавшую совсем рядом, и укрылась от ветра за колонной. Из-за воздействия солнца в течение предыдущего дня камень был теплым и сухим, что приятно контрастировало с жесткой и холодной травой вокруг, которая промокла ее юбки и туфли.


“ Я не хочу идти дальше, Ангел, ” сказала она, протягивая ему руку. - А мы не можем переждать здесь?


“ Боюсь, что нет. Днем это место видно на многие мили, хотя сейчас так не кажется.


“ Один из родственников моей матери был пастухом где-то поблизости, теперь я вспоминаю об этом. А в Талботейсе ты говорил, что я язычник. Так что теперь я дома”.


Он опустился на колени рядом с ее распростертым телом и прижался губами к ее губам.


“ Тебе хочется спать, дорогая? Мне кажется, ты лежишь на алтаре.


“Мне очень нравится быть здесь”, - пробормотала она. “Здесь так торжественно и одиноко — после моего огромного счастья - когда нет ничего, кроме неба над моим лицом. Кажется, что в мире нет других людей, кроме нас двоих; и я бы хотел, чтобы их не было — кроме Лиза-Лу.


Клэр подумала, что с таким же успехом могла бы отдохнуть здесь, пока не станет немного светлее, и он накинул на нее свое пальто и сел рядом.


“Ангел, если со мной что-нибудь случится, ты присмотришь за Лайзу-Лу ради меня?” - спросила она, когда они долго слушали шум ветра среди колонн.


- Я так и сделаю.


“ Она такая добрая, простая и непорочная. О, Ангел, я бы хотел, чтобы ты женился на ней, если потеряешь меня, что ты вскоре и сделаешь. О, если бы ты захотел!”


“Если я потеряю тебя, я потеряю все! А она моя невестка”.


“ Это ничего, дорогая. Люди постоянно женятся на свояченицах из-за Марлотт; а Лайза-Лу такая нежная и мила, и она становится такой красивой. О, я мог бы добровольно разделить тебя с ней, когда мы станем духами! Если бы ты тренировал ее и учил, Ангел, и воспитал ее для себя! ... У нее было все лучшее во мне, но без плохого во мне; и если бы она стала твоей, казалось бы, что смерть не разделила нас ... Что ж, я уже сказал это. Я больше не буду об этом упоминать.


Она умолкла, и он погрузился в раздумья. Далеко на северо-востоке в небе он увидел между колоннами ровную полоску света. Равномерная вогнутость черного облака поднималась, как крышка горшка, впуская на край земли наступающий день, на фоне которого начали вырисовываться черные очертания возвышающихся монолитов и трилитонов.


- Здесь приносили жертвы Богу? - спросила она.


“Нет”, - сказал он.


- Кому? - спросил я.


“Я верю солнцу. Этот высокий камень, расположенный отдельно, направлен в сторону солнца, которое вскоре взойдет за ним”.


“Это напомнило мне, дорогой”, - сказала она. “Ты помнишь, что никогда не вмешивался ни в какие мои убеждения до того, как мы поженились?" Но я все равно знал, что у тебя на уме, и думал так же, как и ты, — не по каким-то своим соображениям, а потому, что ты так думал. Скажи мне теперь, Ангел, как ты думаешь, мы встретимся снова после того, как умрем? Я хочу знать.


Он поцеловал ее, чтобы избежать ответа в такой момент.


“ О, Ангел, боюсь, это значит ”нет—! - сказала она, сдерживая рыдание. “ А я так хотела увидеть тебя снова — так сильно, так сильно! Что — даже ты и я, Ангел, которые так сильно любим друг друга?


Как человек более великий, чем он сам, он не ответил на критический вопрос в критический момент; и они снова замолчали. Через минуту или две ее дыхание стало более ровным, она ослабила хватку его руки и заснула. Серебристо-бледная полоса вдоль восточного горизонта заставляла даже отдаленные части Великой Равнины казаться темными и близкими; и весь огромный ландшафт нес на себе тот отпечаток сдержанности, молчаливости и нерешительности, который обычно бывает перед рассветом. Обращенные к востоку колонны и их архитравы чернели на фоне света, а за ними возвышался огромный Солнечный камень в форме пламени и Жертвенный камень посередине. Вскоре ночной ветер стих, и маленькие дрожащие лужицы в чашеобразных углублениях камней затихли. В то же время что—то, казалось, шевельнулось на краю провала в восточном направлении - простая точка. Это была голова человека, приближавшегося к ним из ложбины за Солнечным камнем. Клэр хотела, чтобы они пошли дальше, но в данных обстоятельствах решила вести себя тихо. Фигура направлялась прямо к кругу колонн, в котором они находились.


Он услышал что-то позади себя, топот ног. Обернувшись, он увидел над поверженными колоннами еще одну фигуру; затем, прежде чем он успел опомниться, еще одна оказалась справа, под трилитом, и еще одна слева. Рассвет ярко освещал фигуру мужчины, направлявшегося на запад, и Клэр могла разглядеть, что он был высок и шел как натренированный. Все они приближались с очевидной целью. Значит, ее история была правдой! Вскочив на ноги, он огляделся в поисках оружия, разбросанного камня, способа побега, чего угодно. К этому времени ближайший мужчина был уже рядом с ним.


“Это бесполезно, сэр”, - сказал он. “Нас шестнадцать человек на равнине, и вся страна взращена”.


“Дайте ей выспаться!” - умолял он шепотом собравшихся вокруг мужчин.


Когда они увидели, где она лежит, чего до сих пор не делали, они не выказали никаких возражений и стояли, наблюдая за ней, неподвижные, как колонны вокруг. Он подошел к камню и склонился над ней, держа за бедную маленькую ручку; теперь ее дыхание было быстрым и прерывистым, как у существа более низкого, чем женщина. Все ждали в разгорающемся свете, их лица и руки были словно посеребрены, остальные части их фигур темные, камни блестели зелено-серым, Равнина все еще оставалась в тени. Вскоре стало совсем светло, и луч осветил ее бессознательное тело, заглянув под веки и разбудив ее.


“ В чем дело, Ангел? - спросила она, вскакивая. - Они пришли за мной? - спросила я.


“ Да, дорогая, ” сказал он. - Они пришли.


“ Так и должно быть, ” пробормотала она. “ Ангел, я почти рада — да, рада! Это счастье не могло продолжаться долго. Это было слишком. С меня хватит, и теперь я не буду жить, чтобы ты презирал меня!”


Она встала, встряхнулась и пошла вперед, ни один из мужчин не сдвинулся с места.


- Я готова, - тихо сказала она.


OceanofPDF.com


Глава ПЕРВАЯ


Город Уинтончестер, этот прекрасный старый город, некогда столица Уэссекса, раскинулся среди своих выпуклых и вогнутых равнин во всей яркости и тепле июльского утра. Остроконечные дома из кирпича, черепицы и необожженного камня, покрытые к этому сезону лишайником, почти высохли, ручьи на лугах стояли низко, а на наклонной Главной улице, от Западных ворот до средневекового креста и от средневекового креста до моста, неторопливо вытирали пыль и подметали, что обычно бывает в старомодный базарный день.


От вышеупомянутых западных ворот шоссе, как известно каждому винтончестерцу, поднимается по длинному и правильному склону длиной в отмеренную милю, постепенно оставляя дома позади. Вверх по этой дороге от окраины города быстро шли два человека, как будто не подозревая о трудном подъеме — не сознавая из-за озабоченности, а не из-за жизнерадостности. Они вышли на эту дорогу через узкую, зарешеченную калитку в высокой стене чуть ниже. Казалось, им не терпелось убраться с глаз долой домов и им подобных, и эта дорога, казалось, предлагала самый быстрый способ сделать это. Хотя они были молоды, они шли со склоненными головами, и этой печальной походкой солнечные лучи безжалостно улыбались им.


Одной из пары была Энджел Клэр, другая - высокое подающее надежды создание - наполовину девушка, наполовину женщина — одухотворенный образ Тесс, стройнее ее, но с такими же прекрасными глазами - невестка Клэр, Лайза-Лу. Их бледные лица, казалось, уменьшились вдвое от своего естественного размера. Они шли, держась за руки, и не произносили ни слова, опустив головы, как “Два апостола” Джотто.


Когда они почти достигли вершины большого Западного холма, городские часы пробили восемь. Каждый вздрогнул, услышав ноты, и, пройдя еще несколько шагов вперед, они достигли первой вехи, белевшей на зеленой кромке травы и поддерживаемой спуском, который здесь был открыт для дороги. Они ступили на газон и, движимые силой, которая, казалось, взяла верх над их волей, внезапно остановились, повернулись и замерли в парализованном ожидании у камня.


Перспективы этого саммита были практически безграничны. Внизу, в долине, лежал город, который они только что покинули, его наиболее заметные здания были видны как на изометрическом рисунке — среди них широкая башня собора с нормандскими окнами и необъятной длиной нефов, шпили собора Святого Фомы, остроконечная башня колледжа и, правее, башня и фронтоны древнего странноприимного дома, где и по сей день паломник может получить свою порцию хлеба и эля. За городом простиралась округлая возвышенность холма Святой Екатерины; дальше открывался пейзаж за пейзажем, пока горизонт не терялся в сиянии висящего над ним солнца.


На фоне этих отдаленных участков местности, перед другими городскими зданиями, возвышалось большое здание из красного кирпича с ровными серыми крышами и рядами коротких зарешеченных окон, свидетельствующих о неволе, которое своим формализмом сильно контрастировало с причудливыми неровностями готических построек. Она была несколько замаскирована с дороги тисами и вечнозелеными дубами, но отсюда ее было достаточно видно. Калитка, из которой недавно вышла пара, находилась в стене этого строения. Из середины здания на фоне восточного горизонта возвышалась уродливая восьмиугольная башня с плоской вершиной, и, если смотреть с этого места, с ее теневой стороны и против света, она казалась единственным пятном на красоте города. И все же двух наблюдателей интересовало именно это пятно, а не красота.


На карнизе башни был укреплен высокий посох. Их взгляды были прикованы к нему. Через несколько минут после того, как пробил час, что-то медленно поднялось по древку и вытянулось на ветру. Это был черный флаг.


“Правосудие” свершилось, и президент "Бессмертных", по выражению Эсхила, закончил свои забавы с Тесс. А д'Эрбервилльские рыцари и дамы продолжали спать в своих гробницах, ничего не подозревая. Двое безмолвных зрителей склонились к земле, словно в молитве, и долгое время оставались так, абсолютно неподвижные: флаг продолжал безмолвно развеваться. Как только у них появились силы, они встали, снова взялись за руки и пошли дальше.


Конец

OceanofPDF.com


[1] “Called home” - это местная фраза, обозначающая публикацию объявлений.

OceanofPDF.com


Иуда Безвестный

Томас Харди


OceanofPDF.com


Содержание

Часть первая: В Мэригрин

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Часть вторая: В Кристминстере

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Часть третья: В Мелчестере

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Часть четвертая: В Шастоне

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Часть пятая: В Олдбрикхеме и других местах

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Часть шестая: Снова в Кристминстере

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI


OceanofPDF.com


Часть Первая

В Мэригрин


“Да, многие из них сходят с ума из-за женщин и становятся слугами ради них. Многие также погибли, заблуждались и грешили из—за женщин. . . . О вы, мужчины, как это может быть, но женщины должны быть сильными, раз они так поступают?”

-Ездра.

OceanofPDF.com


Глава I


Школьный учитель уезжал из деревни, и все, казалось, сожалели об этом. Мельник из Кресскомба одолжил ему маленькую белую тележку с наклоном и лошадь, чтобы отвезти его товары в город назначения, расположенный примерно в двадцати милях отсюда, и такое транспортное средство оказалось вполне достаточным для перевозки вещей отъезжающего учителя. Дело в том, что здание школы было частично обставлено управляющими, и единственной громоздкой вещью, имевшейся у учителя, помимо ящика с книгами, было домашнее пианино, которое он купил на аукционе в тот год, когда думал изучать инструментальную музыку. Но когда энтузиазм угас, он так и не приобрел никакого навыка игры, и купленный предмет был для него постоянной проблемой с тех пор, как он переехал.


Ректор уехал на целый день, будучи человеком, которому не нравились перемены. Он не собирался возвращаться до вечера, когда приедет новый школьный учитель и все снова будет в порядке.


Кузнец, управляющий фермой и сам школьный учитель в растерянных позах стояли в гостиной перед инструментом. Учитель заметил, что даже если он положит его в тележку, он не будет знать, что с ним делать по прибытии в Кристминстер, город, в который он направлялся, поскольку сначала он собирался лишь временно остановиться.


Маленький мальчик лет одиннадцати, который вдумчиво помогал укладывать вещи, присоединился к группе мужчин, и, пока они потирали подбородки, он заговорил, краснея от звука собственного голоса: “У тети есть отличный склад для хранения топлива, и, возможно, его можно было бы поставить там, пока вы не подыщете себе жилье, сэр”.


“Действительно хорошая мысль”, - сказал кузнец.


Было решено, что депутация отправится к тете мальчика — старой деве— проживающей здесь, - и спросит ее, не возьмет ли она пианино у себя до тех пор, пока мистер Филотсон не пришлет за ним. Кузнец и судебный пристав начали разбираться в целесообразности предложенного убежища, а мальчик и школьный учитель остались одни.


- Извини, что я ухожу, Джуд? - добродушно спросил тот.


На глаза мальчика навернулись слезы, потому что он не принадлежал к числу обычных дневных учеников, которые были неромантически близки к жизни школьного учителя, а был тем, кто посещал вечернюю школу только в течение срока полномочий нынешнего учителя. Обычные ученые, если уж говорить правду, стояли в настоящий момент поодаль, подобно некоторым историческим ученикам, не склонным к какому-либо энтузиазму добровольной помощи.


Мальчик неловко открыл книгу, которую держал в руке, которую мистер Филотсон подарил ему на прощание, и признался, что сожалеет.


- Я тоже, - сказал мистер Филотсон.


“Зачем вы идете, сэр?” - спросил мальчик.


“Ах— это была бы долгая история. Тебе не понять моих причин, Джуд. Возможно, ты поймешь это, когда станешь старше.


- Думаю, теперь я должен это сделать, сэр.


“Ну— не говори об этом повсюду. Ты знаешь, что такое университет и университетская степень? Это необходимый признак человека, который хочет чего-либо добиться в преподавании. Мой план, или мечта, - получить высшее образование, а затем быть рукоположенным. Переехав жить в Кристминстер или поблизости от него, я буду, так сказать, в штаб-квартире, и если мой план вообще осуществим, я считаю, что пребывание на месте даст мне больше шансов осуществить его, чем в другом месте ”.


Вернулись кузнец и его спутник. В топливнике старой мисс Фаули было сухо и в высшей степени практично; и она, казалось, была готова уступить место инструменту, стоящему там. Соответственно, его оставили в школе до вечера, когда освободится больше рук, чтобы убрать его; и школьный учитель в последний раз огляделся.


Юноша Джуд помог погрузить кое-какие мелочи, и в девять часов мистер Филотсон вскочил в седло рядом со своим ящиком с книгами и другими принадлежностямии попрощался со своими друзьями.


“Я не забуду тебя, Джуд”, - сказал он, улыбаясь, когда тележка тронулась с места. “Будь хорошим мальчиком, помни; и будь добр к животным и птицам, и читай все, что сможешь. И если когда-нибудь приедешь в Кристминстер, помни, что ты выслеживаешь меня ради старого знакомства.


Повозка, скрипя, пересекла лужайку и скрылась за углом дома священника. Мальчик вернулся к колодцу для рисования на краю лужайки, где он оставил свои ведра, когда пошел помогать своему покровителю и учителю в погрузке. Теперь у него дрожали губы, и после того, как он открыл крышку колодца, чтобы начать опускать ведро, он остановился и прислонился лбом и руками к каркасу, на его лице застыло выражение задумчивого ребенка, который почувствовал уколы жизни несколько раньше своего времени. Колодец, в который он смотрел, был таким же древним, как и сама деревня, и с его нынешнего положения представлялся в виде длинной круглой перспективы, заканчивающейся сверкающим диском дрожащей воды на расстоянии ста футов вниз. У вершины был слой зеленого мха, а еще ближе - папоротник "олений язык".


Мелодраматическим тоном капризного мальчишки он сказал себе, что учитель рисовал у этого колодца десятки раз в такое утро, как это, и никогда больше не будет рисовать там. “Я видел, как он смотрел на это сверху вниз, когда уставал от рисования, точно так же, как я сейчас, и когда он немного отдыхал, прежде чем отнести ведра домой! Но он был слишком умен, чтобы оставаться здесь дольше — в таком маленьком сонном местечке, как это!


Слеза скатилась из его глаза в глубину колодца. Утро было немного туманным, и дыхание мальчика казалось более густым туманом в неподвижном и тяжелом воздухе. Его размышления были прерваны внезапным криком:


- Принеси-ка воды, будь добр, ты, праздный юный харликанец!


Это исходило от пожилой женщины, которая вышла из своей двери и направилась к садовой калитке крытого зеленой соломой коттеджа неподалеку. Мальчик быстро махнул рукой в знак согласия, зачерпнул воды с огромным усилием для человека его роста, приземлился и перелил содержимое большого ведра в пару ведер поменьше, а затем, остановившись на мгновение, чтобы перевести дух, направился с ними через участок влажной зелени к тому месту, где находился колодец - почти в центре маленькой деревни, или, скорее, деревушки Мэригрин.


Он был столь же старомоден, сколь и мал, и располагался на холмистой возвышенности, примыкающей к холмам Северного Уэссекса. Однако, каким бы старым он ни был, шахта колодца была, вероятно, единственной реликвией местной истории, которая осталась абсолютно неизменной. В последние годы многие жилые дома с соломенными крышами и мансардными окнами были снесены, а на лужайке повалили много деревьев. Прежде всего, первоначальная церковь, горбатая, с деревянными башенками и причудливым шатром, была снесена и либо превратилась в груды щебня на дороге, либо использовалась в качестве стен свинарника, садовых скамеек, ограждающих камней для заборов и рокариев на клумбах по соседству. Вместо него высокое новое здание в современном готическом стиле, непривычное для глаз англичан, было возведено на новом участке земли неким уничтожителем исторических записей, который сбежал из Лондона и вернулся обратно за один день. Место, на котором так долго стоял древний храм христианских божеств, не было даже указано на зеленом и ровном газоне, который с незапамятных времен был церковным двором, а заброшенные могилы были увековечены чугунными крестами стоимостью восемнадцать пенсов, срок службы которых - пять лет.


OceanofPDF.com


Глава II


Каким бы стройным ни был Джуд Фоули, он, не отдыхая, понес в коттедж два полных до краев домашних ведра с водой. Над дверью висела маленькая прямоугольная синяя дощечка, на которой желтыми буквами было написано: “Друзилла Фаули, пекарь”. За маленькими свинцовыми стеклами окна — это был один из немногих уцелевших старых домов — стояли пять бутылок конфет и три булочки на тарелке с узором в виде ивы.


Опорожняя ведра в задней части дома, он слышал оживленный разговор, происходивший внутри между его двоюродной бабушкой, Друзиллой с вывески, и несколькими другими жителями деревни. Проводив школьного учителя до выхода, они обсуждали подробности этого события и предавались предсказаниям о его будущем.


“А кто это?” - спросил один из них, сравнительно незнакомый, когда мальчик вошел.


“ Ну, вы могли бы спросить об этом, миссис Уильямс. Он мой внучатый племянник - приходил с тех пор, как вы были здесь в последний раз. Ответившая пожилая жительница была высокой, изможденной женщиной, которая трагически говорила на самую тривиальную тему и передавала фразу из своего разговора каждому слушателю по очереди. “Он приехал из Меллстока, что в Южном Уэссексе, около года назад — к несчастью для тебя, Белинда” (поворачивается направо) “где жил его отец, и его забрали из-за смертельной тряски, и он умер через два дня, как ты знаешь, Кэролайн” (поворачивается налево). “ Было бы благословением, если бы Бог всемогущий забрал и тебя с твоими матерью и отцом, бедный бесполезный мальчик! Но он у меня здесь, чтобы побыть со мной, пока я не пойму, что с ним делать, хотя я обязан позволить ему заработать любой пенни, который он сможет. Как раз сейчас он пугает птиц для фермера Траутэма. Это уберегает его от неприятностей. Почему ты отворачиваешься, Джуд? - продолжила она, когда мальчик, чувствуя, что их взгляды бьют его по лицу, как пощечины, отошел в сторону.


Местная прачка ответила, что, возможно, это был очень хороший план мисс или миссис Фаули (как они безразлично называли ее) взять его с собой — “составить компанию в вашем одиночестве, принести воды, почистить на ночь противни и помочь с выпечкой”.


Мисс Фаули сомневалась в этом . . . . “Почему ты не попросила школьного учителя взять тебя с собой в Кристминстер и сделать из тебя ученицу”, - продолжала она с хмурой шутливостью. “Я уверен, что лучшего он и представить себе не мог. Мальчик без ума от книг, вот кто он такой. Это, скорее, у нас в семье. Его двоюродная сестра Сью точно такая же — так я слышал; но я не видел эту девочку много лет, хотя так уж случилось, что она родилась в этом месте, в этих четырех стенах. Моя племянница и ее муж, после того как поженились, не имели собственного дома в течение какого—то года или больше; а потом у них был только один дом, пока ... Ну, я не буду вдаваться в подробности. Джуд, дитя мое, никогда не выходи замуж. Фоули больше не должны делать этот шаг. Она, их единственная, была как мое собственное дитя, Белинда, пока мы не расстались! Ах, если бы маленькая служанка знала о таких переменах!”


Джуд, обнаружив, что всеобщее внимание снова приковано к нему, отправился в пекарню, где съел пирог, приготовленный ему на завтрак. Теперь его свободное время подошло к концу, и, выйдя из сада, перелез через изгородь на задворках, он направился по тропинке на север, пока не добрался до широкой и уединенной впадины на общем уровне возвышенности, которая была засеяна как кукурузное поле. Эта обширная впадина была местом его трудов для фермера мистера Траутэма, и он спустился в самую ее середину.


Коричневая поверхность поля со всех сторон поднималась прямо к небу, где постепенно терялась в тумане, который скрывал саму границу и подчеркивал одиночество. Единственными знаками, нарушавшими однообразие пейзажа, были стоявший посреди пашни стог прошлогодних продуктов, грачи, взлетевшие при его приближении, и тропинка через залежь, по которой он пришел, протоптанная теперь едва ли знакомым человеком, хотя когда-то многими из его собственной умершей семьи.


- Как здесь уродливо! - пробормотал он.


Свежие линии борон, казалось, тянулись, как канавки в куске нового вельвета, придавая пространству подчеркнуто утилитарный вид, стирая его градации и лишая его всякой истории, кроме нескольких последних месяцев, хотя с каждым комком земли и камнем действительно было связано достаточно ассоциаций — отголоски песен из древних дней сбора урожая, произнесенных слов и мужественных поступков. Каждый дюйм земли был первым или последним проявлением энергии, веселья, резвости, перебранок, усталости. Группы сборщиков урожая сидели на корточках на солнце на каждом квадратном ярде. Любовные браки, которые населяли соседнюю деревушку, были заключены там между жатвой и вынашиванием. Под изгородью, отделявшей поле от отдаленной плантации, девушки отдавались любовникам, которые не поворачивали головы, чтобы посмотреть на них до следующего сбора урожая; и на том древнем кукурузном поле многие мужчины давали любовные обещания женщине, от голоса которой он дрожал к следующему севу, после того как исполнил их в соседней церкви. Но об этом ни Джуд, ни грачи вокруг него не думали. Для них это было уединенное место, обладавшее, с одной стороны, качествами только рабочей площадки, а с другой - зернохранилища, пригодного для пропитания.


Мальчик стоял под стогом, о котором упоминалось выше, и каждые несколько секунд оживленно щелкал своей трещоткой. При каждом щелчке грачи прекращали клевать, поднимались и улетали на своих неторопливых крыльях, блестевших, как кольчужные кисточки, затем возвращались, настороженно оглядывая его, и опускались, чтобы покормиться на более почтительном расстоянии.


Он дудел в щелчок до тех пор, пока у него не заболела рука, и, наконец, в его сердце проснулось сочувствие к несбывшимся желаниям птиц. Казалось, что они, как и он сам, живут в мире, которому они не нужны. Почему он должен их отпугивать? Они все больше и больше приобретали вид добрых друзей и пенсионеров — единственных друзей, о которых он мог сказать, что они хоть в малейшей степени заинтересованы в нем, поскольку его тетя часто говорила ему, что это не так. Он перестал стучать, и они снова вышли.


“ Бедняжки! ” вслух произнесла Джуд. - Вы должны пообедать — обязательно. Нам всем хватит. Фермер Траутэм может позволить себе оставить вам немного. Тогда ешьте, мои дорогие птички, и приготовьте вкусный обед!”


Они остались и поели, чернильные пятна на орехово-коричневой почве, и Джуд наслаждался их аппетитом. Волшебная нить товарищеских чувств соединила его собственную жизнь с их. Какими бы ничтожными и жалкими ни были эти жизни, они во многом напоминали его собственную.


Свою щелкунчик он к этому времени выбросил, как подлый и убогий инструмент, оскорбительный как для птиц, так и для него самого как их друга. Внезапно он почувствовал сильный удар по ягодицам, за которым последовал громкий щелчок, возвестивший его удивленным чувствам, что щелкунчик был орудием нападения. Птицы и Джуд поднялись одновременно, и ошеломленные глаза последнего увидели фермера собственной персоной, великого Траутэма собственной персоной, его красное лицо смотрело сверху вниз на съежившегося Джуда, щелкунчик раскачивался в его руке.


“ Так это "Ешьте, мои дорогие птички", не так ли, молодой человек? ‘Ешьте, дорогие птички’, в самом деле! Я пощекочу ваши бриджи и посмотрю, скажете ли вы еще раз в спешке: ‘Кушайте, дорогие птички’! И ты тоже бездельничал у школьного учителя, вместо того чтобы прийти сюда, не так ли, эй? Вот так ты зарабатываешь свои шесть пенсов в день за то, что отгоняешь грачей от моей кукурузы!”


Потешая уши Джуда этой страстной риторикой, Траутэм схватил его левую руку своей левой и, развернув его стройное тело на расстоянии вытянутой руки, снова ударил Джуда по задним ногам плоской стороной погремушки Джуда, пока поле не огласилось эхом ударов, которые наносились один или два раза при каждом обороте.


“ Не надо, сэр, пожалуйста, не надо! ” закричал вертящийся ребенок, такой же беспомощный под действием центробежной силы, как рыба на крючке, выпрыгивающая на сушу и созерцающая холм, стог, плантацию, тропинку и грачей, кружащих вокруг него в удивительной гонке по кругу. — Я... я, сэр ... только имел в виду, что... в земле был хороший урожай ... Я видел, как они его сеяли... и грачи могли бы съесть немного на обед ... и вы бы не пропустили, сэр ... и мистер Филотсон сказал, чтобы я был добр к ним ... О, о, о!


Это правдивое объяснение, казалось, разозлило фермера даже больше, чем если бы Джуд упорно отрицал, что вообще что—либо говорил, и он все равно шлепнул вертящегося сорванца, стук инструмента продолжал раздаваться по всему полю и доходил до ушей дальних работников — которые после этого поняли, что Джуд с большим усердием занимается своим делом - стучит по дереву - и эхом отражается от новенькой церковной башни сразу за туманом, в сторону здания, на строительство которого фермер в значительной степени подписался, чтобы засвидетельствовать свою любовь к Богу и людям.


Вскоре Траутэму надоело это карательное занятие, и, поставив дрожащего мальчика на ноги, он достал из кармана шестипенсовик и дал ему в уплату за дневную работу, сказав, чтобы тот шел домой и никогда больше не показывался ни на одном из этих полей.


Джуд отпрыгнул на расстояние вытянутой руки и зашагал по дорожке, плача — не от боли, хотя она была достаточно острой; не от осознания изъяна в земном устройстве, из-за которого то, что хорошо для Божьих птичек, плохо для Божьего садовника; но с ужасным чувством, что он полностью опозорил себя, не пробыв и года в приходе, и, следовательно, может всю жизнь быть обузой для своей двоюродной бабушки.


С этой тенью на душе ему не хотелось показываться в деревне, и он пошел домой окольной тропинкой за высокой изгородью, через пастбище. Здесь он увидел множество спаренных дождевых червей, лежащих наполовину своей длины на поверхности влажной земли, как они всегда делали в такую погоду в это время года. Было невозможно продвигаться ровными шагами, не раздавливая некоторые из них при каждом шаге.


Хотя фермер Траутэм только что причинил ему боль, он был мальчиком, который сам не мог вынести боли кому бы то ни было. Он никогда не приносил домой гнездо с птенцами без того, чтобы полночи после этого не пролежать без сна в отчаянии, а на следующее утро часто возвращал их и гнездо на прежнее место. Он с трудом мог видеть, как срубают деревья, воображая, что это причиняет им боль; а запоздалая обрезка, когда сок уже набух и дерево обильно кровоточит, была для него настоящим горем в младенчестве. Эта слабость характера, как ее можно было бы назвать, наводила на мысль, что он был из тех людей, которые рождены для того, чтобы долго страдать, прежде чем падение занавеса над его ненужной жизнью должно было означать, что с ним снова все хорошо. Он осторожно пробирался на цыпочках среди дождевых червей, не убив ни одного.


Войдя в коттедж, он увидел, что его тетя продает маленькой девочке булочку за пенни, а когда покупательница ушла, она спросила: “Ну и как же ты вернулся сюда посреди ночи в такое время?”


“Мне отказали”.


-Что? -спросиля


“ Мистер Траутэм прогнал меня, потому что я позволил грачам поклевать кукурузу. И вот мое жалованье — последнее, что я когда-либо получу!”


Он с трагическим видом швырнул шестипенсовик на стол.


“Ах!” - сказала его тетя, затаив дыхание. И она начала читать ему лекцию о том, что теперь он всю весну будет у нее на руках, ничего не делая. “ Если ты не умеешь уклоняться от птиц, что ты можешь сделать? Ну вот! не выгляди таким унылым! Фермер Траутэм не намного лучше меня, если уж на то пошло. Но, как сказал Иов: ”Теперь те, кто моложе Меня, выставляют меня на посмешище, чьих отцов я бы презрел, если бы посадил с собаками моего стада".1 Во всяком случае, его отец был подмастерьем моего отца, и я, должно быть, был дураком, позволив тебе работать у n, чего я не должен был делать, если бы не уберег тебя от беды ".


Больше злясь на Джуда за то, что он унизил ее, придя туда, чем за невыполнение долга, она оценивала его в первую очередь с этой точки зрения и лишь во вторую - с моральной.


“ Не то чтобы тебе следовало позволять птицам есть то, что посадил фермер Траутэм. Конечно, ты был неправ. Джуд, Джуд, почему ты не уехал с этим своим школьным учителем в Кристминстер или еще куда-нибудь? Но, о нет, бедное или несчастное дитя, с твоей стороны в семье никогда не было разброда и никогда не будет!”


— Где находится этот прекрасный город, тетя, это место, куда уехал мистер Филотсон? - спросил мальчик после молчаливого раздумья.


“Господи! тебе следовало бы знать, где находится город Кристминстер. Примерно в двадцати милях отсюда. Я думаю, это слишком хорошее место, чтобы тебе когда-либо приходилось иметь с ним дело, бедный мальчик.


- И мистер Филотсон всегда будет там?


- Откуда я могу знать?


- Могу я пойти повидаться с ним?


“Господи, нет! Ты вырос не здесь, иначе не задавал бы подобных вопросов. Мы никогда не имели ничего общего с жителями Кристминстера, а жители Кристминстера - с нами”.


Джуд вышел и, более чем когда-либо чувствуя, что в его существовании нет необходимости, лег на спину на кучу мусора возле свинарника. Туман к этому времени стал более прозрачным, и сквозь него можно было разглядеть положение солнца. Он надвинул соломенную шляпу на лицо и сквозь щели в плетении смутно разглядел яркую белизну. Он обнаружил, что взросление влечет за собой ответственность. События складывались не совсем так, как он думал. Логика природы была слишком ужасной, чтобы его волновать. То, что милосердие к одной группе существ было жестокостью по отношению к другой, вызывало отвращение к его чувству гармонии. Когда вы становились старше и чувствовали, что находитесь в центре своего времени, а не в какой-то точке на его периферии, как вы чувствовали, когда были маленькими, вас охватывала своего рода дрожь, заметил он. Казалось, что повсюду вокруг вас было что-то сверкающее, кричащее, гремящее, и эти звуки и блики обрушивались на маленькую клеточку, называемую вашей жизнью, и сотрясали ее, и искажали.


Если бы он только мог помешать себе повзрослеть! Он не хотел быть мужчиной.


Затем, как подобает обычному мальчику, он забыл о своем унынии и вскочил. Остаток утра он помогал своей тете, а во второй половине дня, когда больше ничего нельзя было сделать, отправился в деревню. Здесь он спросил человека, где находится Кристминстер.


“ Кристминстер? О, ну, там, неподалеку; хотя я никогда там не был — только не я. У меня никогда не было никаких дел в таком месте.


Мужчина указал на северо-восток, в том самом направлении, где лежало то поле, на котором Джуд так опозорился. На данный момент в этом совпадении было что-то неприятное, но устрашающий факт скорее усилил его любопытство к городу. Фермер сказал, что его больше никогда не увидят на этом поле, но Кристминстер лежал через него, и тропинка была людной. Итак, выскользнув из деревни, он спустился в ту же лощину, которая была свидетелем его утреннего наказания, ни на дюйм не сворачивая с тропинки, и долго и утомительно взбирался по другой стороне, пока тропинка не соединилась с шоссе у небольшой группы деревьев. Здесь вспаханная земля закончилась, и перед ним открылась унылая равнина.


1 Иов 30:1.

OceanofPDF.com


Глава III


Ни души не было видно ни на шоссе без живой изгороди, ни по обе стороны от него, и белая дорога, казалось, поднималась и уменьшалась, пока не уперлась в небо. На самом верху его под прямым углом пересекала зеленая “риджуэй" — Икнейлд-стрит и оригинальная римская дорога, проходящая через район. Эта древняя дорога тянулась с востока на запад на многие мили и почти на памяти живущих использовалась для перегона отар на ярмарки и рынки. Но теперь он был заброшен и зарос.


Мальчик никогда прежде не забирался так далеко на север, как сейчас, из уютной деревушки, в которую его доставил носильщик с железнодорожной станции на юг темным вечером несколько месяцев назад, и до сих пор он не подозревал, что такая широкая, плоская, низменная страна лежит так близко, у самой границы его нагорного мира. Весь северный полукруг между востоком и западом на расстоянии сорока или пятидесяти миль расстилался перед ним; очевидно, атмосфера была более синей и влажной, чем та, которой он дышал здесь, наверху.


Недалеко от дороги стоял старый, побитый непогодой сарай из красновато-серого кирпича и черепицы. Местные жители называли его "Коричневый дом". Он уже собирался пройти мимо нее, когда заметил приставленную к карнизу лестницу; и мысль о том, что чем выше он поднимался, тем дальше мог видеть, побудила Джуда остановиться и посмотреть на нее. На скате крыши двое мужчин чинили черепицу. Он свернул на дорожку и направился к сараю.


После того как он некоторое время с тоской наблюдал за рабочими, он набрался смелости и поднялся по лестнице, пока не встал рядом с ними.


- Ну, мой мальчик, и что тебе здесь может понадобиться?


- Я хотел бы знать, где находится город Кристминстер, если вы не возражаете.


Кристминстер находится вон там, за тем холмом. Его можно увидеть - по крайней мере, в ясный день. Ах, нет, сейчас ты не можешь.


Другой плиточник, радуясь любому развлечению от монотонности своего труда, тоже повернулся, чтобы посмотреть в сторону указанного квартала. “Не часто можно увидеть это в такую погоду”, - сказал он. “В последний раз я заметил это, когда солнце садится во вспышке пламени, и это выглядит как ... я не знаю, что”.


“Небесный Иерусалим”, - предположил серьезный мальчишка.


“Да, хотя мне бы самому это никогда не пришло в голову ... Но я не смогу увидеть Кристминстер сегодня”.


Мальчик тоже напряг зрение, но и он не смог разглядеть далекий город. Он вышел из сарая и, покинув Кристминстер с присущей его возрасту разносторонностью, зашагал по тропинке вдоль хребта, высматривая какие-нибудь представляющие интерес природные объекты, которые могли лежать на берегах поблизости. Когда он снова обошел сарай, чтобы вернуться к Мэригрин, то заметил, что лестница все еще стоит на своем месте, но мужчины закончили свою дневную работу и ушли.


К вечеру шло на убыль; все еще висел слабый туман, но он немного рассеялся, за исключением влажных участков прилегающей местности и вдоль русла рек. Он снова подумал о Кристминстере и пожалел, что, поскольку он нарочно отъехал на две-три мили от дома своей тети, ему не удалось хоть раз увидеть этот привлекательный город, о котором ему рассказывали. Но даже если бы он подождал здесь, вряд ли воздух очистился бы до наступления ночи. И все же ему не хотелось покидать это место, потому что северное пространство исчезло из виду, когда он отступил к деревне всего на несколько сотен ярдов.


Он поднялся по лестнице, чтобы еще раз взглянуть на точку, указанную мужчинами, и взгромоздился на самую высокую ступеньку, возвышающуюся над плитками пола. Возможно, он не сможет зайти так далеко еще много дней. Возможно, если бы он помолился, желание увидеть Кристминстер исполнилось бы. Люди говорили, что если ты молишься, то иногда что-то приходит к тебе, даже если иногда этого не происходит. Он прочитал в трактате, что человек, который начал строить церковь, но у которого не было денег, чтобы закончить ее, преклонил колени и помолился, и деньги пришли следующей почтой. Другой человек проделал тот же эксперимент, и деньги не пришли; но впоследствии он обнаружил, что бриджи, в которых он стоял на коленях, были сшиты злым евреем. Это не обескуражило, и, повернувшись к лестнице, Джуд опустился на колени на третьей ступеньке, где, прислонившись к тем, что были выше, помолился, чтобы туман рассеялся.


Затем он снова сел и стал ждать. В течение десяти или пятнадцати минут редеющий туман на северном горизонте полностью рассеялся, как это уже произошло в других местах, и примерно за четверть часа до захода солнца облака на западе разошлись, положение солнца было частично открыто, и лучи струились видимыми линиями между двумя полосами сланцевых облаков. Мальчик тут же оглянулся в прежнем направлении.


Где-то в пределах участка ландшафта мерцали светящиеся точки, похожие на топазы. С течением минут прозрачность воздуха увеличивалась, пока не стали видны топазовые точки, превратившиеся в флюгеры, окна, мокрый шифер крыши и другие блестящие пятна на шпилях, куполах, отделке из свободного камня и различных очертаниях, которые были едва различимы. Несомненно, это был Кристминстер; либо видимый непосредственно, либо миражированный в особой атмосфере.


Зритель смотрел все дальше и дальше, пока окна и флюгеры не потеряли свой блеск, почти внезапно погаснув, как погасшие свечи. Расплывчатый город окутал туман. Повернувшись на запад, он увидел, что солнце скрылось. Передний план сцены стал похоронно темным, а ближние предметы приобрели оттенки и формы химер.


Он в тревоге спустился по трапу и побежал домой, стараясь не думать о великанах, Херне-Охотнике, Аполлионе, подстерегающем Кристиана, или о капитане с кровоточащей дырой во лбу и трупах вокруг него, которые каждую ночь бунтовали на борту заколдованного корабля. Он знал, что вырос из веры в эти ужасы, и все же обрадовался, когда увидел церковную башню и огни в окнах коттеджа, хотя это был не тот дом, где он родился, и его двоюродная бабушка не очень заботилась о нем.


Внутри и вокруг витрины “лавки” этой старухи, с двадцатью четырьмя маленькими стеклами, оправленными в свинец, стекла некоторых из которых с годами окислились, так что с трудом можно было разглядеть выставленные внутри дешевые безделушки, составлявшие часть ассортимента, который мог бы унести сильный мужчина, Джуд какое-то долгое время пребывал вне дома. Но его мечты были столь же грандиозны, сколь маленьким было его окружение.


Сквозь твердый барьер холодного мелового нагорья на севере он всегда видел великолепный город — воображаемое место, которое он сравнивал с новым Иерусалимом, хотя в его мечтах о нем было, возможно, больше воображения художника и меньше - торговца алмазами, чем в мечтах автора апокалипсиса. И город приобрел осязаемость, постоянство, влияние на его жизнь, главным образом из-за того факта, что человек, к знаниям и целям которого он питал такое большое почтение, действительно жил там; и не только так, но жил среди более вдумчивых и ментально ярких людей.


В унылые дождливые сезоны, хотя он знал, что в Кристминстере тоже должны идти дожди, он с трудом мог поверить, что там идет такой унылый дождь. Всякий раз, когда ему удавалось вырваться за пределы деревушки на час или два, что случалось нечасто, он прокрадывался к Коричневому дому на холме и упорно напрягал зрение; иногда в награду ему виднелся купол или шпиль, иногда - немного дыма, в котором, по его мнению, чувствовался мистицизм благовоний.


Затем настал день, когда ему внезапно пришло в голову, что если он поднимется на обзорную площадку после наступления темноты или, возможно, пройдет еще милю или две, то увидит ночные огни города. Придется возвращаться одному, но даже это соображение не остановило его, потому что он, без сомнения, мог придать своему настроению немного мужественности.


Проект был выполнен должным образом. Было еще не поздно, когда он прибыл на место наблюдения, сразу после наступления сумерек, но черное небо на северо-востоке, сопровождаемое ветром с той же стороны, делало мероприятие достаточно мрачным. Он был вознагражден, но то, что он увидел, было не рядами ламп, как он наполовину ожидал. Не было видно ни одного отдельного огонька, только ореол или светящийся туман окутывал это место на фоне черных небес позади него, из-за чего свет и город казались далекими, всего в миле или около того.


Он заставил себя задуматься о том, в какой именно точке сияния может находиться школьный учитель — тот, кто сейчас ни с кем не общался в Мэригрин; кто был для них здесь словно мертв. В этом сиянии ему показалось, что он видит Филотсона, непринужденно прогуливающегося, как одна из фигур в печи Навуходоносора.


Он слышал, что ветер распространяется со скоростью десять миль в час, и теперь этот факт пришел ему в голову. Он приоткрыл губы, повернувшись лицом на северо-восток, и втянул в себя ветер, как будто это был сладкий напиток.


— Ты, - сказал он, ласково обращаясь к бризу, - была в Кристминстере от часа до двух назад, плыла по улицам, теребила флюгера, касалась лица мистера Филотсона, он дышал на тебя; а теперь ты здесь, дышу я - ты, тот самый.


Внезапно с этим ветром что—то донеслось до него — послание из того места - казалось, от какой-то души, обитающей там. Несомненно, это был звон колоколов, голос города, слабый и музыкальный, взывающий к нему: “Мы здесь счастливы!”


Во время этого ментального скачка он полностью погрузился в свое физическое состояние и вернулся к нему только грубым воспоминанием. В нескольких ярдах ниже гребня холма, на котором он остановился, показалась упряжка лошадей, добравшихся до места за полчаса извилистого продвижения от подножия огромного склона. За спиной у них был груз угля — топлива, которое можно было доставить в нагорье только этим конкретным маршрутом. Их сопровождали возница, второй мужчина и мальчик, который теперь пинал ногой большой камень за одно из колес и позволил запыхавшимся животным подольше отдохнуть, в то время как те, кто отвечал за них, сняли с груза бутыль и выпили по кругу.


Это были пожилые люди с добродушными голосами. Джуд обратился к ним, поинтересовавшись, не из Кристминстера ли они.


“Боже упаси, с таким грузом!” - сказали они.


“ Я имею в виду вот это место вон там. Он так романтически привязался к Кристминстеру, что, подобно молодому влюбленному, намекающему на свою любовницу, застеснялся снова упомянуть его название. Он указал на свет в небе, едва различимый их более взрослыми глазами.


“Да. Кажется, на северо-востоке есть место немного ярче, чем где-либо еще, хотя я бы сам его не заметил, и, без сомнения, это должен быть Кристминстер.


Тут маленькая книжечка сказок, которую Джуд зажал подмышкой, прихватив по дороге сюда, чтобы почитать, пока не стемнело, поскользнулась и упала на дорогу. Возчик наблюдал за ним, пока он поднимал его и расправлял листья.


“Ах, молодой человек, - заметил он, - вам пришлось бы заморочить себе голову другим способом, прежде чем вы смогли бы прочитать то, что они там прочли”.


“Почему?” - спросил мальчик.


“О, они никогда не смотрят ни на что, что могли бы понять такие люди, как мы”, - продолжил возчик, чтобы скоротать время. “Во времена Вавилонской башни использовались все иностранные языки, когда не было двух семей, говоривших одинаково. Они читали подобные вещи со скоростью ночного ястреба. Там сплошное обучение — ничего, кроме обучения, кроме религии. И это тоже обучение, потому что я никогда не мог этого понять. Да, это серьезное место. Нет, но по ночам на улицах полно девиц ... Ты, наверное, знаешь, что они выращивают там папаш, как редиску на грядке? И хотя потребуется — сколько лет, Боб? — пять лет, чтобы превратить неуклюжего, неуклюжего парня в серьезного проповедника без порочных страстей, они сделают это, если это возможно, и отшлифуют его, как рабочих, которыми они и являются, и выпустят с вытянутым лицом, в длинном черном сюртуке и жилете, в религиозном воротничке и шляпе, таких же, какие они носили в Священных Писаниях, так что иногда его собственная мать не узнает ... Ну, это их дело, как и любого другого.


“Но откуда тебе знать”


“ А теперь не перебивай, мой мальчик. Никогда не перебивай старших. Отодвинь переднего коня в сторону, Бобби; сейчас что-то будет ... Ты должен иметь в виду, что я говорю о жизни в колледже. ’ Они живут на высоком уровне, этого нельзя отрицать, хотя я сам о них невысокого мнения. Как мы находимся здесь в наших телах, на этой возвышенности, так и они будут здесь в своих умах — без сомнения, достаточно благородно мыслящие люди — некоторые из них - способные зарабатывать сотни, размышляя вслух. И среди них есть сильные молодые парни, которые могут заработать почти столько же на серебряных кубках. Что касается музыки, в Кристминстере повсюду звучит прекрасная музыка. Вы можете быть религиозны, а можете и нет, но вы не можете не внести свою домашнюю нотку в общую картину. И в этом месте есть улица — главная улица, — другой подобной которой нет в мире. Мне кажется, я кое-что знаю о Кристминстере!”


К этому времени лошади отдышались и снова потянулись к своим ошейникам. Джуд, бросив последний восхищенный взгляд на далекий ореол, повернулся и пошел рядом со своим на редкость хорошо информированным другом, который не возражал рассказать ему, пока они двигались дальше, еще больше о городе — его башнях, залах и церквях. Фургон свернул на перекресток, после чего Джуд тепло поблагодарил возницу за информацию и сказал, что хотел бы только, чтобы тот мог говорить о Кристминстере хотя бы вполовину так же хорошо, как он.


“ Ну, это единственное, что попалось мне на пути, ” сказал возчик без всякого хвастовства. “Я никогда не был там, не больше, чем вы; но я набирался знаний то тут, то там, и вам это будет приятно. Знакомясь с миром так, как я, и общаясь со всеми слоями общества, человек не может не слышать о таких вещах. Одного моего друга, который в расцвете сил стучал сапогами в отеле ”Крозье" в Кристминстере, я знал не хуже, чем собственного брата в последние годы его жизни.


Джуд продолжил свой путь домой в одиночестве, погрузившись в такие глубокие размышления, что забыл о робости. Он внезапно постарел. Это было страстное желание его сердца найти что—то, за что можно зацепиться, за что можно уцепиться - за какое-то место, которое он мог бы назвать восхитительным. Должен ли он найти это место в этом городе, если сможет туда добраться? Было бы это место, где, не опасаясь фермеров, помех или насмешек, он мог бы наблюдать и ждать, а затем взяться за какое-нибудь грандиозное дело, подобно людям древности, о которых он слышал? Как ореол предстал перед его глазами, когда он смотрел на него четверть часа назад, так и мысленно это место предстало перед ним, когда он шел своим темным путем.


“Это город света”, - сказал он себе.


“Там растет древо познания”, - добавил он несколькими шагами дальше.


“Это место, откуда берутся учителя людей и куда они направляются”.


- Это то, что вы можете назвать замком, где живут ученые и религиозные люди.


После этой цифры он долго молчал, пока не добавил:


- Мне бы это как раз подошло.


OceanofPDF.com


Глава IV


Из—за своей сосредоточенности мальчик шел несколько медленно, и его обогнал легконогий пешеход, который, несмотря на полумрак, был одет в необычайно высокую шляпу, пальто с ласточкиным хвостом и цепочку от часов, которая безумно плясала и отбрасывала блики на потолочное стекло, когда ее владелец покачивался на паре тонких ног в бесшумных ботинках. Джуд, начиная чувствовать себя одинокой, старалась не отставать от него.


“ Ну, дружище! Я спешу, так что тебе придется идти довольно быстро, если будешь держаться рядом со мной. Ты знаешь, кто я?”


“ Думаю, да. Доктор Вильберт?


“ Ах, я вижу, меня везде знают! Вот что значит быть общественным благотворителем.


Вильберт был странствующим врачом-шарлатаном, хорошо известным сельскому населению и абсолютно неизвестным никому другому, о чем он, собственно, и заботился, чтобы избежать неудобных расследований. Его единственными пациентами были дачники, и только среди них он пользовался репутацией во всем Уэссексе. Его положение было более скромным, а сфера его деятельности - более темной, чем у шарлатанов с капиталом и организованной системой рекламы. Фактически он был выжившим. Расстояния, которые он преодолевал пешком, были огромными и простирались почти по всей длине и ширине Уэссекса. Однажды Джуд видел, как он продавал баночку цветного свиного сала пожилой женщине как средство от больной ноги, и женщина договорилась заплатить гинею частями по шиллингу в две недели за драгоценную мазь, которую, по словам врача, можно было получить только у определенного животного, пасущегося на горе Синай, и поймать ее можно было только с большим риском для жизни и конечностей. Джуд, хотя у него уже были сомнения по поводу лекарств этого джентльмена, чувствовал, что он, несомненно, много путешествовал и может быть надежным источником информации по вопросам, не являющимся строго профессиональными.


- Полагаю, вы бывали в Кристминстере, доктор?


“Я видел— много раз”, - ответил длинный худой мужчина. “Это один из моих центров”.


- Это замечательный город для науки и религии?


“ Ты бы так и сказал, мой мальчик, если бы видел это. Даже сыновья старух, которые стирают белье в колледжах, могут изъясняться на латыни — не очень хорошей латыни, это я признаю как критик: собачья латынь, кошачья латынь, как мы называли это в мои студенческие годы ”.


-А греческий? - спросил я.


“Ну, это больше для мужчин, которые готовятся стать епископами, чтобы они могли читать Новый Завет в оригинале”.


- Я сам хочу выучить латынь и греческий.


“Возвышенное желание. Ты должен изучить грамматику каждого языка”.


- Я собираюсь когда-нибудь съездить в Кристминстер.


“ Всякий раз, когда вы это делаете, вы говорите, что доктор Вильберт - единственный владелец этих знаменитых пилюль, которые безошибочно излечивают все расстройства пищеварительной системы, а также астму и одышку. Два шиллинга три пенса за коробку — специальная государственная марка”.


- Ты можешь достать мне грамматику, если я пообещаю рассказать об этом здесь?


— Я с удовольствием продам вам свои - те, которыми пользовался в студенческие годы.


“О, спасибо вам, сэр!” - сказал Джуд с благодарностью, но задыхаясь, потому что поразительная скорость походки врача удерживала его от рысцой, от которой у него кололо в боку.


“ Думаю, тебе лучше отстать, мой молодой человек. Теперь я скажу тебе, что я сделаю. Я достану тебе грамматику и дам первый урок, если ты запомнишь, чтобы в каждом доме в деревне рекомендовали золотую мазь доктора Вильберта, спасительные капли и женские пилюли.


“Что ты будешь делать с грамматикой?”


“ Я буду проезжать здесь сегодня, через две недели, ровно в это время, двадцать пять минут восьмого. Мои движения так же точно рассчитаны по времени, как движения планет в их курсах ”.


- Я буду ждать тебя здесь, - сказала Джуд.


- С заказами на мои лекарства?


-Да, доктор.


Затем Джуд отстал, подождал несколько минут, чтобы отдышаться, и отправился домой с сознанием того, что нанес удар Кристминстеру.


В течение прошедших двух недель он бегал и внешне улыбался своим внутренним мыслям, как будто это были люди, которые встречались и кивали ему, — улыбался с тем необычайно прекрасным сиянием, которое появляется на молодых лицах при зарождении какой-нибудь великолепной идеи, как будто внутри их прозрачной натуры зажглась сверхъестественная лампа, порождающая лестное представление о том, что тогда вокруг них лежат небеса.


Он честно выполнил свое обещание, данное человеку, способному ко многим исцелениям, в которого теперь искренне верил, заранее пройдя несколько миль туда-сюда по окрестным деревням в качестве агента Врача. В назначенный вечер он неподвижно стоял на плато, на том месте, где расстался с Вильбертом, и ждал его приближения. Дорожный врач шел почти в срок; но, к удивлению Джуда, когда он прибавил шагу, который пешеход не сбавил ни на единицу силы, последний, казалось, с трудом узнавал своего юного спутника, хотя по прошествии двух недель вечера стали светлее. Джуд подумал, что, возможно, это из-за того, что он надел другую шляпу, и с достоинством отдал честь врачу.


- Ну что, мой мальчик? - рассеянно спросил тот.


- Я пришел, - сказал Джуд.


“ Ты? кто ты? О да, конечно! Есть какие-нибудь приказы, парень?


“ Да. ” И Джуд назвала ему имена и адреса дачников, которые хотели испытать на себе действие всемирно известных пилюль и мази. Шарлатан мысленно зарегистрировал их с большой тщательностью.


“ А латинская и греческая грамматики? Голос Джуд дрожал от беспокойства.


- А что с ними? - спросил я.


- Ты должен был принести мне свой, которым пользовался до получения степени.


“ Ах, да, да! Совсем забыл об этом — совсем! Видишь ли, дружище, от моего внимания зависит так много жизней, что я не могу уделять другим вещам столько внимания, сколько мне хотелось бы ”.


Джуд достаточно долго сдерживал себя, чтобы убедиться в правоте своих слов; и он повторил голосом, полным сухого страдания: “Ты их не принес!”


“ Нет. Но ты должен сделать мне еще несколько заказов от больных людей, а грамматику я принесу в следующий раз.


Джуд отстал. Он был бесхитростным мальчиком, но дар внезапной проницательности, которым иногда удостаиваются дети, сразу показал ему, из какой низкопробной человечности был сделан шарлатан. Из этого источника не должно было исходить интеллектуального света. Листья упали с его воображаемого лаврового венца; он повернулся к воротам, прислонился к ним и горько заплакал.


За разочарованием последовал период полной пустоты. Возможно, он мог бы приобрести грамматику в Элфредстоне, но для этого требовались деньги и знание того, какие книги заказывать; и хотя физически ему было удобно, он находился в такой абсолютной зависимости, что не имел ни фартинга.


В этот день мистер Филотсон прислал за своим фортепиано, и это дало Джуду зацепку. Почему бы ему не написать школьному учителю и не попросить его быть настолько любезным, чтобы достать ему грамматику в Кристминстере? Он мог бы вложить письмо в футляр прибора, и оно обязательно попало бы в нужные глаза. Почему бы не попросить его прислать какие-нибудь старые подержанные экземпляры, которые обладали бы очарованием, смягченным университетской атмосферой?


Рассказать тете о своем намерении означало бы сорвать его. Необходимо было действовать в одиночку.


Поразмыслив еще несколько дней, он все-таки решился, и в день отъезда пианино, который пришелся на его следующий день рождения, тайно положил письмо в упаковочный ящик, адресованное его горячо любимому другу, боясь рассказать об операции своей тете Друзилле, чтобы она не разгадала его мотивы и не вынудила его отказаться от своего плана.


Пианино было отправлено, и Джуд ждал дни и недели, звоня каждое утро в почтовое отделение коттеджа еще до того, как его двоюродная бабушка просыпалась. Наконец в деревню действительно прибыл пакет, и по его краям он увидел, что в нем две тоненькие книжечки. Он отнес его в уединенное место и сел на поваленный вяз, чтобы открыть.


С момента своего первого экстаза или видения Кристминстера и его возможностей Джуд много и с любопытством размышлял о вероятном процессе, который был вовлечен в преобразование выражений одного языка в выражения другого. Он пришел к выводу, что грамматика требуемого языка должна содержать, прежде всего, правило, предписание или ключ к разгадке природы секретного шифра, который, будучи однажды известным, позволил бы ему, просто применяя его, менять по желанию все слова своей собственной речи на слова иностранной. Его детская идея была, по сути, доведением до предела математической точности того, что повсеместно известно как Закон Гримма — доведение грубых правил до идеальной полноты. Таким образом, он предположил, что слова требуемого языка всегда можно было найти где-то скрыто в словах данного языка теми, кто обладал искусством раскрывать их, причем такое искусство обеспечивалось вышеупомянутыми книгами.


Поэтому, когда, заметив, что на пакете стоит почтовый штемпель Кристминстера, он перерезал бечевку, открыл тома и обратился к латинской грамматике, которая случайно оказалась первой, он едва поверил своим глазам.


Книга была старой — тридцатилетней давности, замусоленной, беспорядочно исписанной странными именами, всячески противоречащими типографии, и наугад помеченной датами, на двадцать лет более ранними, чем его собственный день. Но не это было причиной изумления Джуда. Впервые он узнал, что закона превращения не существует, как он по наивности предполагал (в какой-то степени он существовал, но грамматик этого не признавал), но что каждое слово как в латыни, так и в греческом должно быть индивидуально зафиксировано в памяти ценой многолетнего труда.


Джуд отбросил книги, растянулся навзничь вдоль широкого ствола вяза и в течение четверти часа был совершенно несчастным мальчиком. Как он часто делал раньше, он надвинул шляпу на лицо и стал наблюдать, как солнце коварно заглядывает в него сквозь щели в соломе. Значит, это были латынь и греческий, или это было великое заблуждение? Очарование, которое, как он предполагал, было для него припасено, на самом деле было трудом, подобным труду Израиля в Египте.


Какими мозгами должны обладать в Кристминстере и других крупных школах, подумал он вскоре, чтобы учить слова одно за другим до десятков тысяч! В его голове не было мозгов, способных справиться с этим делом; и пока маленькие солнечные лучи продолжали падать на него сквозь шляпу, он жалел, что никогда не видел этой книги, что никогда не увидит другой, что он никогда не родился.


На этом пути мог бы встретиться кто-нибудь, кто поинтересовался бы у него, в чем дело, и подбодрил бы его, сказав, что его представления продвинулись дальше, чем у его грамматика. Но никто не пришел, потому что никто не приходит; и под сокрушительным осознанием своей гигантской ошибки Джуд продолжал желать исчезнуть из этого мира.


OceanofPDF.com


Глава V


В течение трех или четырех последующих лет можно было заметить причудливое транспортное средство, движущееся по проселкам близ Мэригрина, управляемое причудливым и необычным способом.


В течение месяца или двух после получения книг Джуд стал черствым к той жалкой шутке, которую сыграли с ним мертвые языки. На самом деле, его разочарование природой этих языков через некоторое время послужило средством еще большего прославления эрудиции Кристминстера. Овладение языками, ушедшими или живущими, несмотря на такое упрямство, каким, как он теперь знал, они изначально обладали, было титаническим трудом, который постепенно привел его к большему интересу к этому, чем к предполагаемому патентному процессу. Огромный вес материала, под которым лежали идеи в этих пыльных томах, называемых классикой, побудил его к упорной, мышиной ловкости в попытке разложить их по частям.


Он старался сделать свое присутствие терпимым для своей сварливой незамужней тети, помогая ей в меру своих возможностей, и в результате бизнес маленькой домашней пекарни вырос. Старая лошадь с опущенной головой была куплена на распродаже за восемь фунтов, скрипучая телега с бело-коричневым откидным верхом - на несколько фунтов дороже, и в результате Джуд трижды в неделю стала возить буханки хлеба деревенским жителям и одиноким дачникам в окрестностях Мэригрин.


Вышеупомянутая необычность заключалась, в конце концов, не столько в самом транспорте, сколько в манере Джуда вести его по маршруту. Его интерьер был местом большей части обучения Джуда в “частном кабинете”. Как только лошадь узнавала дорогу и дома, у которых ей предстояло ненадолго остановиться, мальчик, сидевший впереди, перекидывал поводья через руку, хитроумно раскрывал с помощью ремешка, прикрепленного к откидному сиденью, том, который он читал, раскладывал словарь на коленях и погружался в более простые отрывки из Цезаря, Вергилия или Горация, в зависимости от обстоятельств, своей слепой, спотыкающейся походкой и с затратой труда, который заставил бы прослезиться даже мягкосердечного педагога; но каким-то образом он постигал смысл того, что читал. читал и скорее угадывал, чем созерцал дух оригинала, который часто, по его мнению, был чем-то иным, чем то, что его учили искать.


Единственными экземплярами, которые ему удалось достать, были старые издания Delphin, потому что они были заменены и, следовательно, дешевы. Но, несмотря на то, что это плохо для праздных школьников, случилось так, что для него они были сносно хороши. Стесненный в средствах и одинокий странник добросовестно замазал показания на полях и использовал их только для обозначения конструктивных моментов, как он использовал бы товарища или наставника, который случайно оказался бы мимо. И хотя у Джуда, возможно, было мало шансов стать ученым этими грубыми и готовыми средствами, он был на пути к тому, чтобы войти в то русло, которому хотел следовать.


Пока он был занят этими древними страницами, которые, возможно, уже были перелистаны руками в могиле, выкапывая мысли этих умов, таких далеких и в то же время таких близких, костлявая старая лошадь совершала свой обход, и Джуда отвлекала от горестей Дидоны остановка его тележки и голос какой-нибудь старухи, кричавшей: “Сегодня две, пекарь, а я возвращаю эту черствую”.


Его часто встречали на переулках пешеходы и другие люди, которых он не видел, и постепенно соседи начали говорить о его методе сочетания работы и развлечений (таким они считали его чтение), который, хотя, вероятно, и был достаточно удобен для него самого, не был полностью безопасным для других путешественников по тем же дорогам. Послышался ропот. Затем частный житель соседнего городка сообщил местному полицейскому, что сыну пекаря нельзя разрешать читать за рулем, и настоял на том, что долг констебля поймать его с поличным, доставить в полицейский суд в Альфредстоне и оштрафовать за опасные действия на шоссе. После этого полицейский подстерег Джуда и однажды подошел к нему и предостерег.


Поскольку Джуду приходилось вставать в три часа ночи, чтобы разогреть духовку, замесить и намазать хлеб, который он раздавал позже в тот же день, он был вынужден ложиться спать вечером сразу после того, как готовил бисквит; так что, если бы он не мог читать классику на шоссе, он вряд ли смог бы учиться вообще. Поэтому единственное, что ему оставалось делать, - это зорко смотреть вперед и по сторонам, насколько это было возможно в данных обстоятельствах, и убирать свои книги, как только кто-нибудь замаячит вдалеке, в частности полицейский. Надо отдать должное официальному руководству, он не слишком мешал тележке Джуда с хлебом, считая, что в таком пустынном районе главная опасность грозила самому Джуду, и часто, увидев белое пятно над изгородью, он уходил в другом направлении.


В один из дней, когда Фаули уже довольно продвинулся вперед, ему было около шестнадцати, и он, спотыкаясь, прогуливался по “Кармен Секуляре” по дороге домой, он обнаружил, что переваливает через высокий край плато у Коричневого дома. Освещение изменилось, и именно это ощущение заставило его поднять глаза. Солнце садилось, и одновременно с ним из-за леса в противоположной стороне всходила полная луна. Его разум был настолько поглощен стихотворением, что в момент того же импульсивного волнения, которое много лет назад заставило его опуститься на колени на стремянке, он остановил лошадь, слез и, оглянувшись, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, опустился на колени на обочине дороги с открытой книгой. Он повернулся сначала к сияющей богине, которая, казалось, так мягко и критически смотрела на его действия, затем к исчезающему светилу с другой стороны, и начал:


“Phoebe silvarumque potens Diana!”2


Лошадь стояла неподвижно, пока он не закончил гимн, который Джуд повторял под влиянием политеистической фантазии, которой ему никогда бы не пришло в голову потакать средь бела дня.


Возвращаясь домой, он размышлял о своем любопытном суеверии, врожденном или приобретенном, и о странной забывчивости, которая привела к такому отступлению от здравого смысла и обычаев у того, кто хотел быть не только ученым, но и христианским богословом. Все это произошло из-за чтения исключительно языческих произведений. Чем больше он думал об этом, тем больше убеждался в своей непоследовательности. Он начал задаваться вопросом, может ли он читать книги, подходящие для его цели в жизни. Конечно, казалось, что между этой языческой литературой и средневековыми колледжами Кристминстера, этим церковным романом в камне, мало гармонии.


В конце концов он решил, что из-за своей чистой любви к чтению испытал неподходящие для молодого христианина чувства. Он увлекался Гомером Кларка, но еще никогда особо не работал над Новым Заветом на греческом, хотя у него был экземпляр, полученный по почте у букиниста. Он отказался от ставшего уже привычным ионического языка в пользу нового диалекта и долгое время почти полностью ограничивал свое чтение Евангелиями и Посланиями по тексту Грисбаха. Более того, однажды, приехав в Элфредстон, он познакомился со святоотеческой литературой, найдя у книготорговца несколько томов Отцов Церкви, оставленных неплатежеспособным священником по соседству.


В качестве еще одного результата этой смены направления он посетил по воскресеньям все церкви в пределах пешей досягаемости и расшифровал латинские надписи на латуни и надгробиях пятнадцатого века. Во время одного из таких паломничеств он встретился с горбатой пожилой женщиной большого ума, которая читала все, что попадалось ей под руку, и она рассказала ему еще больше о романтическом очаровании города света и преданий. Туда он решил отправиться так же твердо, как и всегда.


Но как жить в этом городе? В настоящее время у него вообще не было дохода. У него не было ни профессии, ни призвания, обладающего каким-либо достоинством или стабильностью, на которые он мог бы существовать, выполняя интеллектуальный труд, который мог растянуться на многие годы.


В чем больше всего нуждались граждане? В еде, одежде и крове. Доход от любой работы по приготовлению первого был бы слишком мизерным; к приготовлению второго он испытывал отвращение; к приготовлению третьего требования он склонялся. Они строили в городе, поэтому он должен был научиться строить. Он подумал о своем неизвестном дяде, отце своей двоюродной сестры Сюзанны, церковном работнике по металлу, и почему-то средневековое искусство из любых материалов было ремеслом, к которому он питал немалую склонность. Он не мог сильно ошибиться, пойдя по стопам своего дяди и занявшись некоторое время тушами, в которых находились души ученых.


Для начала он раздобыл несколько небольших блоков свободного камня, поскольку металла не было в наличии, и, ненадолго отложив свои занятия, потратил свободные полчаса на копирование глав и капителей в своей приходской церкви.


В Элфредстоне жил скромный каменщик, и как только он нашел себе замену в маленьком бизнесе своей тети, он предложил этому человеку свои услуги за ничтожную плату. Здесь у Джуда была возможность изучить, по крайней мере, зачатки свободной обработки камня. Некоторое время спустя он обратился к строителю церкви в том же месте и под руководством архитектора научился восстанавливать полуразрушенные каменные кладки нескольких деревенских церквей в округе.


Не забывая, что он использовал это ремесло лишь в качестве опоры, на которую можно было опереться, пока он готовил те более мощные двигатели, которые, как он льстил себе, будут лучше подогнаны для него, он все же был заинтересован в своем стремлении само по себе. Теперь у него была квартира на неделю в маленьком городке, откуда он возвращался в Мэригрин Виллидж каждую субботу вечером. И так ему исполнилось девятнадцать лет.


2 “Феб и Диана, могущественная из лесов”. Гораций, 17 г. до н.э.

OceanofPDF.com


Глава VI


Однажды в субботу, в этот памятный день своей жизни, он возвращался из Элфредстона в Мэригрин около трех часов дня. Стояла прекрасная, теплая и мягкая летняя погода, и он шел со своими инструментами за спиной, его маленькие стамески тихо позвякивали о более крупные в корзинке. Был конец недели, он ушел с работы пораньше и уехал из города кружным путем, которым обычно не пользовался, пообещав заехать на мельницу близ Кресскома, чтобы выполнить поручение своей тети.


Он был в восторженном настроении. Казалось, он видел свой путь к тому, чтобы в течение года или двух безбедно жить в Кристминстере и постучаться в двери одной из тех цитаделей учености, о которых он так много мечтал. Конечно, он мог бы отправиться туда сейчас, в том или ином качестве, но он предпочел въехать в город с чуть большей уверенностью в средствах, чем, можно сказать, он чувствовал в настоящее время. Теплое самодовольство охватило его, когда он подумал о том, что уже сделал. Время от времени по пути он оборачивался, чтобы взглянуть на сельские пейзажи по обе стороны от него. Но он почти не замечал их; это было автоматическое повторение того, что он привык делать, когда был менее занят; и единственное, что действительно занимало его, - это мысленная оценка своего прогресса на данный момент.


“Я приобрел способность довольно среднего студента читать обычную древнюю классику, в частности латынь”. Это было правдой, поскольку Джуд свободно владел этим языком, что позволяло ему с большой легкостью развлекать свои одинокие прогулки воображаемыми разговорами на нем.


“Я прочел две книги "Илиады", помимо того, что хорошо знаком с такими отрывками, как речь Феникса в девятой книге, битва Гектора и Аякса в четырнадцатой, появление Ахилла безоружным и его небесных доспехов в восемнадцатой и погребальные игры в двадцать третьей. Я также прочитал кое-что из Гесиода, небольшой отрывок из Фукидида и много из греческого Завета ... Все равно хотелось бы, чтобы существовал только один диалект.


“Я немного изучил математику, включая первые шесть, а также одиннадцатую и двенадцатую книги Евклида; и алгебру в том, что касается простых уравнений.


- Я кое-что знаю об Отцах Церкви, а также кое-что из римской и английской истории.


“Это только начало. Но я не буду здесь заходить слишком далеко, учитывая трудность получения книг. Следовательно, теперь я должен сосредоточить всю свою энергию на том, чтобы обосноваться в Кристминстере. Оказавшись там, я настолько продвинусь вперед с помощью, которую получу там, что мои нынешние знания будут казаться мне всего лишь детским невежеством. Я должен экономить деньги, и я это сделаю; и один из этих колледжей откроет передо мной свои двери — примет тех, кого сейчас он отвергнул бы, если бы я ждал такого приема двадцать лет.


“Я стану Д.Д. прежде, чем закончу!”


И тогда он продолжил мечтать и подумал, что мог бы стать даже епископом, если бы вел чистую, энергичную, мудрую христианскую жизнь. И какой пример он подал бы! Если бы его доход составлял 5000 фунтов стерлингов в год, он бы раздавал 4500 фунтов стерлингов в той или иной форме и жил бы роскошно (для себя) на остаток. Что ж, если подумать, епископ - это абсурд. Он подвел бы черту под архидьяконом. Возможно, человек мог бы быть таким же хорошим, образованным и полезным в качестве архидьякона, как и в качестве епископа. И все же он снова подумал о епископе.


— А пока, как только устроюсь в Кристминстере, прочту книги, которые не смог достать здесь: Ливия, Тацита, Геродота, Эсхила, Софокла, Аристофана...


“Ha, ha, ha! Ути-тути!” Звуки выражались в легких голосах по другую сторону изгороди, но он их не заметил. Его мысли продолжались:


“ — Еврипид, Платон, Аристотель, Лукреций, Эпиктет, Сенека, Антонин. Затем я должен досконально изучить другие предметы: Отцов Церкви; Беду и церковную историю в целом; немного знать иврит — я пока знаю только буквы...


-Привет! - воскликнул


“—но я могу усердно работать. У меня в избытке выносливости, слава Богу! и это то, что говорит ... Да, Кристминстер станет моей Альма-матер, а я буду ее любимым сыном, которым она будет очень довольна”.


В своей глубокой концентрации на этих событиях будущего походка Джуда замедлилась, и теперь он стоял совершенно неподвижно, глядя в землю, как будто будущее было отброшено на нее волшебным фонарем. Внезапно что-то резко ударило его по уху, и он осознал, что в него бросили что-то мягкое и холодное и оно упало к его ногам.


С первого взгляда он понял, что это такое — кусок мяса, характерная часть курганной свиньи, которую крестьяне использовали для смазывания сапог, поскольку ни для каких других целей она была бесполезна. Свиней здесь было довольно много, их разводили и откармливали в больших количествах в определенных частях Северного Уэссекса.


По другую сторону изгороди протекал ручей, откуда, как он только сейчас понял, доносились негромкие звуки голосов и смеха, которые смешивались с его снами. Он взобрался на берег и заглянул через забор. На дальнем берегу ручья стояла небольшая усадьба с садом и пристроенными к нему свинарниками; перед ней, у ручья, стояли на коленях три молодые женщины, рядом с ними стояли ведра и тарелки с грудами свиных потрохов, которые они мыли в проточной воде. Одна или две пары глаз хитро взглянули вверх и, заметив, что его внимание наконец привлечено и что он наблюдает за ними, приготовились к осмотру, скромно сложив губы и с усердием возобновив процесс полоскания.


- Спасибо! - строго сказала Джуд.


“Я не бросала это, говорю вам!” - заявила одна девушка своей соседке, словно не замечая присутствия молодого человека.


- Я тоже, - ответил второй.


- О, Энни, как ты можешь! - воскликнул третий.


- Если бы я вообще что-нибудь бросил, это не должно было быть этим!“


“Пух! Мне он безразличен!” И они рассмеялись и продолжили свою работу, не поднимая глаз, все еще демонстративно обвиняя друг друга.


Джуд стал саркастичным, вытирая лицо и ловя их замечания.


“Ты этого не делал — о нет!” - сказал он одному из трех, стоявшему выше по течению.


Та, к кому он обратился, была миловидной темноглазой девушкой, не совсем красивой, но способной сойти за таковую на небольшом расстоянии, несмотря на некоторую грубость кожи и волокон. У нее была круглая и выпуклая грудь, полные губы, идеальные зубы и насыщенный цвет лица, как яйцо курицы-кохинхинки. Она была полноценной женщиной—животным - ни больше, ни меньше; и Джуд был почти уверен, что именно ей удалось отвлечь его внимание от мечтаний о более гуманных письмах к тому, что кипело в умах окружающих.


-Этого тебе никогда не скажут, - решительно ответила она.


“Кто бы это ни сделал, он расточительно относился к чужой собственности”.


- О, это ерунда.


- Но вы, я полагаю, хотите поговорить со мной?


- О да, если тебе так хочется.


- Мне перелезть через борт или ты подойдешь сюда, к доске наверху?


Возможно, она предвидела такую возможность; потому что так или иначе глаза смуглой девушки остановились на его собственных, когда он произносил эти слова, и в них мелькнул мимолетный проблеск разума, немое заявление о родстве in posse между ней и ним, в котором, по мнению Джуда Фоули, не было никакой преднамеренности. Она увидела, что он выделил ее из троицы, как в подобных случаях выделяют женщину, без какой-либо разумной цели дальнейшего знакомства, а просто повинуясь косвенным приказам из главного управления, бессознательно получаемым несчастными мужчинами, когда последнее намерение в их жизни - заниматься женским началом.


Вскочив на ноги, она сказала: “Принеси то, что там лежит”.


Теперь Джуд понимала, что никакое сообщение по какому-либо вопросу, связанному с бизнесом ее отца, не побудило ее подать ему сигнал. Он поставил корзину с инструментами, подобрал обрезки отбросов, проложил себе палкой дорожку и перелез через изгородь. Они шли параллельными рядами, по одному на каждом берегу ручья, к небольшому дощатому мосту. Когда девушка приблизилась к нему, она незаметно для Джуда ловко пососала внутреннюю часть каждой из своих щек по очереди, этим любопытным и оригинальным маневром она, как по волшебству, создала на его гладкой и округлой поверхности идеальную ямочку, которую ей удавалось сохранять там до тех пор, пока она продолжала улыбаться. Создание ямочек на щеках по желанию было небезызвестной операцией, которую многие пытались проделать, но лишь немногим это удалось.


Они встретились на середине доски, и Джуд, отбрасывая назад свой снаряд, казалось, ожидал, что она объяснит, почему дерзко остановила его этой новой артиллерией, вместо того чтобы поприветствовать.


Но она, лукаво поглядывая в другую сторону, раскачивалась взад-вперед на руке, вцепившейся в перила моста, пока, движимая любовным любопытством, не перевела критический взгляд на него.


- Ты же не думаешь, что я стал бы стесняться тебя?


“О нет”.


“Мы делаем это для моего отца, который, естественно, не хочет, чтобы что-то выбрасывалось. Он превращает это в даббин ”. Она кивнула в сторону осколка на траве.


“ Интересно, что заставило кого-то из остальных бросить его? - Спросил Джуд, вежливо принимая ее утверждение, хотя у него были очень большие сомнения относительно его правдивости.


“ Наглость. Только не говори людям, что это был я, имей в виду!


“ Как я могу? Я не знаю твоего имени.


“ Ах, нет. Рассказать тебе?


“Делай!”


“ Арабелла Донн. Я здесь живу.


“ Я должен был бы знать это, если бы часто ходил этим путем. Но в основном я хожу прямо по большой дороге.


“Мой отец - свиновод, и эти девочки помогают мне мыть внутренности для кровяной колбасы и тому подобного”.


Они говорили все больше и больше, стоя, глядя друг на друга и прислонившись к перилам моста. Беззвучный призыв женщины к мужчине, который был очень отчетливо произнесен личностью Арабеллы, приковал Джуда к месту вопреки его намерению — почти против его воли, и каким-то новым для него способом. Едва ли будет преувеличением сказать, что до этого момента Джуд никогда не смотрел на женщину с точки зрения таковой, но смутно рассматривал представителей пола как существ, находящихся вне его жизни и целей. Он перевел взгляд с ее глаз на рот, затем на грудь и на полные обнаженные руки, влажные, покрытые пятнами от холодной воды и твердые, как мрамор.


- Какая ты симпатичная девушка! - пробормотал он, хотя в словах не было необходимости, чтобы выразить его ощущение ее магнетизма.


- Ах, видели бы вы меня по воскресеньям! - язвительно сказала она.


“ Полагаю, я не смогу? он ответил


“ Это тебе надолго задуматься. Сейчас за мной никто не охотится, хотя через неделю или две будут. Она произнесла это без улыбки, и ямочки на щеках исчезли.


Джуд почувствовал, что его как-то странно уносит, но ничего не мог с собой поделать. - Ты позволишь мне?


- Я не возражаю.


К этому времени ей удалось вернуть одну ямочку, отвернув на мгновение лицо и повторив странную операцию посасывания, о которой упоминалось выше, поскольку Джуд все еще не осознавал ничего, кроме общего впечатления от ее внешности. “ В следующее воскресенье? ” рискнул спросить он. - То есть завтра?


-Да.


- Мне позвонить?


-Да.


Она просияла легким сиянием триумфа, обернувшись, почти нежно окинула его взглядом и, спустившись обратно по траве у ручья, присоединилась к своим спутникам.


Джуд Фоули взвалил на плечо корзину с инструментами и продолжил свой одинокий путь, преисполненный рвения, которому он мысленно восхищался. Он только что вдохнул один-единственный глоток новой атмосферы, которая, очевидно, висела вокруг него повсюду, куда бы он ни пошел, ибо он не знал, как долго, но каким-то образом была отделена от его настоящего дыхания, как листом стекла. Намерения относительно чтения, работы и познания, которые он так точно сформулировал всего несколько минут назад, странным образом оказались загнанными в угол, сам не зная каким образом.


“Что ж, это всего лишь небольшое развлечение”, - сказал он себе, смутно сознавая, что здравому смыслу чего-то не хватает, и еще более очевидно, чего-то избыточного в характере этой девушки, которая привлекла его к себе, что заставляло его утверждать, что со своей стороны он ищет ее просто из спортивного интереса — чего-то в ней, совершенно антипатичного той его стороне, которая была занята изучением литературы и великолепной кристминстерской мечтой. Это была не весталка, которая выбрала этот снаряд для начала своей атаки на него. Он увидел это своим интеллектуальным взором, совсем ненадолго, мимолетно, как при свете падающей лампы можно на мгновение увидеть надпись на стене, прежде чем ее окутает тьма. А затем эта мимолетная способность к различению исчезла, и Джуд был потерян для всех обстоятельств в наступлении свежего и дикого удовольствия от того, что нашел новый канал для эмоционального интереса, о котором до сих пор не подозревал, хотя он находился совсем рядом с ним. Он должен был встретиться с этой зажигательной представительницей другого пола в следующее воскресенье.


Тем временем девушка присоединилась к своим товарищам и молча продолжила стряхивать и макать читтерлингов в прозрачный ручей.


“Поймали тебя, моя дорогая?” - лаконично спросила девушка по имени Энни.


“ Я не знаю. Жаль, что я не выбросила что-нибудь другое! ” с сожалением пробормотала Арабелла.


“Господи! он никто, хотя ты можешь так думать. Он возил тележку с хлебом старой Друзиллы Фоули в Мэригрин, пока не поступил подмастерьем в Элфредстон. С тех пор он стал очень заносчивым и всегда читал. Говорят, он хочет стать ученым.


“ О, меня не волнует, кто он такой, или что-нибудь в этом роде. Не думай так, дитя мое!


“ О, не надо! Тебе не нужно пытаться обмануть нас! Зачем ты продолжала с ним разговаривать, если не хотела его? Независимо от того, верите вы или нет, он прост, как ребенок. Я видела это, когда вы ухаживали на мосту, когда он смотрел на тебя так, словно никогда раньше не видел женщины. Что ж, его получит любая женщина, которая сможет заставить его немного заботиться о ней, если ей захочется настроиться на то, чтобы поймать его правильным образом ”.


OceanofPDF.com


Глава VII


На следующий день Джуд Фоули задержался в своей спальне со скошенным потолком, разглядывая книги на столе, а затем черное пятно на штукатурке над ними, оставленное дымом его лампы за последние месяцы.


Это было в воскресенье днем, через двадцать четыре часа после его встречи с Арабеллой Донн. Всю прошедшую неделю он решал выделить этот день для особой цели — перечитывания своего греческого Завета — своего нового, набранного лучшим шрифтом, чем его старая копия, следующего тексту Грисбаха с поправками, внесенными многочисленными корректорами, и с разночтениями на полях. Он гордился книгой, поскольку приобрел ее, смело написав лондонскому издателю, чего никогда раньше не делал.


Он предвкушал большое удовольствие от дневного чтения, как и прежде, под тихой крышей дома своей двоюродной бабушки, где теперь спал только две ночи в неделю. Но вчера в скользящем и бесшумном течении его жизни произошла новая вещь, большая заминка, и он чувствовал себя так, как должна чувствовать змея, сбросившая зимнюю кожу, и не может понять яркости и чувствительности своей новой.


В конце концов, он не вышел бы ей навстречу. Он сел, раскрыл книгу и, твердо поставив локти на стол и прижав ладони к вискам, начал с самого начала:


H KAINH ΔΙΑΘΗΚΗ


Обещал ли он зайти за ней? Конечно же, зашел! Она будет ждать дома, бедняжка, и потратит весь день из-за него. В ней тоже было что-то очень подкупающее, помимо обещаний. Он не должен нарушать доверие к ней. Несмотря на то, что у него были только воскресенья и вечера в будние дни для чтения, он мог позволить себе один день, учитывая, что другие молодые люди позволяли себе так много. После сегодняшнего дня он, вероятно, больше никогда ее не увидит. Действительно, это было бы невозможно, учитывая, каковы были его планы.


Короче говоря, словно материальная рука необычайной мускульной силы схватила его — нечто, не имевшее ничего общего с теми духами и влияниями, которые двигали им до сих пор. Это, казалось, мало заботило его разум и волю, ничего не значило для его так называемых возвышенных намерений и двигало его вперед, как жестокий школьный учитель схваченного за шиворот школьника, в направлении, которое вело к объятиям женщины, к которой он не испытывал никакого уважения, и чья жизнь не имела ничего общего с его собственной, кроме местности.


На КАИНХА ΔΙΑΘΗΚΗ больше не обращали внимания, и предопределенный Джуд вскочил и пересек комнату. Предвидя такое событие, он уже облачился в свои лучшие одежды. Через три минуты он вышел из дома и спустился по тропинке через широкую пустую ложбину кукурузного поля, которая лежала между деревней и уединенным домом Арабеллы в низине за холмом.


На ходу он посмотрел на часы. Он запросто мог вернуться через два часа, и у него еще оставалось немало времени для чтения после чая.


Миновав несколько нездоровых елей и коттедж там, где тропинка соединялась с шоссе, он ускорил шаг и свернул налево, спускаясь по крутому склону к западу от Коричневого дома. Здесь, у подножия меловой формации, он приблизился к ручью, который вытекал из нее, и шел вдоль ручья, пока не добрался до ее жилища. Из подсобки доносился запах свинарника и хрюканье виновников этого запаха. Он вошел в сад и постучал в дверь набалдашником своей трости.


Кто-то увидел его в окно, потому что мужской голос изнутри произнес:


“ Арабелла! А вот и твой молодой человек, который идет за тобой! Веселись, моя девочка!


Джуд поморщился при этих словах. Ухаживание в таком деловом ключе, какое, очевидно, носил говорящий, было последним, о чем он думал. Он собирался прогуляться с ней, возможно, поцеловать ее; но “ухаживание” было слишком хладнокровно целенаправленным, чтобы не противоречить его представлениям. Дверь открылась, и он вошел как раз в тот момент, когда Арабелла спустилась по лестнице в ослепительном наряде для прогулок.


- Садитесь, мистер Как-вас-там? - сказал ее отец, энергичный мужчина с черными бакенбардами, тем же деловым тоном, который Джуд слышала снаружи.


- Я бы предпочла сразу уйти, а ты? - прошептала она Джуд.


“Да”, - сказал он. “Мы прогуляемся до Коричневого дома и обратно, справимся за полчаса”.


Арабелла выглядела такой красивой среди своей неопрятной обстановки, что он обрадовался, что пришел, и все опасения, которые до сих пор преследовали его, рассеялись.


Сначала они взобрались на вершину большого спуска, во время которого ему время от времени приходилось брать ее за руку, чтобы помочь ей. Затем они свернули налево вдоль гребня на риджуэй, по которой шли до тех пор, пока она не пересеклась с главной дорогой у вышеупомянутого Коричневого дома, места, где он прежде страстно желал увидеть Кристминстер. Но теперь он забыл о них. Он болтал с Арабеллой о самой обычной местной чепухе с большим энтузиазмом, чем если бы обсуждал все философские науки со всеми преподавателями недавно обожаемого университета, и прошел мимо того места, где преклонил колени перед Дианой и Фебом, не вспомнив, что в мифологии есть такие люди или что солнце - это что-то иное, чем полезная лампа для освещения лица Арабеллы. Неописуемая легкость каблуков помогала ему двигаться дальше; и Джуд, начинающий ученый, будущий доктор философии, профессор, епископ или кто-то еще, чувствовал себя польщенным и прославленным снисхождением этой красивой деревенской девушки, согласившейся прогуляться с ним в своем воскресном платье с лентами.


Они добрались до амбара Браун—Хаус - пункта, у которого он планировал повернуть обратно. Осматривая обширный северный ландшафт с этого места, они были поражены поднимающимся густым столбом дыма над окрестностями маленького городка, который лежал под ними на расстоянии пары миль.


“ Это пожар, ” сказала Арабелла. “ Давай сбегаем и посмотрим! Это недалеко!


Нежность, зародившаяся в груди Джуда, не оставила у него желания воспротивиться ее желанию сейчас, и это доставляло ему удовольствие, давая повод провести с ней еще некоторое время. Они начали спускаться с холма почти рысью; но, достигнув ровного места у подножия и пройдя милю, обнаружили, что место пожара находится гораздо дальше, чем казалось.


Однако, отправившись в путь, они двинулись дальше; но только к пяти часам они оказались на месте происшествия, поскольку расстояние составляло в общей сложности около полудюжины миль от Мэригрина и трех от дома Арабеллы. К тому времени, как они добрались до места, пожар был потушен, и после короткого осмотра унылых руин они вернулись по своим следам — их путь лежал через город Элфредстон.


Арабелла сказала, что хотела бы чаю, и они зашли в гостиницу более низкого класса и сделали заказ. Поскольку пива не было, им пришлось долго ждать. Служанка узнала Джуда и шепотом поделилась своим удивлением с хозяйкой на заднем плане, что он, студент, “который держал себя так разборчиво”, внезапно опустился так низко, чтобы составить компанию Арабелле. Последняя догадалась, о чем идет речь, и рассмеялась, встретив серьезный и нежный взгляд своего возлюбленного, — низкий и торжествующий смех беспечной женщины, которая видит, что выигрывает свою игру.


Они сели и оглядели комнату, и картину с изображением Самсона и Далилы, висевшую на стене, и круглые пивные пятна на столе, и плевательницы под ногами, наполненные опилками. Весь вид происходящего произвел на Джуда тот угнетающий эффект, который мало где может произвести, например, в пивной воскресным вечером, когда косо светит заходящее солнце, выпивка не поступает, и у несчастного путника не остается другого пристанища для отдыха.


Начало смеркаться. Они сказали, что больше не могут ждать чая. “ Но что еще мы можем сделать? ” спросила Джуд. “Для тебя это трехмильная прогулка”.


- Я думаю, мы могли бы выпить пива, - предложила Арабелла.


“ Пиво, ах да. Я совсем забыл об этом. Почему-то кажется странным приходить в пивную воскресным вечером.


- Но мы этого не сделали.


- Нет, мы этого не делали. - К этому времени Джуд уже пожалел, что не находится в такой неприветливой атмосфере; но он заказал пиво, которое тут же принесли.


Арабелла попробовала его. - Фу! - сказала она.


Джуд попробовал. “Что с ним не так?” спросил он. “Я сейчас не очень разбираюсь в пиве, это правда. Мне это нравится, но читать дальше вредно, и я нахожу кофе лучше. Но, кажется, все в порядке ”.


“Фальсифицированный — я не могу к нему прикоснуться!” К большому удивлению Джуд, она упомянула три или четыре ингредиента, которые обнаружила в ликере помимо солода и хмеля.


- Как много ты знаешь! - добродушно сказал он.


Тем не менее она вернулась к пиву и выпила свою порцию, и они продолжили свой путь. Уже почти стемнело, и как только они скрылись за городскими огнями, они подошли ближе друг к другу, пока не коснулись друг друга. Она удивилась, почему он не обнял ее за талию, но он этого не сделал; он просто сказал то, что самому себе казалось достаточно смелым: “Возьми меня за руку”.


Она взяла его, основательно, до плеча. Он почувствовал тепло ее тела, прижавшегося к его телу, и, переложив свою палку под другую руку, придержал правой рукой ее правую руку, когда она лежала на своем месте.


- Теперь нам хорошо вместе, дорогая, не так ли? - заметил он.


“Да”, - сказала она, добавив про себя: “Довольно мягкий!”


“Каким я стал быстрым!” - думал он.


Так они шли, пока не достигли подножия холма, откуда увидели белую дорогу, поднимавшуюся перед ними во мраке. С этого места единственным способом добраться до дома Арабеллы было подняться по склону и снова спуститься в долину справа. Не успели они забраться далеко, как чуть не столкнулись с двумя мужчинами, которые шли по траве незамеченными.


“Эти влюбленные — их можно встретить на улице в любое время года и в любую погоду — только влюбленные и бездомные собаки”, - сказал один из мужчин, когда они скрылись за холмом.


Арабелла слегка хихикнула.


- Мы любовники? - спросила Джуд.


- Тебе лучше знать.


- Но ты можешь сказать мне?


Вместо ответа она склонила голову ему на плечо. Джуд понял намек и, обхватив ее рукой за талию, притянул к себе и поцеловал.


Теперь они шли уже не рука об руку, а, как ей хотелось, прижавшись друг к другу. В конце концов, какое это имело значение, раз было темно, сказал себе Джуд. Пройдя половину длинного холма, они остановились, как и договаривались, и он снова поцеловал ее. Они достигли вершины, и он поцеловал ее еще раз.


- Можешь держать руку там, если хочешь, - мягко сказала она.


Он так и сделал, думая о том, какой доверчивой она была.


Так они медленно направились к ее дому. Он вышел из своего коттеджа в половине четвертого, намереваясь к половине шестого снова сесть за Новый Завет. Было девять часов, когда, еще раз обняв ее, он встал, чтобы проводить ее до дверей дома ее отца.


Она попросила его зайти, хотя бы на минутку, потому что иначе это показалось бы таким странным, как будто она была одна в темноте. Он уступил дорогу и последовал за ней. Как только дверь открылась, он увидел, что, помимо ее родителей, вокруг сидят еще несколько соседей. Все они говорили в поздравительной манере и всерьез восприняли его как предполагаемого партнера Арабеллы.


Они не принадлежали к его кругу, и он чувствовал себя не в своей тарелке и смущался. Он не это имел в виду: просто приятная прогулка с Арабеллой - вот и все, что он имел в виду. Он задержался только для того, чтобы поговорить с ее мачехой, простой, тихой женщиной без черт лица и характера; и, пожелав им всем спокойной ночи, с чувством облегчения направился по тропинке через даун.


Но это чувство было лишь временным: Арабелла вскоре восстановила свое влияние в его душе. Он шел так, словно чувствовал себя другим человеком из вчерашнего Иуды. Что значили для него его книги? каковы были его намерения, которых он до сих пор придерживался так строго, что изо дня в день не тратил впустую ни минуты времени? “Впустую!” Определение этого зависело от вашей точки зрения: он просто жил в первый раз, а не тратил жизнь впустую. Лучше любить женщину, чем быть выпускником университета или священником, да, или папой римским!


Когда он вернулся в дом, его тетя уже легла спать, и общее сознание его пренебрежения, казалось, было написано на лице всего, с чем он сталкивался. Он поднялся наверх без света, и тусклый интерьер его комнаты обратился к нему с печальным вопросом. Его книга лежала открытой, точно там, где он ее оставил, и заглавные буквы на титульном листе смотрели на него с упреком в сером свете звезд, как незакрытые глаза мертвеца:


H KAINH ΔΙΑΘΗΚΗ


На следующее утро Джуду пришлось уехать рано, чтобы провести свою обычную неделю в съемном жилье; и с чувством бесполезности он бросил в корзину среди инструментов и других необходимых вещей непрочитанную книгу, которую взял с собой.


Он держал свои страстные поступки в секрете почти от самого себя. Арабелла, напротив, предавала их огласке среди всех своих друзей и знакомых.


Возвращаясь при свете зари по дороге, по которой он шел несколько часов назад под покровом темноты, со своей возлюбленной рядом, он достиг подножия холма, где медленно зашагал и остановился. Он был на том месте, где впервые поцеловал ее. Поскольку солнце только что взошло, вполне возможно, что с тех пор здесь никто не проходил. Джуд посмотрела на землю и вздохнула. Он присмотрелся повнимательнее и смог различить во влажной пыли отпечатки их ног, когда они стояли, сжав друг друга в объятиях. Сейчас ее там не было, и “вышивка воображения на материале природы” так запечатлела ее прошлое присутствие, что в его сердце образовалась пустота, которую ничто не могло заполнить. Рядом с этим местом росла ива поллард, и эта ива отличалась от всех других ив в мире. Полное уничтожение шести дней, которые должны были пройти, прежде чем он сможет снова увидеть ее, как обещал, было бы его самым заветным желанием, если бы ему оставалось жить всего неделю.


Полтора часа спустя Арабелла шла тем же путем вместе с двумя своими субботними спутницами. Она пропустила мимо ушей сцену поцелуя и отмечавшую его иву, хотя и свободно болтала на эту тему с двумя другими.


- И что он сказал тебе дальше?


“ Потом он сказал— ” И она почти слово в слово пересказала некоторые из его самых нежных речей. Если бы Джуд находился за забором, он был бы немало удивлен, узнав, как мало из его высказываний и поступков предыдущим вечером были личными.


“ Тебе придется о нем немного позаботиться, нация, если ты этого не сделаешь! ” рассудительно пробормотала Энни. “Хорошо быть тобой!”


Через несколько мгновений Арабелла ответила удивительно низким, жадным тоном скрытой чувственности: “У меня есть он, чтобы заботиться обо мне, да! Но я хочу, чтобы он больше, чем заботился обо мне; я хочу, чтобы он заполучил меня — женился на мне! Я должна заполучить его. Я не могу без него. Он из тех мужчин, по которым я тоскую. Я сойду с ума, если не отдамся ему полностью! Я почувствовала, что должна это сделать, когда впервые увидела его!”


“Поскольку он романтичный, прямолинейный, честный парень, его можно заполучить и как мужа, если ты постараешься поймать его на правильном пути”.


Арабелла немного подумала. - Как было бы правильно? - спросила она.


— О, ты не знаешь ... ты не знаешь! - воскликнула Сара, третья девочка.


“ Честное слово, я этого не делаю!— Не дальше, чем простым ухаживанием и заботой о том, чтобы он не зашел слишком далеко!”


Третья девушка посмотрела на вторую. - Она не знает!


- Ясно, что нет! - сказала Энни.


“ И к тому же, если можно так выразиться, живший в городе! Что ж, тогда мы сможем научить тебя чему-нибудь так же хорошо, как ты нас.


“ Да. И что ты имеешь в виду под "надежным способом завоевать мужчину"? Примите меня за невиновного и покончите с этим!”


“Как муж”.


“Как муж”.


“ Такой честный и серьезно мыслящий соотечественник, как он; Боже упаси меня сказать "поселянин", или "моряк", или "джентльмен-коммерсант" из городов, или кто-нибудь из них, кто ведет себя скользко с бедными женщинами! Я бы не причинил другу такого вреда!”


- Ну, такой, как он, конечно!


Спутники Арабеллы переглянулись и, шутливо закатив глаза, начали ухмыляться. Затем один из них подошел поближе к Арабелле и, хотя поблизости никого не было, вполголоса сообщил какую-то информацию, другой с любопытством наблюдал за тем, как это подействовало на Арабеллу.


“ А! - медленно произнес последний из названных. “ Признаюсь, я об этом не подумал! ... Но предположим, что он не благороден? Женщине лучше бы не пробовать этого!”


“Ничто не рискует, ничто не имеет! Кроме того, ты убедишься, что он честный человек, прежде чем начнешь. Ты будешь в достаточной безопасности со своим. Жаль, что у меня нет такого шанса! Многие девушки так поступают; или ты думаешь, они вообще выйдут замуж?”


Арабелла продолжала свой путь в молчаливых раздумьях. - Я попробую! - прошептала она, но не им.


OceanofPDF.com


Глава VIII


В конце недели Джуд, как обычно, направлялся к своей тете в Мэригрин из своей квартиры в Элфредстоне, и эта прогулка теперь привлекала его гораздо больше, чем желание повидать своего престарелого и угрюмого родственника. Прежде чем подняться на холм, он свернул направо с единственной целью - по пути хоть мельком увидеть Арабеллу, что не должно входить в число обычных встреч. Еще не дойдя до усадьбы, его зоркий глаз заметил ее макушку, быстро двигавшуюся туда-сюда над садовой изгородью. Войдя в ворота, он обнаружил, что три молодых непривязанных поросенка сбежали из своего хлева, перепрыгнув через крышу, и что она пыталась без посторонней помощи загнать их внутрь через дверь, которую сама же и открыла. Черты ее лица изменились с деловой суровости на нежность любви, когда она увидела Джуда, и она томно устремила на него взгляд. Животные воспользовались паузой, согнувшись пополам и убравшись с дороги.


“ Их положили только сегодня утром! ” воскликнула она, побуждаемая продолжать, несмотря на присутствие своего возлюбленного. “ Их только вчера увезли с фермы Спадлхолт, где отец купил их по достаточно высокой цене. Они хотят вернуться домой, глупые жабы! Закрой, пожалуйста, садовую калитку, дорогая, и помоги мне внести их внутрь. Дома нет мужчин, только мама, и они погибнут, если мы не будем возражать.


Он взялся помогать и петлял туда-сюда по картофельным рядам и кочанам капусты. Время от времени они бегали вместе, когда он на мгновение ловил ее и целовал. Первую свинью удалось вернуть быстро; вторую - с некоторым трудом; третье существо, длинноногое, оказалось более упрямым и проворным. Он нырнул через дыру в садовой изгороди в переулок.


“Он пропадет, если я не последую за ним!” - сказала она. “Пойдем со мной!”


Она со всех ног бросилась в погоню за Джудом из сада, едва успевая удерживать беглянку в поле зрения. Время от времени они кричали какому-нибудь мальчику, чтобы тот остановил животное, но он всегда проскальзывал мимо и бежал дальше, как и раньше.


“ Позволь мне взять тебя за руку, дорогая, ” сказала Джуд. “ Ты что-то запыхалась. Она с явной готовностью протянула ему свою, теперь горячую, руку, и они потрусили вместе.


“Это получается, когда ты отвозишь их домой”, - заметила она. “Они всегда знают дорогу обратно, если ты так поступаешь. Их следовало бы перевезти сюда на телеге.


К этому времени поросенок добрался до незапертых ворот, ведущих на открытую равнину, через которую он перебежал со всей ловкостью, на какую были способны его маленькие ножки. Как только преследователи вошли в дом и поднялись на вершину возвышенности, стало очевидно, что им придется бежать до самого дома фермера, если они хотят добраться до него. С этой вершины его можно было разглядеть как крошечное пятнышко, безошибочно направляющееся к своему старому дому.


“ Это никуда не годится! ” воскликнула Арабелла. “ Он будет там задолго до того, как мы туда доберемся. Теперь это не имеет значения, мы знаем, что он не потерялся и не украден по дороге. Они увидят, что это наше, и отошлют нас обратно. О боже, как мне жарко!”


Не выпуская руки Джуда, она свернула в сторону и бросилась на дерн под низкорослым шипом, одновременно резко поставив Джуда на колени.


“ О, прошу прощения, я чуть не сбил вас с ног, не так ли? Но я так устал!


Она лежала навзничь, прямая, как стрела, на покатом дерне вершины этого холма, глядя в бескрайнее голубое небо и все еще крепко держа Джуда за руку. Он оперся на локоть рядом с ней.


“Мы напрасно пробежали весь этот путь”, - продолжала она, ее фигура быстро поднималась и опускалась, лицо раскраснелось, полные красные губы приоткрылись, а на коже выступили капельки пота. — Ну... почему ты молчишь, дорогуша?


“Я тоже потрясен. Все это было в гору”.


Они были в абсолютном одиночестве — самом очевидном из всех уединений, в пустоте окружающего пространства. Никто не мог подойти к ним ближе, чем на милю, и никто не заметил бы его. На самом деле они находились на одной из вершин графства, и с того места, где они лежали, можно было разглядеть далекий пейзаж вокруг Кристминстера. Но тогда Джуд об этом не подумал.


“ О, я вижу такую прелестную вещицу на этом дереве, ” сказала Арабелла. “Что—то вроде гусеницы, самой красивой зелено-желтой, какую вы когда-либо видели!”


- Где? - спросила Джуд, садясь.


“Вы не можете увидеть его там — вы должны прийти сюда”, - сказала она.


Он наклонился ближе и приблизил свою голову к ее. — Нет, я не вижу этого, - сказал он.


“ Да вон там, на ветке, где она ответвляется, рядом с шевелящимся листом, вон там! Она осторожно потянула его вниз рядом с собой.


“ Я этого не вижу, ” повторил он, прижимаясь затылком к ее щеке. - Но я могу, пожалуй, встать. - Он встал соответственно, оказавшись прямо на линии ее взгляда.


- Какой же ты глупый! - сердито сказала она, отворачиваясь.


“ Я не хочу на это смотреть, дорогая, зачем мне это? - ответил он, глядя на нее сверху вниз. - Вставай, Эбби.


-Почему? -спросиля


“ Я хочу, чтобы ты позволила мне поцеловать тебя. Я так долго ждал этого!


Она повернула к нему лицо, постояла мгновение, искоса глядя на него; затем, слегка скривив губы, вскочила на ноги и, отрывисто воскликнув: “Я должна поиздеваться!” - быстро пошла домой. Джуд последовал за ней и присоединился к ней.


- Только одну! - уговаривал он.


- Не буду! - сказала она.


Он, удивленный: “В чем дело?”


Она обиженно поджала губы, и Джуд последовал за ней, как ручной ягненок, пока она не замедлила шаг и не пошла рядом с ним, спокойно разговаривая на безразличные темы и всегда останавливая его, если он пытался взять ее за руку или обнять за талию. Так они спустились к усадьбе ее отца, и Арабелла вошла внутрь, кивнув ему на прощание с надменным, оскорбленным видом.


“Наверное, я как-то слишком вольно обошелся с ней”, - сказал себе Джуд, со вздохом удаляясь и направляясь к Мэригрин.


Воскресным утром интерьер дома Арабеллы, как обычно, превратился в сцену грандиозной еженедельной кулинарии - приготовления особого воскресного ужина. Ее отец брился перед маленьким зеркальцем, висевшим на подоконнике, а ее мать и сама Арабелла усердно лущили фасоль. Соседка проходила мимо, возвращаясь домой с утренней службы в ближайшей церкви, и, увидев Донна, стоящего у окна с бритвой, кивнула и вошла.


Она сразу же игриво обратилась к Арабелле: “Я бы хотела, чтобы ты бегала с ун—хи-хи! Надеюсь, это к чему-то ведет?


Арабелла лишь бросила на нее понимающий взгляд, не поднимая глаз.


- Я слышал, он отправляется в Кристминстер, как только сможет туда добраться.


— Вы слышали это недавно - совсем недавно? - спросила Арабелла, ревниво, по-тигриному втягивая воздух.


“ О нет! Но уже давно известно, что это его план. Он все еще ждет здесь возможности. Ну что ж, я полагаю, он должен с кем-то гулять. Молодые люди в наши дни мало что значат. С ними можно выпить глоток здесь и глоток там. В мое время все было по-другому”.


Когда сплетни утихли, Арабелла внезапно сказала матери: “Я хочу, чтобы вы с папой пошли узнать, как поживают Эдлины, сегодня вечером, после чая. Или нет — в Фенсворте есть вечерняя служба — ты можешь дойти туда пешком”.


“O? Тогда что у нас на вечер?


“ Ничего. Просто я хочу, чтобы дом принадлежал только мне. Он стеснительный, и я не могу уговорить его войти, когда ты здесь. Я позволю ему ускользнуть у меня из рук, если не возражаю, как бы сильно я ни заботился о нем!


- Если все в порядке, мы тоже можем пойти, раз ты так хочешь.


После полудня Арабелла встретилась и прогулялась с Джудом, который уже несколько недель не заглядывал в книги по греческому, латыни или любому другому языку. Они поднимались по склонам, пока не достигли зеленой тропы вдоль гребня, по которой шли к круглому британскому земляному валу, примыкающему к нему, и Джуд подумала о давнем возрасте этой дороги и о погонщиках, которые часто посещали ее, вероятно, еще до того, как римляне узнали эту страну. С равнины под ними доносился перезвон церковных колоколов. Вскоре он сократился до одной ноты, которая участилась и прекратилась.


- Теперь мы возвращаемся, - сказала Арабелла, прислушавшаяся к звукам.


Джуд согласился. Пока он был рядом с ней, его мало волновало, где он находится. Когда они подъехали к ее дому, он протяжно сказал: “Я не войду. Почему ты так спешишь войти туда сегодня вечером? Еще не совсем стемнело.


“ Подождите минутку, ” сказала она. Она подергала ручку двери и обнаружила, что та заперта.


“Ах— они ушли в церковь”, - добавила она. Пошарив за скребком, она нашла ключ и отперла дверь. “ Итак, ты зайдешь через минуту? ” беспечно спросила она. - Мы будем совсем одни.


- Конечно, - с готовностью откликнулась Джуд, неожиданно изменив ситуацию.


Они вошли в дом. Не хочет ли он чаю? Нет, было уже слишком поздно: он предпочел бы посидеть и поговорить с ней. Она сняла куртку и шляпу, и они сели — естественно, достаточно близко друг к другу.


“ Не прикасайся ко мне, пожалуйста, ” мягко попросила она. “ Я наполовину яичная скорлупа. Или, возможно, мне лучше спрятать ее в надежном месте. Она начала расстегивать воротник своего платья.


- В чем дело? - спросил ее возлюбленный.


“Яйцо — яйцо кохинхины. Я высиживаю очень редкий сорт. Я повсюду ношу его с собой, и он вылупится меньше чем через три недели ”.


- Где ты это носишь? - спросил я.


“Только здесь. Она сунула руку за пазуху и вытащила яйцо, завернутое в шерсть, снаружи это был кусок свиного пузыря, на случай несчастных случаев. Показав его ему, она положила его обратно: “Теперь смотри, не приближайся ко мне. Я не хочу, чтобы он сломался и пришлось начинать новый”.


“Почему ты делаешь такие странные вещи?”


“ Это старый обычай. Я полагаю, для женщины естественно хотеть производить на свет живых существ.


“Мне сейчас очень неловко”, - сказал он, смеясь.


“ Так тебе и надо. Вот — это все, что ты можешь от меня получить.


Она повернулась на стуле и, перегнувшись через спинку, осторожно подставила ему щеку.


-Это очень подло с твоей стороны!


“ Тебе следовало поймать меня минуту назад, когда я откладывала яйцо! Вот! - вызывающе сказала она. “ Теперь я без него! Она быстро вытащила яйцо во второй раз, но прежде чем он успел дотянуться до нее, она так же быстро положила его обратно, смеясь от восторга от своей стратегии. Затем произошла небольшая борьба, Джуд сделал рывок и победоносно перехватил ее. Ее лицо вспыхнуло; и, внезапно осознав это, он тоже покраснел.


Они смотрели друг на друга, тяжело дыша; пока он не поднялся и не сказал: “Один поцелуй, теперь я могу сделать это без ущерба для имущества; и я уйду!”


Но она тоже вскочила. - Сначала ты должен найти меня! - закричала она.


Ее возлюбленный последовал за ней, когда она удалилась. Теперь в комнате было темно, а окно было маленьким, и он долго не мог разглядеть, что с ней стало, пока по смеху не выяснилось, что она бросилась вверх по лестнице, куда Джуд устремился за ней по пятам.


OceanofPDF.com


Глава IX


Это было примерно через два месяца в том же году, и пара постоянно встречалась в течение всего промежутка времени. Арабелла казалась недовольной; она всегда воображала, ждала и гадала.


Однажды она встретила странствующего Вилберта. Она, как и все окрестные дачники, хорошо знала шарлатана и начала рассказывать ему о своем опыте. Арабелла была мрачной, но перед тем, как он ушел, она повеселела. В тот вечер она договорилась о встрече с Джудом, который казался грустным.


“Я ухожу”, - сказал он ей. “Я думаю, что должен уйти. Я думаю, так будет лучше и для тебя, и для меня. Я бы хотел, чтобы некоторые вещи никогда не начинались! Я во многом виноват, я знаю. Но исправиться никогда не поздно ”.


Арабелла расплакалась. “ Откуда ты знаешь, что еще не слишком поздно? ” спросила она. “ Все это очень хорошо сказано! Я тебе еще не сказала! - и она посмотрела ему в лицо полными слез глазами.


“ Что? ” спросил он, побледнев. - Не... ?


“ Да! А что мне делать, если ты меня бросишь?


“ О, Арабелла, как ты можешь так говорить, моя дорогая! Ты знаешь , что я бы тебя не бросил!”


—Что ж, тогда...


“ Вы знаете, у меня пока почти нет жалованья; или, возможно, мне следовало подумать об этом раньше ... Но, конечно, если это так, мы должны пожениться! Как ты думаешь, о чем еще я мог бы мечтать?”


— Я думал... я думал, дорогая, что, может быть, из-за этого ты тем более уйдешь и оставишь меня с этим справляться в одиночестве!


“ Тебе виднее! Конечно, шесть месяцев назад я и мечтать не мог о женитьбе. Это полностью разрушает мои планы — я имею в виду мои планы до того, как я познакомился с тобой, моя дорогая. Но каковы они, в конце концов! Мечты о книгах, и ученых степенях, и невозможных стипендиях, и все такое. Конечно, мы поженимся: мы должны!”


В ту ночь он вышел один и брел в темноте, погруженный в себя. В глубине души он хорошо, слишком хорошо понимал, что Арабелла немногого стоит как образец женственности. И все же, поскольку таков был обычай сельской местности среди благородных молодых людей, которые зашли так далеко в интимной близости с женщиной, как, к несчастью, это сделал он, он был готов придерживаться того, что сказал, и отвечать за последствия. Для собственного успокоения он поддерживал притворную веру в нее. Важнее всего было его представление о ней, а не о самой Арабелле, иногда лаконично говорил он.


Оглашение было составлено и опубликовано в следующее воскресенье. Все жители прихода говорили, каким простаком был молодой Фоули. Все его чтение сводилось только к тому, что ему приходилось продавать свои книги, чтобы купить кастрюли. Те, кто догадывался о вероятном положении дел, в том числе родители Арабеллы, заявляли, что именно такого поведения они ожидали от такого честного молодого человека, как Джуд, в качестве компенсации за зло, которое он причинил своей невинной возлюбленной. Священник, поженивший их, похоже, тоже счел это удовлетворительным. И вот, стоя перед вышеупомянутым священнослужителем, эти двое поклялись, что в любое другое время своей жизни, пока смерть не заберет их, они, несомненно, будут верить, чувствовать и желать точно так же, как они верили, чувствовали и желали в течение нескольких предыдущих недель. Что было столь же примечательным, как и само начинание, так это тот факт, что никто, казалось, совсем не удивился тому, в чем они поклялись.


Тетя Фоули, будучи пекарем, испекла ему свадебный пирог, с горечью сказав, что это последнее, что она могла сделать для него, бедняги; и что было бы гораздо лучше, если бы вместо того, чтобы жить и беспокоить ее, он много лет назад ушел в подполье вместе со своими отцом и матерью. Арабелла взяла от этого пирога несколько ломтиков, завернула их в белую почтовую бумагу и отправила своим компаньонкам по приготовлению свинины Энни и Саре, пометив каждую упаковку “В память о добром совете”.


Перспективы молодоженов, конечно, были не очень блестящими даже для самого оптимистичного ума. Он, ученик каменщика, девятнадцати лет от роду, работал за половинную плату, пока не истек срок его службы. Его жена была абсолютно бесполезна в городской квартире, где он поначалу считал, что им необходимо будет жить. Но настоятельная необходимость хоть немного увеличить доход заставила его снять уединенный придорожный коттедж между Браун-Хаусом и Мэригрин, чтобы иметь прибыль от огорода, и использовать ее прошлый опыт, разрешив ей держать свинью. Но это была не та жизнь, на которую он рассчитывал, и каждый день приходилось проделывать долгий путь пешком в Элфредстон и обратно. Арабелла, однако, чувствовала, что все эти временные ухищрения были временными; она обрела мужа; в этом—то и дело - мужа, способного зарабатывать деньги, покупать ей платья и шляпки, когда он начнет немного пугаться, заниматься своим ремеслом и отбросит эти дурацкие книги ради практических начинаний.


Итак, в коттедж он привез ее вечером в день свадьбы, уступив свою старую комнату у тети, где так усердно изучал греческий и латынь.


Легкий озноб пробежал по нему при ее первом раздевании. Длинный хвост волос, который Арабелла закручивала в огромный шишак на затылке, был намеренно распущен, приглажен и повешен на зеркало, которое он ей купил.


“ Что — это был не твой собственный? - спросил он с внезапным отвращением к ней.


“О нет, в наше время так не бывает с лучшим классом”.


“ Ерунда! Возможно, не в городах. Но в деревне все должно быть по-другому. Кроме того, у тебя ведь достаточно своих, не так ли?


“ Да, по деревенским понятиям, достаточно. Но в городе мужчины ожидают большего, и когда я работала официанткой в Олдбрикхэме...


- Официантка в Олдбрикхэме?


“ Ну, не совсем барменша — раньше я разносила выпивку в тамошнем пабе — просто на короткое время, вот и все. Некоторые люди подговорили меня приобрести это, и я купил это просто ради фантазии. Чем больше у вас продуктов, тем лучше в Олдбрикхеме, который красивее, чем весь ваш Кристминстер. Каждая знатная дама носит накладные волосы — так мне сказала помощница парикмахера.


Джуд с чувством тошноты подумал, что, хотя в какой-то степени это могло быть правдой, насколько он знал, многие неискушенные девушки уезжали и действительно уезжали в города и оставались там годами, не теряя своей простоты жизни и украшений. У других, увы, инстинкт к искусственности был в крови, и они становились адептами подделок при первом же взгляде на них. Однако, возможно, не было большого греха в том, чтобы женщина красила свои волосы, и он решил больше не думать об этом.


Новоиспеченной жене обычно удается вызывать интерес в течение нескольких недель, даже несмотря на то, что перспективы ведения домашнего хозяйства туманны. В ее положении и поведении есть определенная пикантность, которая рассеивает мрачность фактов и делает даже самую скромную невесту на некоторое время независимой от реальности. Миссис Джуд Фоули однажды в базарный день прогуливалась по улицам Элфредстона в экипаже этого качества, когда встретила Энни, свою бывшую подругу, которую не видела со дня свадьбы.


Как обычно, они рассмеялись перед разговором; мир казался им забавным и без слов.


“Как видишь, план оказался неплохим!” - заметила девушка жене. “Я знала, что с таким, как он, так и будет. Он милый, хороший парень, и ты должен гордиться им.


- Да, - тихо ответила миссис Фаули.


-А когда вы ожидаете? - спросил я.


“ Тсс! Вовсе нет.


-Что?! -воскликнуля.


- Я ошибся.


“О, Арабелла, Арабелла, ты глубокая! Ошибаешься! что ж, это умно - это настоящий гениальный ход! Это то, о чем я никогда не думал, учитывая весь мой опыт! Я никогда не думал о чем—то большем, чем о том, чтобы создать настоящую вещь, а не о том, что ее можно подделать! ”


“ Не спеши кричать, что это притворство! Это было не притворство. Я не знал.


“Честное слово, он не пострадает! Он отдаст это "всем" субботними вечерами! Что бы это ни было, он скажет, что это был трюк — двойной, клянусь Господом!”


“Я соглашусь с первым, но не со вторым ... Пух— ему будет все равно! Он будет рад, что я ошибся в том, что сказал. Он пожмет плечами, благословит тебя — мужчины всегда так поступают. Что они могут сделать иначе? Женатый есть женатый.


Тем не менее Арабелла с некоторым беспокойством приближалась к тому моменту, когда при естественном ходе событий ей придется признаться, что тревога, которую она подняла, была беспочвенной. Это случилось однажды вечером, когда они ложились спать, и они находились в своей комнате в одиноком коттедже на обочине дороги, куда Джуд каждый день возвращался домой с работы. Он усердно работал целых двенадцать часов и ушел отдохнуть раньше своей жены. Когда она вошла в комнату, он был между сном и бодрствованием и едва заметил, как она раздевалась перед маленьким зеркалом, пока он лежал.


Однако одно ее действие привело его к полному осознанию. Поскольку ее лицо было обращено к нему, когда она сидела, он мог заметить, что она забавлялась, искусно создавая на каждой щеке упомянутые ранее ямочки - любопытное достижение, в котором она была мастерицей, - осуществляя его мгновенным всасыванием. Впервые ему показалось, что ямочки гораздо чаще отсутствовали на ее лице во время его нынешнего общения с ней, чем в первые недели их знакомства.


“ Не делай этого, Арабелла! ” внезапно сказал он. — В этом нет ничего плохого, но... мне не нравится тебя видеть.


Она повернулась и рассмеялась. “Господи, я и не знала, что ты не спишь!” - сказала она. “Какой ты деревенский! Это ерунда.


- Где ты этому научился?


“ Насколько я знаю, нигде. Раньше, когда я был в пабе, они держались без проблем, но теперь не будут. Тогда мое лицо было толще”.


“Меня не волнуют ямочки на щеках. Я не думаю, что они улучшают женщину, особенно замужнюю, с такой фигурой, как у тебя.


“Большинство мужчин думают иначе”.


“ Меня не волнует, что думают большинство мужчин, если они думают. Откуда ты знаешь?


- Мне часто так говорили, когда я прислуживал в пивной.


“Ах— этот опыт работы в пабе объясняет, почему вы знали о фальсификации эля, когда мы пошли туда и выпили немного в то воскресенье вечером. Когда я выходил за тебя замуж, я думал, что ты всегда жила в доме своего отца.


“ Тебе следовало бы знать об этом получше и понять, что я был немного более законченным человеком, чем мог бы быть, оставаясь там, где родился. Дома было нечем заняться, и я еле сдерживался, поэтому уехал на три месяца”.


- Теперь у тебя скоро будет полно дел, дорогая, не так ли?


- Что ты имеешь в виду?


“Ну, конечно, нужно сделать кое—что по мелочи”.


“O.”


“ Когда это будет? Не могли бы вы сказать мне точно, а не в таких общих выражениях, как вы использовали?


- Рассказать тебе?


—Да,дату.


“ Тут нечего рассказывать. Я совершил ошибку.


-Что? -спросиля


- Это была ошибка.


Он резко сел на кровати и посмотрел на нее. - Как это может быть?


- Женщинам иногда нравятся не те вещи.


“Но!— Конечно, я был так неподготовлен, без всякой мебели и едва ли за шиллинг, что не стал бы торопиться с нашим делом и приводить вас в наполовину обставленную хижину, прежде чем был готов, если бы не новости, которые вы мне сообщили, которые сделали необходимым спасти вас, готовы вы или нет ... Боже милостивый!


“ Не бери на себя смелость, дорогая. Что сделано, того не воротишь.


-Мне больше нечего сказать!


Он ответил просто и лег; и между ними воцарилось молчание.


Когда Джуд проснулся на следующее утро, ему показалось, что он смотрит на мир другими глазами. Что касается рассматриваемого вопроса, он был вынужден поверить ей на слово; в сложившихся обстоятельствах он не мог поступить иначе, пока преобладали обычные представления. Но как получилось, что они возобладали?


Ему казалось, смутно и смутно, что что-то неправильное в общественном ритуале, который делал необходимым отказ от хорошо сформированных схем, требующих многолетних размышлений и труда, отказ от единственной возможности человека показать себя выше низших животных и внести свой вклад в общий прогресс своего поколения из-за мгновенного удивления новым и преходящим инстинктом, который не имел ничего общего с природой порока и мог быть, в лучшем случае, назван слабостью. Он был склонен поинтересоваться, что он такого сделал, или она проиграла, если уж на то пошло, что он заслужил быть пойманными в джин, который искалечит его, если не и ее тоже, на всю оставшуюся жизнь? Возможно, было что-то удачное в том факте, что непосредственной причины его женитьбы оказалось несуществующей. Но брак остался.


OceanofPDF.com


Глава X


Подошло время забоя свиньи, которую Джуд и его жена откармливали в своем хлеву в осенние месяцы, и забой был назначен на рассвете, чтобы Джуд мог добраться до Элфредстона, не теряя более четверти дня.


Ночь казалась странно тихой. Джуд выглянула в окно задолго до рассвета и увидела, что земля покрыта снегом — снегом, казалось, довольно глубоким для этого времени года, несколько хлопьев все еще падало.


- Боюсь, убийца свиней не сможет прийти, - сказал он Арабелле.


“ О, он придет. Ты должен встать и подогреть воду, если хочешь, чтобы Шаллоу ошпарил его. Хотя больше всего мне нравится подпаливать.


“ Я встану, ” сказала Джуд. - Мне нравится, как устроено в моем родном графстве.


Он спустился вниз, разжег огонь под котлом и начал подкладывать в него бобовые стебли, все время без свечи, и пламя заливало комнату веселым сиянием; хотя для него ощущение бодрости уменьшалось из—за мыслей о причине этого пожара - нагреть воды, чтобы ошпарить щетину на теле животного, которое еще жило и чей голос постоянно доносился из уголка сада. В половине седьмого, в назначенное время встречи с мясником, вода закипела, и жена Джуда спустилась вниз.


- Челлоу пришел? - спросила она.


“Нет”.


Они ждали, и становилось светлее, разливался унылый свет снежного рассвета. Она вышла, посмотрела на дорогу и, вернувшись, сказала: “Он не придет. Пьяный прошлой ночью, я полагаю. Снега явно недостаточно, чтобы помешать ему!


“ Тогда мы должны отложить это. Это всего лишь напрасно вскипяченная вода. В долине может быть глубокий снег.


“ Откладывать нельзя. Для свиньи больше нет еды. Он съел последнюю порцию ячменной муки вчера утром.


“ Вчера утром? На что он жил с тех пор?


-Ничего.


— Что... он умирал с голоду?


“ Да. Мы всегда делаем это в последний день или два, чтобы не возиться с внутренностями. Какое невежество - не знать этого!


“ Вот почему он так плакал. Бедняга!


“Ну, ты должен приклеить — ничего не поделаешь. Я покажу тебе, как. Или я сделаю это сам - думаю, я смог бы. Хотя, поскольку это такая большая свинья, я бы предпочел, чтобы это сделал Челлоу. Однако его корзинку с ножами и другими вещами уже отправили сюда, и мы можем ими воспользоваться.


“ Конечно, ты этого не сделаешь, ” сказала Джуд. - Я сделаю это, раз это необходимо сделать.


Он вышел в хлев, разгреб снег на пару ярдов или больше и поставил табурет перед ним, держа под рукой ножи и веревки. Малиновка наблюдала за приготовлениями с ближайшего дерева, и ей не понравился зловещий вид этой сцены, и она улетела, хотя и была голодна. К этому времени Арабелла присоединилась к своему мужу, а Джуд с веревкой в руке забрался в хлев и накинул петлю на испуганное животное, которое, начав с удивленного писка, перешло в неоднократные крики ярости. Арабелла открыла дверь хлева, и вместе они водрузили жертву на табурет ногами вверх, и пока Джуд держал его, Арабелла связала его, обмотав веревкой ноги, чтобы он не вырывался.


Голос животного изменился. Теперь это был не яростный крик, а крик отчаяния; протяжный, медленный и безнадежный.


“ Клянусь душой, я бы предпочел обойтись без свиньи, чем иметь дело с этим! ” воскликнул Джуд. - Существо, которое я накормил собственными руками.


“Не будь таким мягкосердечным дураком! Вот нож для колки — тот, что с острием. Теперь, что бы ты ни делал, не засовывай слишком глубоко”.


“ Я проткну его как следует, чтобы покончить с этим побыстрее. Это главное.


“ Ты не должен! ” закричала она. “ Мясо должно быть обильно обескровлено, а для этого он должен умирать медленно. Мы потеряем по шиллингу с каждого очка, если мясо будет красным и кровянистым! Просто дотроньтесь до вены, вот и все. Меня приучили к этому, и я знаю. Каждый хороший мясник долго не пускает кровь. Он должен был умирать по меньшей мере восемь или десять минут.


“ Если я смогу помочь, он не протянет и полминуты, как бы ни выглядело мясо, ” решительно заявила Джуд. Соскребая щетину со вздернутого горла свиньи, как, как он видел, это делают мясники, он разрезал жир, затем со всей силы вонзил нож.


“ Черт бы все побрал! ” воскликнула она. “ Я вообще должна это говорить! Ты переборщил! И я все время говорю тебе...


- Пожалуйста, успокойся, Арабелла, и пожалей это создание!


“Подними ведро, чтобы собрать кровь, и не разговаривай!”


Каким бы непрофессиональным ни было это деяние, оно было милосердно совершено. Кровь хлынула потоком, а не тонкой струйкой, как она желала. Крик умирающего животного приобрел третью и последнюю интонацию, вопль агонии; его остекленевшие глаза устремились на Арабеллу с красноречивым упреком существа, осознавшего наконец предательство тех, кто казался его единственными друзьями.


“ Прекратите это! ” воскликнула Арабелла. “ Такой шум приведет сюда кого-нибудь, а я не хочу, чтобы люди знали, что мы делаем это сами. Подобрав с земли нож, в который бросил его Джуд, она просунула его в глубокую рану и перерезала трахею. Свинья мгновенно замолчала, ее предсмертный вздох доносился через дыру.


- Так-то лучше, - сказала она.


“Это отвратительное дело!” - сказал он.


“Свиньи должны быть убиты”.


Животное забилось в последней конвульсии и, несмотря на веревку, брыкалось изо всех сил. Выступила столовая ложка черного сгустка, струйка красной крови прекратилась на несколько секунд.


“Вот и все, теперь он уйдет”, - сказала она. “Хитрые создания — они всегда сдерживают подобную каплю так долго, как только могут!”


Последний удар пришелся так неожиданно, что Джуд пошатнулся и, придя в себя, пнул ногой сосуд, в который попала кровь.


“ Вот! ” воскликнула она, вне себя от гнева. “ Теперь я не могу приготовить черную кашу. Через тебя проходит пустая трата времени!”


Джуд поставил ведро вертикально, но в нем оставалось только около трети всей дымящейся жидкости, основная часть была расплескана по снегу и представляла собой унылое, мерзкое, уродливое зрелище — для тех, кто видел в этом нечто иное, чем обычное приготовление мяса. Губы и ноздри животного стали мертвенно-бледными, затем побелели, а мышцы его конечностей расслабились.


“ Слава Богу! - Воскликнул Джуд. - Он мертв.


“ Хотела бы я знать, какое отношение Бог имеет к такой грязной работе, как забой свиней! ” презрительно сказала она. “Бедные люди должны жить”.


“ Знаю, знаю, - сказал он. - Я тебя не ругаю.


Внезапно они услышали чей-то голос рядом.


“Молодец, молодой женатый народец! Я сам не смог бы сделать это лучше, проклинай меня, если бы мог!” Хриплый голос доносился от садовой калитки, и, оторвав взгляд от сцены побоища, они увидели дородную фигуру мистера Челлоу, склонившегося над калиткой и критически оценивающего их выступление.


“ Это хорошо, что ты стоишь там и глешь! ” сказала Арабелла. “ Из-за твоего опоздания мясо с кровью наполовину испорчено! За два шиллинга столько не выручишь!


Челлоу выразил свое раскаяние. “Вам следовало немного подождать, ” сказал он, качая головой, “ и не делать этого — к тому же в том деликатном состоянии, в котором вы сейчас находитесь, мэм. Это слишком большой риск для тебя.


“ Тебе не о чем беспокоиться, ” сказала Арабелла, смеясь. Джуд тоже рассмеялся, но в его веселье чувствовался сильный привкус горечи.


Челлоу компенсировал свое пренебрежение к убийству усердием в ошпаривании и выскабливании. Джуд был недоволен собой как мужчиной из-за того, что он сделал, хотя и осознавал отсутствие у него здравого смысла и что этот поступок был бы приравнен к тому же, если бы его совершил помощник шерифа. Белый снег, запятнанный кровью его смертных собратьев, казался ему нелогичным для любителя справедливости, не говоря уже о христианине; но он не видел, как можно исправить положение. Без сомнения, он был, как называла его жена, мягкосердечным дураком.


Теперь дорога в Элфредстон ему не нравилась. Она цинично смотрела ему в лицо. Придорожные предметы так сильно напоминали ему о его ухаживаниях за женой, что, чтобы они не попадались ему на глаза, он читал всякий раз, когда мог, по дороге на работу и с работы. И все же иногда ему казалось, что, заботясь о книгах, он не избегает банальности и не набирается редких идей, поскольку сейчас у каждого работающего человека такой вкус. Однажды, проходя мимо того места у ручья, на котором он впервые познакомился с ней, он услышал голоса точно так же, как и в тот раз. Одна из девушек, которые были компаньонками Арабеллы, разговаривала со своим другом в сарае, причем предметом разговора был он сам, возможно, потому, что они увидели его издалека. Они совершенно не подозревали, что стены сарая были такими тонкими, что он мог слышать их слова, проходя мимо.


“Как бы то ни было, это я подтолкнул ее к этому! ‘Ничто не рискует, ничто не имеет", - сказал я. Если бы я этого не сделал, она была бы ему такой же несчастной, как и я.


- Я полагаю , она знала , что ничего не случилось , когда сказала ему , что она ...


На что эта женщина подтолкнула Арабеллу, чтобы он сделал ее своей “хозяйкой", иначе женой? Предложение было ужасно неприятным, и оно так сильно задело его, что вместо того, чтобы войти в свой собственный коттедж, когда он добрался до него, он забросил корзину за садовую калитку и прошел дальше, решив навестить свою старую тетю и поужинать там.


Из-за этого он вернулся домой довольно поздно. Арабелла, однако, была занята тем, что вытапливала сало из жира умершей свиньи, потому что весь день была на прогулке и поэтому отложила свою работу. Опасаясь, как бы услышанное не заставило его сказать ей что-нибудь прискорбное, он говорил мало. Но Арабелла была очень разговорчива и, среди прочего, сказала, что ей нужны деньги. Увидев книжку, торчащую у него из кармана, она добавила, что ему следовало бы зарабатывать больше.


- Как правило, зарплаты подмастерья не хватает на содержание жены, моя дорогая.


- Тогда тебе не следовало его пить.


“ Ну же, Арабелла! Это очень плохо, когда ты знаешь, как это произошло.


“ Я заявляю перед Небесами, что я думал, что то, что я вам сказал, правда. Так думал доктор Вилберт. Тебе повезло, что это было не так!”


“ Я не это имел в виду, ” поспешно сказал он. “ Я имею в виду до того времени. Я знаю, что это была не твоя вина, но те твои подруги дали тебе плохой совет. Если бы они этого не сделали или ты не воспользовался им, мы бы в этот момент были свободны от уз, которые, если не мелочиться, дьявольски раздражают нас обоих. Это может быть очень печально, но это правда”.


“ Кто рассказывал тебе о моих друзьях? Какой совет? Я настаиваю, чтобы ты рассказал мне.


“Фу, я бы предпочел этого не делать”.


“ Но ты должен— ты должен. Это подло с твоей стороны не делать этого!


“ Очень хорошо. И он мягко намекнул на то, что ему открылось. “ Но я не хочу останавливаться на этом. Давайте больше не будем говорить об этом”.


Ее защитная манера рухнула. “Это было ерундой”, - сказала она, холодно рассмеявшись. “Каждая женщина имеет право поступать подобным образом. Риск на ее совести”.


“ Я категорически отрицаю это, Белла. Она могла бы, если бы за это не было назначено пожизненное наказание для мужчины или, в случае его неисполнения, для нее самой; если бы минутная слабость могла закончиться с этим моментом или даже с годом. Но когда последствия заходят так далеко, она не должна идти и делать то, что заманивает в ловушку мужчину, если он честен, или ее саму, если он не честен ”.


“Что я должен был сделать?”


“Дай мне время ... Почему ты так беспокоишься о том, чтобы растопить этот свиной жир сегодня вечером? Пожалуйста, убери его!”


“ Тогда я должен сделать это завтра утром. Это не сохранится.


— Очень хорошосработано.


OceanofPDF.com


Глава XI


На следующее утро, то есть в воскресенье, она возобновила работу около десяти часов; и возобновление работы напомнило о разговоре, который сопровождал ее накануне вечером, и вернуло ей прежний несговорчивый характер.


“ Это история обо мне в Мэригрин, не так ли - что я заманил тебя в ловушку? Ты был отличной добычей, ниспошли Господь! Согреваясь, она увидела несколько любимых произведений древней классики Джуда на столе, где их не следовало ставить. “Я не потерплю, чтобы эти книги здесь мешались!” - раздраженно воскликнула она и, схватив их одну за другой, начала швырять на пол.


“Оставьте в покое мои книги!” - сказал он. “Вы могли бы выбросить их, если бы хотели, но пачкать их подобным образом - это отвратительно!” Во время приготовления свиного сала руки Арабеллы перепачкались горячим жиром, и в результате ее пальцы оставили очень заметные отпечатки на обложках книг. Она продолжала намеренно швырять книги по отдельности на пол, пока Джуд, вне себя от ярости, не схватил ее за руки, чтобы заставить уйти. Каким-то образом, делая это, он ослабил завязку на ее волосах, и они упали ей на уши.


- Отпусти меня! - взмолилась она.


- Обещай оставить книги в покое.


Она колебалась. - Отпустите меня! - повторила она.


“Обещай!”


После паузы: “Да”.


Джуд разжал объятия, и она пересекла комнату, подошла к двери, из которой вышла с каменным лицом на шоссе. Тут она начала расхаживать взад и вперед, извращенным образом приводя свои волосы в еще больший беспорядок, чем тот, который вызвал он, и расстегивая несколько пуговиц на платье. Было прекрасное воскресное утро, сухое, ясное и морозное, и легкий ветерок с севера доносил звон колоколов Элфредстонской церкви. По дороге шли люди, одетые по-праздничному; в основном это были влюбленные — такие пары, какими были Джуд и Арабелла, когда они резвились на той же трассе несколькими месяцами ранее. Эти прохожие оборачивались, чтобы поглазеть на необыкновенное зрелище, которое она сейчас представляла: без шляпки, с растрепанными волосами, развевающимися на ветру, с расстегнутым корсажем, рукавами, закатанными выше локтей для работы, и руками, от которых разило растопленным жиром. Один из прохожих сказал в притворном ужасе: “Господи, спаси нас!”


“ Посмотри, как он меня обслужил! ” воскликнула она. “Заставляешь меня работать по утрам в воскресенье, когда я должна идти в свою церковь, и рвешь у меня на голове волосы, и снимаешь платье со спины!”


Джуд был взбешен и вышел, чтобы затащить ее силой. Затем он внезапно потерял терпение. Озаренный чувством, что между ними все кончено, и что не имеет значения, что делает она или он, ее муж стоял неподвижно, глядя на нее. Их жизни были разрушены, подумал он; разрушены фундаментальной ошибкой их супружеского союза: они основали постоянный контракт на временном чувстве, которое не имело необходимой связи с близостью, которая сама по себе делает терпимыми дружеские отношения на всю жизнь.


“Собираешься из принципа плохо обращаться со мной, как твой отец плохо обращался с твоей матерью, а сестра твоего отца плохо обращалась со своим мужем?” - спросила она. “Все вы странные люди, как мужья и жены!”


Джуд остановила на ней удивленный взгляд. Но она больше ничего не сказала и продолжала прогуливаться, пока не устала. Он покинул это место и, немного побродив в нерешительности, направился в сторону Мэригрин. Здесь он навестил свою двоюродную бабушку, чьи немощи с каждым днем увеличивались.


— Тетя, мой отец плохо обращался с моей матерью, а моя тетя - с ее мужем? - резко спросила Джуд, усаживаясь у огня.


Она подняла свои древние глаза из-под ободка ушедшей в прошлое шляпки, которую всегда носила. - Кто тебе это сказал? - спросила она.


- Я слышал, как об этом говорили, и хочу знать все.


“ Я полагаю, вы так хорошо справляетесь; хотя ваша жена — я думаю, это была она — должно быть, была дурой, раз открыла это! В конце концов, нам особо нечего знать. Твои отец и мать не смогли ужиться друг с другом и расстались. Когда ты был ребенком, они возвращались домой с рынка в Элфредстоне — с холма у амбара "Браун Хаус", — и в последний раз поссорились и простились друг с другом. Вскоре после этого умерла твоя мать — короче говоря, она утопилась, а твой отец уехал с тобой в Южный Уэссекс и больше сюда не приезжал.


Джуд вспомнил молчание своего отца о Северном Уэссексе и матери Джуда, который никогда не говорил ни о том, ни о другом до самой своей смерти.


“ То же самое было и с сестрой твоего отца. Ее муж оскорбил ее, и ей так не понравилось жить с ним после этого, что она уехала в Лондон со своей маленькой служанкой. Семья Фоули не была создана для брака: казалось, нам это никогда не нравилось. В нашей крови есть что-то такое, чему не понравится мысль о том, что мы обязаны делать то, что делаем достаточно легко, если не связаны. Вот почему тебе следовало послушаться меня и не выходить замуж.


— Где расстались отец и мать - у Коричневого дома, вы сказали?


Чуть дальше — там, где ответвляется дорога на Фенворт, и стоит поручень. Когда-то там стояла виселица, не лишенная связи с нашей историей. Но пусть так и будет”.


В сумерках того вечера Джуд вышел от своей старой тети, как будто собирался домой. Но как только он добрался до открытого места, он зашагал по нему, пока не добрался до большого круглого пруда. Мороз продолжался, хотя и не был особенно сильным, и крупные звезды над головой появлялись медленно и мерцали. Джуд поставил одну ногу на край льда, потом другую: он треснул под его весом, но это его не остановило. Он прокладывал себе путь внутрь, к центру, лед при его движении издавал резкие звуки. Примерно на середине он огляделся и подпрыгнул. Треск повторился, но он не упал. Он прыгнул снова, но треск прекратился. Джуд вернулся к краю и ступил на землю.


Любопытно, подумал он. Для чего он был предназначен? Он предположил, что был недостаточно достойным человеком для самоубийства. Мирная смерть ненавидела его как подданного и не хотела принимать его.


Что он мог сделать более низкого рода, чем самоистребление; что было менее благородным, более соответствующим его нынешнему униженному положению? Он мог напиться. Конечно, так оно и было; он забыл. Выпивка была обычным, стереотипным ресурсом отчаявшихся никчемных людей. Теперь он начал понимать, почему некоторые мужчины пьянствовали в гостиницах. Он спустился с холма на север и подошел к малоизвестному трактиру. Войдя и сев, он увидел на стене картину с изображением Самсона и Далилы и сразу узнал это место, которое они посетили с Арабеллой в тот первый воскресный вечер их ухаживания. Он заказал выпивку и энергично пил в течение часа или больше.


Поздно вечером, шатаясь, возвращаясь домой, когда вся его депрессия прошла, а голова все еще была совершенно ясной, он начал громко смеяться и гадать, как Арабелла примет его в новом обличье. Когда он вошел, в доме было темно, и в его спотыкающемся состоянии прошло некоторое время, прежде чем он смог зажечь свет. Затем он обнаружил, что, хотя следы разделки свиней, жира и морских гребешков были видны, сами материалы были изъяты. Строчка, написанная его женой на внутренней стороне старого конверта, была приколота к поддувалу для ваты у камина:

“Ушел к своим друзьям. Не вернусь”.

Весь следующий день он оставался дома и отослал тушу свиньи в Элфредстон. Затем он прибрался в помещении, запер дверь, положил ключ в место, которое она знала бы, если бы вернулась, и вернулся в свою кладку в Альфредстоне.


Ночью, когда он снова поплелся домой, он обнаружил, что она не приходила. Следующий день прошел точно так же, и следующий. Потом от нее пришло письмо.


Она откровенно признала, что устала от него. Он был таким медлительным старым тренером, и ей не нравилась та жизнь, которую он вел. Не было никакой надежды на то, что он когда-либо улучшит себя или ее. Далее она сказала, что ее родители, как ему было известно, в течение некоторого времени рассматривали вопрос об эмиграции в Австралию, поскольку бизнес по разведению свиней в настоящее время находится в плачевном состоянии. Наконец они решили поехать, и она предложила поехать с ними, если он не возражает. У женщины ее типа там было бы больше шансов, чем в этой дурацкой стране.


Джуд ответил, что у него нет ни малейших возражений против того, чтобы она поехала. Он счел это мудрым решением, поскольку она сама хотела поехать, и таким, которое могло бы принести пользу им обоим. В пакет с письмом он вложил деньги, вырученные от продажи свиньи, и все, что у него было сверх того, а это было немного.


С того дня он больше ничего не слышал о ней, разве что косвенно, хотя ее отец и его домочадцы не уехали сразу, а подождали, пока его имущество и другие пожитки не были распроданы. Когда Джуд узнал, что в доме Доннов состоится аукцион, он упаковал свои домашние пожитки в фургон и отправил их ей в вышеупомянутую усадьбу, чтобы она могла продать их вместе с остальными или в таком количестве, какое выберет.


Затем он снял квартиру в Элфредстоне и увидел в витрине магазина небольшое объявление, извещавшее о продаже мебели его тестя. Он отметил дату, которая наступила и прошла без того, чтобы Джуд приблизился к этому месту или заметил, что движение из Элфредстона по южной дороге существенно увеличилось из-за аукциона. Несколько дней спустя он зашел в грязную брокерскую лавку на главной улице городка и среди разнородной коллекции кастрюль, подставки для белья, скалки, латунного подсвечника, зеркала-качалки и других вещей в задней части магазина, очевидно, только что привезенных с распродажи, заметил фотографию в рамке, которая оказалась его собственным портретом.


Это была фотография, которую местный житель специально сделал и вставил в рамку из клена бердс-эй в качестве подарка Арабелле и должным образом вручил ей в день их свадьбы. На обороте все еще можно было прочесть: “Джуд Арабелле” с датой. Должно быть, она выбросила его вместе с остальным своим имуществом на аукционе.


“О, - сказал брокер, видя, что он смотрит на этот и другие предметы в куче, и не понимая, что на портрете изображен он сам. - Это небольшая партия вещей, которую мне продали на распродаже коттеджей по дороге в Мэригрин. Рамка очень пригодится, если вы уберете портрет. Вы получите ее за шиллинг”.


Полная смерть всех нежных чувств в его жене, о чем ему напомнило это немое и непреднамеренное свидетельство продажи ею его портрета и подарка, была решающим маленьким штрихом, необходимым для того, чтобы уничтожить в нем все чувства. Он заплатил шиллинг, забрал фотографию с собой и сжег ее вместе с рамкой и всем остальным, когда добрался до своей квартиры.


Через два или три дня он услышал, что Арабелла и ее родители уехали. Он прислал сообщение, предлагая встретиться с ней для официального прощания, но она сказала, что было бы лучше иначе, поскольку она твердо решила уехать, что, возможно, было правдой. Вечером после их эмиграции, покончив с дневной работой, он вышел из дому после ужина и побрел при свете звезд по слишком знакомой дороге к возвышенности, где пережил главные эмоции в своей жизни. Казалось, она снова принадлежит ему.


Он не мог осознать себя. На старой дороге он казался все еще мальчиком, едва ли на день старше, чем тогда, когда мечтательно стоял на вершине того холма, впервые внутренне воспылав страстью к Кристминстеру и учености. “И все же я мужчина”, - сказал он. “У меня есть жена. Более того, я достиг еще более зрелой стадии, когда разошелся с ней во мнениях, невзлюбил ее, поругался с ней и расстался ”.


Тут он вспомнил, что стоит недалеко от того места, где, по слухам, произошло расставание между его отцом и матерью.


Чуть дальше виднелась вершина, с которой, казалось, был виден Кристминстер, или то, что он принял за этот город. Веха, теперь, как всегда, стояла у обочины совсем рядом. Джуд приблизился к ней и скорее почувствовал, чем прочитал расстояние до города. Он вспомнил, что однажды по дороге домой он с гордостью вырезал своим острым новым резцом надпись на обратной стороне этой вехи, воплощающую его устремления. Это было сделано в первую неделю его ученичества, до того, как неподходящая женщина отвлекла его от намеченных целей. Он подумал, можно ли еще разобрать надпись, и, подойдя к тыльной стороне вехи, смахнул крапиву. При свете спички он все еще мог различить то, что так увлеченно вырезал давным-давно:


ТУДА

Дж . Ф .


Вид этого места, нетронутого, за завесой травы и крапивы, зажег в его душе искру былого огня. Несомненно, его план должен заключаться в том, чтобы двигаться вперед, преодолевая добро и зло, — избегать болезненной печали, даже если он действительно видел уродство в мире? Bene agere et læтари— творить добро с радостью — философия некоего Спинозы, которую он слышал, могла быть его собственной даже сейчас.


Он мог бы сразиться со своей злой звездой и осуществить свое первоначальное намерение.


Переместившись в точку немного поодаль, он открыл горизонт в северо-восточном направлении. Там действительно поднимался слабый ореол, маленькая тусклая дымка, едва различимая, разве что глазом веры. Для него этого было достаточно. Он отправится в Кристминстер, как только истечет срок его ученичества.


Он вернулся к себе домой в лучшем настроении и помолился.


OceanofPDF.com


Часть Вторая

В Кристминстере


“У него нет звезды, кроме собственной души”.

— Суинберн.


“Notitiam primosque gradus vicinia fecit;

Tempore crevit amor.”

—Ovid.

OceanofPDF.com


Глава I


Следующим примечательным событием в жизни Джуда было то, что он появился, неуклонно скользя вперед по сумеречному ландшафту, покрытому листвой примерно на три года более поздней, чем та, что украсила его ухаживания за Арабеллой и разрушила его грубую супружескую жизнь с ней. Он шел в сторону Кристминстера, в миле или двух к юго-западу от него.


Наконец—то он избавился от Мэригрин и Элфредстона: период ученичества закончился, и, похоже, со своими инструментами за спиной он стоял на пути к новому началу - началу, которого, если не считать перерывов, связанных с его близостью и супружеским опытом с Арабеллой, он ждал с нетерпением около десяти лет.


Теперь Джуда можно было бы описать как молодого человека с волевым, задумчивым и серьезным выражением лица, а не красивого. У него было смуглое лицо, темные гармоничные глаза, и он носил коротко подстриженную черную бороду более высокого роста, чем обычно в его возрасте; это, учитывая его большую массу черных вьющихся волос, доставляло ему некоторые трудности при расчесывании и смывании каменной пыли, которая оседала на них при занятиях его ремеслом. Его способности в последнем, приобретенные в стране, были разносторонними, включая монументальную резьбу по камню, работу в готическом стиле из свободного камня для реставрации церквей и резьбу по дереву общего вида. В Лондоне он, вероятно, приобрел бы специализацию и стал бы “лепщиком”, “скульптором листвы” — возможно, “скульптуристом”.


В тот день он доехал в повозке из Элфредстона в деревню, ближайшую к городу в этом направлении, и теперь шел оставшиеся четыре мили пешком скорее по собственному желанию, чем по необходимости, поскольку всегда воображал, что добирается таким образом.


Окончательный импульс приехать сюда имел любопытное происхождение — скорее связанное с эмоциональной стороной его натуры, чем с интеллектуальной, как это часто бывает с молодыми людьми. Однажды, снимая квартиру в Элфредстоне, он поехал в Мэригрин навестить свою старую тетушку и заметил между медными подсвечниками на ее каминной полке фотографию хорошенького девичьего личика в широкополой шляпе с расходящимися складками под полями, похожими на лучи нимба. Он спросил, кто она такая. Его двоюродная бабушка хрипло ответила, что она его кузина Сью Брайдхед из враждебной ветви семьи; а на дальнейшие расспросы пожилая женщина ответила, что девушка живет в Кристминстере, хотя и не знает, где и что она делает.


Его тетя не отдала ему фотографию. Но это преследовало его; и в конечном счете стало оживляющим компонентом в его скрытом намерении последовать туда за своим другом, школьным учителем.


Теперь он остановился на вершине изогнутого и пологого склона и впервые увидел город вблизи. Построенный из серого камня и с коричневой крышей, он стоял в пределах досягаемости града от границы Уэссекса, почти касаясь ее кончиком маленького пальца ноги, в самой северной точке извилистой линии, вдоль которой неторопливая Темза оглаживает поля этого древнего королевства. Здания теперь безмолвствовали в лучах заходящего солнца, флюгера тут и там на их многочисленных шпилях и куполах придавали блеск картине сдержанных вторичных и третичных оттенков.


Достигнув подножия, он двинулся по ровной дорожке между поллардовыми ивами, становившимися неясными в сумерках, и вскоре оказался перед самыми дальними фонарями города — некоторыми из тех ламп, которые посылали в небо тот блеск и великолепие, которые привлекали его напряженный взор в дни мечтаний, так много лет назад. Они с сомнением подмигивали ему своими желтыми глазами, как будто, хотя и ждали его все эти годы, разочарованные его задержкой, сейчас он им не очень-то нужен.


Он был разновидностью Дика Уиттингтона, чей дух был тронут более тонкими вопросами, чем простая материальная выгода. Он шел по окраинным улицам осторожной поступью исследователя. Он не видел ничего похожего на настоящий город в пригороде с этой стороны. Его первой потребностью было жилье, и он тщательно изучил те районы, которые, казалось, предлагали на недорогих условиях скромный тип жилья, который он требовал; и после расспросов снял комнату в пригороде под названием “Вирсавия”, хотя в то время он этого не знал. Здесь он устроился поудобнее и, выпив немного чая, отправился в путь.


Ночь была ветреная, шепчущая, безлунная. Чтобы ориентироваться, он развернул под лампой карту, которую принес с собой. Ветерок трепал его, но он мог видеть достаточно, чтобы решить, в каком направлении ему следует двигаться, чтобы добраться до центра этого места.


После многих поворотов он подошел к первому древнему средневековому сооружению, которое попалось ему на глаза. Судя по воротам, это был колледж. Он вошел в нее, обошел кругом и проник в темные углы, куда не проникал свет ламп. Рядом с этим колледжем находился другой, а чуть дальше - еще один; и тогда он начал как бы проникаться дыханием и настроениями почтенного города. Когда он проходил мимо предметов, не гармонирующих с общим выражением лица, он позволял своим глазам скользить по ним, как будто он их не видел.


Зазвонил колокол, и он слушал, пока не прозвучал сто один удар. Должно быть, он ошибся, подумал он: это было рассчитано на сотню.


Когда ворота закрылись и он больше не мог попасть во внутренние дворы, он побродил под стенами и дверными проемами, ощупывая пальцами контуры их лепнины и резьбы. Минуты шли, людей становилось видно все меньше и меньше, а он все еще извивался в тенях, ибо разве он не представлял себе эти сцены на протяжении десяти прошедших лет, и что значил ночной отдых в кои-то веки? Высоко на фоне черного неба вспышка фонаря высвечивала остроконечные башни и зубчатые стены с изрезами. В темных переулках, по которым, по-видимому, никогда не ступала нога человека и само существование которых, казалось, было забыто, на тропинке виднелись портики, эркеры, дверные проемы богатого и витиеватого средневекового дизайна, их вымерший вид подчеркивался прогнившими камнями. Казалось невозможным, что современная мысль могла разместиться в таких ветхих и заброшенных помещениях.


Не зная здесь ни одного человеческого существа, Джуд начал испытывать впечатление изолированности своей собственной личности, как призрака самого себя, ощущение человека, который идет, но не может заставить себя увидеть или услышать. Он задумчиво перевел дыхание и, казавшись таким образом почти своим собственным призраком, обратился мыслями к другим призрачным существам, населявшим эти укромные уголки.


Во время подготовки к этому предприятию, после бескомпромиссного исчезновения его жены и мебели в космосе, он прочитал и выучил почти все, что мог прочитать и усвоить человек в его положении, о достойных людях, которые провели свою юность в этих почтенных стенах и чьи души преследовали их в более зрелом возрасте. Некоторые из них, благодаря случайности его прочтения, вырисовывались в его воображении непропорционально большими по сравнению с остальными. Прикосновение ветра к углам, контрфорсам и дверным косякам было подобно прохождению этих единственных обитателей, прикосновение каждого листа плюща к соседу было подобно бормотанию их скорбных душ, тени - к их тонким фигурам в нервном движении, делавшим его товарищами в его одиночестве. В полумраке казалось, что он бежит прямо на них, не чувствуя их телосложения.


Улицы теперь были пустынны, но из-за всего этого он не мог войти внутрь. За границей были поэты, как ранние, так и поздние, от друга и восхвалителя Шекспира до того, кто недавно замолчал, и того музыканта из племени, который все еще среди нас. Потянулись философы-спекулянты, не всегда с морщинистыми лбами и седыми волосами, как на портретах в рамках, но розоволицые, стройные и активные, как в юности; современные богословы облачились в свои стихари, среди которых наиболее реальными для Джуда Фоули были основатели религиозной школы под названием трактарианство; хорошо известная троица - энтузиаст, поэт и составитель формул, отголоски учения которых оказали на него влияние даже в его безвестном доме. В его воображении возникло отвращение, которое тронуло их при виде этих других сынов этого места, фигуры в надвинутом на лоб парике, государственного деятеля, повесы, рассуждателя и скептика; гладко выбритого историка, столь иронично вежливого по отношению к христианству; и других людей с таким же недоверчивым характером, которые знали каждый квартал так же хорошо, как и верующих, и с такой же свободой посещали его монастыри.


Он рассматривал государственных деятелей в их различных типажах, людей с более твердыми движениями и менее мечтательным видом; ученого, оратора, труженика; человека, чей ум рос с годами, и человека, чей ум сужался с тем же возрастом.


Ученые и филологи проследовали перед его мысленным взором в странном невозможном сочетании: люди с задумчивыми лицами, напряженными лбами и подслеповатыми, как у летучих мышей, глазами, сосредоточенными на постоянном исследовании; затем официальные персонажи — такие, как генерал-губернаторы и лорд-лейтенанты, к которым он проявлял мало интереса; верховные судьи и лорд-канцлеры, молчаливые фигуры с тонкими губами, имен которых он едва знал. Более пристальное внимание он питал к прелатам из-за своих собственных прежних надежд. Их у него было предостаточно - одни люди сердца, другие, скорее, ума; тот, кто извинялся за Церковь на латыни; святой автор Вечернего гимна; и рядом с ними великий странствующий проповедник, автор гимнов и фанатик, омраченный, подобно Иуде, своими семейными трудностями.


Джуд поймал себя на том, что говорит вслух, как бы поддерживая беседу с ними, подобно актеру в мелодраме, который обращается к зрителям по ту сторону рампы; пока внезапно не замолчал, вздрогнув от своей абсурдности. Возможно, эти бессвязные слова странника были услышаны в стенах каким-нибудь студентом или мыслителем при свете его лампы; и он, возможно, поднял голову и задался вопросом, что это был за голос и что он означал. Теперь Джуд понял, что, насколько позволяла крепкая плоть, весь старый город был в его полном распоряжении, за исключением запоздалых горожан тут и там, и что он, похоже, простудился.


Из тени до него донесся голос; настоящий, местный голос:


“ Ты долго сидел на этом постаменте, молодой человек. Что бы ты хотел сделать?


Это исходило от полицейского, который наблюдал за Джудом, а тот не наблюдал за ним.


Джуд отправился домой и лег спать, предварительно немного почитав об этих людях и их нескольких посланиях миру из одной-двух книг о сынах университета, которые он привез с собой. Когда он клонился ко сну, ему показалось, что они произносят вполголоса различные их памятные слова, которые он только что обдумывал; некоторые были слышны, некоторые непонятны ему. Один из призраков (который впоследствии оплакивал Кристминстер как “дом безнадежных дел”, хотя Джуд этого не помнила) теперь обращался к ней так:


“Прекрасный город! такой почтенный, такой милый, такой не тронутый бурной интеллектуальной жизнью нашего века, такой безмятежный! ... Ее невыразимое очарование продолжает взывать к истинной цели каждого из нас, к идеалу, к совершенству”.


Другой голос принадлежал новообращенному, чей призрак он только что видел во внутреннем дворике с большим колоколом. Джуд подумал, что, возможно, его душа формировала исторические слова его главной речи:


“Сэр, возможно, я ошибаюсь, но у меня сложилось впечатление, что мой долг перед страной, которой угрожает голод, требует, чтобы сейчас было применено то, что было обычным средством при всех подобных обстоятельствах, а именно, чтобы людям был предоставлен свободный доступ к пище, откуда бы она ни поступала ... Лишите меня должности завтра, вы никогда не сможете лишить меня сознания того, что я пользовался предоставленными мне полномочиями без каких-либо коррупционных или корыстных побуждений, без желания удовлетворить честолюбие, без личной выгоды ”.


Далее хитрый автор бессмертной главы о христианстве: “Как мы можем извинить пассивное невнимание языческого и философского мира к тем свидетельствам [чудесам], которые были представлены Всемогущим? ... Мудрецы Греции и Рима отвернулись от ужасного зрелища и, казалось, не замечали никаких изменений в моральном или физическом управлении миром”.


Затем тень поэта, последнего из оптимистов:


“Как устроен мир для каждого из нас!

* * * * *

И каждый из Многих помогает набирать команду

Жизнь расы по общему плану”.3


Затем один из трех энтузиастов, которых он только что видел, автор Апологии:


“Мой аргумент состоял в том ... что абсолютная уверенность в истинах естественной теологии является результатом совокупности совпадающих вероятностей ... что вероятности, которые не достигают логической достоверности, могут создать ментальную уверенность”.4


Второй из них, не вступая в полемику, пробормотал что-то потише:


Почему мы должны падать в обморок и бояться жить одни,

С тех пор, как мы остались совсем одни, по воле Небес, мы умираем?5


Он также услышал несколько фраз, произнесенных призраком с коротким лицом, добродушным Зрителем:


“Когда я смотрю на могилы великих, всякое движение зависти умирает во мне; когда я читаю эпитафии прекрасным, всякое чрезмерное желание гаснет; когда я встречаю скорбь родителей на надгробной плите, мое сердце тает от сострадания; когда я вижу могилы самих родителей, я осознаю тщетность скорби по тем, за кем мы должны быстро последовать”.


И, наконец, заговорил нежный прелат, под чей кроткий, знакомый стишок, полюбившийся ему с самого раннего детства, Джуд заснул:


Научи меня жить, чтобы я мог бояться

Могила такая же маленькая, как моя кровать.

Научи меня умирать . . .6


Он проснулся только утром. Призрачное прошлое, казалось, ушло, и все говорило о сегодняшнем дне. Он вскочил в постели, думая, что сам проспал, а потом сказал:


“ Ей—богу, я совсем забыл о своей милой кузине и о том, что она все время здесь! ... и о моем старом школьном учителе тоже. В его словах о школьном учителе было, пожалуй, меньше пикантности, чем в его словах о двоюродном брате.


3 “У камина” Роберта Браунинга.

4 Апология за жизнь человека, Джон Генри Ньюман.

5 “Двадцать четвертое воскресенье после Троицы”, Библия.

6 “Вечерний гимн”, Кен.

OceanofPDF.com


Глава II


Необходимые размышления о реальном, включая вопрос о скупом хлебе и сыре, на некоторое время рассеяли призрачность и вынудили Джуда заглушить возвышенные мысли сиюминутными потребностями. Ему пришлось встать и искать работу, физическую работу; единственный вид, который многие профессора вообще считали работой.


Выйдя с этим поручением на улицы, он обнаружил, что колледжи предательски изменили свой благожелательный облик: некоторые стали напыщенными; некоторые напустили на себя вид семейных склепов над землей; во всех каменных мастерских сквозило что-то варварское. Духи великих людей исчезли.


Бесчисленные страницы архитектуры вокруг себя он читал, естественно, не столько как художник, критикующий их формы, сколько как ремесленник и товарищ погибших ремесленников, чьи мускулы действительно создавали эти формы. Он осмотрел молдинги, погладил их как человек, знающий их начало, сказал, что они были трудными или легкими в обработке, отняли мало или много времени, были удобны для руки или для инструмента.


То, что ночью было совершенным и идеальной реальностью, днем было более или менее ущербной реальностью. Он понял, что жестокости, оскорблениям подвергались старые эрекции. Состояние нескольких тронуло его так, как тронули бы его искалеченные живые существа. Они были изранены, сломлены, сбросили свою внешнюю форму в смертельной борьбе с годами, погодой и человеком.


Ветхость этих исторических документов напомнила ему, что, в конце концов, он не торопился начинать утро практически так, как намеревался. Он пришел работать и жить работой, и утро уже почти прошло. В каком-то смысле было отрадно думать, что в месте, усеянном осыпающимися камнями, человеку его профессии должно быть чем заняться в ремонтном бизнесе. Он спросил дорогу к мастерской каменщика, имя которого ему дали в Элфредстоне, и вскоре услышал знакомый звук резцов.


Двор был маленьким центром возрождения. Здесь, с острыми краями и плавными изгибами, были формы, в точности похожие на те, что он видел истертыми и изъеденными временем на стенах. Таковы были идеи современной прозы, которые лишайниковые колледжи представили в старой поэзии. Даже некоторые из этих старинных произведений можно было бы назвать прозой, когда они были новыми. Они ничего не делали, только ждали и стали поэтичными. Как легко для самого маленького здания; как невозможно для большинства людей.


Он позвал мастера и огляделся среди новых ажурных конструкций, стоек, фрамуг, шахт, шпилей и зубчатых стен, стоявших на откосах наполовину сработанными или ожидавшими демонтажа. Они были отмечены точностью, математической прямотой, гладкостью, выверенностью: там, в старых стенах, были изломанные линии первоначальной идеи; неровные изгибы, пренебрежение точностью, неправильность, беспорядок.


На мгновение на Джуда снизошло истинное озарение: здесь, в каменном дворе, находился центр усилий, столь же достойный, как тот, что носит название научного обучения в самом благородном из колледжей. Но он потерял его под давлением своей старой идеи. Он согласился бы на любую работу, которую ему могли бы предложить по рекомендации его покойного работодателя; но он принял бы ее только как временную. Это была его форма современного порока беспокойства.


Более того, он понимал, что здесь в лучшем случае происходило только копирование, исправления и имитация, что, как ему казалось, было вызвано какой-то временной и локальной причиной. В то время он не понимал, что средневековье умерло, как лист папоротника в куске угля; что в окружающем его мире формировались другие тенденции, в которых готической архитектуре и ее ассоциациям не было места. Смертельная враждебность современной логики и видения по отношению ко многому из того, что он почитал, еще не была ему открыта.


Так как ему пока не удалось найти здесь работу, он уехал и снова подумал о своем двоюродном брате, чье присутствие где-то поблизости он, казалось, ощущал всплесками интереса, если не эмоций. Как бы он хотел, чтобы у него был этот ее прелестный портрет! Наконец он написал своей тете, чтобы она отправила его. Она так и сделала, попросив, однако, чтобы он не вносил беспорядков в семью, навещая девушку или ее родственников. Джуд, до смешного любящий парень, ничего не обещал, поставил фотографию на каминную полку, поцеловал ее - сам не зная зачем — и почувствовал себя как дома. Казалось, она смотрит вниз и руководит его чаепитием. Это подбадривало — единственное, что объединяло его с эмоциями живого города.


Оставался школьный учитель — вероятно, теперь преподобный пастор. Но он, вероятно, пока не мог разыскать такого респектабельного человека; таким грубым и неотшлифованным было его положение, таким ненадежным было его состояние. Таким образом, он по-прежнему оставался в одиночестве. Хотя люди двигались вокруг него, он практически никого не видел. Еще не смешавшись с активной жизнью этого места, он по большей части не замечал ее. Но святые и пророки на витринах, картины в галереях, статуи, бюсты, горгульи, головы в поясах — все это, казалось, дышало его атмосферой. Как и все новички в месте, где прошлое глубоко запечатлено, он услышал, как это прошлое заявляет о себе с акцентом, совершенно неожиданным для обычных жителей и даже невероятным для них.


В течение многих дней он бродил по галереям и дворам колледжей, в случайные минуты проходя мимо них, удивляясь озорному эху собственных шагов, звонкому, как удары молотка. Кристминстерское “чувство”, как это называлось, въедалось в него все глубже и глубже, пока он, вероятно, не узнал об этих зданиях в материальном, художественном и историческом плане больше, чем любой из их обитателей.


Только сейчас, когда он действительно оказался в центре своего энтузиазма, Джуд осознал, насколько он на самом деле далек от объекта этого энтузиазма. Только стена отделяла его от тех счастливых молодых сверстников, с которыми у него была общая умственная жизнь; людей, которым с утра до ночи нечего было делать, кроме как читать, отмечать, заучивать и внутренне переваривать услышанное. Только стена — но какая стена!


Каждый день, каждый час, отправляясь на поиски работы, он видел, как они уходят и возвращаются, общался с ними плечом к плечу, слышал их голоса, отмечал их движения. Разговоры некоторых наиболее вдумчивых из них часто казались ему, из-за его долгой и упорной подготовки к этому месту, особенно близкими к его собственным мыслям. И все же он был так же далек от них, как если бы находился на антиподах. Конечно, так и было. Это был молодой рабочий в белой блузе и с каменной пылью в складках одежды; проходя мимо него, они даже не видели его и не слышали, скорее, смотрели сквозь него, как сквозь оконное стекло, на своих знакомых по ту сторону. Кем бы они ни были для него, он для них был совсем не на месте; и все же он воображал, что будет близок к их жизни, приехав туда.


Но, в конце концов, будущее было впереди; и если бы ему только посчастливилось найти хорошую работу, он смирился бы с неизбежным. Поэтому он поблагодарил Бога за свое здоровье и силу и набрался смелости. Пока что он был за воротами всего, включая колледжи: возможно, когда-нибудь он окажется внутри. Эти дворцы света и руководства; возможно, когда-нибудь он взглянет на мир сверху вниз через их стекла.


Наконец он получил сообщение со двора каменщика - что его ждет работа. Это было его первое поощрение, и он быстро откликнулся на предложение.


Он был молод и силен, иначе никогда не смог бы с таким рвением заниматься делами, за которые сейчас взялся, поскольку они предполагали чтение большую часть ночи после работы в течение всего дня. Сначала он купил лампу с абажуром за четыре шиллинга шесть пенсов и получил хорошее освещение. Затем он приобрел ручки, бумагу и другие необходимые книги, которые не смог достать нигде. Затем, к ужасу своей квартирной хозяйки, он переставил всю мебель в своей комнате — единственную для проживания и сна, — натянул посередине занавеску на веревке, чтобы из одной комнаты получилась двойная, повесил толстую штору, чтобы никто не знал, как он сокращает часы сна, разложил книги и сел.


Будучи сильно обременен женитьбой, приобретением коттеджа и покупкой мебели, которая исчезла вслед за его женой, он так и не смог скопить денег со времени этих катастрофических предприятий, и до тех пор, пока не начало поступать жалованье, он был вынужден жить самым скромным образом. Купив одну-две книги, он не мог позволить себе даже развести огонь; и когда по ночам с Лугов воняло сырым и холодным воздухом, он сидел у лампы в пальто, шляпе и шерстяных перчатках.


Из своего окна он мог видеть шпиль собора и высокий купол, под которым звучал большой городской колокол. Высокую башню, высокие окна звонницы и высокие шпили колледжа у моста он также мог мельком увидеть, поднявшись по лестнице. Эти предметы он использовал в качестве стимуляторов, когда его вера в будущее была слабой.


Как и все энтузиасты, он не интересовался деталями процедуры. Подбирая общие понятия от случайных знакомых, он никогда не останавливался на них. В настоящее время, сказал он себе, единственное, что необходимо, - это подготовиться, накопив деньги и знания, и ждать, какие бы шансы ни представились такому человеку стать выпускником Университета. “Ибо мудрость - это защита, и деньги - это защита; но превосходство знания в том, что мудрость дает жизнь тем, кто ею обладает”.7 Его желание поглотило его и не оставило никакой возможности оценить его осуществимость.


В это время он получил взволнованное письмо от своей бедной старой тети на тему, которая раньше ее расстраивала, — опасение, что у Джуда не хватит решимости держаться подальше от своей кузины Сью Брайдхед и ее родственников. Отец Сью, как полагала его тетя, вернулся в Лондон, но девочка осталась в Кристминстере. Чтобы сделать ее еще более неприятной, она была кем-то вроде художника или дизайнера в так называемом церковном складе, который был идеальным рассадником идолопоклонства, и из—за этого она, без сомнения, была оставлена ряженой - если не совсем паписткой. (Мисс Друзилла Фаули была из ее числа, евангелистка.)


Поскольку Джуд был скорее интеллектуалом, чем теологом, эта новость о вероятных взглядах Сью так или иначе не сильно повлияла на него, но ключ к разгадке ее местонахождения был определенно интересен. С совершенно необычайным удовольствием он прогуливался в первые свободные минуты мимо магазинов, соответствующих описанию его двоюродной бабушки, и увидел в одном из них молодую девушку, сидевшую за конторкой и подозрительно похожую на оригинал портрета. Он отважился зайти с пустяковым поручением и, сделав покупку, задержался на месте происшествия. Магазин, казалось, содержали исключительно женщины. В нем были англиканские книги, канцелярские принадлежности, учебные пособия и модные товары: маленькие гипсовые ангелочки на кронштейнах, изображения святых в готических рамках, кресты черного дерева, которые были почти распятиями, молитвенники, которые были почти молитвенниками. Он очень стеснялся смотреть на девушку за стойкой; она была такой хорошенькой, что он не мог поверить, что она может принадлежать ему. Затем она заговорила с одной из двух пожилых женщин за прилавком; и он распознал в акценте определенные черты своего собственного голоса; смягченного и слащавого, но своего собственного. Что она делала? Он украдкой огляделся. Перед ней лежал кусок цинка, вырезанный в форме свитка длиной три или четыре фута и покрытый с одной стороны омертвевшей краской. После этого она создавала или освещала символами церковного текста единственное слово


А Л Л Е Л У Дж А


“Милое, святое, христианское у нее занятие!” - подумал он.


Теперь ее присутствие здесь было достаточно ясно объяснено, ее умение в подобного рода работе, без сомнения, было приобретено благодаря профессии ее отца - церковного работника по металлу. Надпись, которой она была занята, явно предназначалась для установки в каком-нибудь алтаре, чтобы способствовать набожности.


Он вышел. Было бы легко поговорить с ней прямо здесь и сейчас, но вряд ли было благородно по отношению к его тете так резко игнорировать ее просьбу. Она грубо обошлась с ним, но она воспитала его, и тот факт, что она была бессильна контролировать его, придавал жалкую силу желанию, которое не сработало бы в качестве аргумента.


Поэтому Джуд не подал виду. Он пока не собирался заходить к Сью. У него были другие причины не делать этого, когда он уходил. Она казалась ему такой изящной в его грубой рабочей куртке и пыльных брюках, что он почувствовал, что еще не готов встретиться с ней, как это было с мистером Филотсоном. И как возможно, что она унаследовала антипатии своей семьи и будет презирать его, насколько это возможно для христианина, особенно после того, как он рассказал ей ту неприятную часть своей истории, которая привела к тому, что он оказался прикованным к особе ее пола, которой она, конечно же, не восхищалась.


Таким образом, он продолжал присматривать за ней, и ему нравилось чувствовать, что она рядом. Сознание ее живого присутствия стимулировало его. Но она оставалась более или менее идеальным персонажем, о чьем облике он начал строить любопытные и фантастические мечты наяву.


Между двумя и тремя неделями спустя Джуд вместе с еще несколькими мужчинами возле колледжа Крозье на Олдтайм-стрит перекладывал через тротуар брусчатку обработанного камня из фургона, прежде чем поднять ее на парапет, который они ремонтировали. Встав на позицию, старший сказал: “Спайк, когда он поднимет! Хе-хо!” И они потянули.


Внезапно, когда он поднялся, его кузина встала рядом с его локтем, на мгновение задержавшись на сгибе ноги, пока не следовало убрать мешающий предмет. Она смотрела прямо ему в лицо влажными, непереводимыми глазами, в которых сочетались, или ему казалось, что сочетались, проницательность с нежностью и таинственность с обоими, их выражение, так же как и выражение ее губ, оживало от каких-то слов, только что сказанных собеседнику, и совершенно бессознательно переносилось на его лицо. Она замечала его присутствие не больше, чем пылинки, которые его манипуляции превращали в солнечные лучи.


Его близость к ней была настолько красноречивой, что он задрожал и инстинктивно отвернулся, чтобы она не узнала его, хотя, поскольку она ни разу его не видела, она не могла этого сделать; и вполне возможно, что никогда не слышала даже его имени. Он мог понять, что, хотя в глубине души она была деревенской девушкой, последние годы девичества в Лондоне и женственность здесь вытравили из нее всю грубость.


Когда она ушла, он продолжил свою работу, размышляя о ней. Он был настолько захвачен ее влиянием, что не принял во внимание ее общий вид и телосложение. Теперь он вспомнил, что фигура у нее была невысокая, легкая и хрупкая, из тех, кого называют элегантными. Это было почти все, что он видел. В ней не было ничего статного; все было нервным движением. Она была подвижной, живой, и все же художник не назвал бы ее красивой. Но то, насколько она была удивлена им. Она была довольно далека от присущей ему деревенщины. Как могла представительница его разношерстного, несчастного, почти проклятого племени умудриться достичь такой степени изящества? Он предположил, что это сделал Лондон.


С этого момента эмоции, которые накапливались в его груди из-за сдерживаемого эффекта одиночества и поэтизированного места, в котором он жил, незаметно начали проявляться в этой полувидеческой форме; и он понял, что, каким бы ни было его послушное желание в противоположном направлении, он скоро не сможет сопротивляться желанию познакомиться с ней.


Он делал вид, что думает о ней вполне по-семейному, поскольку были веские причины, по которым он не должен и не мог думать о ней иначе.


Первая причина заключалась в том, что он был женат, и это было бы неправильно. Вторая заключалась в том, что они были двоюродными братьями. Кузенам было нехорошо влюбляться друг в друга, даже когда обстоятельства, казалось, благоприятствовали этой страсти. Третье: даже если бы он был свободен, в семье, подобной его собственной, где брак обычно означал трагическую печаль, брак с кровным родственником дублировал бы неблагоприятные условия, и трагическая печаль могла бы усилиться до трагического ужаса.


Следовательно, опять же, ему пришлось бы думать о Сью только как о родственнике, проявляющем взаимный интерес к тому, что принадлежит ему; относиться к ней с практической точки зрения как к человеку, которым можно гордиться; разговаривать и кивать; позже быть приглашенным на чай, при этом эмоции, потраченные на то, чтобы она была исключительно родственницей и доброжелательницей. Так что она была бы для него доброй звездой, возвышающей силой, спутницей в англиканском богослужении, нежным другом.


7 Екклесиаст 7:12

OceanofPDF.com


Глава III


Но под влиянием различных сдерживающих факторов инстинкт Джуда подсказывал ему робко приблизиться к ней, и в следующее воскресенье он пошел на утреннюю службу в кафедральный собор Кардинальского колледжа, чтобы получше рассмотреть ее, поскольку обнаружил, что она часто посещает его.


Она не пришла, и он ждал ее во второй половине дня, когда было еще лучше. Он знал, что если она вообще придет, то подойдет к зданию с восточной стороны большого зеленого четырехугольника, откуда в него можно было попасть, и он стоял в углу, пока звонил колокол. За несколько минут до начала службы она появилась в виде одной из фигур, прогуливающихся под стенами колледжа, и, увидев ее, он направился к противоположной стороне и последовал за ней в здание, более чем когда-либо радуясь, что до сих пор не показался. Видеть ее и быть самим собой, невидимым и неизвестным, было для него сейчас достаточно.


Он немного задержался в вестибюле, и обслуживание несколько продвинулось вперед, когда его усадили на место. Это был унылый, унылый, тихий день, когда обычному практичному человеку какая-либо религия кажется необходимостью, а не только роскошью для эмоциональных и праздных занятий. В тусклом свете и сбивающем с толку блеске окон второго этажа он мог лишь смутно различать молящихся напротив, но увидел, что среди них была Сью. Он вскоре обнаружил точное место, которое она занимала, когда пение 119-го псалма, в котором участвовал хор, достигло второй части, In quo corriget, орган сменился патетической григорианской мелодией, когда певцы начали:


Чем молодой человек должен очистить свой путь?


Это был тот самый вопрос, который привлек внимание Джуда в данный момент. Каким же злым и никчемным человеком он был, если дал волю животной страсти к женщине и позволил ей привести к таким катастрофическим последствиям; затем подумал о том, чтобы покончить с собой; затем безрассудно пошел и напился. Мощные волны педальной музыки обрушивались на хор, и неудивительно, что, будучи воспитанным на сверхъестественном, он с трудом мог поверить, что псалом не был специально написан каким-нибудь заботливым Провидением для этого момента его первого входа в торжественное здание. И все же это был обычный псалом для двадцать четвертого вечера месяца.


Девушка, к которой он начинал питать необычайную нежность, в это время была окружена теми же гармониями, что доносились до его ушей; и эта мысль доставляла ему удовольствие. Вероятно, она была завсегдатаем этого заведения и, будучи душой и телом погружена в церковные чувства, как и должно быть по роду занятий и привычкам, имела, без сомнения, много общего с ним. Для впечатлительного и одинокого молодого человека сознание того, что он наконец нашел опору для своих мыслей, которые обещали предоставить как социальные, так и духовные возможности, было подобно росе Хермона, и на протяжении всего служения он пребывал в поддерживающей атмосфере экстаза.


Хотя он и не подозревал об этом, некоторые люди могли бы сказать ему, что с Кипра дует так же отчетливо, как и из Галилеи.


Джуд подождал, пока она встанет со своего места и пройдет под ширмой, прежде чем двинуться с места сам. Она не смотрела в его сторону, и к тому времени, когда он подошел к двери, она была уже на полпути по широкой дорожке. Будучи одетым в свой воскресный костюм, он был склонен последовать за ней и показаться. Но он был не совсем готов; и, увы, должен ли он делать это с тем чувством, которое пробуждалось в нем?


Ибо, хотя во время службы казалось, что это имеет церковную основу, и он убедил себя, что так оно и есть, он не мог полностью закрывать глаза на истинную природу магнетизма. Она была такой чужой, что их родство было притворством, и он сказал: “Этого не может быть! Я, мужчина, у которого есть жена, не должен знать ее!” И все же Сью была его родственницей, и тот факт, что у него была жена, хотя ее и не было видно в этом полушарии, мог в каком-то смысле помочь. Это выбросило бы из головы Сью все мысли о нежном желании с его стороны и сделало бы ее общение с ним свободным и бесстрашным. С некоторой душевной болью он понял, как мало его волнуют свобода и бесстрашие, которые придут к ней от такого знания.


Незадолго до начала этой службы в соборе хорошенькая молодая женщина Сью Брайдхед с влажными глазами и легкой поступью взяла послеобеденный отпуск и, покинув церковное учреждение, в котором она не только помогала, но и жила, отправилась на прогулку за город с книгой в руках. Это был один из тех безоблачных дней, которые иногда случаются в Уэссексе и других местах между холодными и сырыми днями, словно вмешанные по капризу бога погоды. Она прошла милю или две, пока не оказалась на гораздо более высокой местности, чем тот город, который она оставила позади. Дорога проходила между зелеными полями, и, подъехав к перелазу, Сью остановилась там, чтобы дочитать страницу, а затем оглянулась на башни, купола и шпили, новые и старые.


По другую сторону ограды, на пешеходной дорожке, она увидела иностранца с черными волосами и желтоватым лицом, сидевшего на траве рядом с большой квадратной доской, к которой были прикреплены, насколько могли стоять, несколько гипсовых статуэток, некоторые из них бронзовые, которые он переставлял, прежде чем продолжить с ними свой путь. В основном они были уменьшенными копиями древних мраморных скульптур и включали божества, характер которых сильно отличался от тех, которые девушка привыкла видеть изображенными, среди них были Венера стандартного образца, Диана, а у представителей другого пола - Аполлон, Вакх и Марс. Хотя фигуры находились во многих ярдах от нее, юго-западное солнце так ярко выделяло их на фоне зеленой травы, что она могла различить их контуры с яркой отчетливостью; и находясь почти на одной линии между ней и церковными башнями города, они пробудили в ней странно чуждый и контрастирующий набор идей по сравнению с ними. Мужчина встал и, увидев ее, вежливо снял фуражку и крикнул “Я-я-я-маги!” с акцентом, который соответствовал его внешности. Через мгновение он ловко поднял на колено большую доску с собранными на ней знаменитостями, божественными и человеческими, и поднял ее на макушку, поднеся их к ней и поставив доску на ступеньку. Сначала он предложил ей свой товар поменьше — бюсты королей и королев, потом менестреля, потом крылатого Купидона. Она покачала головой.


— Сколько стоят эти две? - спросила она, дотрагиваясь пальцем до Венеры и Аполлона - самых больших фигур на подносе.


Он сказал, что она получит их за десять шиллингов.


“Я не могу себе этого позволить”, - сказала Сью. Она предложила значительно меньше, и, к ее удивлению, фотограф снял их с проволочной подставки и передал через перекладину. Она держала их как сокровища.


Когда за них было заплачено и мужчина ушел, она начала беспокоиться о том, что ей с ними делать. Теперь, когда они были в ее распоряжении, они казались такими огромными и такими обнаженными. Будучи нервной по натуре, она трепетала от своего предприятия. Когда она взяла их в руки, белая трубочная глина попала на ее перчатки и куртку. После того как она пронесла их немного открыто, ей пришла в голову идея, и, сорвав с живой изгороди несколько огромных листьев лопуха, петрушки и других вонючих побегов, она, как могла, завернула в них свою ношу, так что то, что она несла, казалось огромной охапкой зелени, собранной ревностным любителем природы.


“Что ж, все лучше, чем эти вечные церковные припадки!” - сказала она. Но она все еще дрожала и, казалось, почти жалела, что купила эти фигурки.


Время от времени выглядывая из-за листьев, чтобы убедиться, что рука Венеры не сломана, она вошла со своей языческой ношей в самый христианский город страны по темной улице, идущей параллельно главной, и завернула за угол к боковой двери заведения, к которому она была прикреплена. Ее покупки отнесли прямо в ее комнату, и она сразу же попыталась запереть их в коробку, которая была ее собственностью; но, сочтя их слишком громоздкими, она завернула их в большие листы коричневой бумаги и поставила на пол в углу.


Хозяйкой дома, мисс Фонтовер, была пожилая дама в очках, одетая почти как настоятельница; она была приверженкой Ритуалов, что стало одним из ее занятий, и прихожанкой церемониальной церкви Святого Силы в упомянутом выше пригороде Вирсавии, которую Джуд тоже начал посещать. Она была дочерью священника в стесненных обстоятельствах, и после его смерти, которая произошла за несколько лет до этой даты, она смело избежала нищеты, завладев небольшим магазинчиком церковной утвари и развив его до нынешних достойных похвалы размеров. Единственным украшением ее шеи были крест и бусы, и она знала христианский год наизусть.


Теперь она пришла позвать Сью пить чай и, обнаружив, что девушка некоторое время не отвечает, вошла в комнату как раз в тот момент, когда та торопливо перевязывала каждый сверток бечевкой.


- Вы что-нибудь покупали, мисс Брайдхед? - спросила она, разглядывая завернутые предметы.


“Да, просто кое—что для украшения моей комнаты”, - сказала Сью.


“ Ну, мне казалось, я и так положила сюда достаточно, ” сказала мисс Фонтовер, оглядывая гравюры святых в готических рамках, свитки с церковными текстами и другие предметы, которые, придя в негодность для продажи, были использованы для отделки этой темной комнаты. “Что это? Какой объемный!” Она проделала в коричневой бумаге маленькую дырочку, размером с вафлю, и попыталась заглянуть внутрь. “Почему, статуэтка? Две фигурки? Где ты их взял?


— О... я купил их у бродячего торговца слепками...


-Два святых?


-Да.


- Какие именно?


“Святой Петр и... святая Мария Магдалина”.


— Ну, а теперь спускайся к чаю, а потом, если будет достаточно светло, допиши текст для органа.


Эти маленькие препятствия на пути к тому, что было всего лишь мимолетной фантазией, пробудили в Сью огромное желание распаковать свои вещи и разглядывать их; и перед сном, когда она была уверена, что ее никто не потревожит, она с комфортом снимала одеяния с божеств. Поставив две фигурки на комод, по свече с каждой стороны от них, она подошла к кровати, бросилась на нее и начала читать книгу, которую достала из своей шкатулки, о которой мисс Фонтовер ничего не знала. Это был том Гиббона, и она прочла главу, посвященную правлению Юлиана Отступника. Время от времени она поднимала глаза на статуэтки, которые казались странными и неуместными, между ними случайно висела гравюра Голгофы, и, как будто сцена предполагала действие, она, наконец, вскочила, достала из своей коробки другую книгу — томик стихов — и обратилась к знакомому стихотворению —


Ты победил, о бледный галилеянин:

Мир посерел от твоего дыхания!8


которое она дочитала до конца. Вскоре она потушила свечи, разделась и, наконец, погасила свой свет.


Она была в том возрасте, когда обычно спят крепко, но сегодня ночью она продолжала просыпаться, и каждый раз, когда она открывала глаза, с улицы падало достаточно рассеянного света, чтобы увидеть белые гипсовые фигурки, стоящие на комоде и странно контрастирующие с окружающими их текстами и мучениками, и изображение распятия в готической рамке, которое сейчас можно было различить только как латинский крест, фигура на нем была скрыта шторами.


В один из таких случаев церковные часы пробили ранний час. Это донеслось до ушей другого человека, который сидел, склонившись над своими книгами, не очень далеко в том же городе. Поскольку наступил субботний вечер, Джуд не поставил будильник на звонок в обычно раннее время, и поэтому, по своему обыкновению, лег спать на два-три часа позже, чем мог себе позволить в любой другой день недели. Как раз в этот момент он серьезно читал текст своего Грисбаха. В то самое время, когда Сью металась и глазела на свои фигурки, полицейский и запоздалые граждане, проходившие под его окном, могли бы услышать, если бы стояли неподвижно, странные звуки, которые с жаром бормотали внутри — слова, которые обладали для Джуд неописуемым очарованием: необъяснимые звуки, что—то вроде этих:


“Все его ученики - теос и Отец, бывшие хоу та панта, кай хемис сам по себе:”


Пока звуки не стали нарастать с благоговейной громкостью, как будто кто—то закрыл книгу:-


“Кай хайс Куриос Иесус Кристос, смотри, как ты танцуешь, кай хемис ди ауто!”9


8 “Гимн Просперпайну” Суинберна.

9 1-е Коринфянам 8:6

OceanofPDF.com


Глава IV


Он был умелым человеком в своем ремесле, разносторонним человеком, какими обычно бывают ремесленники в провинциальных городках. В Лондоне человек, который вырезает выступ или шишку из листьев, отказывается вырезать фрагмент лепнины, который сливается с этими листьями, как будто это унижение - делать вторую половину одного целого. Когда у Джуда не было много готической лепнины или ажурных украшений на окнах банкиров, он выходил на улицу с надписями на памятниках или надгробиях и получал удовольствие от смены ручной работы.


В следующий раз он увидел ее, когда стоял на лестнице, выполняя подобную работу внутри одной из церквей. Была короткая утренняя служба, и когда вошел пастор, Джуд спустился со своей стремянки и посидел с полудюжиной прихожан, пока молитва не закончилась и он не смог возобновить свое постукивание. До половины службы он не заметил, что одной из женщин была Сью, которая волей-неволей сопровождала туда пожилую мисс Фонтовер.


Джуд сидел, наблюдая за ее хорошенькими плечами, за ее легкими, странно небрежными вставаниями и присаживаниями, за ее небрежными преклонениями колен, и думал, какой помощью такая англиканка была бы для него в более счастливых обстоятельствах. Не столько его желание продолжить свою работу заставило его взяться за нее сразу же, как только прихожане начали расходиться: дело было в том, что он не осмеливался в этом святом месте противостоять женщине, которая начинала оказывать на него такое неописуемое влияние. Эти три важнейшие причины, по которым он не должен пытаться завязать близкое знакомство со Сью Брайдхед, теперь, когда его интерес к ней проявился явно сексуального характера, вырисовывались так же упрямо, как и прежде. Но было также очевидно, что человек не может жить одной работой; что, во всяком случае, Джуд хотел кого-то любить. Некоторые мужчины без промедления бросились бы к ней, лишили бы удовольствия легкой дружбы, от которой она вряд ли могла отказаться, и оставили бы остальное на волю случая. Не так, как Джуд — поначалу.


Но по мере того, как тянулись дни, и особенно одинокие вечера, он, к своему моральному ужасу, обнаруживал, что все больше думает о ней, вместо того чтобы думать о ней меньше, и испытывает пугающее блаженство, делая то, что было беспорядочным, неформальным и неожиданным. Весь день находясь под ее влиянием, проходя мимо мест, которые она часто посещала, он постоянно думал о ней и был вынужден признаться себе, что его совесть, скорее всего, проиграет в этой битве.


Конечно, она все еще была для него почти идеалом. Возможно, узнать ее - значило бы излечиться от этой неожиданной и недозволенной страсти. Чей-то голос прошептал, что, хотя он и хотел познакомиться с ней, он не желал исцеляться.


Не было ни малейшего сомнения в том, что с его собственной ортодоксальной точки зрения ситуация становилась все более аморальной. Для Сью быть возлюбленной человека, который по законам своей страны имел право любить Арабеллу и никого другого до конца своей жизни, было довольно плохим вторым началом, когда мужчина был склонен к такому курсу, какой наметил Джуд. Это убеждение было для него настолько реальным, что однажды, когда, как это часто бывало, он работал в соседней деревенской церкви один, он счел своим долгом помолиться о своей слабости. Но как бы ему ни хотелось быть примером в этих вещах, у него ничего не получалось. Он обнаружил, что совершенно невозможно просить избавления от искушения, когда желанием твоего сердца было быть искушаемым семьдесят раз по семь. Поэтому он извинился. “В конце концов, - сказал он, - у меня не совсем эротолепсия, как в тот первый раз. Я вижу, что она исключительно умна; и отчасти это связано с желанием интеллектуального сочувствия и жаждой любящей доброты в моем одиночестве ”. Таким образом, он продолжал обожать ее, боясь осознать, что это была человеческая порочность. Какими бы ни были добродетели, таланты или духовная насыщенность Сью, было ясно, что эти качества вовсе не были причиной его привязанности к ней.


Днем в это же время молодая девушка с некоторой нерешительностью вошла во двор каменщика и, приподняв юбки, чтобы не волочить их по белой пыли, направилась к конторе.


“Какая милая девушка”, - сказал один из мужчин, известный как дядя Джо.


“Кто она?” - спросил другой.


“ Я не знаю— я видел ее то тут, то там. Ну да, она дочь того умника Брайдхеда, который десять лет назад делал все кованые изделия из железа в церкви Святого Сайласа, а потом уехал в Лондон. Я не знаю, что он сейчас делает — не очень—то мне это нравится, - когда она вернулась сюда.


Тем временем молодая женщина постучала в дверь офиса и спросила, работает ли мистер Джуд Фоули во дворе. Случилось так, что в тот день Джуд куда-то отлучилась, о чем она узнала с выражением разочарования на лице и немедленно ушла. Когда Джуд вернулся, они рассказали ему и описали ее, после чего он воскликнул: “Да это же моя кузина Сью!”


Он посмотрел ей вслед, но она уже скрылась из виду. У него больше не было никаких мыслей о том, чтобы сознательно избегать встречи с ней, и он решил навестить ее в тот же вечер. И когда он добрался до своей квартиры, то обнаружил записку от нее — первую записку — один из тех документов, которые, будучи простыми и заурядными сами по себе, ретроспективно оказываются чреватыми плачевными последствиями. Сама неосознанность надвигающейся драмы, которая проявляется в таких невинных первых посланиях женщин к мужчинам или наоборот, делает их, когда такая драма следует за ними и они перечитываются в ее фиолетовом или зловещем свете, еще более впечатляющими, торжественными и, в некоторых случаях, ужасными.


У Сью был самый безыскусственный и естественный вид. Она называла его своим дорогим кузеном Джудом; сказала, что только сейчас случайно узнала, что он живет в Кристминстере, и упрекнула его в том, что он не сообщил ей об этом. Они могли бы так хорошо провести время вместе, сказала она, потому что она была слишком занята собой и у нее почти не было близких по духу друзей. Но теперь были все основания полагать, что она скоро уедет, так что шанс на дружеское общение будет потерян, возможно, навсегда.


Холодный пот выступил на лице Джуд при известии о том, что она уезжает. Это было непредвиденное обстоятельство, о котором он никогда не думал, и это побудило его написать ей еще быстрее. Он сказал, что встретится с ней в тот же вечер, через час после написания статьи, у креста на тротуаре, отмечавшего место Мученической смерти.


Отправив записку с мальчиком, он пожалел, что в спешке предложил ей встретиться с ним на улице, хотя мог бы сказать, что зайдет к ней. На самом деле, таков был деревенский обычай встречать гостей, и ничего другого ему в голову не пришло. К сожалению, Арабеллу встретили таким же образом, и такой милой девушке, как Сью, это могло показаться неприличным. Однако сейчас с этим ничего нельзя было поделать, и он двинулся к месту назначения за несколько минут до назначенного часа, при мерцании недавно зажженных ламп.


Широкая улица была тихой и почти пустынной, хотя было еще не поздно. Он увидел фигуру на другой стороне, которая, как оказалось, принадлежала ей, и в один и тот же момент они оба направились к перекрестку. Прежде чем кто-либо из них добрался до нее, она окликнула его:


“Я не собираюсь встречаться с тобой прямо там, впервые в жизни! Пойдем дальше”.


Голос, хотя и уверенный и серебристый, был дрожащим. Они шли параллельными рядами, и, ожидая ее удовольствия, Джуд наблюдал, пока она не показала признаков приближения, тогда он сделал то же самое, поскольку днем там стояли тележки носильщиков, хотя тогда на этом месте их не было.


“ Прости, что я попросил тебя встретиться со мной и не позвонил, ” начал Джуд с застенчивостью влюбленного. “Но я подумал, что это сэкономит время, если мы пойдем пешком”.


“О—я не возражаю против этого”, - сказала она со свободой подруги. “Мне действительно некуда никого пригласить. Я имел в виду, что место, которое вы выбрали, было таким ужасным — полагаю, мне не следует говорить "ужасным", я имею в виду мрачное и неблагоприятное по своим ассоциациям ... Но разве не забавно начинать вот так, когда я вас еще не знаю? Она с любопытством оглядела его с головы до ног, хотя Джуд почти не смотрел на нее.


- Кажется, ты знаешь меня больше, чем я знаю тебя, - добавила она.


— Да, я видел тебя время от времени.


“ И вы знали, кто я, и ничего не сказали? А теперь я ухожу!


“ Да. Это прискорбно. У меня почти нет других друзей. Действительно, где-то здесь у меня есть один очень старый друг, но мне пока не очень хочется его навещать. Интересно, знаете ли вы что—нибудь о нем - мистере Филотсоне? Я думаю, он священник где-то в округе.


“ Нет, я знаю только одного мистера Филотсона. Он живет недалеко за городом, в Ламсдоне. Он деревенский школьный учитель.


“ Ах! Интересно, остался ли он прежним. Конечно, это невозможно! По-прежнему только школьный учитель! Вы знаете его настоящее имя — Ричард?


“Да, это так; я направлял ему книги, хотя никогда его не видел”.


- Значит, он не мог этого сделать!


Лицо Джуда вытянулось, ибо как он мог преуспеть в предприятии, в котором потерпел неудачу великий Филотсон? У него был бы день отчаяния, если бы новость не пришла в присутствии его милой Сью, но даже в этот момент он представлял себе, как неудача Филотсона в грандиозном университетском проекте будет угнетать его, когда она уйдет.


“ Раз уж мы собираемся прогуляться, может, зайдем к нему? ” внезапно спросила Джуд. - Еще не поздно.


Она согласилась, и они отправились вверх по холму через какую-то красивую лесистую местность. Вскоре в небо поднялись боевая башня и квадратная башенка церкви, а затем и здание школы. Они спросили у прохожего, дома ли мистер Филотсон, и им сообщили, что он всегда дома. Раздавшийся стук привел его к двери школы со свечой в руке и вопросительным выражением на лице, которое похудело и осунулось с тех пор, как Джуд видела его в последний раз.


То, что после стольких лет встреча с мистером Филотсоном была такой невзрачной, одним махом разрушило ореол, окружавший фигуру школьного учителя в воображении Джуд с тех пор, как они расстались. В то же время это вызвало в нем симпатию к Филотсону как к явно сильно наказанному и разочарованному человеку. Джуд назвал ему свое имя и сказал, что пришел повидаться с ним как со старым другом, который был добр к нему в дни его юности.


“ Я вас совсем не помню, ” задумчиво произнес школьный учитель. “ Вы сказали, что были одним из моих учеников? Да, без сомнения; но к этому времени моей жизни их насчитывается так много тысяч, и, естественно, они так сильно изменились, что я помню очень немногие, за исключением совсем недавних ”.


- Это было в Мэригрин, - сказал Джуд, жалея, что приехал.


“ Да. Я пробыл там совсем недолго. А это тоже старый ученик?


“Нет, это мой двоюродный брат ... Я написала тебе, чтобы ты прочитал грамматику, если помнишь, и ты отправил их?”


“ Ах— да!— Я действительно смутно припоминаю этот случай.


“С вашей стороны было очень любезно сделать это. И именно вы первыми направили меня на этот курс. В то утро, когда ты уезжал из Мэригрин, когда твои товары были погружены в фургон, ты попрощался со мной и сказал, что планируешь поступить в университет и войти в Церковь, что ученая степень — необходимый признак того, кто хочет чего-либо добиться в качестве теолога или преподавателя.


“Я помню, что думал обо всем этом про себя; но я удивляюсь, что не сдержал собственного мнения. От этой идеи отказались много лет назад”.


“ Я никогда этого не забуду. Именно это привело меня в эту часть страны и сюда, чтобы увидеть вас сегодня вечером.


“ Входите, ” пригласил Филотсон. - И ваш кузен тоже.


Они вошли в гостиную школьного здания, где стояла лампа с бумажным абажуром, отбрасывавшая свет на три или четыре книги. Филотсон снял его, чтобы они могли лучше видеть друг друга, и лучи упали на маленькое нервное личико, живые темные глаза и волосы Сью, на серьезные черты ее кузины и на повзрослевшее лицо и фигуру самого школьного учителя, показав его худощавым и задумчивым человеком сорока пяти лет, с тонкогубым, несколько утонченным ртом, слегка сутуловатым, в черном сюртуке, который от продолжительных фрикций немного лоснился на лопатках, середине спины и локтях.


Старая дружба незаметно возобновилась, школьный учитель рассказывал о своем опыте и о своих двоюродных братьях. Он сказал им, что все еще иногда думает о Церкви и что, хотя он не может поступить в нее так, как намеревался поступить в прежние годы, он мог бы поступить в нее как лиценциат. Между тем, по его словам, он чувствовал себя комфортно в своем нынешнем положении, хотя ему и не хватало учителя для учеников.


Они не остались ужинать, Сью пришлось вернуться домой до того, как стало поздно, и дорога была возвращена в Кристминстер. Хотя они говорили только на общие темы, Джуд был удивлен, обнаружив, каким откровением о женщине стала для него его кузина. Она была такой энергичной, что все, что она делала, казалось, имело своим источником чувства. Волнующая мысль заставляла ее идти вперед так быстро, что он едва поспевал за ней; а ее чувствительность в некоторых вопросах была такова, что это могло быть ошибочно истолковано как тщеславие. С болью в сердце он понял, что, хотя ее чувства к нему были исключительно искренними дружескими, он любил ее больше, чем до знакомства с ней; и мрачность пути домой заключалась не в ночи над головой, а в мысли о ее отъезде.


“ Почему ты должна уехать из Кристминстера? - с сожалением спросил он. “Как вы можете поступать иначе, кроме как цепляться за город, в истории которого такие люди, как Ньюман, Пьюзи, Уорд, Кибл, занимают такое большое место!”


“Да, они это делают. Хотя, насколько большое значение они занимают в мировой истории? . . . Какая забавная причина для желания остаться! Мне никогда бы не пришло это в голову! Она рассмеялась.


“ Что ж, мне пора, ” продолжила она. “Мисс Фонтовер, одна из партнерш, у которых я служу, обижена на меня, а я на нее; и лучше всего уйти”.


- Как это произошло? - спросил я.


- Она разбила какую-то мою скульптуру.


“O? Умышленно?”


“Да. Она нашла его в моей комнате, и хотя это была моя собственность, она бросила его на пол и растоптала, потому что это было не в ее вкусе, и раздробила руки и голову одной из фигурок каблуком — ужасная вещь!”


“ Полагаю, слишком католически-апостольские для нее? Без сомнения, она называла их папистскими изображениями и говорила о призывании святых.


“ Нет... Нет, она этого не делала. Она смотрела на дело совсем по-другому.


“ А! Тогда я удивлен!


“ Да. Совсем по другой причине ей не нравились мои святые покровители. Поэтому я был вынужден возразить ей; и в конце концов я решил не оставаться, а заняться делом, в котором я буду более независимым ”.


“Почему бы тебе снова не попробовать преподавать? Я слышал, ты когда-то учился”.


“Я никогда не думал о том, чтобы возобновить это, потому что я преуспевал как художник-дизайнер”.


-Do Разрешите мне попросить мистера Филотсона разрешить вам попробовать свои силы в его школе? Если тебе это нравится, и ты поступаешь в педагогический колледж, и становишься первоклассной сертифицированной любовницей, ты получаешь в два раза больший доход, чем любой дизайнер или церковный художник, и в два раза больше свободы ”.


— Что ж, спроси его. Теперь я должна идти. Прощай, дорогая Джуд! Я так рада, что мы наконец встретились. Нам ведь не обязательно ссориться из-за того, что это сделали наши родители, правда?


Джуду не хотелось показывать ей, насколько он с ней согласен, и он направился к отдаленной улице, на которой у него было жилье.


Удержать Сью Брайдхед рядом с собой теперь было желанием, которое действовало безотносительно к последствиям, и на следующий вечер он снова отправился в Ламсдон, опасаясь полагаться только на убедительный эффект записки. Школьный учитель оказался не готов к такому предложению.


“Чего я, скорее, хотел, так это перевода на второй год, как это называется”, - сказал он. “Конечно, лично ваша кузина подошла бы; но у нее нет опыта. О— у нее есть, не так ли? Она действительно думает о том, чтобы сделать преподавание профессией?”


Джуд сказала, что, по его мнению, она была расположена это сделать, и его остроумные доводы о ее естественной пригодности для помощи мистеру Филотсону, о которых Джуд ничего не знала, настолько повлияли на школьного учителя, что он сказал, что наймет ее, заверив Джуда как друга, что, если его кузина действительно не намерена продолжать в том же духе и рассматривает этот шаг как первый этап ученичества, вторым этапом которого будет ее обучение в обычной школе, ее время будет потрачено впустую, а зарплата будет чисто номинальной.


На следующий день после этого визита Филотсон получил письмо от Джуд, в котором сообщалось, что он снова посоветовался со своей кузиной, которая все более и более тепло относилась к идее обучения; и что она согласилась приехать. Школьному учителю и затворнице ни на секунду не пришло в голову, что рвение Джуда продвигать это соглашение проистекало из каких-либо иных чувств по отношению к Сью, кроме инстинкта сотрудничества, распространенного среди членов одной семьи.


OceanofPDF.com


Глава V


Школьный учитель сидел в своем уютном жилище, пристроенном к школе, которое было построено по последнему слову техники; и он смотрел через дорогу на старый дом, в котором снимала квартиру его учительница Сью. Соглашение было заключено очень быстро. Ученик-учитель, которого должны были перевести в школу мистера Филотсона, подвел его, и Сью была взята на временную замену. Все подобные временные меры могли действовать только до следующего ежегодного визита Его Превосходительства инспектора, одобрение которого было необходимо, чтобы сделать их постоянными. Проработав около двух лет преподавательницей в Лондоне, хотя в последнее время она оставила это занятие, мисс Брайдхед была не совсем новичком, и Филотсон подумал, что не составит труда сохранить ее услуги, чего он уже хотел, хотя она проработала у него всего три или четыре недели. Он нашел ее такой же умной, какой ее описывал Джуд; а какой мастер-ремесленник не захочет держать ученицу, которая экономит ему половину труда?


Было чуть больше половины девятого утра, и он ждал, когда она перейдет дорогу к школе, и тогда он последует за ней. Без двадцати девять она все-таки перешла улицу, нахлобучив на голову легкую шляпку, и он наблюдал за ней как за диковинкой. Казалось, этим утром ее окружала какая-то новая эманация, которая не имела ничего общего с ее мастерством преподавателя. Он тоже пошел в школу, а Сью оставалась руководить своим классом в другом конце класса, весь день находясь под его присмотром. Она, безусловно, была превосходной учительницей.


В его обязанности входило давать ей частные уроки по вечерам, и какая-то статья Кодекса требовала, чтобы на этих уроках присутствовала респектабельная пожилая женщина, когда учитель и обучаемый были разного пола. Ричард Филотсон подумал об абсурдности этого правила в данном случае, когда он был достаточно взрослым, чтобы быть отцом девочки; но он добросовестно выполнил его; и сел с ней в комнате, где миссис Филотсон была беременна. Хейз, вдова, в доме которой жила Сью, занялась шитьем. Обойти это правило было действительно нелегко, поскольку в доме не было другой гостиной.


Иногда, когда она прикидывала — они занимались арифметикой, — она невольно поднимала на него взгляд с легкой вопросительной улыбкой, как будто предполагала, что, будучи хозяином, он должен воспринимать все, что происходит в ее мозгу, как правильное или неправильное. Филотсон на самом деле думал вовсе не об арифметике, а о ней, причем по-новому, что почему-то казалось странным ему как наставнику. Возможно, она знала, что он думает о ней именно так.


В течение нескольких недель их работа протекала с монотонностью, которая сама по себе доставляла ему удовольствие. Затем случилось так, что детей должны были отвезти в Кристминстер на передвижную выставку в форме макета Иерусалима, на которую школы допускались за пенни с человека в интересах образования. Они шагали по дороге по двое: она рядом со своим классом в простом хлопчатобумажном зонтике от солнца, прижав большой палец к его ножке; а Филотсон позади в своем длинном развевающемся пальто, изящно держа в руках трость, пребывая в задумчивом настроении, которое овладело им с момента ее приезда. День был солнечным и пыльным, и когда они вошли в выставочный зал, там было мало людей, кроме них самих. Макет древнего города стоял посреди квартиры, и владелец, с выражением истинной религиозной филантропии на лице, ходил по нему с указкой в руке, показывая молодым людям различные кварталы и места, известные им по названиям из Библии; гору Мориа, Долину Иосафата, город Сион, стены и ворота, за пределами одного из которых находился большой холм, похожий на курган, а на холме маленький белый крест. Это место, по его словам, было Голгофой.


“Я думаю, ” сказала Сью школьному учителю, стоя рядом с ним немного на заднем плане, - что эта модель, какой бы сложной она ни была, - постановка воображаемая. Откуда кто-либо знает, что Иерусалим был таким во времена Христа? Я уверен, что этот человек не знает ”.


“Он сделан по лучшим предположительным картам, основанным на реальных посещениях города в том виде, в каком он существует сейчас”.


“ Мне кажется, с нас хватит Иерусалима, ” сказала она, - учитывая, что мы не являемся потомками евреев. В конце концов, в этом месте или людях не было ничего первоклассного, как в Афинах, Риме, Александрии и других старых городах ”.


- Но, моя дорогая девочка, подумай, что это значит для нас!


Она замолчала, потому что ее было легко подавить; а затем заметила за группой детей, столпившихся вокруг модели, молодого человека в белой фланелевой куртке, который так низко склонился, внимательно разглядывая долину Иосафат, что его лицо было почти скрыто от глаз Масличной горой. “Посмотри на своего кузена Иуду”, - продолжал школьный учитель. “Он не думает, что мы сыты Иерусалимом по горло!”


“ Ах— я его не видела! ” воскликнула она своим быстрым, беззаботным голосом. “Джуд, как серьезно ты к этому относишься!”


Джуд очнулся от своих размышлений и увидел ее. “ О—Сью! ” воскликнул он, залившись краской радостного смущения. “Это, конечно, ваши ученики! Я увидел, что занятия в школах проводятся во второй половине дня, и подумал, что вы могли бы прийти; но я так сильно заинтересовался, что не помнил, где нахожусь. Как это увлекает обратно, не правда ли? Я мог бы изучать его часами, но, к сожалению, у меня есть всего несколько минут, потому что я здесь в разгаре работы.


“Ваша кузина так ужасно умна, что безжалостно критикует это”, - сказал Филотсон с добродушной иронией. “Она весьма скептически относится к его правильности”.


“ Нет, мистер Филотсон, я не такой - совсем! Я ненавижу быть так называемой умной девочкой — таких сейчас слишком много! ” обидчиво ответила Сью. “Я только имел в виду ... я не знаю, что я имел в виду ... кроме того, что это было то, чего ты не понимаешь!”


“Я понимаю, что ты имеешь в виду”, - пылко сказал Джуд (хотя на самом деле это было не так). “И я думаю, что вы совершенно правы”.


“Это хороший Джуд — я знаю, что ты веришь в меня!” Она импульсивно схватила его за руку и, бросив укоризненный взгляд на школьного учителя, повернулась к Джуд, в ее голосе слышалась дрожь, которую она сама сочла нелепо неуместной из-за такого мягкого сарказма. Она не имела ни малейшего представления, как трепетали сердца этих двоих при этом мимолетном проявлении чувств, и какие сложности она создавала тем самым для будущего обоих.


Модель носила слишком воспитательный характер, чтобы дети не устали от нее в ближайшее время, и чуть позже во второй половине дня их всех отправили обратно в Ламсдон, а Джуд вернулся к своей работе. Он наблюдал за стайкой подростков в чистых платьях и передничках, которые шли по улице в сторону кантри рядом с Филотсоном и Сью, и им овладело печальное, неудовлетворенное чувство того, что они выбились из привычной схемы жизни последних. Филотсон пригласил его прогуляться и навестить их в пятницу вечером, когда у Сью не будет уроков, и Джуд охотно пообещал воспользоваться этой возможностью.


Тем временем ученики и учителя разъехались по домам, и на следующий день, взглянув на классную доску в классе Сью, Филотсон с удивлением обнаружил на ней искусно нарисованный мелом перспективный вид Иерусалима, где каждое здание было показано на своем месте.


“Я думал, вы не проявили никакого интереса к модели и едва взглянули на нее?” - спросил он.


“Я почти ничего не слышала, - сказала она, - но многое из этого я запомнила”.


- Это больше, чем я помнил сам.


Школьный инспектор Ее Величества в то время наносил “неожиданные визиты” по соседству, чтобы застать преподавание врасплох; и два дня спустя, в середине утренних уроков, щеколда на двери тихо приоткрылась, и вошел мой джентльмен, король ужасов — для учителей-учеников.


Для мистера Филотсона сюрприз был невелик; как и с леди из рассказа, с ним слишком часто проделывали этот трюк, чтобы он остался неподготовленным. Но класс Сью находился в дальнем конце комнаты, и она стояла спиной ко входу; поэтому инспектор подошел, встал у нее за спиной и наблюдал за ее уроками примерно с полминуты, прежде чем она заметила его присутствие. Она обернулась и поняла, что наступил момент, которого часто боялись. Эффект от ее робости был таков, что она вскрикнула от испуга. Филотсон, движимый странным инстинктом заботы, совершенно неподвластным ему, оказался рядом с ней как раз вовремя, чтобы не дать ей упасть в обморок. Вскоре она пришла в себя и рассмеялась; но когда инспектор ушел, последовала реакция, и она так побледнела, что Филотсон отвел ее в свою комнату и дал немного бренди, чтобы привести в чувство. Она обнаружила, что он держит ее за руку.


“ Ты должен был предупредить меня, ” раздраженно выдохнула она, - что один из неожиданных визитов инспектора неизбежен! О, что же мне делать! Теперь он напишет менеджерам, что я никуда не гожусь, и я буду опозорен навсегда!”


“ Он этого не сделает, моя дорогая девочка. Ты лучшая учительница, которая у меня когда-либо была!


Он посмотрел на нее с такой нежностью, что она была тронута и пожалела, что упрекнула его. Когда ей стало лучше, она отправилась домой.


Тем временем Джуд с нетерпением ждал пятницы. И в среду, и в четверг он был так сильно охвачен желанием увидеть ее, что после наступления темноты прошел некоторое расстояние по дороге в направлении деревни и, вернувшись в свою комнату, чтобы почитать, обнаружил, что совершенно не в состоянии сосредоточиться на странице. В пятницу, как только он привел себя в порядок, как, по его мнению, хотела бы видеть его Сью, и наскоро приготовил чай, он отправился в путь, несмотря на то, что вечер был дождливый. Деревья над головой сгущали мрак этого часа, и они печально капали на него, внушая дурные предчувствия — нелогичные дурные предчувствия; ибо, хотя он знал, что любит ее, он также знал, что не может быть для нее больше, чем был.


Когда он повернул за угол и въехал в деревню, первое, что бросилось ему в глаза, были две фигуры под одним зонтиком, выходящие из ворот дома викария. Он стоял слишком далеко позади, чтобы они могли его заметить, но через мгновение он понял, что это Сью и Филотсон. Последняя держала зонтик над головой, и они, очевидно, направлялись с визитом к викарию — вероятно, по какому-то делу, связанному со школьной работой. И когда они шли по мокрой и пустынной аллее, Джуд увидела, как Филотсон обнял девушку за талию; после чего она мягко убрала руку; но он вернул ее на место; и она позволила ему остаться, быстро оглядевшись вокруг с выражением дурного предчувствия. Она не смотрела абсолютно точно назад и поэтому не видела Джуда, который вжался в изгородь, как пораженный гнилью. Там он прятался до тех пор, пока они не добрались до коттеджа Сью и она не вошла внутрь, а Филотсон направился в школу, находившуюся неподалеку.


— О, он слишком стар для нее, слишком стар! - воскликнула Джуд во всем ужасе безнадежной, ущербной любви.


Он не мог вмешаться. Разве он не принадлежал Арабелле? Он не мог идти дальше и вернулся по своим следам в Кристминстер. Каждый шаг его ног, казалось, говорил ему, что он ни в коем случае не должен мешать школьному учителю общаться со Сью. Филотсон был, наверное, на двадцать лет старше ее, но многие счастливые браки были заключены в таком возрасте. Иронию его горю придавала мысль о том, что близость между его двоюродным братом и школьным учителем возникла исключительно благодаря ему самому.


OceanofPDF.com


Глава VI


Старая и озлобленная тетя Джуда слегла в Мэригрин, и в следующее воскресенье он отправился навестить ее — визит, который был результатом победоносной борьбы с его желанием свернуть в деревню Ламсдон и добиться печального свидания со своим кузеном, в ходе которого нельзя было произнести самое дорогое его сердцу слово и нельзя было показать зрелище, которое его мучило.


Его тетя теперь не могла вставать с постели, и большая часть короткого дня Джуда была занята приготовлениями к ее комфорту. Маленькая пекарня была продана соседке, и на вырученные от нее деньги и свои сбережения она была обеспечена всем необходимым и даже больше, вдова из той же деревни жила с ней и удовлетворяла ее нужды. Только когда ему почти пришло время уходить, ему удалось спокойно поговорить с ней, и его слова незаметно обратились к кузине.


- Сью родилась здесь?


“ Она была— в этой комнате. Они жили здесь в то время. Что заставило тебя спросить об этом?


— О- я хотел знать.


“Теперь ты с ней встречался!” - сказала суровая пожилая женщина. “И что я тебе сказала?”


— Ну... что я не должен был ее видеть.


- Вы с ней сплетничали?


-Да.


“ Тогда не продолжай в том же духе. Отец воспитал ее в ненависти к семье своей матери; и она не станет благосклонно относиться к такому рабочему парню, как ты, — такой провинциалке, какой она стала к настоящему времени. Она никогда особо не интересовала меня. Дерзкая малышка, вот кем она была слишком часто, с ее напряженными нервами. Много раз я бил ее за дерзость. Почему, однажды, когда она вошла в пруд без туфель и чулок, в нижних юбках, задранных выше колен, прежде чем я успела закричать от стыда, она сказала: ‘Двигайся дальше, тетя! Это зрелище не для скромных глаз!”


- Тогда она была маленьким ребенком.


- Ей было двенадцать, если не больше.


“ Ну— конечно. Но теперь, когда она стала старше, у нее вдумчивая, трепетная, нежная натура, и она чувствительна, как...


“ Джуд! ” воскликнула его тетя, подскакивая в постели. - Не валяй дурака из-за нее!


-Нет, нет, конечно, нет.


“ Твоя женитьба на этой женщине, Арабелле, была едва ли не самым плохим поступком, который мужчина мог совершить для себя, изо всех сил стараясь. Но она уехала на другой конец света, и я больше никогда тебя не побеспокою. И будет еще хуже, если ты, связанный по рукам и ногам, полюбишь Сью. Если ваша кузина вежлива с вами, примите ее вежливость такой, какой она есть. Но дарить ей что-либо большее, чем добрые пожелания родственницы, - это абсолютное безумие с вашей стороны. Если она провинциалка и распутница, это может привести ее к разорению.


“ Не говорите ничего плохого о ней, тетя! Не надо, пожалуйста!


Ему стало легче, когда вошла компаньонка и сиделка его тети, которая, должно быть, прислушивалась к разговору, поскольку начала рассказывать о прошлых годах, представляя Сью Брайдхед как персонаж своих воспоминаний. Она описала, какой странной маленькой служанкой была Сью, когда была ученицей деревенской школы напротив, до того, как ее отец уехал в Лондон, — как, когда викарий устраивал чтения, она появлялась на сцене, самая маленькая из всех, “в своем маленьком белом платьице, туфельках и розовом кушаке”; как она декламировала “Эксельсиор”, “Ночью раздавались звуки веселья” и “Ворон”; как во время выступления она хмурила свои маленькие брови, трагически озиралась по сторонам и говорила в пустоту, как будто там стояло какое—то реальное существо -


“Ужасный, мрачный и древний Ворон, блуждающий с Ночного берега,

Скажи мне, как твое благородное имя на ночном плутонийском берегу!


“Она так ясно напоминала о мерзкой птице-падальщице, - неохотно подтвердила больная женщина, - когда она стояла там в своем маленьком кушаке и тому подобном, что вы могли видеть почти у себя перед глазами. У тебя тоже, Джуд, в детстве был такой же трюк - казалось, что ты видишь предметы в воздухе.


Соседка рассказала также о достижениях Сью в других областях:


“ Ты знаешь, она не была совсем сорванцом, но она могла делать вещи, которые, как правило, делают только мальчики. Я видел, как она въезжает и спускается с длинной горки вон на том пруду, развевая свои маленькие кудряшки, одна из вереницы из двадцати фигур, движущихся на фоне неба, как фигуры, нарисованные на стекле, и поднимается по задней горке, не останавливаясь. Все мальчики, кроме нее самой; и тогда они подбадривали ее, а она говорила: "Не будьте дерзкими, мальчики’, - и внезапно убегала в дом. Они снова пытались уговорить ее выйти. Но ”э" не пришел.


Эти ретроспективные видения Сью только сделали Джуда еще более несчастным из-за того, что он не смог добиться ее расположения, и в тот день он покинул коттедж своей тети с тяжелым сердцем. Ему хотелось заглянуть в школу, чтобы увидеть комнату, в которой так прославилась маленькая фигурка Сью, но он сдержал свое желание и пошел дальше.


Был воскресный вечер, и несколько жителей деревни, которые знали его во время его пребывания здесь, стояли группой в своих лучших одеждах. Джуд был поражен приветствием одного из них:


- Значит, ты все правильно понял!


Джуд показал, что не понимает.


“ Ну, в резиденцию л'арнинга — "Город света", о котором ты рассказывал нам, когда был маленьким мальчиком! Это все, чего ты от него ожидал?


- Да, еще! - воскликнул Джуд.


“Когда я был там однажды в течение часа, я, со своей стороны, мало что увидел: старые разрушающиеся здания, наполовину церковь, наполовину богадельня, и там мало что происходит”.


“Ты ошибаешься, Джон; происходит нечто большее, чем кажется на первый взгляд человеку, идущему по улицам. Это уникальный центр мысли и религии — интеллектуальная и духовная житница этой страны. Вся эта тишина и отсутствие происходящего - это неподвижность бесконечного движения — сон вращающегося волчка, если воспользоваться сравнением хорошо известного писателя ”.


“О, ну, может быть, все так и было, а может, и нет. Как я уже сказал, за тот час или два, что я там пробыл, я ничего этого не заметил; поэтому я зашел в дом, взял банку пива, булочку за пенни и порцию сыра и стал ждать, когда придет время возвращаться домой. Я полагаю, к этому времени вы уже окончили колледж?


“О, нет!” - сказала Джуд. “Я почти так же далека от этого, как и всегда”.


“Каким образом?”


Джуд похлопал себя по карману.


“ Именно так мы и думали! Такие места не для таких, как ты, — только для тех, у кого много денег.


“ Вот тут ты ошибаешься, ” сказал Джуд с некоторой горечью. - Они для таких!


Тем не менее, этого замечания было достаточно, чтобы отвлечь внимание Джуда от мира воображения, в котором он в последнее время обитал, в котором абстрактная фигура, более или менее он сам, погружала его разум в возвышение искусств и наук и обеспечивала его призвание и избрание на место в раю ученых. Он рассматривал свои перспективы в холодном северном свете. В последнее время он чувствовал, что не может вполне удовлетвориться своим греческим языком — особенно греческим драматургов. Иногда он так уставал после дневной работы, что не мог сохранять критическое внимание, необходимое для тщательного применения. Он чувствовал, что ему нужен наставник — друг, который был бы рядом с ним, чтобы в одно мгновение рассказать ему о том, что иногда занимало у него целый томительный месяц на извлечение из неожиданных, неуклюжих книг.


Было решительно необходимо рассмотреть факты немного внимательнее, чем он делал в последнее время. В конце концов, что хорошего было в том, чтобы тратить свои свободные часы на неопределенную работу под названием “частное исследование”, не давая представления о практических возможностях?


“Мне следовало подумать об этом раньше”, - сказал он на обратном пути. “Было бы лучше вообще никогда не участвовать в этом плане, чем делать это, не видя ясно, куда я иду, или к чему я стремлюсь ... Это парение за стенами колледжей, как будто ожидая, что из них протянется чья-то рука, чтобы поднять меня внутрь, никуда не годится! Я должен получить особую информацию”.


Соответственно, на следующей неделе он искал его. То, что поначалу казалось благоприятной возможностью, произошло однажды днем, когда он увидел пожилого джентльмена, на которого указали как на главу определенного колледжа, прогуливающегося по общественной дорожке, огороженной парком, недалеко от того места, где случайно сидел Джуд. Джентльмен подошел ближе, и Джуд с тревогой вгляделась в его лицо. Оно казалось добрым, внимательным, но довольно сдержанным. Поразмыслив, Джуд почувствовал, что не может подойти и обратиться к нему; но этот инцидент оказал на него достаточное влияние, чтобы он подумал, насколько мудро было бы с его стороны изложить свои трудности в письме некоторым из лучших и наиболее рассудительных из этих старых мастеров и получить их совет.


Соответственно, в течение следующей недели или двух он занимал в городе такие должности, которые позволяли ему мельком видеть нескольких наиболее выдающихся среди проректоров, старост и других глав домов; и в конце концов он выбрал пятерых, чьи физиономии, казалось, говорили ему, что это признательные и дальновидные люди. Этим пятерым он адресовал письма, в которых кратко излагал свои трудности и спрашивал их мнение о своем затруднительном положении.


Когда письма были отправлены, Джуд мысленно начал критиковать их; он жалел, что они были отправлены. “Это просто одно из тех навязчивых, вульгарных, назойливых обращений, которые так распространены в наши дни”, - подумал он. “Почему я не мог придумать ничего лучше, чем обращаться таким образом к совершенно незнакомым людям? Я могу быть самозванцем, праздным негодяем, человеком с дурным характером, несмотря на все, что они знают об обратном ... Возможно, я и есть такой!”


Тем не менее, он поймал себя на том, что цепляется за надежду получить какой-нибудь ответ относительно своего последнего шанса на спасение. Он ждал день за днем, говоря, что ожидать этого совершенно абсурдно, и все же ожидал. Пока он ждал, его внезапно взволновали новости о Филотсоне. Филотсон сменил школу недалеко от Кристминстера на более крупную, расположенную южнее, в Центре Уэссекса. Что это означало; как это повлияло бы на его кузена; было ли, как казалось возможным, это практическим шагом школьного учителя в направлении увеличения дохода, принимая во внимание обеспечение двоих вместо одного, он не позволил бы себе сказать. А нежные отношения между Филотсоном и молодой девушкой, в которую Джуд был страстно влюблен, привели к тому, что Джуду стало противно обращаться к Филотсону за советом относительно его собственного плана.


Между тем академические сановники, которым Джуд написал, не удостоили его ответом, и молодой человек, таким образом, был полностью предоставлен самому себе, как и прежде, с добавлением мрачности из-за ослабевшей надежды. Путем косвенных расспросов он вскоре ясно осознал то, о чем давно с тревогой подозревал: получить право на определенные открытые стипендии и выставки - единственный блестящий путь. Но для этого потребовалась бы большая тренировка и большие природные способности. Было почти невозможно, чтобы человек, читающий по своей собственной системе, сколь бы широко и тщательно он ни читал, даже в течение длительного десятилетнего периода, мог соперничать с теми, кто провел свою жизнь под руководством опытных учителей и работал в соответствии с предписаниями.


Другой путь, так сказать, "купить себя", казался единственным, действительно доступным для таких людей, как он, поскольку трудности были просто материального характера. С помощью полученной информации он начал прикидывать масштабы этого материального препятствия и, к своему ужасу, пришел к выводу, что при тех темпах, с которыми при удачном стечении обстоятельств он смог бы откладывать деньги, должно пройти пятнадцать лет, прежде чем он сможет направить рекомендации руководителю колледжа и сдать экзамены на аттестат зрелости. Предприятие было безнадежным.


Он видел, какое странное и коварное очарование оказывало на него соседство этого места. Попасть туда и жить там, бродить по церквям и залам и проникнуться genius lociказалось его мечтательной юности, когда это место придавало ему очарование своим ореолом на горизонте, очевидным и идеальным поступком. “Дайте мне только добраться туда, ” сказал он с безрассудством Крузо на своей большой лодке, “ а остальное - всего лишь вопрос времени и энергии”. Для него было бы гораздо лучше во всех отношениях, если бы он никогда не появлялся в пределах видимости и слышимости обманчивых кварталов, уехал в какой-нибудь оживленный торговый городок с единственной целью заработать деньги своим умом и оттуда рассмотрел свой план в истинной перспективе. Что ж, все, что ему было ясно, сводилось к тому, что вся схема лопнула, как радужный мыльный пузырь, от прикосновения аргументированного расследования. Он оглянулся назад, на перспективу своих прошлых лет, и его мысль была сродни мысли Гейне:


“Над вдохновенными и сверкающими глазами юноши

Я вижу, как поднимается пестрый насмешливый дурацкий колпак!”


К счастью, ему не позволили внести разочарование в жизнь его дорогой Сью, втянув ее в этот крах. И теперь, насколько это возможно, она должна быть избавлена от болезненных подробностей его пробуждения к осознанию своей ограниченности. В конце концов, она знала лишь малую часть той жалкой борьбы, в которую он был вовлечен, такой необорудованный, бедный и непредсказуемый.


Он навсегда запомнил, как выглядел тот день, когда пробудился от своего сна. Не совсем зная, чем себя занять, он поднялся в восьмиугольную комнату в фонаре необычно построенного театра, который находился посреди этого причудливого и необычного города. В нем были окна по всей окружности, из которых открывался вид на весь город и его здания. Взгляд Джуд последовательно охватил все виды, задумчиво, печально, но решительно. Эти здания, их ассоциации и привилегии были не для него. С нависающей крыши великой библиотеки, в которую он почти никогда не успевал заходить, его взгляд скользил по разнообразным шпилям, залам, фронтонам, улицам, часовням, садам, четырехугольникам, которые составляли ансамбль этой непревзойденной панорамы. Он понял, что его судьба лежит не среди них, а среди работников физического труда в убогом квартале, который он сам занимал, совершенно непризнанном как часть города его посетителями и панегирист-ками, но без обитателей которого не смогли бы жить ни суровые читатели, ни высокие мыслители.


Он посмотрел поверх города на простиравшуюся за ним местность, на деревья, скрывавшие ее, чье присутствие поначалу было опорой его сердцу, а теперь потеря превратилась в невыносимую пытку. Если бы не этот удар, он, возможно, смирился бы со своей судьбой. Сью в качестве компаньонки он мог бы с улыбкой отказаться от своих амбиций. Без нее реакция от длительного напряжения, которому он себя подвергал, неизбежно сказалась бы на нем катастрофически. Филотсон, без сомнения, пережил такое же интеллектуальное разочарование, как то, которое охватило его сейчас. Но с тех пор школьный учитель был благословлен утешением милой Сью, в то время как для него не было утешительницы.


Спустившись на улицу, он вяло брел по ней, пока не добрался до гостиницы и не вошел в нее. Здесь он быстро выпил несколько бокалов пива, а когда вышел, была уже ночь. При свете мерцающих ламп он побрел домой ужинать и вскоре после того, как сел за стол, хозяйка принесла ему письмо, которое только что пришло на его имя. Она отложила его, словно впечатленная его возможной важностью, и, взглянув на него, Джуд заметил, что на нем стоит тисненая печать одного из колледжей, к руководителям которых он обращался. —Один- наконец-то! - воскликнул Джуд.


Сообщение было кратким и не совсем таким, как он ожидал; хотя оно действительно было от мастера лично. Оно звучало так:


Библиолл-колледж.


Сэр, я с интересом прочитал ваше письмо; и, судя по вашему описанию себя как рабочего человека, осмелюсь предположить, что у вас будет гораздо больше шансов добиться успеха в жизни, оставаясь в своей сфере и придерживаясь своего ремесла, чем избрав любой другой курс. Поэтому именно это я и советую вам сделать. Искренне ваш,


Т. Тетуфеней.


Мистеру Дж. ФАУЛИ, каменщику.


Этот ужасно разумный совет вывел Джуда из себя. Он знал все это раньше. Он знал, что это правда. И все же это показалось ему тяжелой пощечиной после десяти лет труда, и сейчас она подействовала на него так, что он опрометчиво встал из-за стола и, вместо того чтобы читать, как обычно, спустился вниз и вышел на улицу. Он постоял у бара и опрокинул два или три бокала, затем бессознательно побрел дальше, пока не дошел до места под названием "Четыре пути" в центре города, рассеянно разглядывая группы людей, как человек в трансе, пока, придя в себя, не заговорил с полицейским, стоявшим там.


Этот офицер зевнул, вытянул локти, приподнялся на полтора дюйма на носках, улыбнулся и, с юмором посмотрев на Джуда, сказал: “Вы обмочились, молодой человек”.


“Нет, я только начал”, - цинично ответил он.


Каким бы влажным он ни был, мозги у него были достаточно сухими. Он слышал дальнейшие замечания полицейского лишь частично, погрузившись в размышления о том, какие борющиеся люди, подобные ему, стояли на том перекрестке, о которых сейчас никто никогда не вспоминал. У этого места было больше истории, чем у старейшего колледжа в городе. Он буквально кишел, расслоился на оттенки человеческих групп, которые встречались здесь ради трагедии, комедии, фарса; настоящих представлений самого напряженного толка. В Fourways мужчины стояли и говорили о Наполеоне, потере Америки, казни короля Карла, сожжении мучеников, крестовых походах, нормандском завоевании, возможно, о приходе Цезаря. Здесь два пола встретились для любви, ненависти, соединения, расставания; ждали, страдали друг за друга; торжествовали друг над другом; проклинали друг друга в ревности, благословляли друг друга в прощении.


Он начал понимать, что "Городская жизнь" - это книга о человечестве, бесконечно более трепещущая, разнообразная и исчерпывающая, чем "Жизнь в мантии". Эти борющиеся мужчины и женщины перед ним были реальностью Кристминстера, хотя они мало что знали о Христе или Минстере. В этом была одна из странностей происходящего. Постоянно меняющаяся популяция студентов и преподавателей, которые в некотором смысле знали и то, и другое, вовсе не была Кристминстером в местном смысле этого слова.


Он посмотрел на часы и, преследуя эту идею, пошел дальше, пока не подошел к общественному залу, где шел променадный концерт. Джуд вошла и обнаружила, что комната полна цеховых юношей и девушек, солдат, подмастерьев, одиннадцатилетних мальчиков, курящих сигареты, и легких женщин из более респектабельного класса любителей. Он прикоснулся к настоящей жизни Кристминстера. Играл оркестр, толпа расхаживала и толкала друг друга, и время от времени какой-нибудь мужчина поднимался на платформу и пел комическую песню.


Дух Сью, казалось, витал вокруг него и мешал ему флиртовать и выпивать с игривыми девушками, которые заигрывали с ним, желая получить немного радости. В десять часов он ушел, выбрав кружной путь домой, чтобы миновать ворота колледжа, директор которого только что прислал ему записку.


Ворота были закрыты, и, повинуясь внезапному порыву, он достал из кармана кусок мела, который обычно носил с собой, когда был рабочим, и написал на стене:


“Я обладаю разумом не хуже вас; я не ниже вас; да, кто не знает подобных вещей?” — Иов xii. 3.


OceanofPDF.com


Глава VII


Удар презрения успокоил его, и на следующее утро он посмеялся над своим самомнением. Но смех был нездоровый. Он перечитал письмо учителя, и мудрость, заключенная в его строках, которая поначалу выводила его из себя, теперь охладила и угнетала его. Он действительно считал себя дураком.


Лишенный объектов как интеллекта, так и эмоций, он не мог приступить к своей работе. Всякий раз, когда он чувствовал, что примирился со своей студенческой судьбой, его спокойствие нарушали безнадежные отношения со Сью. Мысль о том, что единственная родственная душа, которую он когда-либо встречал, была потеряна для него из-за женитьбы, возвращалась к нему с жестокой настойчивостью, пока, не в силах больше терпеть это, он снова не бросился, чтобы отвлечься, в настоящую кристминстерскую жизнь. Теперь он искал его в темной таверне с низким потолком во дворе, который был хорошо известен некоторым достойным людям этого места и в более светлые времена заинтересовал бы его просто своей необычностью. Здесь он просидел более или менее весь день, убежденный, что в глубине души он порочный тип, от которого бесполезно чего-либо ожидать.


Вечером завсегдатаи заведения заходили один за другим, Джуд по-прежнему занимал свое место в углу, хотя все его деньги были потрачены, и он за весь день ничего не ел, кроме печенья. Он оглядел своих собравшихся товарищей со всем хладнокровием и философией человека, который пил долго и неторопливо, и подружился с некоторыми из них: а именно с Тинкером Тейлором, пришедшим в упадок церковным торговцем скобяными изделиями, который, казалось, был религиозен в прежние годы, но теперь стал несколько богохульствовать; также красноносым аукционистом; также с двумя готическими масонами, такими же, как он, по имени дядя Джим и дядя Джо. Присутствовали также несколько клерков и помощник изготовителя мантий и стихарей; две дамы, щеголявшие моральными качествами разной глубины оттенка, в зависимости от их компании, по прозвищу “Приют блаженства” и “Веснушки”; несколько конюхов, “знающих толк” в тотализаторах; бродячий актер из театра и двое беззаботных молодых людей, оказавшихся студентами без халатов; они тайком проскользнули внутрь, чтобы встретиться с человеком, рассказывающим о бульпапах, и остались выпить и выкурить короткие трубки с джентльменами-скаковиками. вышесказанное, они время от времени поглядывали на часы.


Разговор приобрел общий характер. Кристминстерское общество подвергалось критике, донов, магистратов и других людей, облеченных властью, искренне жалели за их недостатки, в то время как мнения о том, как они должны вести себя и как их дела следует уважать должным образом, обсуждались непредвзято.


Джуд Фоули, с самомнением, бесстыдством и апломбом крепко сбитого с толку парня, подвыпившего, вставлял свои замечания несколько безапелляционно; и поскольку его цели оставались такими, какими они были на протяжении стольких лет, все, что говорили другие, вертелось у него на языке, в силу своего рода механического увлечения, к теме учености и изучения, причем степень его собственной образованности подчеркивалась с настойчивостью, которая в здравом уме показалась бы ему достойной сожаления.


“Мне наплевать, - говорил он, - на любого Проректора, Старосту, директора, стипендиата или проклятого магистра искусств в университете! Что я знаю, так это то, что я бы победил их на их собственной земле, если бы они дали мне шанс, и показал бы им несколько вещей, на которые они еще не способны!”


“Слушайте, слушайте!” - сказали старшекурсники из угла, где они приватно беседовали о щенках.


“ Я слышала, вы всегда любили книги, ” сказала Тинкер Тейлор, “ и я не сомневаюсь в том, что вы утверждаете. Теперь со мной все по-другому. Я всегда понимал, что за пределами книги можно узнать больше, чем внутри; и я действовал соответственно, иначе я не был бы тем человеком, который я есть ”.


“ Вы, кажется, целитесь в Церковь? ” спросил дядя Джо. “Если ты такой ученый, что возлагаешь столь высокие надежды, почему бы тебе не показать нам образец своей учености? Парень, ты можешь произнести Символ веры на латыни? Именно так они однажды объяснили это одному парню в моей стране”.


- Я бы так и подумала! - надменно ответила Джуд.


“ Только не он! Мне нравится его самомнение! - закричала одна из дам.


“Да заткнись ты, Бауэр о'Блисс!” - сказал один из студентов. “Тишина!” Он допил виски из своего бокала, постучал им по стойке и объявил: “Джентльмен в углу собирается прорепетировать Догматы своей Веры на латинском языке в назидание компании”.


- Я не буду! - сказала Джуд.


“Да, попробуйте!” — сказал мастер по пошиву стихарей.


- Ты не можешь! - сказал дядя Джо.


- Да, он может! - сказала Тинкер Тейлор.


“Я клянусь, что смогу!” - сказала Джуд. “Ну, а теперь давай, налей мне немного холодного виски, и я сделаю это прямо сейчас”.


“Это честное предложение”, - сказал студент, бросая деньги за виски.


Официантка приготовила смесь с осанкой человека, вынужденного жить среди животных низшего вида, и стакан был передан Джуду, который, выпив содержимое, встал и без колебаний начал риторически:


“Credo in unum Deum, Patrem omnipotentem, Factorem coeli et terrae, visibilium omnium et invisibilium.”


“ Хорошо! Превосходная латынь! - воскликнул один из студентов, который, однако, не имел ни малейшего представления ни о каком слове.


Среди остальных в баре воцарилась тишина, и горничная замерла, голос Джуда гулким эхом разнесся по внутренней гостиной, где дремал хозяин, и вывел его посмотреть, что происходит. Джуд уверенно декламировал вперед и продолжал:


“Crucifixus etiam pro nobis: sub Pontio Pilato passus, et sepultus est. Et resurrexit tertia die, secundum Scripturas.”


“Это никейский”, - усмехнулся второй студент. “А мы хотели апостольский!”


“ Ты этого не говорил! И каждый дурак знает, кроме тебя, что Никейский - самый исторический символ веры!


“Продолжайте, продолжайте!” - сказал аукционист.


Но разум Джуда, казалось, вскоре запутался, и он не мог продолжать. Он приложил руку ко лбу, и на его лице появилось выражение боли.


“Дайте ему еще стакан — тогда он придет в себя и справится с этим”, - сказала Тинкер Тейлор.


Кто-то бросил на стол трехпенсовик, ему подали стакан, Джуд протянул руку за ним, не глядя, и, проглотив ликер, продолжил оживленным голосом, повысив его ближе к концу с манерой священника, ведущего паству:


“Et in Spiritum Sanctum, Dominum et vivificantem, qui ex Patre Filioque procedit. Qui cum Patre et Filio simul adoratur et conglorificatur. Qui locutus est per prophetas.


“Et unam Catholicam et Apostolicam Ecclesiam. Confiteor unum Baptisma in remissionem peccatorum. Et exspecto Resurrectionem mortuorum. Et vitam venturi saeculi. Аминь”.


“Молодец!” - сказали несколько человек, наслаждаясь последним словом, поскольку оно было первым и единственным, которое они узнали.


Затем Джуд, казалось, стряхнул с себя дым, когда огляделся вокруг.


“Вы, сборище дураков!” - закричал он. “Кто из вас знает, говорил я это или нет? Это могла быть "Дочь крысолова" на двойном голландском, насколько могут судить ваши одурманенные головы! Посмотрите, до чего я довел себя — до команды, среди которой я оказался!


Хозяин, у которого уже была подтверждена лицензия на укрывательство странных личностей, испугался беспорядков и вышел из-за прилавка; но Джуд, внезапно обретя рассудок, с отвращением повернулся и покинул место происшествия, с глухим стуком захлопнув за собой дверь.


Он поспешил вниз по переулку и свернул на прямую широкую улицу, по которой шел до тех пор, пока она не влилась в шоссе, и все звуки, доносившиеся от его недавних спутников, не остались позади. Он все еще шел вперед, под влиянием детской тоски по единственному существу в мире, к которому, казалось, можно было полететь, — неразумного желания, дурная оценка которого теперь не была ему очевидна. Через час, между десятью и одиннадцатью часами, он въехал в деревню Ламсдон и, добравшись до коттеджа, увидел, что в комнате на первом этаже горит свет, который, как он справедливо предположил, принадлежал ей.


Джуд подошел вплотную к стене и постучал пальцем по стеклу, нетерпеливо приговаривая: “Сью, сью!”


Должно быть, она узнала его по голосу, потому что свет в квартире исчез, а через секунду-другую дверь открылась, и появилась Сью со свечой в руке.


“ Это Джуд? Да, это он! Моя дорогая, ненаглядная кузина, в чем дело?


“ О, я— я не мог не прийти, Сью! ” сказал он, опускаясь на порог. “ Я такой злой, Сью, мое сердце почти разбито, и я не смог бы вынести свою жизнь такой, какой она была! Итак, я пил и богохульствовал, или по соседству с этим, и произносил святые слова в сомнительных местах— повторяя в пустой браваде слова, которые следовало произносить только с благоговением! О, делайте со мной что угодно, подайте в суд, убейте меня — мне все равно! Только не ненавидьте меня и не презирайте, как весь остальной мир!”


“ Ты болен, бедняжка! Нет, я не буду презирать тебя, конечно, не буду! Входи и отдохни, а я посмотрю, что я могу для тебя сделать. Теперь обопрись на меня и не обращай внимания. Одной рукой держа свечу, а другой поддерживая его, она завела его в дом и усадила в единственное мягкое кресло, которое имелось в этом скудно обставленном доме, положив его ноги на другое и стянув с него сапоги. Джуд, который теперь пришел в себя, смог только сказать: “Дорогая, дорогая Сью!” голосом, прерывающимся от горя и раскаяния.


Она спросила его, не хочет ли он чего-нибудь поесть, но он покачал головой. Затем, сказав ему, чтобы он шел спать и что она спустится утром пораньше и приготовит ему завтрак, она пожелала ему спокойной ночи и поднялась по лестнице.


Почти сразу же он погрузился в тяжелый сон и не просыпался до рассвета. Сначала он не понял, где находится, но постепенно ситуация прояснилась для него, и он увидел ее во всей отвратительности здравомыслия. Она знала о нем худшее — самое худшее. Как он мог смотреть ей в глаза сейчас? Она скоро спустится, чтобы позаботиться о завтраке, как и сказала, и там он предстанет перед ней со всем своим позором. Ему была невыносима эта мысль, и он, тихо натянув сапоги и сняв шляпу с гвоздя, на который она ее повесила, бесшумно выскользнул из дома.


Его навязчивой идеей было забраться в какое-нибудь укромное местечко, спрятаться и, возможно, помолиться; и единственным местом, которое пришло ему в голову, была Мэригрин. Он зашел в свою квартиру в Кристминстере, где обнаружил ожидавшую его записку об увольнении от своего работодателя; и, собрав вещи, он повернулся спиной к городу, который был такой занозой в его боку, и двинулся на юг, в Уэссекс. В кармане у него не осталось денег, его небольшие сбережения, размещенные в одном из банков Кристминстера, к счастью, остались нетронутыми. Поэтому, чтобы добраться до Мэригрина, ему оставалось пройти пешком; а расстояние составляло почти двадцать миль, и у него было достаточно времени, чтобы завершить начавшийся в нем процесс отрезвления.


К вечеру он добрался до Элфредстона. Здесь он заложил свой жилет и, отъехав от города на милю или две, переночевал под стогом. На рассвете он встал, стряхнул с одежды семена сена и стебли и снова двинулся в путь, пробираясь по длинной белой дороге вверх по холму к холмам, которые были видны ему издалека, и миновал веху на вершине, на которой много лет назад высек свои надежды.


Он добрался до древней деревушки, когда жители сидели за завтраком. Усталый и забрызганный грязью, но вполне обладающий своей обычной ясностью ума, он сел у колодца, думая при этом о том, каким бедным Христом он стал. Увидев поблизости корыто с водой, он умылся и отправился в коттедж своей двоюродной бабушки, которую застал завтракающей в постели в сопровождении женщины, жившей с ней.


“Что — без работы?” - спросил его родственник, глядя на него глубоко запавшими глазами под тяжелыми, как крышки от кастрюль, веками, и никакая другая причина его неряшливого вида не приходила в голову человеку, вся жизнь которого была борьбой с материальными благами.


“ Да, ” тяжело вздохнула Джуд. - Думаю, мне нужно немного отдохнуть.


Немного подкрепившись завтраком, он поднялся в свою старую комнату и лег без пиджака, на манер ремесленника. Он ненадолго заснул, а когда проснулся, ему показалось, что он очнулся в аду. Это был ад - “ад сознательных неудач”, как в честолюбии, так и в любви. Он подумал о той предыдущей пропасти, в которую он упал перед тем, как покинуть эту часть страны; самой глубокой, как он предполагал тогда, она была; но она оказалась не такой глубокой, как эта. Это было разрушение внешних бастионов его надежды: это была его вторая линия.


Если бы он был женщиной, то, должно быть, закричал бы от нервного напряжения, которому сейчас подвергался. Но это облегчение было отказано его мужественности, и он в отчаянии стиснул зубы, отчего вокруг его рта появились морщинки, как у Лаокоона, и складки между бровями.


Печальный ветер дул в кронах деревьев и звучал в трубе, как педальные ноты органа. Каждый лист плюща, обрастающий стеной близлежащего безцерковного кладбища, ныне заброшенного, ловко клевал своего соседа, и флюгер на новой церкви в викторианско-готическом стиле на новом месте уже начал поскрипывать. Однако, очевидно, не всегда ветер на улице издавал низкий ропот; это был голос. Через минуту или две он догадался о его происхождении: викарий молился вместе со своей тетей в соседней комнате. Он вспомнил, как она говорила о нем. Вскоре звуки стихли, и на лестничной площадке послышались шаги. Джуд сел и крикнул: “Эй!”


Шагнул к двери, которая была открыта, и в комнату заглянул мужчина. Это был молодой священник.


“ Я думаю, вы мистер Хайридж, ” сказала Джуд. “ Моя тетя упоминала о вас не раз. Ну, вот я и здесь, только что вернулся домой; парень, ставший плохим, хотя когда-то у меня были самые благие намерения в мире. Теперь я сошел с ума от меланхолии из-за пьянства и того, и другого”.


Постепенно Джуд раскрыл викарию свои недавние планы и действия, бессознательно сосредоточившись не столько на интеллектуальной и амбициозной стороне своей мечты, сколько на теологической, хотя до сих пор это было лишь частью общего плана продвижения.


“Теперь я знаю, что был дураком, и это безумие со мной”, - добавил Джуд в заключение. “И я ни на йоту не сожалею о крахе моих университетских надежд. Я бы не начинал все сначала, если бы был уверен в успехе. Меня вообще больше не волнует социальный успех. Но я действительно чувствую, что хотел бы сделать что-то хорошее; и я горько сожалею о Церкви и о потере моего шанса стать ее рукоположенным служителем ”.


Викарий, который был новым человеком в этом районе, сильно заинтересовался и, наконец, сказал: “Если вы чувствуете настоящее призвание к служению, а из вашего разговора я не скажу, что вы этого не чувствуете, потому что это призвание вдумчивого и образованного человека, вы могли бы войти в Церковь в качестве лиценциата. Только ты должен принять решение избегать крепких напитков ”.


“Я мог бы избежать этого достаточно легко, если бы у меня была хоть какая-то надежда, которая поддерживала бы меня!”


OceanofPDF.com


Часть Третья

В Мелчестере


“Ибо не было другой девушки, подобной ей, о жених!”

— Сафо (Х. Т. Уортон).

OceanofPDF.com


Глава I


Это была новая идея — церковная и альтруистическая жизнь в отличие от интеллектуальной и соревновательной. Человек мог бы проповедовать и творить добро своим ближним, не занимая двойного первого места в школах Кристминстера и не обладая ничем, кроме обычных знаний. Старая фантазия, которая привела к кульминационному видению епископства, была вовсе не этическим или теологическим энтузиазмом, а мирским честолюбием, маскирующимся под стихарь. Он опасался, что весь его план выродился в социальное волнение, которое не имело основания в благородных инстинктах, хотя, возможно, и не возникло, и было чисто искусственным продуктом цивилизации. В настоящий момент тысячи молодых людей идут по тому же пути самоутверждения. Чувственный индеец, который ел, пил и беспечно жил со своей женой в дни своего тщеславия, был более приятным существом, чем он.


Но войти в Церковь таким неучтивым образом, что он, по всей вероятности, за всю свою карьеру не смог бы подняться на более высокую ступень, чем скромный викарий, проводящий свою жизнь в безвестной деревенской или городской трущобе, — в этом может быть налет добродетели и величия; это может быть истинной религией и путем чистилища, достойным того, чтобы ему следовал человек, полный раскаяния.


Благоприятный свет, в котором предстала эта новая мысль по контрасту с его прежними намерениями, приободрил Джуда, когда он сидел там, потрепанный и одинокий; и можно сказать, что в течение следующих нескольких дней это стало решающим ударом по его интеллектуальной карьере — карьере, которая длилась более дюжины лет. Однако в течение некоторого долгого застойного времени он ничего не предпринимал для реализации своего нового желания, занимаясь мелкой местной работой по установке надгробий и нанесению надписей на них в соседних деревнях и смиряясь с тем, что примерно полдюжины фермеров и других сельских жителей, которые снисходительно кивали ему, считали его социальным неудачником, возвращенной покупкой.


Человеческий интерес к новому намерению — а человеческий интерес необходим для самых духовных и самоотверженных людей — был вызван письмом от Сью со свежим почтовым штемпелем. Она явно писала с тревогой и очень мало рассказывала о своих собственных делах, больше того, что сдала что-то вроде экзамена на получение королевской стипендии и собиралась поступать в учебный колледж в Мелчестере, чтобы полностью соответствовать профессии, которую выбрала, отчасти под его влиянием. В Мелчестере был теологический колледж; Мелчестер был тихим и умиротворяющим местом, почти полностью церковным по своему тону; местом, где мирская образованность и интеллектуальная сообразительность не имели места; где альтруистическое чувство, которым он обладал, возможно, ценилось бы более высоко, чем блестящие способности, которых у него не было.


Поскольку было бы необходимо, чтобы он продолжал какое-то время заниматься своим ремеслом, одновременно изучая Богословие, которым он пренебрег в Кристминстере ради обычной классической рутины, что могло быть для него лучше, чем найти работу в другом городе и продолжить этот план чтения? То, что его чрезмерный человеческий интерес к новому месту был полностью заслугой Сью, в то время как в то же время Сью еще меньше, чем раньше, считалась достойной его создания, имело этическое противоречие, к которому он не был слеп. Но в этом он уступал человеческой слабости и надеялся научиться любить ее только как друга и родственницу.


Он считал, что мог бы так отметить свои предстоящие годы, чтобы начать свое служение в возрасте тридцати лет — возрасте, который очень привлекал его как пример для подражания, когда он впервые начал учить в Галилее. Это дало бы ему достаточно времени для целенаправленного обучения и для приобретения капитала в своей профессии, чтобы помочь ему после окончания курса выдержать необходимые условия в теологическом колледже.


Рождество пришло и прошло, и Сью отправилась в Мелчестерскую обычную школу. Это было самое неподходящее время в году для Джуда, чтобы устроиться на новую работу, и он написал ей, предлагая отложить свой приезд примерно на месяц, пока дни не станут длиннее. Она согласилась с такой готовностью, что он пожалел, что предложил это — очевидно, она не слишком заботилась о нем, хотя ни разу не упрекнула его за странное поведение, когда он пришел к ней той ночью, и за его бесшумное исчезновение. Также она никогда ни словом не обмолвилась о своих отношениях с мистером Филотсоном.


Однако внезапно от Сью пришло довольно страстное письмо. Она сказала ему, что ей очень одиноко и несчастно. Она ненавидела место, в котором находилась; оно было хуже, чем у церковного дизайнера; хуже, чем где бы то ни было. Она чувствовала себя совершенно одинокой; мог бы он прийти немедленно? — хотя, когда он все-таки придет, она сможет видеться с ним только в ограниченное время, поскольку правила заведения, в котором она оказалась, были до некоторой степени строгими. Именно мистер Филотсон посоветовал ей прийти туда, и она пожалела, что послушалась его.


Дело Филотсона, очевидно, не шло полным ходом, и Джуд почувствовал неоправданную радость. Он собрал свои вещи и отправился в Мелчестер с таким легким сердцем, какого не испытывал уже несколько месяцев.


Начав все с чистого листа, он должным образом осмотрелся в поисках отеля "темперанс" и нашел небольшое заведение, похожее по описанию, на улице, ведущей от вокзала. Перекусив, он вышел на тусклый зимний свет через городской мост и завернул за угол, направляясь к Закрытию. День был туманный, и, стоя под стенами самого изящного архитектурного сооружения в Англии, он остановился и посмотрел вверх. Высокое здание было видно до конька крыши; выше все более и более отдалялся уменьшающийся шпиль, пока его вершина совсем не исчезла в плывущем по нему тумане.


Теперь начали зажигаться лампы, и, повернувшись к западному фасаду, он обошел вокруг. Он воспринял как доброе предзнаменование то, что повсюду валялись многочисленные каменные блоки, что означало, что собор в значительной степени подвергался реставрации. Ему, полному суеверий своей веры, казалось, что это было проявлением предусмотрительности со стороны правящей Силы, что он мог бы найти себе занятие в искусстве, которым он занимался, ожидая призвания к более высоким трудам.


Затем волна тепла захлестнула его, когда он подумал, как близко он сейчас стоит к ясноглазой жизнерадостной девушке с широким лбом и копной темных волос над ним; девушке с зажигающим взглядом, порой дерзко мягким — чем-то похожим на взгляд девушек, которых он видел на гравюрах с картин испанской школы. Она была здесь — на самом Деле в Такой Близости — в одном из домов, выходящих на этот самый западный фасад.


Он направился по широкой гравийной дорожке к зданию. Это было древнее здание пятнадцатого века, когда-то дворец, а теперь учебное заведение, с окнами со средниками и фрамугами, а перед входом был внутренний двор, отгороженный от дороги стеной. Джуд открыл калитку и подошел к двери, через которую, когда он спросил о своей кузине, его осторожно пропустили в комнату ожидания, и через несколько минут она появилась.


Хотя она пробыла здесь совсем недолго, она была не такой, какой он видел ее в последний раз. Вся ее манера прыгать исчезла; изгибы ее движений превратились в приглушенные линии. Ширмы и тонкости условностей также исчезли. И все же она не была совсем той женщиной, которая написала письмо, призвавшее его. Это явно было отброшено в порыве, о котором, подумав, он несколько пожалел; мысли, которые, возможно, были о его недавнем самоуничижении. Джуда переполняли эмоции.


— Ты не...считаешь меня деморализованным негодяем ... за то, что я пришел к тебе в таком виде... и ушел так постыдно, Сью?


“О, я пытался этого не делать! Ты сказал достаточно, чтобы я понял, что стало причиной этого. Надеюсь, у меня никогда не возникнет сомнений в твоих достоинствах, мой бедный Джуд! И я рад, что ты пришел!”


На ней было платье темно-коричневого цвета с маленьким кружевным воротничком. Оно было сшито довольно просто и облегало ее стройную фигуру с обволакивающей грацией. Ее волосы, которые раньше она носила по обычаю того времени, теперь были туго закручены наверх, и в целом у нее был вид женщины, подстриженной суровой дисциплиной, недояренность пробивалась из глубин, которых эта дисциплина еще не смогла достичь.


Она мило подошла к нему, но Джуд почувствовал, что она вряд ли ожидала, что он поцелует ее, как ему не терпелось сделать, не под знаком родства. Он не мог уловить ни малейшего признака того, что Сью рассматривает его как любовника или когда-либо будет рассматривать, теперь, когда она узнала о нем самое худшее, даже если у него было право вести себя как любовник; и это укрепляло его растущую решимость рассказать ей о своих супружеских связях, которые он время от времени откладывал из чистого страха потерять блаженство ее общества.


Сью вышла с ним в город, и они гуляли и разговаривали языками, сосредоточенными только на мимолетных моментах. Джуд сказал, что хотел бы купить ей какой-нибудь маленький подарок, и тогда она со стыдом призналась, что ужасно проголодалась. В колледже они жили на очень скромные деньги, и обед, чай и ужина в одном флаконе были подарком, которого она желала больше всего на свете. После этого Джуд отвел ее в гостиницу и заказал все, что было в доме, а это было не так уж много. Это место, однако, предоставило им восхитительную возможность побыть тет-а-тет, когда в комнате больше никого не было, и они свободно разговаривали.


Она рассказала ему о школе, какой она была в то время, и о суровой жизни, и о неоднозначном характере ее сокурсников, собравшихся вместе со всех концов епархии, и о том, как ей приходилось вставать и работать ранним утром при газовом свете, со всей горечью молодого человека, для которого сдержанность была в новинку. Ко всему этому он прислушивался; но это было не то, что он особенно хотел знать, — ее отношения с Филотсоном. Об этом она умолчала. Когда они сели и поели, Джуд импульсивно положил свою руку на ее; она подняла глаза и улыбнулась и совершенно свободно взяла его руку в свою маленькую мягкую ладонь, разделив его пальцы и хладнокровно изучая их, как будто это были пальцы перчатки, которую она покупала.


- У тебя довольно грубые руки, Джуд, не так ли? - спросила она.


“ Да. Такими были бы и ваши, если бы они весь день держали в руках молоток и стамеску.


“ Знаешь, мне это не то чтобы не нравится. Я думаю, это благородно - видеть, как руки человека подчиняются тому, чем он занимается ... Что ж, в конце концов, я даже рад, что пришел в эту школу. Посмотрите, каким независимым я стану после двух лет обучения! Я думаю, что у меня будут хорошие результаты, и мистер Филотсон воспользуется своим влиянием, чтобы устроить меня в хорошую школу ”.


Наконец-то она коснулась этой темы. — У меня было подозрение, страх, - сказала Джуд, - что он ... довольно тепло относился к тебе и, возможно, хотел жениться на тебе.


- Ну же, не будь таким глупым мальчиком!


- Полагаю, он что-то говорил по этому поводу.


“ Даже если бы и был, какое бы это имело значение? Такому старику, как он!


“ Да ладно тебе, Сью, он не такой уж и старый. И я знаю, что я видел, как он делал...


— Ты не целуешь меня - в этом я уверен!


“ Нет. Но обнимать тебя за талию.


“ А— я помню. Но я не знала, что он собирался.


“Ты увиливаешь от этого, Сью, и это не совсем любезно!”


Ее всегда чувствительные губы задрожали, а глаз заморгал от того, что этот упрек заставил ее решиться сказать.


“Я знаю, ты рассердишься, если я расскажу тебе все, и именно поэтому я не хочу!”


“ Тогда очень хорошо, дорогая, ” успокаивающе сказал он. - У меня нет реального права спрашивать тебя, и я не желаю знать.


“ Я расскажу тебе! ” сказала она со свойственным ей упрямством. “Вот что я сделала: я пообещала — я пообещала, — что выйду за него замуж, когда через два года закончу учебное заведение и получу аттестат; его план состоит в том, что тогда мы поступим в большую двойную школу в большом городе — он для мальчиков, а я для девочек, — как часто поступают женатые школьные учителя, и будем получать хороший доход на двоих”.


“О, Сью! .. Но, конечно, это правильно — ты не могла бы сделать лучше!”


Он взглянул на нее, и их взгляды встретились, упрек в его собственных глазах противоречил его словам. Затем он совсем убрал свою руку от ее и отчужденно отвернулся к окну. Сью пассивно смотрела на него, не двигаясь.


“Я знала, что ты рассердишься!” - сказала она с совершенно бесстрастным видом. “Очень хорошо — я ошибаюсь, я полагаю! Мне не следовало разрешать тебе приходить ко мне! Нам лучше больше не встречаться; и мы будем переписываться только через длительные промежутки времени, по чисто деловым вопросам!”


Это было как раз то, чего он не смог бы вынести, как она, вероятно, знала, и это сразу привело его в чувство. - О да, мы это сделаем, ” быстро сказал он. “То, что ты помолвлена, не может иметь для меня никакого значения. У меня есть полное право видеться с тобой, когда я захочу; и я это сделаю!”


“ Тогда давай больше не будем об этом говорить. Это портит наш совместный вечер. Какое значение имеет то, что человек собирается делать через два года!”


Она была для него чем-то вроде загадки, и он позволил этой теме уйти в сторону. “ Может, пойдем посидим в соборе? - спросил он, когда они покончили с едой.


“Собор? ДА. Хотя я думаю, что предпочла бы посидеть на вокзале, ” ответила она с ноткой досады в голосе. “Сейчас это центр городской жизни. У собора был свой день!”


“Какой ты современный!”


“ Таким был бы и ты, если бы прожил столько времени в средневековье, сколько я прожил последние несколько лет! Собор был очень хорошим местом четыре или пять веков назад, но сейчас он разыгран ... Я тоже не современен. Я древнее средневековья, если бы вы только знали”.


Джуд выглядела расстроенной.


“ Ну вот— я больше ничего этого не скажу! ” воскликнула она. “ Только ты не знаешь, насколько я плох, с твоей точки зрения, иначе ты не был бы обо мне такого высокого мнения и не заботился бы о том, помолвлен я или нет. Теперь у нас как раз есть время обойти Магазин, а потом я должен войти, иначе меня запрут на ночь.


Он проводил ее до ворот, и они расстались. У Джуда было убеждение, что его неприятный визит к ней в ту печальную ночь ускорил это бракосочетание, и это никак не добавляло ему счастья. Значит, ее упрек принял именно такую форму, а не облеченный в слова. Однако на следующий день он приступил к поискам работы, которую найти было не так легко, как в Кристминстере, поскольку в этом тихом городе, как правило, меньше занимались резьбой по камню, а рабочие руки были в основном постоянными. Но постепенно он пробился вперед. Его первой работой была резьба по дереву на кладбище на холме; и в конце концов он занялся тем, чего больше всего желал, — ремонтом собора, который был очень обширным, вся внутренняя каменная кладка была капитально отремонтирована и в значительной степени заменена новой. На то, чтобы все это сделать, могли уйти годы, и он был достаточно уверен в своем мастерстве обращения с молотком и стамеской, чтобы чувствовать, что это будет вопрос его собственного выбора, как долго он останется здесь.


Жилье, которое он снял рядом с Закрытыми воротами, не опозорило бы и викария, поскольку арендная плата составляла более высокий процент от его заработной платы, чем обычно платят механики любого рода. Его спальня, совмещенная с гостиной, была украшена фотографиями в рамках домов священника и благочиния, в которых в свое время жила его квартирная хозяйка в качестве доверенной прислуги, а в гостиной внизу на каминной полке стояли часы с надписью, свидетельствующей о том, что они были подарены той же серьезной женщине ее коллегами-слугами по случаю ее замужества. Джуд дополнил убранство своей комнаты, распаковав фотографии церковной резьбы и памятников, которые он выполнил своими руками; и его сочли удовлетворительным приобретением в качестве арендатора пустой квартиры.


Он нашел достаточный запас богословских книг в городских книжных магазинах, и с их помощью его занятия возобновились в ином духе и направлении, чем его прежний курс. В качестве отдыха от Отцов церкви и таких выдающихся произведений, как Пейли и Батлер, он читал Ньюмана, Пьюзи и многих других современных авторов. Он взял напрокат фисгармонию, установил ее у себя дома и разучивал на ней песнопения, одиночные и двойные.


OceanofPDF.com


Глава II


“ Знаешь, завтра у нас великий день. Куда мы пойдем?


“ У меня отпуск с трех до девяти. Везде, куда мы сможем добраться и вернуться за это время. Не руины, Джуд, они мне безразличны.


“ Ну, в замке Уордор. А потом, если захотим, можем отправиться в Фонтхилл — и все в тот же день.


“Уордор — это готические руины, а я ненавижу готику!”


“ Нет. Совсем иначе. Это классическое здание — кажется, в коринфском стиле; с множеством картин.


“А— этого хватит. Мне нравится звучание коринфского. Мы пойдем”.


Так продолжался их разговор несколько недель спустя, и на следующее утро они приготовились к выступлению. Каждая деталь прогулки была для Джуда гранью, отражающей искру, и он не осмеливался размышлять о непоследовательной жизни, которую вел. Поведение его Сью было для него прекрасной головоломкой; больше он ничего не мог сказать.


Должным образом пришло очарование того, что она позвонила в дверь колледжа; ее появление в простом, как у монахини, костюме, которое было скорее вынужденным, чем желанным; прогулка до станции, крики носильщиков “Уходите!”, грохот поездов — все легло в основу прекрасной кристаллизации. Никто не пялился на Сью, потому что она была так просто одета, что Джуда утешала мысль о том, что только он сам знает, какое очарование скрывают эти одеяния. Всего лишь десять фунтов, потраченных в магазине тканей, которые не имели никакого отношения к ее реальной жизни или к ее настоящему "я", заставили бы весь Мелчестер уставиться на нее. Проводник поезда подумал, что они любовники, и посадил их в купе одних.


“Это напрасное доброе намерение!” - сказала она.


Джуд не ответил. Он счел это замечание излишне жестоким и отчасти неправдивым.


Они дошли до парка и замка и побродили по картинным галереям, Джуд предпочитал останавливаться перед религиозными картинами Дель Сарто, Гвидо Рени, Спаньолетто, Сассоферрато, Карло Дольчи и других. Сью терпеливо остановилась рядом с ним и украдкой бросала критические взгляды на его лицо, поскольку при взгляде на Девственниц, Святые Семейства и Святых оно становилось благоговейным и отвлеченным. Когда она полностью оценивала его в этом, она двигалась дальше и ждала его перед Лели или Рейнольдсом. Было очевидно, что кузен глубоко заинтересовал ее, как можно было бы заинтересоваться человеком, пробирающимся по лабиринту, из которого ты сам выбрался.


Когда они вышли, у них оставалось еще много времени, и Джуд предложил, чтобы, как только они что-нибудь поедят, они прошли через высокогорье к северу от их нынешнего местоположения и перехватили поезд другой железной дороги, ведущей обратно в Мелчестер, на станции примерно в семи милях отсюда. Сью, которая была склонна к любому приключению, которое усилило бы ощущение ее сегодняшней свободы, с готовностью согласилась; и они уехали, оставив соседнюю станцию позади.


Это действительно была открытая местность, широкая и возвышенная. Они поговорили и пошли дальше, Джуд вырезала из маленького укромного уголка длинную трость для Сью, такую же высокую, как она сама, с большим посохом, который делал ее похожей на пастушку. Примерно на полпути своего путешествия они пересекли главную дорогу, идущую строго на восток и запад, — старую дорогу из Лондона в Лэндс-Энд. Они остановились, оглядели ее с ног до головы и отметили запустение, воцарившееся на этой некогда оживленной улице, в то время как ветер пригибался к земле и поднимал с нее соломинки и стебли сена.


Они перешли дорогу и пошли дальше, но на протяжении следующих полумили Сью, казалось, начала уставать, и Джуд начала переживать за нее. В общей сложности они прошли довольно большое расстояние, и если бы они не смогли добраться до другой станции, это было бы довольно неловко. Долгое время на обширном пространстве, заросшем пухом и репой, не было видно ни одного коттеджа; но вскоре они добрались до овчарни и рядом с пастухом поставили заграждения. Он сказал им, что единственный дом поблизости - это дом его матери и его самого, указав на небольшую впадину впереди, из которой поднимался слабый голубой дымок, и порекомендовал им пройти дальше и отдохнуть там.


Они так и сделали и вошли в дом, впущенные старухой без единого зуба, с которой были вежливы настолько, насколько могут быть вежливы незнакомцы, когда их единственный шанс на покой и убежище заключается в благосклонности хозяина дома.


- Милый маленький коттедж, - сказала Джуд.


“О, я не знаю насчет вежливости. Скоро мне придется покрыть его соломой, а откуда будет взяться солома, я не могу сказать, потому что солома действительно настолько дорога, что скоро покрывать ваш дом сетчатыми плитами будет дешевле, чем соломенной крышей ”.


Они сидели, отдыхая, и тут вошел пастух. “Не обращай на меня внимания, - сказал он, осуждающе махнув рукой. - Оставайся здесь, сколько захочешь. Но думаешь ли ты о том, чтобы вернуться в Мелчестер сегодня вечером на поезде? Потому что ты никогда не сделаешь этого в этом мире, поскольку ты не знаешь, как устроена страна. Я не против пройтись с тобой по некоторым путям, но даже тогда поезд уже уйдет”.


Они поднялись.


“ Знаешь, ты ведь можешь остаться здесь на ночь, правда, мама? Добро пожаловать в это место. Лгать, скорее, тяжело, но волк может сделать и хуже”. Он повернулся к Джуд и спросил конфиденциально: “Вы женатая пара?”


— Ш-ш-ш...нет! - воскликнула Джуд.


“ О—я ничего такого не имел в виду, только не я! Что ж, тогда она может пойти в комнату матери, а мы с тобой можем лечь во внешней комнате после того, как они уйдут. Я смогу позвонить тебе достаточно скоро, чтобы успеть на первый обратный поезд. Теперь ты потерял и это”.


Поразмыслив, они решили остановиться на этом предложении, достали и разделили с пастухом и его матерью вареный бекон и зелень на ужин.


“Мне это, пожалуй, нравится”, - сказала Сью, пока конферансье убирали посуду. “Вне всяких законов, кроме гравитации и прорастания”.


“Ты только думаешь, что тебе это нравится; это не так: ты настоящий продукт цивилизации”, - сказал Джуд, и воспоминание о ее помолвке немного оживило его горечь.


“ На самом деле это не так, Джуд. Мне нравится читать и все такое, но я жажду вернуться к жизни моего детства и ее свободе ”.


“ Ты так хорошо это помнишь? Мне кажется, в тебе нет ничего необычного.


“О, разве нет? Ты не знаешь, что у меня внутри”.


-Что? -спросиля


“Измаилит”.


“Городская мисс - вот кто ты”.


Она посмотрела на меня с явным несогласием и отвернулась.


Пастух разбудил их на следующее утро, как он и сказал. Было светло и безоблачно, и четыре мили до поезда прошли с удовольствием. Когда они добрались до Мелчестера и подошли к Закрытию, перед глазами Сью встали фронтоны старого здания, в котором ей снова предстояло быть замурованной, она выглядела немного испуганной. - Думаю, я поймаю его! - пробормотала она.


Они позвонили в большой колокол и стали ждать.


“ О, я кое-что купила для тебя, чуть не забыла, ” быстро сказала она, роясь в кармане. “ Это моя новая маленькая фотография. Тебе бы это понравилось?”


-Бы я! ” Он с радостью согласился, и носильщик подошел. Казалось, на его лице было зловещее выражение, когда он открывал калитку. Она прошла внутрь, оглянувшись на Джуд и помахав рукой.


OceanofPDF.com


Глава III


Семьдесят молодых женщин, возраст которых варьировался в основном от девятнадцати до двадцати одного года, хотя некоторые были и старше, которые на тот момент заполняли подобие женского монастыря, известного как Учебное заведение в Мелчестере, образовывали очень смешанное сообщество, в которое входили дочери механиков, викариев, хирургов, владельцев магазинов, фермеров, молочников, солдат, матросов и сельских жителей. В описанный выше вечер они сидели в большой школьной комнате учебного заведения, и по округе разнесся слух, что Сью Брайдхед не пришла к закрытию.


“Она ушла со своим молодым человеком”, - сказала студентка второго курса, которая разбиралась в молодых мужчинах. “И мисс Трейсли видела ее с ним на вокзале. У нее будет горячее, когда она все-таки кончит.


“Она сказала, что он ее двоюродный брат”, - заметила молоденькая новенькая девушка.


“Это оправдание слишком часто использовалось в этой школе, чтобы быть эффективным для спасения наших душ”, - сухо сказала лучшая ученица года.


Дело в том, что всего двенадцать месяцев назад произошло прискорбное соблазнение одной из учениц, которая сделала то же самое заявление, чтобы добиться встречи со своим возлюбленным. Это дело вызвало скандал, и с тех пор руководство компании было жестоко с казинсом.


В девять часов были названы имена, мисс Трейсли трижды звучно произнесла имя Сью, не добившись ответа.


В четверть десятого семьдесят человек встали, чтобы спеть “Вечерний гимн”, а затем преклонили колени для молитвы. После молитвы они пошли ужинать, и мысль каждой девушки была о том, где же Сью Брайдхед? Некоторые студенты, видевшие Джуд из окна, почувствовали, что были бы не прочь подвергнуть ее наказанию ради удовольствия быть поцелованными такими добрыми молодыми людьми. Вряд ли кто-то из них верил в родство.


Полчаса спустя все они лежали в своих кабинках, их нежные женские лица были обращены к горящим газовым рожкам, которые через определенные промежутки времени струились по длинным спальням, на каждом лице была надпись “Слабый”, как наказание пола, в котором они были сформированы, которого никакими усилиями их волевых сердец и способностей нельзя было сделать сильным, пока неумолимые законы природы оставались такими, какие они есть. Они представляли собой прелестное, наводящее на размышления, трогательное зрелище, о пафосе и красоте которого они сами не подозревали и не обнаружат до тех пор, пока среди бурь и напряжения последующих лет, с их несправедливостью, одиночеством, деторождением и тяжелой утратой, их умы не вернутся к этому переживанию как к чему-то, чему позволили проскользнуть мимо них, не уделив должного внимания.


Одна из хозяек вошла, чтобы выключить свет, и, прежде чем сделать это, бросила последний взгляд на кроватку Сью, которая оставалась пустой, и на ее маленький туалетный столик в ногах, который, как и все остальные, был украшен разными девичьими безделушками, среди которых фотографии в рамках не бросались в глаза. За столиком Сью было скромное представление: двое мужчин в филигранно-бархатных оправах стояли рядом с ее зеркалом.


“Кто эти люди - она когда-нибудь говорила?” - спросила хозяйка. - Строго говоря, на этих столах разрешены только портреты родственников, ты же знаешь.


“Один — мужчина средних лет, - сказал студент с соседней койки, — школьный учитель, под началом которого она работала, мистер Филотсон”.


— А другой — этот студент в шапочке и мантии -кто он?


“ Он друг, или был им. Она никогда не называла его имени.


- Кто-нибудь из этих двоих приходил за ней?


“Нет”.


-Вы уверены, что это был не студент?


“ Вполне. Это был молодой человек с черной бородой.


Свет тут же погасили, и, пока девочки не заснули, они предавались догадкам о Сью и гадали, какими играми она занималась в Лондоне и Кристминстере до того, как приехала сюда, а некоторые из самых непоседливых вставали с постели и смотрели из окон со средниками на обширный западный фасад собора напротив и возвышающийся за ним шпиль.


Проснувшись на следующее утро, они заглянули в закуток Сью и обнаружили, что в нем по-прежнему нет жильца. После первых уроков при газовом свете, в полуприсутствии туалета, и когда они поднялись, чтобы переодеться к завтраку, было слышно, как громко зазвонил колокольчик у входных ворот. Хозяйка общежития ушла и вскоре вернулась, чтобы сказать, что директор приказал никому не разговаривать с Брайдхедом без разрешения.


Когда, соответственно, Сью вошла в спальню, чтобы наскоро привести себя в порядок, раскрасневшаяся и уставшая, она молча направилась в свою каморку, и никто из них не вышел, чтобы поприветствовать ее или задать вопросы. Спустившись вниз, они обнаружили, что она не последовала за ними в столовую на завтрак, а затем они узнали, что ей был сделан строгий выговор и приказано на неделю поместить ее в одиночную комнату, где она должна была сидеть взаперти, принимать пищу и читать.


Услышав это, семьдесят человек пробормотали, что приговор, по их мнению, был слишком суровым. Было подготовлено повторное обращение и отправлено директору с просьбой смягчить наказание Сью. Никто не обратил на это внимания. Ближе к вечеру, когда учительница географии начала диктовать свой предмет, девочки в классе сидели, скрестив руки.


“Вы хотите сказать, что не собираетесь работать?” - спросила наконец хозяйка. “ С таким же успехом я могу сообщить вам, что было установлено, что молодой человек, с которым Брайдхед гуляла, не был ее двоюродным братом по той очень веской причине, что у нее нет такого родственника. Мы написали в Кристминстер, чтобы выяснить это”.


“Мы готовы поверить ей на слово”, - сказала старшая девочка.


- Этого молодого человека уволили с работы в Кристминстере за пьянство и богохульство в публичных домах, и он приехал сюда жить, исключительно для того, чтобы быть рядом с ней.


Однако они оставались невозмутимыми и неподвижными, и хозяйка вышла из комнаты, чтобы спросить у своего начальства, что делать.


Вскоре, ближе к сумеркам, ученики, сидевшие в соседнем классе, услышали восклицания первокурсниц, и одна из них вбежала сказать, что Сью Брайдхед вылезла через заднее окно комнаты, в которой ее держали взаперти, пробралась в темноте через лужайку и исчезла. Как ей удалось выбраться из сада, никто не мог сказать, так как внизу он был ограничен рекой, а боковая дверь была заперта.


Они подошли и посмотрели на пустую комнату, окно между средними стойками которой было открыто. Лужайку снова обыскали с фонарем, осмотрели каждый куст, но она нигде не пряталась. Затем был допрошен привратник у главных ворот, и, поразмыслив, он сказал, что, помнится, слышал какой-то плеск в ручье за домом, но не обратил на это внимания, решив, что сверху по реке спустились несколько уток.


“Она, должно быть, шла через реку!” - сказала хозяйка.


- Или утопилась, - сказал носильщик.


Старшая сестра пришла в ужас — не столько от возможной смерти Сью, сколько от того, что во всех газетах появится полустолбца с подробным описанием этого события, которое, вдобавок к прошлогоднему скандалу, принесет колледжу незавидную славу на многие месяцы вперед.


Раздобыли еще фонарей и обследовали реку; и вот, наконец, на противоположном берегу, выходившем в поля, в грязи были различимы следы маленьких сапожек, которые не оставляли сомнений в том, что чересчур возбудимая девушка переходила вброд воду, доходившую ей почти до плеч, — ибо это была главная река графства, и о ней с уважением упоминали во всех учебниках географии. Поскольку Сью не навлекла позора на школу, утопившись, надзирательница начала говорить о ней высокомерно и выражать радость по поводу того, что она ушла.


В тот же вечер Джуд сидел в своей квартире у Запертых Ворот. Часто в этот час после наступления сумерек он входил в тихую Клоуз и останавливался напротив дома, где жила Сью, и смотрел, как тени девичьих голов скользят туда-сюда по жалюзи, и жалел, что ему больше нечем заняться, кроме как сидеть весь день за чтением и изучать то, что презирали многие легкомысленные обитатели. Но сегодня вечером, допив чай и приведя себя в порядок, он углубился в чтение двадцать девятого тома "Библиотеки отцов церкви" Пьюзи, собрания книг, которое он приобрел у букиниста по цене, показавшейся ему удивительно дешевой для этого бесценного труда. Ему показалось, что он услышал, как что-то легонько стукнулось о его окно; затем он услышал это снова. Несомненно, кто-то бросил гравий. Он встал и осторожно поднял раму.


“Джуд!” (снизу).


“Податьвсуд!”


“ Да, это он! Могу я подняться наверх незамеченным?


-О да!-воскликнул


“ Тогда не спускайся. Закрой окно.


Джуд ждала, зная, что она может войти достаточно легко, поскольку входная дверь открывалась всего лишь ручкой, которую любой мог повернуть, как в большинстве старых провинциальных городков. Он затрепетал при мысли, что она бежала к нему в своей беде, как он бежал к ней в своей. Какие они были двойники! Он отпер дверь своей комнаты, услышал крадущийся шорох на темной лестнице, и через мгновение она появилась в свете его лампы. Он подошел, чтобы взять ее за руку, и обнаружил, что она промокла, как морское божество, а одежда прилипла к ней, как одеяния фигур на фризе Парфенона.


“ Мне так холодно! ” процедила она сквозь стучащие зубы. - Можно мне присесть у твоего камина, Джуд?


Она подошла к его маленькой каминной решетке с очень слабым огнем, но поскольку при движении с нее капала вода, мысль о том, чтобы вытереться, казалась абсурдной. “ Что ты натворила, дорогая? - с тревогой спросил он, и нежный эпитет вырвался у него неожиданно.


“Прогулялся по самой большой реке в округе — вот что я сделал! Они заперли меня за то, что я гуляла с тобой; и это показалось мне таким несправедливым, что я не смогла этого вынести, вылезла из окна и сбежала через ручей! Она начала объяснение своим обычным слегка независимым тоном, но не успела она договорить, как тонкие розовые губы задрожали, и она с трудом удержалась от слез.


“Дорогая Сью!” - сказал он. “Ты должна снять все свои вещи! И дай—ка подумать - тебе придется позаимствовать кое-что у хозяйки. Я спрошу ее.


“ Нет, нет! Ради Бога, не говорите ей! Мы так близко от школы, что они придут за мной!


“ Тогда тебе придется надеть мое. Ты не возражаешь?


“О нет”.


“ Мой воскресный костюм, знаете ли. Это недалеко отсюда. На самом деле, в одноместной палате Джуда все было близко и удобно, потому что по-другому просто не могло быть. Он выдвинул ящик стола, достал свой лучший темный костюм и, встряхнув его, сказал: “Итак, сколько времени я должен вам дать?”


-Черездесять минут.


Джуд вышел из комнаты на улицу, где принялся расхаживать взад-вперед. Часы пробили половину восьмого, и он вернулся. Сидя в своем единственном кресле, он видел стройное и хрупкое существо, выдававшее себя за него самого в воскресенье, такое трогательное в своей беззащитности, что его сердце наполнилось радостью от осознания этого. На двух других стульях перед камином лежала ее мокрая одежда. Она покраснела, когда он сел рядом с ней, но только на мгновение.


“Я полагаю, Джуд, странно, что ты видишь меня в таком виде и все мои вещи, висящие там? Но что за чушь! Это всего лишь женская одежда — бесполая ткань и полотно . . . Я бы хотела, чтобы мне не было так плохо! Ты высушишь мою одежду сейчас? Пожалуйста, сделай это, Джуд, и я скоро найду жилье. Еще не поздно.


“ Нет, ты не сможешь, если заболеешь. Ты должна остаться здесь. Дорогая, дорогая Сью, что я могу тебе принести?


“ Я не знаю! Я не могу сдержать дрожь. Жаль, что я не могу согреться.” Джуд вдобавок накинул на нее свое пальто, а затем выбежал в ближайший трактир, откуда вернулся с маленькой бутылочкой в руке. “ Вот шесть бутылок лучшего бренди, - сказал он. - Теперь выпей это, дорогая, все до последней капли.


“ Я ведь не могу пить из бутылочки, правда? ” Джуд взяла стакан с туалетного столика и добавила спирта в немного воды. У нее перехватило дыхание, но она проглотила его и откинулась на спинку кресла.


Затем она начала подробно рассказывать о своих переживаниях с тех пор, как они расстались; но в середине рассказа ее голос дрогнул, она кивнула головой и замолчала. Она крепко спала. Джуд, умирающая от беспокойства, как бы не подхватить простуду, которая могла навредить ей надолго, была рада услышать ровное дыхание. Он тихонько подошел к ней поближе и заметил, что на ее доселе голубых щеках появился теплый румянец, и почувствовал, что ее висящая рука больше не холодная. Затем он встал спиной к огню, глядя на нее, и увидел в ней почти божество.


OceanofPDF.com


Глава IV


Размышления Джуда были прерваны скрипом шагов, поднимающихся по лестнице.


Он стащил одежду Сью со стула, где она сушилась, сунул ее под кровать и сел за книгу. Кто-то постучал, и дверь немедленно открылась. Это была хозяйка квартиры.


“ О, я не знала, дома вы или нет, мистер Фаули. Я хотела узнать, не желаете ли вы поужинать. Я вижу, у вас есть молодой джентльмен...


“ Да, мэм. Но, думаю, сегодня я не спущусь. Принеси, пожалуйста, ужин на подносе, и я тоже выпью чашечку чая.


У Джуда было в обычае спускаться на кухню и ужинать вместе с семьей, чтобы избежать лишних хлопот. Однако на этот раз его квартирная хозяйка принесла ужин, и он забрал его у нее в дверях.


Когда она спустилась, он поставил чайник на плиту и заново достал одежду Сью, но она была далеко не сухой. Он обнаружил, что толстое шерстяное платье впитало много воды. Поэтому он снова повесил их, раздул огонь и задумался, пока пар от одежды поднимался в дымоход.


Внезапно она воскликнула: “Джуд!”


“ Да. Все в порядке. Как ты сейчас себя чувствуешь?


“ Лучше. Совсем хорошо. Что ж, я заснул, не так ли? Который час? Надеюсь, не поздно?


- Уже больше десяти.


“Неужели это правда? Что мне делать? - спросила она, вскакивая.


- Оставайся на месте.


“Да, это то, что я хочу сделать. Но я не знаю, что они скажут! И что ты будешь делать?”


“ Я собираюсь просидеть здесь у камина всю ночь и почитать. Завтра воскресенье, и мне никуда не нужно выходить. Возможно, отдохнув там, ты избавишься от тяжелой болезни. Не бойся. Со мной все в порядке. Посмотри, что у меня есть для тебя. Немного поужинать.


Выпрямившись, она жалобно вздохнула и сказала: “Я все еще чувствую некоторую слабость. Я думала, что со мной все в порядке; и мне не следовало быть здесь, не так ли?” Но ужин несколько взбодрил ее, и когда она выпила чаю и снова улеглась, то была бодра.


Чай, должно быть, был зеленым или слишком долго настаивался, потому что после этого она казалась неестественно бодрой, хотя Джуд, который ничего не пил, начал чувствовать тяжесть; пока ее разговор не привлек его внимание.


“ Ты назвал меня порождением цивилизации или что-то в этом роде, не так ли? ” спросила она, нарушая молчание. “Было очень странно, что ты это сделал”.


-Почему? -спросиля


“Ну, потому что это вызывающе неправильно. Я в некотором роде отрицаю это”.


“Вы очень философичны. ”Отрицание" - это глубокие рассуждения".


“ Правда? Я произвожу на вас впечатление образованного человека? спросила она с оттенком насмешки.


“ Нет— не научился. Только ты говоришь не совсем как девушка ... ну, девушка, у которой не было никаких преимуществ.


“ У меня были преимущества. Я не знаю латыни и греческого, хотя знаю грамматику этих языков. Но я знаю большую часть греческой и латинской классики по переводам, а также по другим книгам. Я читал Лемприера, Катулла, Марциала, Ювенала, Люциана, Бомона и Флетчера, Боккаччо, Скаррона, Де Брантома, Стерна, Де Фо, Смоллетта, Филдинга, Шекспира, Библию и других подобных; и обнаружил, что всякий интерес к нездоровой части этих книг заканчивался вместе с их тайной ”.


“Вы прочли больше, чем я”, - сказал он со вздохом. “Как получилось, что вы прочитали некоторые из этих более странных книг?”


“Что ж, ” задумчиво произнесла она, “ это вышло случайно. Моя жизнь была полностью сформирована тем, что люди называют моей особенностью. Я не боюсь ни мужчин как таковых, ни их книг. Я общался с ними — особенно с одним или двумя из них — почти как с представителем их пола. Я имею в виду, что я не относился к ним так, как учат чувствовать большинство женщин, — быть настороже против посягательств на их добродетель; ибо ни один обычный мужчина — разве что чувственный дикарь - не будет приставать к женщине днем или ночью, дома или за границей, если она сама его не пригласит. Пока она не скажет взглядом ‘Давай’, он всегда боится, и если ты никогда не скажешь этого или не посмотришь на нее, он никогда не придет. Однако я хотел сказать, что, когда мне было восемнадцать, у меня сложились дружеские отношения со студентом Кристминстера, и он многому меня научил и одолжил мне книги, которые иначе я бы никогда не получил ”.


- Ваша дружба прервана?


“ О да. Он умер, бедняга, через два или три года после того, как получил ученую степень и уехал из Кристминстера.


- Полагаю, вы часто с ним виделись?


“ Да. Мы часто бывали вместе — в пешеходных экскурсиях, читательских турах и тому подобном — почти как двое мужчин. Он попросил меня жить с ним, и я согласилась в письме. Но когда я присоединилась к нему в Лондоне, я обнаружила, что он имел в виду совсем не то, что я имела в виду. На самом деле он хотел, чтобы я стала его любовницей, но я не была влюблена в него — и когда я сказала, что должна уйти, если он не согласится с МОИМ планом, он так и сделал. Мы пятнадцать месяцев жили в одной гостиной, и он стал ведущим автором одной из крупнейших лондонских ежедневных газет, пока не заболел и ему не пришлось уехать за границу. Он сказал, что я разбиваю ему сердце, так долго сопротивляясь ему на таком близком расстоянии; он никогда бы не поверил, что такое может быть с женщиной. Возможно, я слишком часто играю в эту игру, сказал он. Он вернулся домой только для того, чтобы умереть. Его смерть вызвала во мне ужасные угрызения совести за мою жестокость, хотя я надеюсь, что он умер от чахотки, а не только из-за меня. Я поехала в Сэндборн на его похороны и была его единственной плакальщицей. Он оставил мне немного денег — наверное, потому, что я разбила ему сердце. Вот какие мужчины — намного лучше женщин!”


“ Боже мой!— что ты сделал потом?


“Ах— теперь ты сердишься на меня!” - сказала она, и в ее серебристом голосе внезапно появились трагические нотки контральто. “Я бы не сказал тебе, если бы знал!”


“ Нет, не боюсь. Расскажи мне все.


“ Ну, я вложил его деньги, беднягу, в надувательство пузыря и потерял их. Некоторое время я жил в Лондоне один, а потом вернулся в Кристминстер, поскольку мой отец — который тоже был в Лондоне и начинал мастером по металлу недалеко от Лонг-Акра — не захотел меня возвращать; и я получил эту профессию в мастерской художника, где вы меня нашли ... Я сказал, что вы не знали, насколько я плох!”


Джуд оглядел кресло и его обитательницу, словно пытаясь внимательнее разглядеть существо, которому он дал приют. Его голос дрожал, когда он сказал: “Как бы ты ни жила, Сью, я верю, что ты столь же невинна, сколь и нетрадиционна!”


- Как вы видите, я не особенно невинен теперь, когда у меня есть


- одернул халат

С этого чистого листа ложится фигура, задрапированная твоей фантазией”"10


сказала она с притворной насмешкой, хотя он слышал, что она была полна слез. “ Но я никогда не отдавалась ни одному любовнику, если ты это имеешь в виду! Я осталась такой, какой была вначале.


“ Я тебе вполне верю. Но некоторые женщины не остались бы такими, какими были вначале.


“ Пожалуй, нет. Лучшие женщины не стали бы. Люди говорят, что я, должно быть, из-за этого холоден — беспол. Но я этого не потерплю! Некоторые из самых страстно эротичных поэтов были наиболее замкнутыми в своей повседневной жизни ”.


- Вы рассказали мистеру Филотсону об этом университетском друге-ученом?


“ Да, очень давно. Я никогда ни для кого не делал из этого секрета.


- Что он сказал? - спросил я.


“Он не выдержал никакой критики — только сказал, что я для него все, что бы я ни делал; и тому подобное”.


Джуд чувствовал себя очень подавленным; казалось, она все больше и больше отдалялась от него со своими странными манерами и странным неосознанием пола.


- Неужели ты на самом деле не сердишься на меня, дорогой Джуд? ” внезапно спросила она голосом, полным такой необычайной нежности, что, казалось, он вряд ли исходил от той же женщины, которая только что так легкомысленно рассказала свою историю. “Думаю, я скорее оскорбил бы кого угодно в мире, чем тебя!”


“Я не знаю, раздражен я или нет. Я знаю, что ты мне очень дорога!”


- Ты мне небезразличен так же сильно, как и все, кого я когда-либо встречал.


- Тебе большевсе равно! Ну вот, мне не следовало этого говорить. Не отвечай на звонок!”


Последовало еще одно долгое молчание. Он чувствовал, что она обращается с ним жестоко, хотя и не мог точно сказать, каким образом. Сама ее беспомощность, казалось, делала ее намного сильнее его.


“Я ужасно невежественен в общих вопросах, хотя я так много работал”, - сказал он, чтобы сменить тему. “Вы знаете, я увлекаюсь теологией. И как ты думаешь, что бы я сейчас делал, если бы тебя здесь не было? Я должен был бы читать вечернюю молитву. Полагаю, тебе не понравилось бы...


“О нет, нет, - ответила она, “ я бы предпочла не делать этого, если ты не возражаешь. Я должен казаться таким... таким лицемером.


“Я думал, ты не присоединишься, поэтому и не предлагал этого. Ты должен помнить, что я надеюсь когда-нибудь стать полезным священником”.


- Ты, кажется, сказал, что будешь посвящен в сан?


-Да.


“ Значит, вы не отказались от этой идеи?— Я подумал, что, возможно, к этому времени вы уже отказались.


“ Конечно, нет. Сначала я наивно думал, что вы относитесь к этому так же, как и я, поскольку вы были так увлечены Кристминстерским англиканством. И мистер Филотсон ...


“Я не испытываю никакого уважения к Кристминстеру, за исключением, в определенной степени, его интеллектуальной стороны”, - искренне заявила Сью Брайдхед. “Мой друг, о котором я говорил, лишил меня этого. Он был самым нерелигиозным человеком, которого я когда-либо знал, и самым нравственным. А интеллект в Кристминстере - это молодое вино в старых бутылках. Средневековье Кристминстера должно исчезнуть, быть отброшено прочь, или Кристминстеру самому придется уйти. Конечно, временами нельзя было не испытывать тайной симпатии к традициям старой веры, которые часть тамошних мыслителей сохраняла с трогательной и простой искренностью; но когда я был в самом печальном и здравом уме, я всегда чувствовал,


”О призрачная слава святых, мертвые конечности повешенных богов!". . .11


“Сью, ты мне не очень хорошая подруга, чтобы так говорить!”


“ Тогда я не буду, дорогая Джуд! Вернулась эмоциональная нотка в горле, и она отвернулась.


“Я все еще думаю, что в Кристминстере есть много великолепного, хотя я был обижен, потому что не смог туда попасть”. Он говорил мягко и подавил порыв довести ее до слез.


“Это невежественное место, за исключением горожан, ремесленников, пьяниц и нищих”, - сказала она, все еще возмущенная тем, что он отличается от нее. “Они, конечно, видят жизнь такой, какая она есть; но мало кто из людей в колледжах видит. Вы доказываете это на собственном примере. Вы один из тех самых людей, для которых был предназначен Кристминстер, когда были основаны колледжи; человек со страстью к учебе, но без денег, или возможностей, или друзей. Но тебя столкнули с тротуара сыновья миллионеров.


“Что ж, я могу обойтись и без того, что это дает. Меня интересует нечто более высокое”.


“А я за что-то более широкое, правдивое”, - настаивала она. “В настоящее время интеллект в Кристминстере движется в одну сторону, а религия - в другую; и поэтому они стоят неподвижно, как два барана, бодающих друг друга”.


— Что бы мистер Филотсон...


“Это место полно фетишистов и провидцев призраков!”


Он заметил, что всякий раз, когда он пытался заговорить о школьном учителе, она переводила разговор на какие-то обобщения об университете-нарушителе. Джуду было чрезвычайно, болезненно любопытно узнать о ее жизни в качестве протеже Филотсона и его невесты; и все же она не захотела его просветить.


“Что ж, я тоже такой”, - сказал он. “Я боюсь жизни, всегда вижу призраков”.


- Но ты такой хороший и миленький! - пробормотала она.


Его сердце бешено заколотилось, но он ничего не ответил.


“ Вы сейчас находитесь на стадии трактарианства, не так ли? - добавила она, напуская на себя легкомысленный вид, чтобы скрыть настоящие чувства, что было для нее обычным трюком. “ Дай—ка вспомнить ... Когда я там был? В тысяча восемьсот...


“ В этом есть сарказм, который мне довольно неприятен, Сью. Теперь ты сделаешь то, чего я от тебя хочу? В это время я читаю главу, а затем читаю молитвы, как я вам говорил. Теперь, может быть, вы сосредоточите свое внимание на любой из этих книг, которая вам понравится, сядете ко мне спиной и оставите меня заниматься моими обычаями? Ты уверен, что не присоединишься ко мне?


- Я посмотрю на тебя.


- Нет, не дразни меня, Сью!


“Очень хорошо— я сделаю так, как ты мне прикажешь, и не буду досаждать тебе, Джуд”, - ответила она тоном ребенка, который всегда будет хорошим, и соответственно повернулась к нему спиной. Маленькая Библия, отличная от той, которой пользовался он, лежала рядом с ней, и во время его уединения она взяла ее и перелистала страницы.


- Джуд, - радостно сказала она, когда он закончил и вернулся к ней, - ты позволишь мне сделать для тебя новый Новый Завет, подобный тому, который я сделала для себя в Кристминстере?


“ О да. Как это было сделано?


Я изменил свою старую книгу, разделив все Послания и Евангелия на отдельные брошюрыи расположив их в хронологическом порядке, как написано, начав книгу с Посланий к Фессалоникийцам, продолжив Посланиями и поместив Евангелия намного дальше. Затем у меня восстановилась громкость. Мой университетский друг мистер - не обращай внимания на его имя, бедный мальчик — сказал, что это отличная идея. Я знаю, что после прочтения это стало вдвое интереснее, чем раньше, и вдвое понятнее”.


- Хм! - сказал Джуд с чувством святотатства.


“И что же это за литературная грандиозность”, - сказала она, заглядывая на страницы "Песни песней Соломона". “Я имею в виду синопсис в начале каждой главы, объясняющий реальную природу этой рапсодии. Вам не нужно беспокоиться: никто не претендует на вдохновение при написании заголовков глав. Действительно, многие богословы относятся к ним с презрением. Забавнее всего думать о двадцати четырех старейшинах, или епископах, или сколько бы их там ни было, сидящих с вытянутыми лицами и записывающих подобную чушь ”.


Джуд выглядел обиженным. - Ты настоящий вольтерианец! - пробормотал он.


“ В самом деле? Тогда я больше ничего не скажу, кроме того, что люди не имеют права фальсифицировать Библию! Я ненавижу таких болтунов, которые пытаются замазать церковными абстракциями такую экстатическую, естественную, человеческую любовь, которая заключена в этой великой и страстной песне!” Ее речь стала энергичной и почти раздраженной из-за его упрека, а глаза увлажнились. “Я хотел бы, чтобы у меня здесь был друг, который поддержал бы меня; но никто никогда не бывает на моей стороне!”


- Но моя дорогая Сью, моя очень дорогая Сью, я не против тебя! - сказал он, беря ее за руку и удивляясь тому, что она привносит личные чувства в простой спор.


“ Да, это ты, да, это ты! ” воскликнула она, отворачивая лицо, чтобы он не видел ее наполненных слезами глаз. “Вы на стороне людей из тренировочной школы - по крайней мере, так кажется! На чем я настаиваю, так это на том, что объяснять такие стихи, как этот: ”Куда ушел твой возлюбленный, о прекраснейшая из женщин?" примечанием: "Церковь исповедует свою веру", в высшей степени нелепо!"


“Ну что ж, пусть будет так! Ты придаешь всему такое личное значение! Я сейчас слишком склонен употреблять эти слова нецензурно. Ты знаешь, что ты для меня прекраснейшая из женщин, если уж на то пошло!


“Но ты не должен говорить это сейчас!” Ответила Сью, и в ее голосе прозвучали самые мягкие нотки строгости. Затем их взгляды встретились, и они пожали друг другу руки, как закадычные друзья в таверне, и Джуд поняла абсурдность ссоры на такую гипотетическую тему, а она - глупость плакать из-за того, что написано в такой старой книге, как Библия.


“ Я не стану нарушать ваши убеждения— правда, не стану! ” продолжала она успокаивающим тоном, потому что теперь он был раздражен еще больше, чем она. “Но я действительно хотел и страстно желал возвысить какого-нибудь человека к высоким целям; и когда я увидел вас и понял, что вы хотите быть моим товарищем, я — должен ли я признаться в этом? — подумал, что этим человеком могли бы быть вы. Но ты принимаешь на веру так много традиций, что я не знаю, что сказать”.


“Что ж, дорогая, я полагаю, что некоторым вещам нужно верить. Жизнь недостаточно длинна, чтобы разобраться во всем в задачах Евклида, прежде чем поверить в это. Я принимаю христианство”.


- Ну, возможно, ты мог бы принять что-нибудь похуже.


“Действительно, я мог бы. Возможно, я так и сделал!” Он подумал об Арабелле.


- Я не буду спрашивать что, потому что мы собираемся быть очень милыми друг с другом, не так ли, и никогда, никогда больше не раздражать друг друга? Она доверчиво подняла на него глаза, и ее голос, казалось, пытался прижаться к его груди.


- Я всегда буду заботиться о тебе! - заверила Джуд.


“ А я за тебя. Потому что у тебя доброе сердце и ты снисходителен к своей неисправной и надоедливой маленькой Сью!


Он отвел взгляд, потому что ее эпическая нежность была слишком мучительной. Было ли это тем, что разбило сердце бедного ведущего сценариста; и должен ли он был стать следующим? . . . Но Сью была такой дорогой! ... Если бы он только мог преодолеть ощущение ее пола, как она, казалось, так легко могла это сделать с ним, каким товарищем она стала бы; ибо разница во взглядах на предполагаемые предметы только сблизила их в вопросах повседневного человеческого опыта. Она была ему ближе, чем любая другая женщина, которую он когда-либо встречал, и он едва мог поверить, что время, убеждения или разлука когда-либо разлучат его с ней.


Но его огорчение из-за ее недоверия вернулось. Они сидели, пока она снова не заснула, и он тоже кивнул в своем кресле. Всякий раз, когда он просыпался, он переворачивал ее вещи и заново разводил огонь. Около шести часов он окончательно проснулся и, зажег свечу, обнаружил, что ее одежда высохла. Поскольку ее кресло было гораздо удобнее, чем у него, она все еще спала в его большом пальто, выглядя теплой, как свежая булочка, и мальчишеской, как Ганимед. Положив одежду рядом с ней и тронув ее за плечо, он спустился вниз и умылся при свете звезд во дворе.


10 “Слишком поздно”, Браунинг.

11 Суинберн

OceanofPDF.com


Глава V


Когда он вернулся, она была одета как обычно.


“ Теперь я могу выйти так, чтобы меня никто не увидел? ” спросила она. - Город еще не поднялся.


- Но вы же не завтракали.


“ О, я ничего не хочу! Боюсь, мне не следовало убегать из той школы! В холодном свете утра все кажется таким другим, не так ли? Что скажет мистер Филотсон, я не знаю! Я поехал туда исключительно по его желанию. Он единственный человек в мире, к которому я испытываю хоть какое-то уважение или страх. Я надеюсь, что он простит меня, но, я думаю, он меня ужасно отругает!”


— Я пойду к нему и объясню... - начал Джуд.


“ О нет, не будешь. Он мне безразличен! Он может думать все, что ему заблагорассудится, — я буду поступать так, как захочу!”


— Но вы только что сказали...


“ Ну, если так, то я буду делать для него все, что захочу! Я подумал о том, что мне следует сделать — пойти к сестре одного из моих сокурсников по подготовительной школе, которая попросила меня навестить ее. У нее школа недалеко от Шастона, примерно в восемнадцати милях отсюда, и я останусь там, пока все не уляжется и я снова не вернусь в учебное заведение.


В последний момент он убедил ее позволить ему приготовить ей чашку кофе в переносном аппарате, который он держал в своей комнате, чтобы пользоваться им каждый день, вставая, чтобы идти на работу до того, как все в доме поднимутся на ноги.


“ Теперь немного росы, чтобы подкрепиться, - сказал он, - и мы отправляемся в путь. Ты сможешь позавтракать как обычно, когда доберешься туда”.


Они тихо вышли из дома, Джуд проводил ее до станции. Когда они шли по улице, из окна верхнего этажа его квартиры высунулась голова и быстро скрылась. Сью, казалось, все еще сожалела о своей опрометчивости и жалела, что взбунтовалась; сказав ему на прощание, что даст ему знать, как только ее снова примут в школу дрессировки. Они довольно жалко стояли вместе на платформе, и было очевидно, что он хотел сказать больше.


“Я хочу тебе кое-что сказать - две вещи”, - поспешно сказал он, когда подошел поезд. “Один теплый, другой холодный!”


“ Джуд, ” сказала она. “ Я знаю одного из них. И ты не должен!


-Что? -спросиля


“Ты не должен любить меня. Я должен тебе нравиться — вот и все!”


Лицо Джуда стало таким мрачным, что на ее лице отразилось сочувствие, когда она прощалась с ним через окно кареты. А потом поезд тронулся, и, помахав ему своей хорошенькой ручкой, она исчезла.


Мелчестер был достаточно унылым местом для Джуда в воскресенье ее отъезда, а Закрытие настолько ненавистным, что он ни разу не сходил на службы в соборе. На следующее утро от нее пришло письмо, которое она со своей обычной быстротой написала сразу же, как только добралась до дома своей подруги. Она рассказала ему о своем благополучном прибытии и удобных покоях, а затем добавила: —


О чем я на самом деле пишу, дорогой Джуд, так это о том, что я сказал тебе на прощание. Вы были так добры ко мне, что, когда вы скрылись из виду, я почувствовала, какой жестокой и неблагодарной женщиной была, сказав это, и с тех пор это упрекало меня. Если ты хочешь любить меня, Джуд, ты можешь: я совсем не возражаю; и я никогда больше не скажу, что ты не должен!


Больше я не буду писать об этом. Ты прощаешь свою легкомысленную подругу за ее жестокость? и не сделаешь ее несчастной, сказав, что это не так?—Никогда,


Податьвсуд.


Было бы излишне говорить, каким был его ответ; и как он думал, что бы он сделал, будь он свободен, что сделало бы долгое проживание с подругой совершенно ненужным для Сью. Он чувствовал, что мог бы быть вполне уверен в собственной победе, если бы дело дошло до конфликта между ним и Филотсоном за обладание ею.


И все же Джуд рисковала придать импульсивной записке Сью больше значения, чем она на самом деле должна была нести.


По прошествии нескольких дней он поймал себя на том, что надеется, что она напишет снова. Но больше никаких сообщений он не получил; и в сильном волнении он послал еще одну записку, предлагая навестить ее как-нибудь в воскресенье, так как расстояние составляло менее восемнадцати миль.


Он ожидал ответа на второе утро после отправки своего послания, но его не последовало. Наступило третье утро; почтальон не остановился. Была суббота, и в лихорадочном беспокойстве за нее он отправил три короткие строчки, сообщив, что приедет на следующий день, поскольку уверен, что что-то случилось.


Его первой и естественной мыслью было, что она заболела после погружения в воду; но вскоре ему пришло в голову, что в таком случае кто-нибудь написал бы за нее. Догадкам положил конец его приезд в деревенскую школу близ Шастона ясным воскресным утром, между одиннадцатью и двенадцатью часами, когда приход был пуст, как пустыня, большинство жителей собрались в церкви, откуда иногда доносились их голоса в унисон.


Дверь открыла маленькая девочка. “Мисс Брайдхед наверху”, - сказала она. “Не могли бы вы, пожалуйста, подняться к ней?”


- Она больна? - поспешно спросила Джуд.


— Совсем немного, не очень.


Джуд вошел и поднялся по лестнице. Когда он достиг лестничной площадки, голос подсказал ему, в какую сторону повернуть — голос Сью, зовущей его по имени. Он прошел мимо двери и обнаружил ее лежащей на маленькой кровати в комнате площадью в дюжину квадратных футов.


“ О, Сью! ” воскликнул он, садясь рядом и беря ее за руку. “ Как это? Ты не умела писать?


“Нет, дело не в этом!” - ответила она. “Я действительно сильно простудилась, но я могла бы написать. Только я бы этого не сделал!”


“Почему бы и нет? — пугаешь меня вот так!”


“Да, именно этого я и боялся! Но я решил больше тебе не писать. Они не хотят, чтобы я вернулась в школу — вот почему я не могла писать. Не факт, а причина!”


-Ну?-спросиля


— Они не только не захотели меня принять, но и дали мне на прощание небольшой совет...


-Что? -спросиля


Она не ответила прямо. — Я поклялась, что никогда не скажу тебе, Джуд, - это так вульгарно и огорчительно!


- Это из-за нас?


-Да.


- Но все-таки скажи мне!


“ Ну, кто—то прислал им необоснованные слухи о нас, и они говорят, что мы с тобой должны пожениться как можно скорее, ради моей репутации! ... Ну вот, теперь я рассказал тебе, и лучше бы я этого не делал!”


-О, бедняжка Сью! - воскликнула я.


“ Я не думаю о тебе в таком смысле! Мне только что пришло в голову, что я отношусь к тебе так, как они думают, но я и не начинал. Я have осознал, что наше родство было чисто номинальным, поскольку мы встретились как совершенно незнакомые люди. Но моя женитьба на тебе, дорогая Джуд ... Ну, конечно, если бы я рассчитывала выйти за тебя замуж, я бы не приходила к тебе так часто! И я никогда не предполагала, что ты думаешь о такой вещи, как женитьба на мне, до того вечера; когда мне начало казаться, что ты все-таки немного любишь меня. Возможно, мне не следовало быть с тобой так близка. Это все моя вина. Я всегда во всем виноват!”


Речь казалась немного натянутой и нереальной, и они смотрели друг на друга с обоюдным огорчением.


“Сначала я была так слепа!” - продолжала она. “Я вообще не видела, что ты чувствуешь. О, ты был недобр ко мне — ты должен был — смотреть на меня как на возлюбленную, не сказав ни слова и предоставив мне самой это обнаружить! Твое отношение ко мне стало известно; и, естественно, они думают, что мы поступали неправильно! Я никогда больше не буду тебе доверять!”


“ Да, Сью, — просто сказал он. - Я виноват - больше, чем ты думаешь. Я прекрасно понимал, что до одной или двух последних встреч ты не подозревал о том, что я чувствую к тебе. Я признаю, что наша встреча в качестве незнакомцев помешала ощущению родства, и что это была своего рода уловка, чтобы воспользоваться этим. Но тебе не кажется, что я заслуживаю небольшого уважения за то, что скрываю свои неправильные, очень неправильные чувства, поскольку я не мог не испытывать их?


Она с сомнением посмотрела на него, а затем отвела взгляд, как будто боялась, что может простить его.


По всем законам природы и секса поцелуй был единственным ответом, соответствующим настроению и моменту, под влиянием которого сдержанное отношение Сью к нему могло непостижимым образом изменить свою температуру. Некоторые мужчины отбросили бы сомнения и отважились на это, не обращая внимания ни на заявление Сью о своих нейтральных чувствах, ни на пару автографов в ризнице приходской церкви Арабеллы. Джуд этого не сделал. На самом деле он пришел отчасти для того, чтобы рассказать свою собственную роковую историю. Она была у него на устах; но в час такого горя он не мог раскрыть ее. Он предпочел остановиться на общепризнанных барьерах между ними.


“Конечно, я знаю, что ты не— заботишься обо мне каким-то особым образом”, - сокрушался он. “Ты не должна, и ты права. Вы принадлежите— мистеру Филотсону. Полагаю, он навещал вас?


“ Да, ” коротко ответила она, и ее лицо немного изменилось. “ Хотя я и не просила его приходить. Ты, конечно, рада, что он пришел! Но мне было бы все равно, если бы он больше не приходил!”


Ее возлюбленного очень озадачивало, что она должна быть задета его честным согласием со своим соперником, если она отвергала чувства любви Джуда. Он перешел к чему-то другому.


“Это пройдет, дорогая Сью”, - сказал он. “Руководство учебного заведения - это не весь мир. Без сомнения, ты можешь стать студентом в каком-нибудь другом учебном заведении”.


- Я спрошу мистера Филотсона, - решительно заявила она.


Добрая хозяйка Сью вернулась из церкви, и больше задушевных разговоров не было. Джуд ушла днем, безнадежно несчастная. Но он увидел ее и посидел с ней. Такого общения ему хватило бы на всю оставшуюся жизнь. Урок отречения был необходим и уместен, который он, как приходской священник, должен был усвоить.


Но на следующее утро, проснувшись, он почувствовал некоторую досаду на нее и решил, что она довольно неразумна, если не сказать капризна. Затем, в качестве иллюстрации того, что он начал рассматривать как одну из ее спасительных черт, сразу же пришла записка, которую она, должно быть, написала почти сразу после того, как он ушел от нее:


Прости меня за мою вчерашнюю раздражительность! Я был ужасен по отношению к тебе; я знаю это, и я чувствую себя совершенно несчастным из-за своей ужасности. С твоей стороны было так мило не сердиться! Джуд, пожалуйста, по-прежнему оставайся моим другом и единомышленником, несмотря на все мои недостатки. Я постараюсь больше так не поступать.


Я приезжаю в Мелчестер в субботу, чтобы забрать свои вещи из Т.С. и т.д. Я мог бы прогуляться с тобой полчаса, если хочешь?—Твой раскаявшийся


Податьвсуд.


Джуд сразу же простил ее и попросил заехать за ним на работы в соборе, когда она приедет.


OceanofPDF.com


Глава VI


Тем временем мужчине средних лет приснился очень красивый сон, касающийся автора вышеупомянутого письма. Это был Ричард Филотсон, который недавно окончил смешанную деревенскую школу в Ламсдоне близ Кристминстера, чтобы поступить в большую школу для мальчиков в своем родном городе Шастоне, расположенном на холме в шестидесяти милях к юго-западу по прямой.


Одного взгляда на это место и его принадлежности было почти достаточно, чтобы понять, что планы и мечты школьного учителя, которым он так долго предавался, были отброшены ради какой-то новой мечты, с которой ни Церковь, ни литература не имели много общего. По сути, непрактичный человек, он теперь был настроен зарабатывать и откладывать деньги для практической цели — содержать жену, которая, если захочет, могла бы руководить одной из школ для девочек, примыкающих к его собственной; с этой целью он посоветовал ей пойти учиться, поскольку она не выйдет за него замуж сразу.


Примерно в то время, когда Джуд переезжал из Мэригрина в Мелчестер и вместе со Сью участвовал в приключениях в последнем месте, школьный учитель поселялся в новом здании школы в Шастоне. Починив всю мебель, расставив книги по полкам и забив гвозди, он начал темными зимними ночами сидеть в своей гостиной и браться за некоторые из своих старых занятий, одно из направлений которых включало римско-британские древности, — неоплачиваемый труд для школьного учителя национальной школы, но предмет, который после его ухода из университета интересовал его как сравнительно незастроенная шахта; пригодный для тех, кто, как и он сам, жил в уединенных местах, где этих остатков было в избытке, и было замечено, что они заставляют делать выводы поразительным образом. противоположность общепринятым взглядам на цивилизацию того времени.


Возобновление этого расследования было в настоящее время внешним и очевидным увлечением Филотсона — его мнимой причиной для того, чтобы в одиночку отправляться в поля, где изобиловали дамбы и курганы, или запираться в своем доме с несколькими собранными им урнами, изразцами и мозаиками, вместо того чтобы навестить своих новых соседей, которые, со своей стороны, проявили готовность быть с ним дружелюбными. Но, в конце концов, это была не настоящая и не вся причина. Таким образом, в один из вечеров месяца, когда было уже довольно поздно — фактически, около полуночи, — и свет его лампы, падавший из окна на выступающий угол городка на вершине холма над бесконечными милями долины к западу, словами обозначал место и человека, отданных под учебу, на самом деле он не занимался.


Интерьер комнаты — книги, мебель, свободное пальто школьного учителя, его поза за столом, даже мерцание огня — свидетельствовали о том же самом достойном рассказе о беззаботных исследованиях, что более чем похвально для человека, у которого не было никаких преимуществ, кроме тех, которые были созданы им самим. И все же история, до недавнего времени достаточно правдивая, теперь не была правдой. То, что он рассматривал, не было историей. Это были исторические заметки, написанные смелым женственным почерком под его диктовку несколько месяцев назад, и его поглотил канцелярский перевод слова за словом.


Вскоре он достал из ящика стола тщательно перевязанную пачку писем, немного, очень мало, если считать корреспонденцию в наши дни. Каждое было в том же конверте, в каком прибыло, и почерк был таким же женственным, как и на исторических заметках. Он разворачивал их одну за другой и задумчиво читал. На первый взгляд казалось, что в этих небольших документах нет абсолютно ничего, над чем можно было бы задуматься. Это были прямые, откровенные письма, подписанные “Сью Би ...”; как раз такие, которые пишутся во время кратковременных отлучек, без каких-либо иных мыслей, кроме как об их скорейшем уничтожении, и в основном касающиеся книг для чтения и других впечатлений от школы повышения квалификации, забытых автором, несомненно, со дня их опубликования. В одном из них — совсем недавней заметке — молодая женщина сообщила, что получила его заботливое письмо и что с его стороны было благородно и великодушно сказать, что он не будет навещать ее чаще, чем ей хотелось бы (школа - такое неудобное место для визитеров, и из-за ее сильного желания, чтобы о ее помолвке с ним не стало известно, что непременно произошло бы, если бы он навещал ее часто). Учитель задумался над этими фразами. Какой точный оттенок удовлетворения можно было уловить в благодарности женщины за то, что мужчина, который любил ее, нечасто навещал ее? Проблема занимала его, отвлекала.


Он выдвинул другой ящик стола и обнаружил там конверт, из которого достал фотографию Сью в детстве, задолго до того, как он ее узнал, - она стояла под решеткой с маленькой корзинкой в руке. Там была другая ее фотография в молодости, ее темные глаза и волосы создавали очень отчетливый и привлекательный образ, который также раскрывал задумчивость, скрывавшуюся за ее легким настроением. Это была копия той, которую она подарила Джуду и подарила бы любому мужчине. Филотсон наполовину поднес его к губам, но с сомнением отдернул, услышав ее сбивающие с толку фразы: в конце концов, он поцеловал мертвую картонку со всей страстностью и, более чем, преданностью восемнадцатилетнего молодого человека.


У школьного учителя было нездорового вида старомодное лицо, еще более старомодное из-за его манеры бриться. Природа наделила его определенным джентльменством, предполагающим присущее всем желание поступать правильно. Его речь была немного замедленной, но тон был достаточно искренним, чтобы не выдавать его нерешительности. Его седеющие волосы были вьющимися и расходились лучами от точки посередине макушки. Лоб пересекали четыре морщины, и он надевал очки только тогда, когда читал ночью. Почти наверняка это было отречение, навязанное ему его академической целью, а не отвращение к женщинам, которое до сих пор удерживало его от сближения с представительницами противоположного пола в браке.


Такие молчаливые действия, подобные тем, что произошли этим вечером, повторялись много и часто, когда он не был на виду у мальчиков, чей быстрый и проницательный взгляд часто становился почти невыносимым для застенчивого учителя в его нынешней тревожной заботе о Сью, заставляя его в серые утренние часы бояться снова встретиться с буравящими взглядами, чтобы они не прочитали, о чем он мечтал.


Он с честью согласился с высказанным Сью пожеланием, чтобы он не часто навещал ее в школе; но в конце концов, испытав все свое терпение, однажды в субботу днем он отправился с неожиданным визитом к ней. Там известие о ее отъезде — исключении, как это почти можно было считать, — обрушилось на него без предупреждения или смягчения, когда он стоял в дверях, ожидая через несколько минут увидеть ее лицо; и когда он отвернулся, то едва мог видеть дорогу перед собой.


На самом деле Сью так и не написала своему поклоннику ни строчки на эту тему, хотя письмо было четырнадцатидневной давности. Короткое размышление подсказало ему, что это ничего не доказывает, природная деликатность - такая же веская причина для молчания, как и любая степень вины.


Ему сообщили в школе, где она жила, и, не беспокоясь о ее комфорте, его мысли приняли направление жгучего негодования против школьного комитета. В своем замешательстве Филотсон вошел в соседний собор, который только что был в ужасном состоянии из-за ремонта. Он сел на каменную глыбу, не обращая внимания на пыльный отпечаток, оставленный ею на его штанах; и, равнодушно следя за движениями рабочих, он вскоре понял, что предполагаемый преступник, любовник Сью Джуд, был одним из них.


Джуд ни разу не разговаривал со своим бывшим героем после встречи у модели Иерусалима. После того, как он случайно стал свидетелем того, как Филотсон осторожно ухаживал за Сью на лейн, в сознании молодого человека возникла странная неприязнь думать о старшем, встречаться с ним, каким-либо образом общаться с ним; и с тех пор, как Джуду стало известно об успехе Филотсона в получении по крайней мере ее обещания, он откровенно признал, что больше не желает видеть или слышать о своем старшем, узнавать что-либо о его занятиях или даже снова представлять, какие достоинства могут быть присущи его характеру. В этот самый день визита школьного учителя Джуд ожидал Сью, как она и обещала; и поэтому, когда он увидел школьного учителя в нефе здания, более того, увидел, что тот идет поговорить с ним, он почувствовал немалое смущение, которое собственное смущение Филотсона помешало ему заметить.


Джуд присоединился к нему, и они оба отошли от других рабочих к тому месту, где только что сидел Филотсон. Джуд предложил ему кусок мешковины в качестве подушки и сказал, что сидеть на голой брусчатке опасно.


“Да, да”, - рассеянно сказал Филотсон, снова усаживаясь и опустив глаза в землю, словно пытался вспомнить, где находится. “Я не задержу вас надолго. Я просто слышал, что вы недавно видели мою маленькую подругу Сью. Мне пришло в голову поговорить с вами по этому поводу. Я просто хочу спросить... о ней.


“ Кажется, я знаю что! Джуд поспешно сказала: - О том, что она сбежала из школы и пришла ко мне?


-Да.


“Ну” — Джуд на мгновение ощутил беспринципное и дьявольское желание уничтожить своего соперника любой ценой. Прибегнув к тому предательству, которое любовь к одной и той же женщине делает возможным для мужчин самое благородное во всех других отношениях жизни, он мог довести Филотсона до агонии и поражения, сказав, что скандал был правдой и что Сью безвозвратно связала себя с ним. Но его поступок ни на мгновение не соответствовал его животному инстинкту, и вот что он сказал: “Я рад, что вы проявили доброту и пришли откровенно поговорить со мной об этом. Знаешь, что они говорят? — что я должен жениться на ней.


-Что?! -воскликнуля.


- И я всей душой желаю этого!


Филотсон задрожал, и его от природы бледное лицо приобрело резкость, как у мертвеца. “Я понятия не имел, что это такого рода! Не дай бог!”


“ Нет, нет! ” в ужасе воскликнула Джуд. “ Я думала, ты понял? Я имею в виду, что если бы я был в состоянии жениться на ней или на ком-нибудь еще и остепениться, вместо того чтобы жить по квартирам то тут, то там, я был бы рад!”


На самом деле он просто имел в виду, что любит ее.


“Но — поскольку этот болезненный вопрос был раскрыт — что же произошло на самом деле?” - спросил Филотсон с твердостью человека, который считает, что острый ум сейчас лучше, чем долгая агония неизвестности в будущем. “Возникают случаи, и это как раз тот, когда необходимо задавать даже неблагородные вопросы, чтобы сделать невозможными ложные предположения и прекратить скандал”.


Джуд с готовностью объяснила, описав всю серию приключений, включая ночь у пастуха, ее мокрое прибытие к нему домой, ее недомогание после купания, их бессонную дискуссию и то, как он провожал ее на следующее утро.


“Ну что ж, - сказал Филотсон в заключение, - я принимаю это за ваше последнее слово и знаю, что могу вам поверить, что подозрение, которое привело к ее переезду в деревню, абсолютно беспочвенно?”


“ Так и есть, ” торжественно подтвердил Джуд. “ Абсолютно. Да поможет мне Бог!


Школьный учитель встал. Каждый из них чувствовал, что беседа не может перерасти в дружеское обсуждение их недавних событий, как это принято у друзей; и когда Джуд провел его по городу и показал некоторые особенности реконструкции, которой подвергался старый собор, Филотсон пожелал молодому человеку доброго дня и ушел.


Этот визит состоялся около одиннадцати часов утра, но Сью так и не появилась. Когда Джуд пошел на ужин в час дня, он увидел свою возлюбленную впереди себя на улице, ведущей от Северных ворот, которая шла так, словно никоим образом не искала его. Быстро догнав ее, он заметил, что просил ее прийти к нему в собор, и она пообещала.


“Я заходила забрать свои вещи из колледжа”, - сказала она — замечание, которое он должен был воспринять как ответ, хотя это таковым не было. Обнаружив, что она пребывает в таком уклончивом настроении, он почувствовал желание поделиться с ней информацией, которую так долго скрывал.


“ Вы не видели сегодня мистера Филотсона? он осмелился поинтересоваться.


“ Нет. Но я не собираюсь подвергаться перекрестному допросу из-за него; и если вы спросите еще что-нибудь, я не отвечу!”


— Очень странно, что... - Он замолчал, разглядывая ее.


-Что? -спросиля


“Что ты часто бываешь не так мил в своем настоящем присутствии, как в своих письмах!”


“ Тебе действительно так кажется? ” спросила она, улыбаясь с живым любопытством. “ Что ж, это странно, но я чувствую то же самое по отношению к тебе, Джуд. Когда ты уходишь, я кажусь такой бессердечной...


Зная о его чувствах к ней, Джуд поняла, что они вступают на опасную почву. Именно сейчас, подумал он, он должен говорить как честный человек.


Но он ничего не сказал, и она продолжила: “Именно это заставило меня написать и сказать — я не возражала бы, если бы ты любил меня — если бы ты очень этого хотел!”


Ликование, которое он мог бы испытывать по поводу того, что это подразумевало или казалось подразумеваемым, было сведено на нет его намерением, и он стоял неподвижно, пока не начал: “Я никогда не говорил тебе ...”


- Да, это так, - пробормотала она.


— Я имею в виду, я никогда не рассказывал тебе свою историю - всю ее.


“ Но я догадываюсь. Я почти знаю.


Джуд подняла глаза. Могла ли она знать о его утреннем представлении с Арабеллой, которое за несколько месяцев перестало быть браком более чем со смертью? Он видел, что она этого не сделала.


“ Я не могу сказать вам этого здесь, на улице, ” мрачно продолжал он. “ И вам лучше не приходить ко мне домой. Давайте войдем сюда.


Здание, возле которого они стояли, было рынком; это было единственное доступное место; и они вошли внутрь, когда рынок закончился, а прилавки и площади опустели. Он предпочел бы более подходящее место, но, как это обычно бывает, вместо романтического поля или торжественного прохода для его рассказа, он был рассказан, пока они ходили взад и вперед по полу, усыпанному гнилыми капустными листьями, и среди всего этого обычного убожества из гнилых овощей и непригодных для продажи отбросов. Он начал и закончил свой краткий рассказ, который просто подводил к информации о том, что несколько лет назад он женился и что его жена жива до сих пор. Почти прежде, чем выражение ее лица успело измениться, она поспешно произнесла:


-Почему ты не сказал мне раньше?!


“ Я не мог. Рассказывать это казалось таким жестоким.


“ С самим собой, Джуд. Так что лучше было быть жестоким со мной!


“ Нет, дорогая! ” страстно воскликнул Джуд. Он попытался взять ее за руку, но она отдернула ее. Их старые доверительные отношения, казалось, внезапно прекратились, и антагонизмы между полами остались без каких-либо противоположных пристрастий. Она больше не была его товарищем, подругой, бессознательной возлюбленной; и ее глаза смотрели на него в отчужденном молчании.


“Мне было стыдно за эпизод в моей жизни, который привел к браку”, - продолжил он. “Я не могу сейчас точно объяснить это. Я мог бы сделать это, если бы ты воспринял это по-другому!”


“ Но как я могу? ” вырвалось у нее. “Вот я говорила или писала, что... что ты мог бы полюбить меня или что—то в этом роде! — просто из милосердия ... и все это время ... О, черт возьми, как обстоят дела!” — сказала она, нервно топнув ногой.


“ Ты неправильно меня понимаешь, Сью! Я никогда не думал, что я тебе вообще небезразличен, до недавнего времени; поэтому я чувствовал, что это не имеет значения! Я тебе небезразличен, Сью? — Ты понимаешь, что я имею в виду?—Мне совсем не нравится ”из милосердия"!


Это был вопрос, на который в сложившихся обстоятельствах Сью предпочла не отвечать.


“ Я полагаю, она— ваша жена— очень красивая женщина, даже если она порочная? - быстро спросила она.


- Она достаточно хорошенькая, если уж на то пошло.


- Без сомнения, красивее, чем я!


“ Вы ни в малейшей степени не похожи. И я не видел ее много лет ... Но она обязательно вернется — они всегда возвращаются!”


“Как странно с твоей стороны держаться от нее вот так далеко!” - сказала Сью, ее дрожащие губы и комок в горле противоречили ее иронии. “Ты, такой религиозный человек. Как полубоги из вашего Пантеона - я имею в виду тех легендарных личностей, которых вы называете святыми, — будут ходатайствовать за вас после этого? Теперь, если бы я сделал что-то подобное, это было бы по-другому и не было бы чем-то примечательным, потому что я, по крайней мере, не считаю брак таинством. Ваши теории не так совершенны, как ваша практика!”


“Сью, ты ужасно резка, когда хочешь быть — идеальным Вольтером! Но ты должна обращаться со мной, как тебе заблагорассудится!”


Когда она увидела, как он несчастен, она смягчилась и, стараясь сморгнуть слезы сочувствия, сказала со всей подкупающей укоризной женщины, у которой разбито сердце: “Ах, тебе следовало сказать мне, прежде чем внушать мне эту мысль, что ты хочешь, чтобы тебе позволили любить меня! До того момента на вокзале у меня не было никаких чувств, кроме...” На этот раз Сью была так же несчастна, как и он, в своих попытках не поддаваться эмоциям, и ее попытки увенчались успехом менее чем наполовину.


- Не плачь, дорогая! - взмолился он.


“Я...плачу... не потому, что хотела...любить тебя; но из—за твоего недостатка...уверенности!”


Они были совершенно скрыты от рыночной площади снаружи, и он не смог удержаться, чтобы не обнять ее за талию. Его мимолетное желание помогло ей собраться с силами. “Нет, нет!” - сказала она, резко отстраняясь и вытирая глаза. “Конечно, нет! Было бы лицемерием притворяться, что это было бы адресовано именно моему кузену; и по-другому быть не может”.


Они отошли на дюжину шагов, и она показала, что пришла в себя. Это отвлекало Джуда, и его сердце болело бы меньше, если бы она появилась в любом случае такой, какой она появилась; по сути, широкомысленной и великодушной, если подумать, несмотря на предыдущее импульсивное проявление того узкого женского юмора, который был необходим для того, чтобы подарить ей секс.


“Я не виню тебя за то, чему ты не смог помочь”, - сказала она, улыбаясь. “Как я могла быть такой глупой? Я немного виню тебя за то, что ты не сказал мне раньше. Но, в конце концов, это не имеет значения. Видишь ли, нам следовало бы держаться порознь, даже если бы этого не было в твоей жизни.


“Нет, мы не должны, Сью! Это единственное препятствие”.


“ Ты забываешь, что я, должно быть, любила тебя и хотела стать твоей женой, даже если бы не было никаких препятствий, ” сказала Сью с мягкой серьезностью, которая не выдавала ее намерений. “ И потом, мы двоюродные братья, а двоюродным братьям нехорошо жениться. И — я помолвлена с другим человеком. Что же касается того, что мы продолжали жить вместе так, как собирались, в каком-то дружеском ключе, то люди вокруг нас не позволили бы этому продолжаться. Их взгляды на отношения мужчины и женщины ограничены, что подтверждается их исключением меня из школы. Их философия признает только отношения, основанные на животном желании. Широкое поле сильной привязанности, где желание играет, по крайней мере, лишь второстепенную роль, ими игнорируется — роль - кто это?—Венеры Урании”.


То, что она научилась говорить, показало, что она снова владеет собой; и перед тем, как они расстались, к ней почти вернулись прежний живой взгляд, взаимность тона, веселые манеры и взвешенное отношение к окружающим ее возраста и пола.


Теперь он мог говорить более свободно. “ Было несколько причин, по которым я не хотел говорить вам опрометчиво. Во—первых, это то, что я сказал; во—вторых, мне всегда казалось, что я не должен жениться, что я принадлежу к странной семье - неподходящей породе для брака”.


“А—а, кто тебе это говорил?”


“ Моя двоюродная бабушка. Она говорила, что у нас, Фоули, это всегда плохо заканчивалось.


“Это странно. Мой отец говорил мне то же самое!”


Ими владела одна и та же мысль, достаточно уродливая, даже в качестве предположения: что союз между ними, если бы такой был возможен, означал бы ужасное усиление непригодности —две горькие каши в одном блюде.


“О, но в этом не может быть ничего особенного!” - сказала она с нервной легкостью. “В последние годы нашей семье не везло в выборе партнеров — вот и все”.


А потом они притворились, что убеждают себя в том, что все случившееся не имеет никакого значения, и что они по-прежнему могут быть кузенами, друзьями и сердечными корреспондентами, и у них бывают счастливые дружеские моменты, когда они встречаются, даже если они видятся реже, чем раньше. Они расстались по-дружески, и все же последний взгляд Джуда в ее глаза был полон вопроса, поскольку он чувствовал, что даже сейчас не совсем понимает, что у нее на уме.


OceanofPDF.com


Глава VII


Известия от Сью через день или два обрушились на Джуда подобно испепеляющему взрыву.


Прежде чем прочитать письмо, он заподозрил, что его содержание носит несколько серьезный характер, увидев подпись — она была написана ее полным именем, которое никогда не использовалось в ее переписке с ним с момента ее первого письма:


Мой дорогой Джуд, я должен тебе кое—что сказать, что, возможно, тебя не удивит, хотя, конечно, тебе может показаться, что это происходит слишком быстро (как говорят железнодорожные компании о своих поездах). Мы с мистером Филотсоном собираемся пожениться довольно скоро — через три-четыре недели. Как вы знаете, мы намеревались дождаться, пока я пройду курс обучения и получу сертификат, чтобы при необходимости помочь ему в преподавании. Но он великодушно говорит, что не видит смысла ждать, сейчас я не в тренировочной школе. Это так мило с его стороны, потому что неловкость моего положения действительно возникла по моей вине в том, что меня исключили.


Пожелай мне радости. Помни, я говорю, что ты должен, и ты не должен отказываться!—Твой любящий кузен,


Сюзанна Флоренс Мэри Брайдхед.


Джуд был ошеломлен этой новостью, не мог есть и продолжал пить чай, потому что у него пересохло во рту. Затем он вернулся к своей работе и рассмеялся обычным горьким смехом человека, оказавшегося в затруднительном положении. Казалось, все превращается в сатиру. И все же, что могла поделать бедная девушка? спросил он себя: и почувствовал себя хуже, чем проливать слезы.


“ О Сюзанна Флоренс Мэри! - восклицал он, не отрываясь от работы. - Ты не знаешь, что значит брак!


Возможно ли, что его объявление о собственной женитьбе подтолкнуло ее к этому, точно так же, как его визит к ней в состоянии алкогольного опьянения, возможно, подтолкнул ее к мысли о помолвке? Конечно, по-видимому, существовали и другие достаточные причины, практические и социальные, для ее решения; но Сью была не очень практичным или расчетливым человеком; и он был вынужден думать, что досада на то, что о его тайне стало известно ей, побудила ее уступить вероятным утверждениям Филотсона, что лучшим способом доказать, насколько необоснованны подозрения школьных властей, было бы выйти за него замуж без промедления, как при исполнении обычной помолвки. Сью, по сути, оказалась в неудобном углу. Бедная Сью!


Он решил разыграть из себя спартанца, извлечь из этого максимум пользы и поддержать ее; но он не мог написать запрошенные добрые пожелания в течение дня или двух. Тем временем пришла еще одна записка от его нетерпеливой малышки:


Джуд, ты выдашь меня? У меня нет никого другого, кто мог бы сделать это так удобно, как ты, поскольку ты мой единственный женатый родственник, даже если бы мой отец был достаточно дружелюбен, чтобы согласиться, чего у него нет. Надеюсь, вы не сочтете это проблемой? Я просматривал брачную службу в молитвеннике, и мне кажется очень унизительным, что вообще требуется пожертвование. Согласно церемонии, как там напечатано, мой жених выбирает меня по своей собственной воле и удовольствию; но я не выбираю его. Кто-нибудь ОТДАЕТ меня ему, как ослицу, или козу, или любое другое домашнее животное. Благослови свои возвышенные взгляды на женщину, о церковник! Но я забыл: я больше не имею права дразнить тебя.—Никогда,


Сюзанна Флоренс Мэри Брайдхед.


Джуд настроился на героический лад и ответил:


Моя дорогая Сью, конечно, я желаю тебе радости! И, конечно же, я отдам тебя. Я предлагаю следующее: поскольку у тебя нет собственного дома, ты выходишь замуж не за своего школьного друга, а за меня. Я думаю, так было бы правильнее, поскольку я, как вы сказали, ваш ближайший родственник в этой части света.


Я не понимаю, почему ты подписываешь свое письмо таким новым и ужасно официальным способом? Я уверен, что ты все еще немного заботишься обо мне!—Всегда твой любящий,


Джуд.


Что задело его даже больше, чем подпись, так это маленькая занозочка, о которой он умолчал, — фраза “женатый родственник” — Каким идиотом это выставляло его как ее любовника! Если бы Сью написала это в сатире, он вряд ли смог бы простить ее; если в страдании — о, это совсем другое дело!


Во всяком случае, его предложение о ночлеге, должно быть, понравилось Филотсону, потому что школьный учитель прислал ему строчку с теплой благодарностью, приняв оказанное удобство. Сью также поблагодарила его. Джуд немедленно переехала в более просторную квартиру, как для того, чтобы избежать слежки подозрительной домовладелицы, которая была одной из причин неприятных переживаний Сью, так и ради свободного места.


Затем Сью написала ему, чтобы сообщить назначенный день свадьбы; и Джуд, после расспросов, решил, что она должна приехать в город в следующую субботу, что позволило бы ей пробыть в городе десять дней до церемонии, что соответствует номинальному сроку проживания в пятнадцать.


Она прибыла десятичасовым поездом в вышеупомянутый день, Джуд не собирался встречать ее на вокзале по ее особой просьбе, чтобы он не потерял утреннюю работу и зарплату, сказала она (если это было ее истинной причиной). Но к этому времени он настолько хорошо знал Сью, что воспоминание об их взаимной чувствительности к эмоциональным кризисам, возможно, подумалось ему, сыграло на ней роль. Когда он вернулся домой к ужину, она уже вступила во владение своей квартирой.


Она жила с ним в одном доме, но на другом этаже, и они мало виделись, единственным их совместным приемом пищи был случайный ужин, когда Сью вела себя как испуганный ребенок. Что она чувствовала, он не знал; их разговор был механическим, хотя она не выглядела бледной или больной. Филотсон приходил часто, но в основном, когда Джуд отсутствовала. Утром в день свадьбы, когда Джуд устроил себе отпуск, Сью и ее кузина в первый и последний раз за этот странный промежуток времени позавтракали вместе в его комнате — гостиной, которую он снял на время проживания Сью. Видя, как это бывает у женщин, насколько он беспомощен в создании уюта, она засуетилась.


- В чем дело, Джуд? - внезапно спросила она.


Он стоял, облокотившись на стол и подперев руками подбородок, и смотрел в будущее, которое, казалось, было нарисовано на скатерти.


“Н—ничего!”


“ Ты "отец’, ты знаешь. Так называют человека, который отдает тебя.


Джуд мог бы сказать: “Возраст Филотсона дает ему право так называться!” Но он не стал бы раздражать ее таким дешевым ответом.


Она говорила без умолку, словно боялась, что он погрузится в размышления, и еще до окончания трапезы и он, и она пожалели, что так доверяли своему новому взгляду на вещи и разобрали завтрак на части. Что угнетало Джуда, так это мысль о том, что, совершив подобный неправильный поступок сам, он помогал женщине, которую любил, совершить такой же неправильный поступок, вместо того чтобы умолять и предостерегать ее от этого. У него вертелся на языке вопрос: “Вы уже приняли решение?”


После завтрака они вместе отправились по какому-то делу, движимые общей мыслью, что это последняя возможность побаловать себя бесцеремонным общением. По иронии судьбы и странному свойству Сью искушать Провидение в критические моменты, она взяла его под руку, когда они шли по грязной улице — чего она никогда раньше в жизни не делала, — и, завернув за угол, они оказались рядом с серой перпендикулярной церковью с низкой крышей - церковью Святого Фомы.


“Это церковь”, - сказал Джуд.


“Где я собираюсь выйти замуж?”


-Да.


“ В самом деле! ” воскликнула она с любопытством. “Как бы мне хотелось зайти и посмотреть, на что похоже то место, где я так скоро встану на колени и сделаю это”.


И снова он сказал себе: “Она не понимает, что значит брак!”


Он пассивно подчинился ее желанию войти, и они вошли через западную дверь. Единственным человеком внутри мрачного здания была уборщица. Сью все еще держала Джуда за руку, почти так, как будто любила его. Поистине, жестоко милой она была с ним в то утро; но его мысли о наказании, уготованном ей, были смягчены болью:


“... Я не могу найти способ

Как должен обрушиваться удар, такой, какой обрушивается на мужчин,

И не доказывай слишком многого для своей женственности!”12


Они неторопливо прошли по нефу к ограде алтаря, у которой молча постояли, затем повернулись и снова пошли по нефу, ее рука все еще лежала на его руке, в точности как у только что поженившейся пары. Этот слишком наводящий на размышления инцидент, полностью созданный ею, чуть не сломил Джуд.


“Мне нравится делать такие вещи”, - сказала она тонким голосом взволнованной гурманки, который не оставлял сомнений в том, что она говорит правду.


- Я знаю, что хочешь! - воскликнула Джуд.


“Они интересны, потому что, вероятно, никогда раньше не делались. Я буду вот так прогуливаться по церкви со своим мужем примерно через два часа, не так ли?”


- Не сомневаюсь, что так и будет!


- Когда вы были женаты, все было так же?


“ Боже мой, Сью, не будь такой ужасно безжалостной! ... Ну вот, дорогая, я не это имел в виду!


“ Ах— ты раздосадован! ” с сожалением сказала она, сморгнув выступившую влагу. “ А я обещала никогда не досаждать тебе! ... Полагаю, мне не следовало просить вас привести меня сюда. О, мне не следовало! Теперь я понимаю. Мое любопытство в поисках новых ощущений всегда приводит меня в подобные передряги. Прости меня! ... Ты ведь простишь, правда, Джуд?


В мольбе было столько раскаяния, что глаза Джуда увлажнились еще сильнее, чем у нее, когда он пожал ей руку в знак Согласия.


“А теперь мы поторопимся уйти, и я больше не буду этого делать!” - смиренно продолжила она; и они вышли из здания, Сью намеревалась отправиться на станцию, чтобы встретить Филотсона. Но первым, кого они встретили, выйдя на главную улицу, был сам школьный учитель, чей поезд прибыл раньше, чем ожидала Сью. В том, что она оперлась на руку Джуда, не было ничего особенного, но она убрала руку, и Джуд показалось, что Филотсон выглядел удивленным.


“Мы проделывали такую забавную штуку!” - сказала она, искренне улыбаясь. “Мы были в церкви, так сказать, репетировали. Не так ли, Джуд?


- Каким образом? - с любопытством спросил Филотсон.


Джуд внутренне сожалел о том, что считал ненужной откровенностью; но она зашла слишком далеко, чтобы не объяснять всего, что она, соответственно, и сделала, рассказав ему, как они шли к алтарю.


Видя, насколько озадачен Филотсон, Джуд сказал так весело, как только мог: “Я собираюсь купить ей еще один маленький подарок. Вы оба пойдете со мной в магазин?


“Нет, - сказала Сью, - я пойду с ним домой”; и, попросив своего возлюбленного не задерживаться, она ушла вместе со школьным учителем.


Вскоре Джуд присоединился к ним в своих покоях, и вскоре после этого они подготовились к церемонии. Волосы Филотсона были причесаны до боли, а воротник его рубашки казался более жестким, чем за предыдущие двадцать лет. В остальном он выглядел достойным и вдумчивым, и в целом человеком, о котором можно было с уверенностью сказать, что из него получится добрый и внимательный муж. То, что он обожал Сью, было очевидно; и было почти видно, как она чувствует, что не заслуживает его обожания.


Хотя расстояние было таким коротким, он нанял "муху" в "Красном Льве", и шесть или семь женщин и детей собрались у двери, когда они вышли. Школьного учителя и Сью никто не знал, хотя Джуда начали признавать гражданином; и издалека о паре судили как о каких-то его родственниках, никто не предполагал, что Сью была недавней ученицей школы.


В экипаже Джуд достал из кармана свой лишний маленький свадебный подарок, оказавшийся двумя или тремя ярдами белого тюля, который он набросил поверх ее шляпки в качестве вуали.


“Это так странно смотрится поверх шляпки”, - сказала она. “Я сниму шляпку”.


“О нет— пусть это останется”, - сказал Филотсон. И она подчинилась.


Когда они прошли мимо церкви и заняли свои места, Джуд обнаружил, что предыдущий визит определенно снял остроту этого представления, но к тому времени, когда они прошли половину службы, он от всего сердца пожалел, что взялся за это дело и выдал ее замуж. Как у Сью хватило безрассудства попросить его сделать это — жестокость, возможно, как по отношению к себе, так и к нему? В таких вопросах женщины отличаются от мужчин. Было ли дело в том, что они были не более чувствительными, как предполагалось, а более черствыми и менее романтичными; или они были более героическими? Или Сью просто была настолько порочна, что умышленно причинила боль себе и ему ради странной и печальной роскоши испытывать долготерпение самой и испытывать нежную жалость к нему из-за того, что заставила его практиковать это? Он заметил, что ее лицо было напряжено, и когда они дошли до тяжелого испытания, когда Джуд отдавал ее Филотсону, она с трудом могла владеть собой; однако, скорее, как казалось, из-за знания того, что должна чувствовать ее кузина, которую ей вообще не нужно было там видеть, чем из чувства собственного достоинства. Возможно, она продолжала бы причинять такую боль снова и снова и снова скорбеть о страдальце, при всей своей колоссальной непоследовательности.


Филотсон, казалось, ничего не замечал, его окружал туман, который мешал ему видеть эмоции других. Как только они расписались и ушли, а напряженное ожидание закончилось, Джуд почувствовала облегчение.


Ужин в его доме был очень простым, и в два часа они отправились в путь. Переходя тротуар к "мухе", она оглянулась, и в ее глазах мелькнул испуганный огонек. Могло ли быть так, что Сью поступила с такой необычной глупостью, что ввязалась сама не зная во что ради утверждения своей независимости от него, чтобы отомстить ему за его скрытность? Возможно, Сью была столь отважна с мужчинами потому, что по-детски не знала о той стороне их натуры, которая изматывает женские сердца и жизни.


Когда ее нога была уже на подножке экипажа, она обернулась, сказав, что кое-что забыла. Джуд и хозяйка вызвались принести.


“ Нет, ” сказала она, отбегая назад. “ Это мой носовой платок. Я знаю, где я его оставила.


Джуд последовала за ней. Она нашла его и подошла, держа в руке. Она посмотрела ему в глаза своими собственными, полными слез, и ее губы внезапно приоткрылись, как будто она собиралась в чем-то признаться. Но она продолжала, и все, что она хотела сказать, осталось невысказанным.


12 “Самое худшее”, Браунинг.

OceanofPDF.com


Глава VIII


Джуд гадала, действительно ли она забыла свой носовой платок, или же ей отчаянно захотелось признаться ему в любви, которую в последний момент она не смогла заставить себя выразить.


Он не мог оставаться в своем тихом жилище, когда они ушли, и, опасаясь, что у него может возникнуть искушение утопить свои страдания в алкоголе, он поднялся наверх, сменил темную одежду на белую, тонкие ботинки на толстые и приступил к своей обычной дневной работе.


Но в соборе ему показалось, что он услышал голос позади себя, и им овладела мысль, что она вернется. Он подумал, что она никак не могла пойти домой с Филотсоном. Это чувство росло и будоражило. В тот момент, когда часы пробили последний рабочий день, он бросил инструменты и помчался домой. “Кто-нибудь был для меня?” спросил он.


Там никого не было.


Поскольку он мог занять гостиную на первом этаже до двенадцати часов ночи, он просидел в ней весь вечер; и даже когда часы пробили одиннадцать и семья разошлась по домам, он не мог отделаться от чувства, что она вернется и будет спать в маленькой комнате, смежной с его собственной, в которой она спала так много предыдущих дней. Ее действия всегда были непредсказуемы: почему бы ей не прийти? Он с радостью усугубил бы свой отказ от нее как возлюбленной и жены, заставив ее жить таким образом как соседку по квартире и подругу, пусть даже в самых отдаленных отношениях. Его ужин все еще был накрыт, и, подойдя к входной двери и тихо приоткрыв ее, он вернулся в комнату и сел, как сидят наблюдатели в Старые летние дни, ожидая появления призрака Возлюбленной. Но она не пришла.


Теша себя этой безумной надеждой, он поднялся наверх, выглянул в окно и представил себе ее вечернюю поездку в Лондон, куда они с Филотсоном отправились на каникулы; как они трясутся сквозь сырую ночь к своему отелю под тем же небом из ребристых облаков, что и то, которое он видел, сквозь которое луна показывала скорее свое положение, чем форму, а одна или две более крупные звезды были видны только в виде слабых туманностей. Это было новое начало истории Сью. Он спроецировал свой разум в будущее и увидел ее в окружении детей, более или менее похожих на нее саму. Но ему, как и всем подобным мечтателям, было отказано в утешении рассматривать их как продолжение своей личности из-за своенравия Природы, не допускавшей потомства только от одного родителя. Каждое желаемое продление существования унижается тем, что является наполовину сплавом. “Если бы после разлуки или смерти моей потерянной любви я могла пойти и увидеть ее ребенка — только ее, — это было бы утешением!” - сказала Джуд. И тогда он снова с тревогой увидел, как в последнее время видел все чаще и чаще, презрение Природы к тонким эмоциям человека и отсутствие у нее интереса к его устремлениям.


Гнетущая сила его привязанности к Сью проявилась на следующий день и в последующие дни еще более отчетливо. Он больше не мог выносить свет фонарей Мелчестера; солнечный свет был похож на тусклую краску, а голубое небо - на цинк. Затем он получил известие, что его старая тетя опасно больна в Мэригрине, и это известие почти совпало с письмом от его бывшего работодателя в Кристминстере, который предлагал ему постоянную работу хорошего класса, если он вернется. Письма принесли ему почти облегчение. Он собрался навестить тетю Друзиллу и решил отправиться в Кристминстер, чтобы посмотреть, чего стоит предложение застройщика.


Джуд обнаружил, что его тете стало еще хуже, чем он ожидал по сообщению вдовы Эдлин. Были все шансы, что она задержится на несколько недель или месяцев, хотя вероятность этого была невелика. Он написал Сью, сообщив ей о состоянии ее тети и предположив, что она, возможно, хотела бы увидеть свою престарелую родственницу живой. Он встретит ее на Элфредстон-роуд следующим вечером, в понедельник, на обратном пути из Кристминстера, если она сможет приехать верхним поездом, который пересечет его нижний поезд на этой станции. На следующее утро, согласно сообщению, он отправился в Кристминстер, намереваясь вернуться в Элфредстон достаточно скоро, чтобы успеть на предложенную встречу со Сью.


Город знаний выглядел отчужденным, и он потерял всякое чувство, связывающее его с этим местом. И все же, когда солнце отбрасывало яркие блики и тени на многоуровневую архитектуру фасадов и рисовало узоры рифленых зубчатых стен на молодом газоне четырехугольников, Джуд подумал, что никогда не видел этого места более красивым. Он вышел на улицу, на которой впервые увидел Сью. Стул, который она занимала, когда, склонившись над своими церковными свитками, со щеткой для волос в руке, ее девичья фигурка привлекла его пытливый взгляд, стоял точно на прежнем месте, пустой. Это было так, как если бы она была мертва, и не нашлось никого, способного сменить ее в этом творческом стремлении. Теперь она была городским призраком, в то время как те достойные интеллектуалы и набожные люди, которые когда-то вызывали у него эмоции, больше не могли заявлять о своем присутствии там.


Однако он был здесь; и, исполнив свое намерение, он отправился в свое прежнее жилище в “Вирсавии”, недалеко от ритуальной церкви Святого Силы. Пожилая хозяйка, открывшая дверь, казалось, была рада снова видеть его и, принеся обед, сообщила ему, что нанявший его строитель звонил, чтобы узнать его адрес.


Джуд направился на каменоломню, где он раньше работал. Но старые сараи и банкиры были ему неприятны; он чувствовал невозможность заставить себя вернуться и остаться в этом месте исчезнувших грез. Он с нетерпением ждал часа, когда поезд отправится домой, в Элфредстон, где, возможно, встретит Сью.


Затем, в течение одного ужасного получаса депрессии, вызванного этими сценами, к нему вернулось то чувство, которое не раз его губило, — что он не стоит того, чтобы о нем заботились ни он сам, ни другие; и в течение этого получаса он встретил Тинкера Тейлора, разорившегося церковного торговца скобяными изделиями, в Fourways, который предложил им перейти в бар и выпить вместе. Они шли по улице, пока не остановились перед одним из самых оживленных центров жизни Кристминстера, гостиницей, где он когда—то откликнулся на вызов прорепетировать Символ Веры на латыни, а теперь популярной таверной с просторным и привлекательным входом, который вел в бар, полностью отремонтированный и переоборудованный в современном стиле с тех пор, как Джуд поселился здесь.


Тинкер Тейлор допил свой бокал и ушел, сказав, что сейчас это слишком стильное место, чтобы он мог чувствовать себя здесь как дома, если только он не напился больше, чем у него были на то деньги. Джуд больше не допивал свой и стоял в рассеянном молчании в этом, на минуту, почти пустом месте. Бар был выпотрошен и обставлен заново, светильники из красного дерева заменили старые крашеные, а в задней части стоячего пространства стояли мягкие диванные скамейки. Помещение было разделено на отсеки утвержденным способом, между которыми были установлены ширмы из матового стекла в обрамлении красного дерева, чтобы посетители одного отсека не краснели из-за того, что их узнавали те, кто находился в соседнем. С внутренней стороны стойки две барменши склонились над пивными двигателями с белыми ручками и рядом маленьких посеребренных кранов, из которых капала вода в оловянное корыто.


Чувствуя усталость и не имея больше никаких дел до отхода поезда, Джуд села на один из диванов. За спинами барменш возвышались зеркала со скошенными краями, вдоль которых тянулись стеклянные полочки, на которых стояли драгоценные жидкости, названия которых Джуд не знала, в бутылках с топазами, сапфирами, рубинами и аметистами. Момент был оживлен входом нескольких клиентов в соседнее отделение и запуском механического индикатора полученных денег, который издавал звон каждый раз, когда в него опускали монету.


Официантка, обслуживавшая это отделение, была невидима для прямого взгляда Джуда, хотя его глаза время от времени ловили отражение ее спины в стекле позади нее. Он лишь равнодушно заметил это, когда она на мгновение повернула лицо к зеркалу, чтобы привести в порядок волосы. Затем он был поражен, обнаружив, что это лицо принадлежало Арабелле.


Если бы она зашла в его купе, то увидела бы его. Но она этого не сделала, поскольку за этим наблюдала девушка с другой стороны. Эбби была в черном платье с белыми льняными манжетами и широким белым воротником, а ее фигуру, более развитую, чем раньше, подчеркивал букетик нарциссов, который она носила на левой стороне груди. В купе, которое она обслуживала, стоял гальванический фонтан с водой над спиртовкой, от голубого пламени которой поднимался пар, и все это было видно ему только в зеркале позади нее; в нем также отражались лица мужчин, за которыми она ухаживала, - один из них красивый, рассеянный молодой человек, возможно, студент, который рассказывал ей о каком—то юмористическом происшествии.


“ О, мистер Кокмен, ну же! Как вы можете рассказывать мне такую историю, когда я еще невинна! - весело воскликнула она. - Мистер Кокмен! Кокман, что ты используешь, чтобы сделать свои усы такими красивыми?” Поскольку молодой человек был чисто выбрит, реплика вызвала смех на его счет.


- Пойдемте! - сказал он. - Я буду кюрасао и огонек, пожалуйста.


Она налила ликер из одной из красивых бутылок и, чиркнув спичкой, с лукавой заботливостью поднесла ее к его сигарете, пока он затягивался.


“ Ну, дорогая, ты что-нибудь слышала о своем муже в последнее время? - спросил он.


- Ни звука, - сказала она.


- Где он? - спросил я.


- Я оставил его в Австралии, и, полагаю, он все еще там.


Глаза Джуд округлились еще больше.


- Что заставило вас расстаться с ним?


“Не задавай вопросов, и ты не услышишь лжи”.


- Тогда давай сдачу, которую ты скрывал от меня последние четверть часа, и я романтически исчезну на улице этого живописного города.


Она протянула сдачу через прилавок, беря которую, он поймал ее пальцы и удержал их. Последовала легкая борьба и хихиканье, после чего он попрощался с ней и ушел.


Джуд смотрел на это глазами ошеломленного философа. Удивительно, насколько далекой от его жизни теперь казалась Арабелла. Он не мог осознать их номинальную близость. И, раз так, в своем нынешнем настроении он был безразличен к тому факту, что Арабелла действительно была его женой.


Купе, которое она обслуживала, освободилось от посетителей, и после недолгого раздумья он вошел в него и направился к стойке. Арабелла на мгновение не узнала его. Затем их взгляды встретились. Она вздрогнула, пока в ее глазах не вспыхнула насмешливая наглость, и она не заговорила.


“Что ж, я благословен! Я думал, ты давно ушел в подполье!”


“O!”


“Я никогда ничего о вас не слышал, или я не знаю, стоило ли мне приходить сюда. Но неважно! Чем вас угостить сегодня днем? Скотч с содовой? Приходите, все, что в доме найдется по карману, ради старого знакомства!


“ Спасибо, Арабелла, ” сказала Джуд без улыбки. “Но я не хочу ничего больше, чем у меня было”. Факт был в том, что ее неожиданное присутствие там одним махом уничтожило его мимолетную тягу к крепким напиткам так же полностью, как если бы вернуло его в детство, вскормленное молоком.


- Жаль, теперь ты мог бы получить это даром.


- Как давно ты здесь? - спросил я.


“ Около шести недель. Я вернулся из Сиднея три месяца назад. Знаешь, мне всегда нравилось это дело.


“Я удивляюсь, что ты пришел в это место!”


“Ну, как я уже сказал, я думал, что вы ушли в glory, и, будучи в Лондоне, увидел ситуацию в рекламе. Вряд ли кто-то узнал бы меня здесь, даже если бы я был против, потому что в детстве я никогда не был в Кристминстере ”.


- Почему вы вернулись из Австралии?


- О, у меня были на то свои причины... Значит, ты еще не Дон?


“Нет”.


- Даже не преподобный?


“Нет”.


- И даже не какой-нибудь почтенный инакомыслящий джентльмен?


“Я такой, каким был”.


“ Верно, ты так выглядишь. ” Она лениво положила пальцы на ручку пивной машины, критически осматривая его. Он заметил, что ее руки стали меньше и белее, чем когда он жил с ней, и что на руке, которая приводила в движение двигатель, она носила декоративное кольцо с чем—то, что казалось настоящими сапфирами - которыми они действительно были, и ими очень восхищались молодые люди, завсегдатаи бара.


- Значит, у вас есть живой муж, - продолжил он.


“ Да. Я подумала, что будет неловко, если я назовусь вдовой, как мне бы хотелось.


“ Верно. Меня здесь немного знают.


“ Я не это имел в виду, потому что, как я уже сказал, я вас не ожидал. У меня были другие причины.


- Что это были за люди?


“Я не хочу вдаваться в подробности”, - уклончиво ответила она. “Я очень хорошо зарабатываю, и я не уверен, что мне нужна твоя компания”.


Тут парень без подбородка и с усами, похожими на дамские брови, подошел и попросил напиток необычного состава, и Арабелле пришлось пойти и угостить его. “Мы не можем говорить здесь”, - сказала она, отступая на мгновение. “Ты не можешь подождать до девяти? Скажи "да" и не будь дураком. Я могу освободиться с дежурства на два часа раньше обычного, если попрошу. В настоящее время я не живу в доме ”.


Он подумал и мрачно сказал: “Я вернусь. Полагаю, нам лучше что-нибудь устроить”.


“О, потрудись организовать! Я не собираюсь ничего организовывать!”


“ Но я должен кое-что знать; и, как вы сами сказали, мы не можем говорить здесь. Очень хорошо, я позову тебя.


Поставив свой недопитый стакан, он вышел и прошелся взад-вперед по улице. Это был грубый выпад в сторону прозрачной сентиментальности его печальной привязанности к Сью. Хотя словам Арабеллы нельзя было доверять, он подумал, что, возможно, есть доля правды в ее намеке на то, что она не хотела его беспокоить и действительно считала его мертвым. Однако теперь оставалось сделать только одно - сыграть прямолинейную роль, поскольку закон есть закон, а женщина, между которой и им самим было не больше единства, чем между востоком и западом, была в глазах Церкви одним человеком с ним.


Поскольку ему предстояло встретиться с Арабеллой здесь, встретиться со Сью в Элфредстоне, как он обещал, было невозможно. При каждой мысли об этом его пронзала острая боль, но тут уж ничего не поделаешь. Возможно, Арабелла была намеренным вмешательством, чтобы наказать его за недозволенную любовь. Поэтому, проведя вечер в беспорядочном ожидании в городе, где он избегал посещать все монастыри и залы, потому что не мог вынести их вида, он направился в бар таверны, когда сто один удар раздался из Большого Колокола Кардинальской коллегии, совпадение, которое показалось ему беспричинной иронией. Гостиница теперь была ярко освещена, и обстановка стала в целом более оживленной и веселой. Лица барменш раскраснелись, на щеках у каждой появился румянец; их манеры были еще более оживленными, чем раньше — более самозабвенными, более возбужденными, более чувственными, и они выражали свои чувства и желания менее эвфемистично, смеясь вялым тоном, без всякой сдержанности.


В течение предыдущего часа в баре было полно мужчин всех мастей, и он слышал снаружи шум их голосов; но в конце концов посетителей стало меньше. Он кивнул Арабелле и сказал, что она найдет его за дверью, когда будет уходить.


“Но сначала ты должен кое-что выпить со мной”, - сказала она очень добродушно. “Просто надеть пораньше ночной колпак: я всегда так делаю. Тогда ты можешь выйти и подождать минутку, так как лучше, чтобы нас не видели идущими вместе. Она налила себе пару рюмок бренди; и хотя, судя по выражению ее лица, она уже приняла достаточно алкоголя, либо выпив, либо, что более вероятно, из-за атмосферы, которой дышала в течение стольких часов, она быстро допила свою. Он тоже выпил свой и вышел из дома.


Через несколько минут она появилась в толстой куртке и шляпе с черным пером. “ Я живу совсем рядом, ” сказала она, беря его за руку, “ и в любое время могу открыть дверь ключом. К какому соглашению вы хотите прийти?


“ Н— ничего особенного, - ответил он, совершенно измученный, его мысли снова вернулись к Элфредстону и поезду, на котором он не поехал; вероятному разочарованию Сью из-за того, что его не было там, когда она приехала, и упущенному удовольствию от ее компании во время долгого и одинокого подъема при свете звезд по холмам к Мэригрин. “ Мне действительно следовало вернуться! Боюсь, моя тетя при смерти.


“ Я поеду с тобой завтра утром. Думаю, я мог бы взять выходной.


Было что-то особенно нехорошее в том, что Арабелла, которая испытывала не больше сочувствия, чем тигрица к своим родственникам или к нему самому, подошла к постели его умирающей тети и встретилась со Сью. И все же он сказал: “Конечно, если ты захочешь, ты можешь”.


“Что ж, это мы обдумаем ... Теперь, пока мы не пришли к какому-то соглашению, нам неловко находиться вместе здесь - где тебя знают, а меня узнают, хотя и без всякого подозрения, что я имею к тебе какое-то отношение. Поскольку мы направляемся к вокзалу, не могли бы мы сесть на поезд в девять сорок до Олдбрикхэма? Мы будем там чуть более чем через полчаса, и никто не узнает нас в течение одной ночи, и мы будем совершенно свободны действовать по своему усмотрению, пока не решим, будем ли мы предавать что-либо огласке или нет ”.


- Как вам будет угодно.


“ Тогда подожди, пока я куплю две-три вещи. Это мое жилье. Иногда, когда я задерживаюсь допоздна, я сплю в отеле, где я занят, так что никто и не подумает, что я остаюсь вне дома ”.


Она быстро вернулась, и они отправились к железной дороге и за полчаса добрались до Олдбрикхэма, где зашли в третьеразрядную гостиницу недалеко от вокзала как раз к позднему ужину.


OceanofPDF.com


Глава IX


На следующее утро между девятью и половиной десятого они ехали обратно в Кристминстер, единственные пассажиры купе в вагоне третьего класса. Совершив, как и Джуд, довольно поспешный туалет, чтобы успеть на поезд, Арабелла выглядела немного хмурой, и ее лицо было очень далеко от того оживления, которое отличало его накануне вечером в баре. Когда они вышли со станции, она обнаружила, что у нее еще есть полчаса в запасе до того, как она должна быть в баре. Они в молчании прошли немного за город в направлении Элфредстона. Джуд посмотрела на далекое шоссе.


- Ах... бедный, немощный я! - пробормотал он наконец.


- Что? - спросила она.


“Это та самая дорога, по которой я много лет назад приехал в Кристминстер, полный планов!”


“ Ну, что бы там ни было, я думаю, мое время почти вышло, потому что мне нужно быть в баре к одиннадцати часам. И, как я уже сказал, я не буду просить день, чтобы поехать с тобой к твоей тете. Так что, возможно, нам лучше расстаться здесь. Я бы предпочел не ходить с тобой по Чиф-стрит, поскольку мы вообще ни к какому выводу не пришли.


“ Очень хорошо. Но сегодня утром, когда мы вставали, ты сказал, что хочешь мне что-то сказать перед моим уходом?


“ Итак, у меня были ...две вещи— одна конкретная. Но ты не пообещаешь сохранить это в секрете. Я расскажу тебе сейчас, если ты пообещаешь? Как честная женщина, я хочу, чтобы вы это знали ... Это было то, о чем я начала рассказывать вам ночью — о том джентльмене, который управлял отелем ”Сидней". Арабелла несколько поспешно заговорила за нее: - Ты будешь держать это при себе?


“ Да—да, обещаю! ” нетерпеливо сказала Джуд. - Конечно, я не хочу раскрывать твои секреты.


“Всякий раз, когда я встречала его на прогулке, он говорил, что ему очень нравится моя внешность, и он продолжал настаивать, чтобы я вышла за него замуж. Я никогда не думал о том, чтобы снова вернуться в Англию; и, оказавшись там, в Австралии, без собственного дома после расставания с отцом, я, наконец, согласился, что и сделал ”.


— Что - выйти за него замуж?


-Да.


“Регулярно — легально—посещаете церковь?”


“ Да. И жила с ним незадолго до моего отъезда. Это было глупо, я знаю; но я это сделала! Ну вот, теперь я тебе рассказала. Не приставай ко мне! Он поговаривает о возвращении в Англию, бедняга. Но если он это сделает, то вряд ли найдет меня.


Джуд стоял бледный и неподвижный.


- Какого дьявола ты не сказала мне вчера вечером! - воскликнул он.


“Ну... я не... Тогда ты не помиришься со мной?”


— Значит, говоря о “вашем муже” джентльменам из бара, вы, конечно, имели в виду его, а не меня!


- Конечно... Пойдем, не суетись из-за этого.


“ Мне больше нечего сказать! ” ответил Джуд. — Мне совершенно нечего сказать о ...преступлении, в котором вы сознались!


“Преступление! Фу. Они там не очень-то высокого мнения о таких вещах! Многие из них так поступают ... Что ж, если ты так это воспримешь, я вернусь к нему! Он очень любил меня, и мы жили достаточно достойно, как любая супружеская пара в колонии! Откуда я знал, где ты?


“ Я не стану тебя обвинять. Я мог бы многое сказать, но, возможно, это было бы неуместно. Что ты хочешь, чтобы я сделал?


“ Ничего. Я хотел сказать тебе еще кое-что, но, думаю, на сегодня мы уже достаточно нагляделись друг на друга! Я подумаю над тем, что вы сказали о ваших обстоятельствах, и дам вам знать.


На этом они расстались. Джуд проводил ее взглядом, пока она не скрылась в направлении отеля, и вошел на железнодорожную станцию, находившуюся неподалеку. Обнаружив, что осталось три четверти часа из того времени, когда он мог сесть на поезд до Элфредстона, он машинально побрел в город до Fourways, где остановился, как часто стоял раньше, и осмотрел простирающуюся впереди Главную улицу с ее колледжем за колледжем, по живописности не имеющую себе равных, за исключением таких континентальных пейзажей, как Улица Дворцов в Генуе; линии зданий были так же отчетливы в утреннем воздухе, как на архитектурном рисунке. Но Джуд был далек от того, чтобы видеть или критиковать эти вещи; они были скрыты неописуемым сознанием полночной близости Арабеллы, чувством унижения из-за его оживших переживаний с ней, из-за ее вида, когда она засыпала на рассвете, что придавало его неподвижному лицу выражение ужаса. Если бы он только мог испытывать к ней неприязнь, он был бы менее несчастен; но он жалел ее, одновременно презирая.


Джуд повернулся и пошел обратно. Направляясь снова к станции, он вздрогнул, услышав, как произносят его имя, — не столько имя, сколько голос. К его великому удивлению, не кто иная, как Сью, стояла перед ним, словно видение, — ее взгляд был зловещим и встревоженным, как во сне, ее маленький рот нервничал, а напряженные глаза выражали укоризненный вопрос.


“ О, Джуд, я так рада— познакомиться с тобой вот так! ” произнесла она быстрым, неровным голосом, близким к рыданию. Затем она покраснела, заметив его мысль о том, что они не встречались с тех пор, как она вышла замуж.


Они отвели глаза друг от друга, чтобы скрыть свои эмоции, без лишних слов взяли друг друга за руки и некоторое время шли рядом, пока она не взглянула на него с затаенной заботой. “Я приехала на вокзал Элфредстон вчера вечером, как вы просили, и меня никто не встретил! Но я добралась до Мэригрин одна, и мне сказали, что тете немного лучше. Я просидела с ней, и поскольку ты не пришел всю ночь, я испугалась за тебя — я подумала, что, возможно, когда ты вернулся в старый город, ты был расстроен из—за того, что думал, что я... замужем, а не там, где я была раньше; и что тебе не с кем было поговорить; поэтому ты попытался заглушить свое уныние — как ты делал в тот раз, когда был разочарован поступлением в качестве студента и забыл свое обещание мне, что никогда больше этого не сделаешь. И я думал, именно поэтому ты не пришел меня встретить!”


- И ты пришел, чтобы разыскать меня и освободить, как добрый ангел!


— Я подумал, что приеду утренним поездом и попытаюсь найти тебя... на случай... на случай...


“Я действительно постоянно думал о своем обещании тебе, дорогая! Я уверен, что никогда больше не вспылю так, как тогда. Возможно, я не делал ничего лучшего, но я не делал этого — мне ненавистна сама мысль об этом ”.


“ Я рад, что ваше пребывание не имело к этому никакого отношения. Но, - сказала она, слегка надув губы, - ты не вернулся прошлой ночью и не встретился со мной, как обещал!


“ Я не— Мне жаль это говорить. У меня была назначена встреча на девять часов — слишком поздно, чтобы я мог успеть на поезд, который встречал бы ваш, или вообще добраться домой.


Глядя на свою любимую, какой она казалась ему сейчас, в его нежных мыслях - самым милым и бескорыстным товарищем, который у него когда-либо был, живущим в основном в ярких фантазиях, таким неземным созданием, что ее дух трепетал во всем теле, он от души устыдился своей приземленности, проведя те часы в обществе Арабеллы. Было что-то грубое и аморальное в том, чтобы навязывать эти недавние факты своей жизни той, кто, по его мнению, была настолько невоплощенной, что временами казалась невозможной в качестве человеческой жены любому обычному мужчине. И все же она принадлежала Филотсону. Как она стала такой, как жила такой, было выше его понимания, когда он смотрел на нее сегодня.


“ Ты вернешься со мной? - спросил он. “ Поезд только что отходит. Интересно, как там моя тетя к этому времени ... Итак, Сью, ты действительно проделала весь этот путь из-за меня! Как рано ты, должно быть, отправилась в путь, бедняжка!


“Да. Сидеть и смотреть в одиночестве заставило меня нервничать из-за тебя, и вместо того, чтобы лечь спать, когда рассвело, я начал. И теперь ты больше не будешь напрасно так пугать меня своей моралью?


Он не был так уверен, что она напрасно испугалась его моральных устоев. Он отпускал ее руку, пока они не сели в поезд — казалось, это был тот же самый вагон, из которого он недавно вышел с другой, — где они сели бок о бок, Сью между ним и окном. Он разглядывал изящные линии ее профиля и маленькие, обтягивающие, похожие на яблоко выпуклости лифа, так непохожие на пышные формы Арабеллы. Хотя она знала, что он смотрит на нее, она не повернулась к нему, а смотрела прямо перед собой, словно боялась, что, встретившись с ним взглядом, начнется какой-нибудь неприятный разговор.


— Сью, ты знаешь, что теперь ты замужем, как и я; и все же мы так спешили, что не сказали об этом ни слова!


- В этом нет необходимости, - быстро ответила она.


“О, ну ... может быть , и нет ... Но я бы хотел”


— Джуд, не говори обо мне— я бы хотела, чтобы ты этого не делал! ” взмолилась она. “ Скорее, это огорчает меня. Простите, что я так говорю! ... Где вы остановились прошлой ночью?


Она задала этот вопрос совершенно невинно, чтобы сменить тему. Он знал это и просто сказал: “В гостинице”, хотя для него было бы большим облегчением рассказать ей о своей неожиданной встрече. Но последнее объявление последней о ее замужестве в Австралии сбило его с толку, опасаясь, что то, что он мог бы сказать, нанесло бы вред его невежественной жене.


Их разговор продолжался, но неловко, пока они не добрались до Элфредстона. То, что Сью была не такой, как раньше, а получила ярлык “Филотсон”, парализовывало Джуда всякий раз, когда он хотел пообщаться с ней как с личностью. И все же она казалась неизменной — он не мог сказать почему. Оставалось лишнее пятимильное путешествие за город, которое было так же легко пройти пешком, как и проехать на машине, поскольку большая часть пути шла в гору. Джуд никогда раньше в своей жизни не ходил по этому пути со Сью, хотя уже ходил с другой. Теперь он словно излучал яркий свет, который временно прогнал мрачные ассоциации прежнего времени.


Сью заговорила, но Джуд заметил, что она по-прежнему утаивает разговор от себя. Наконец он поинтересовался, все ли в порядке с ее мужем.


“О да”, - сказала она. “Он вынужден быть в школе весь день, иначе он пошел бы со мной. Он такой хороший и добросердечный, что ради того, чтобы сопровождать меня, он бы на этот раз распустил школу, даже вопреки своим принципам — ведь он категорически против того, чтобы устраивать случайные каникулы, — но я ему не позволила. Я почувствовала, что будет лучше прийти одной. Я знала, что тетя Друзилла была очень эксцентричной; и то, что он стал для нее почти чужим человеком, раздражало бы обоих. Поскольку оказалось, что она почти без сознания, я рад, что не спросил его об этом”.


Джуд ходил мрачный, пока раздавались эти похвалы Филотсону. “Мистер Филотсон обязывает вас во всем, как и подобает, - сказал он.


-Конечно.


- Ты должна быть счастливой женой.


- И, конечно же, я рад.


“Невеста", я бы почти сказал "пока". Прошло не так много недель с тех пор, как я отдал тебя ему, и...


“ Да, я знаю! Я знаю! В ее лице было что-то такое, что противоречило ее недавним заверяющим словам, произнесенным так строго и безжизненно, что их можно было бы позаимствовать из списка образцовых речей в “Руководстве по поведению жены”. Джуд знал каждую вибрацию в голосе Сью, мог прочесть каждый симптом ее душевного состояния; и он был убежден, что она несчастлива, хотя и месяца не прожила замужем. Но то, что она так поспешно покинула дом, чтобы в последний раз повидаться с родственницей, которую едва знала в своей жизни, ничего не доказывало, потому что Сью, естественно, совершала подобные поступки.


- Что ж, теперь, как всегда, примите мои наилучшие пожелания, миссис Филотсон.


Она бросила на него укоризненный взгляд.


“ Нет, ты не миссис Филотсон, ” пробормотала Джуд. “ Ты милая, свободная Сью Брайдхед, только ты этого не знаешь! Женитьба еще не раздавила и не переварила тебя в своей огромной утробе как атом, у которого больше нет индивидуальности ”.


Сью напустила на себя оскорбленный вид, пока не ответила: “И ты, насколько я вижу, тоже!”


- Но это так! - сказал он, печально качая головой.


Когда они добрались до одинокого коттеджа под елями, между Коричневым домом и Мэригрин, в котором жили и ссорились Джуд и Арабелла, он обернулся, чтобы посмотреть на него. Теперь там жила убогая семья. Он не мог удержаться, чтобы не сказать Сью: “В этом доме мы с женой жили все то время, что жили вместе. Я привез ее домой, в этот дом.


Она посмотрела на него. - Для тебя это было то же самое, что для меня здание школы в Шастоне.


- Да, но я не был там так счастлив, как ты у себя.


Она сжала губы в ответном молчании, и они прошли некоторое время, пока она не взглянула на него, чтобы увидеть, как он это воспринял. “Конечно, я, возможно, преувеличил твое счастье — никогда не знаешь наверняка”, - вежливо продолжил он.


“Не думай так, Джуд, даже на мгновение, хотя, возможно, ты сказал это, чтобы уязвить меня! Он добр ко мне настолько, насколько может быть добр мужчина, и предоставляет мне полную свободу, чего пожилые мужья обычно не делают ... Если вы думаете, что я несчастлива, потому что он слишком стар для меня, вы ошибаетесь ”.


— Я ничего не думаю против него - по отношению к тебе, дорогая.


- И ты не будешь говорить ничего такого, что могло бы меня огорчить, правда?


- Я не буду.


Он больше ничего не сказал, но знал, что по той или иной причине, взяв Филотсона в мужья, Сью почувствовала, что сделала то, чего не должна была делать.


Они углубились в вогнутое поле, на другой стороне которого возвышалась деревня, — поле, на котором много лет назад Джуд получил взбучку от фермера. Поднявшись в деревню и подойдя к дому, они обнаружили стоящую в дверях миссис Эдлин, которая при виде их осуждающе подняла руки. “Она внизу, если вы мне поверите!” - воскликнула вдова. “Она встала с постели, и ничто не могло ее перевернуть. Что из этого выйдет, я не знаю!”


Когда они вошли, там действительно у камина сидела старуха, завернутая в одеяла и обратившая к ним лицо, похожее на лицо Лазаря из "Себастьяно". Должно быть, на их лицах отразилось изумление, потому что она сказала глухим голосом:


“Ах, напугал я тебя! Я не собирался больше оставаться там, чтобы никому не угождать! Это больше, чем могут вынести плоть и кровь, когда тебе приказывает делать то-то и то-то парень, который знает и вполовину не так хорошо, как ты сам! ... Ах— ты пожалеешь об этом браке так же, как и он! ” добавила она, поворачиваясь к Сью. - Вся наша семья сожалеет — и почти все остальные. Ты должен был поступить так же, как я, простофиля! И Филотсон - школьный учитель, из всех мужчин! Что заставило тебя выйти за него замуж?


- Что заставляет большинство женщин выходить замуж, тетя?


“ А! Ты хочешь сказать, что любила этого человека?


- Я не хотел говорить ничего определенного.


“Ты любишь меня?”


- Не спрашивай меня, тетя.


“ Я очень хорошо помню этого человека. Очень вежливый, благородный человек, но, господи!—Я не хочу ранить твои чувства, но ... то тут, то там встречаются определенные мужчины, которых не может переварить ни одна приличная женщина. Я должна была сказать, что он был одним из них. Я не говорю этого сейчас, поскольку вы, должно быть, знали лучше меня, но это то, что я должен был сказать!”


Сью вскочила и вышла. Джуд последовал за ней и нашел ее плачущей в пристройке.


“ Не плачь, дорогая! ” в отчаянии сказала Джуд. “У нее добрые намерения, но сейчас она очень резкая и странная, ты же знаешь”.


“ О нет, дело не в этом! ” сказала Сью, пытаясь вытереть слезы. - Я ни капельки не возражаю против ее грубости.


- Тогда в чем же дело?


— Дело в том, что то, что она говорит, - правда!


— Боже...что... он тебе не нравится? — спросила Джуд.


“ Я не это имела в виду! ” поспешно возразила она. — Что мне следовало... возможно, мне не следовало выходить замуж!


Ему стало интересно, действительно ли она собиралась сказать это с самого начала. Они вернулись, и тема была улажена, и ее тетя довольно благосклонно отнеслась к Сью, сказав ей, что не многие молодые женщины, только что вышедшие замуж, приехали бы так далеко, чтобы повидать такую больную старуху, как она. Во второй половине дня Сью собралась уезжать, и Джуд наняла соседку, чтобы та отвезла ее в Элфредстон.


“ Я провожу тебя на станцию, если хочешь? - предложил он.


Она ему этого не позволит. Мужчина подошел с капканом, и Джуд помог ей забраться в него, возможно, с излишним вниманием, потому что она непонимающе посмотрела на него.


“ Я полагаю— я могу как-нибудь навестить вас, когда вернусь в Мелчестер? он полусердито заметил.


Она наклонилась и тихо сказала: “Нет, дорогой, ты пока не должен кончать. Мне не кажется, что ты в хорошем настроении.


“ Очень хорошо, ” сказал Джуд. - До свидания!


“ До свидания! Она помахала рукой и ушла.


“ Она права! Я не пойду! - пробормотал он.


Он провел вечер и последующие дни, подавляя всеми возможными способами свое желание увидеть ее, почти морил себя голодом в попытках погасить постом свое страстное стремление любить ее. Он читал проповеди о дисциплине и разыскивал отрывки из истории Церкви, где говорилось об аскетах второго века. Прежде чем он вернулся из Мэригрина в Мелчестер, пришло письмо от Арабеллы. Вид этого пробудил в нем более сильное чувство самоосуждения за его краткое возвращение в ее общество, чем за его привязанность к Сью.


На письме, как он заметил, был лондонский почтовый штемпель вместо кристминстерского. Арабелла сообщила ему, что через несколько дней после их утреннего расставания в Кристминстере она была удивлена нежным письмом от своего мужа-австралийца, бывшего управляющего отелем в Сиднее. Он специально приехал в Англию, чтобы найти ее; и нанял бесплатное, полностью лицензированное заведение в Ламбете, где он хотел, чтобы она присоединилась к нему в ведении бизнеса, который, вероятно, будет очень процветающим, поскольку дом располагался в отличном, густонаселенном районе, где пьют джин, и уже приносил 200 фунтов стерлингов в месяц, которые можно было легко удвоить.


Поскольку он сказал, что все еще очень любит ее, и умолял сказать ему, где она, и поскольку они расстались лишь после небольшой размолвки, и поскольку ее помолвка в Кристминстере была лишь временной, она просто поехала к нему, как он и просил. Она не могла отделаться от ощущения, что принадлежит ему больше, чем Джуду, поскольку по закону вышла за него замуж и прожила с ним гораздо дольше, чем со своим первым мужем. Желая Джуду такого прощания, она не держала на него зла и надеялась, что он не набросится на нее, слабую женщину, не донесет на нее и не погубит ее теперь, когда у нее появился шанс улучшить свое положение и вести благородную жизнь.


OceanofPDF.com


Глава X


Джуд вернулся в Мелчестер, который имел сомнительную рекомендацию находиться всего в полутора десятках миль от постоянного места жительства его Сью. Сначала он почувствовал, что эта близость была веской причиной для того, чтобы вообще не ехать на юг; но Кристминстер был слишком унылым местом, чтобы это выносить, в то время как близость Шастона к Мелчестеру могла принести ему славу сокрушить Врага в ближнем бою, чего намеренно добивались священники и девственницы ранней Церкви, которые, презирая позорное бегство от искушения, безнаказанно становились даже камеристками. Джуд не стал вспоминать, что, по лаконичным словам историка, “оскорбленная природа иногда отстаивает свои права” в подобных обстоятельствах.


Теперь он вернулся с лихорадочным отчаянием к своему обучению на священника — понимая, что целеустремленность его целей и его верность делу в последнее время были более чем сомнительны. Страсть к Сью смущала его душу; и все же то, что он на двенадцать часов законно покинул Арабеллу в обществе Арабеллы, инстинктивно казалось еще более ужасным — даже несмотря на то, что она рассказала ему о своем муже из Сиднея только впоследствии. Он искренне верил, что преодолел всякую склонность к выпивке — чего, собственно, никогда не делал из-за вкуса, а просто как бегство от невыносимого душевного расстройства. И все же он с унынием понимал, что, со всех сторон, в нем слишком много страстей, чтобы стать хорошим священнослужителем; максимум, на что он мог надеяться, это на то, что в жизни, полной постоянной внутренней борьбы между плотью и духом, первая не всегда может одерживать победу.


В качестве хобби, дополняющего его занятия богословием, он развил свои небольшие навыки в церковной музыке и чистом басу, пока не смог с некоторой точностью присоединяться к исполняемым партиям из нотации. В миле или двух от Мелчестера стояла отреставрированная деревенская церковь, в которую Джуд изначально ходил чинить новые колонны и капители. Таким образом, он познакомился с органистом, и конечным результатом стало то, что он присоединился к хору в качестве баса.


Он ходил в этот приход дважды в воскресенье, а иногда и в течение недели. Однажды вечером, накануне Пасхи, хор собрался для репетиции, и на следующей неделе Джуд должен был опробовать и подготовить новый гимн, написанный композитором из Уэссекса. Композиция оказалась на удивление эмоциональной. По мере того, как они все пели ее снова и снова, ее гармонии все сильнее воздействовали на Джуда и чрезвычайно трогали его.


Когда они закончили, он подошел к органисту, чтобы навести справки. Партитура была в рукописи, имя композитора стояло во главе вместе с названием гимна: “Подножие креста”.


“ Да, ” сказал органист. “ Он местный. Он профессиональный музыкант в Кеннетбридже, что между нами и Кристминстером. Викарий знает его. Он был воспитан в традициях Кристминстера, что объясняет качество произведения. Я думаю, что он играет в тамошней большой церкви, и у него есть хор с стихарями. Он иногда приезжает в Мелчестер, а однажды пытался достать орган в соборе, когда должность была вакантной. На эту Пасху гимн звучит повсюду ”.


По дороге домой, напевая себе под нос, Джуд погрузился в размышления о ее композиторе и причинах, по которым он ее сочинил. Каким, должно быть, сострадательным человеком! Как бы он сам ни был озадачен и встревожен из-за Сью и Арабеллы, как бы ни терзала его совесть из-за осложнения своего положения, как бы он хотел познакомиться с этим человеком! “Он, как никто другой, понял бы мои трудности”, - сказал импульсивный Джуд. Если бы в мире был кто-то, кого можно было бы выбрать в качестве доверенного лица, то это был бы именно этот композитор, потому что он, должно быть, страдал, трепетал и тосковал.


Короче говоря, как бы плохо у него ни было время и деньги на поездку, Фаули решил, как ребенок, каким он и был, отправиться в Кеннетбридж в следующее же воскресенье. Он должным образом отправился в путь ранним утром, потому что добраться до города можно было только по нескольким извилистым железным дорогам. Около полудня он добрался до него и, перейдя мост в причудливый старый район, спросил, где находится дом композитора.


Они сказали ему, что это здание из красного кирпича немного дальше. Также, что сам джентльмен только что прошел по улице, не более пяти минут назад.


- В какую сторону? - с готовностью спросила Джуд.


- Прямо из церкви домой.


Джуд ускорил шаг и вскоре имел удовольствие заметить невдалеке впереди мужчину в черном пальто и черной фетровой шляпе с опущенными полями. Еще шире расставив ноги, он зашагал следом. “Голодная душа в погоне за сытой душой!” - сказал он. “Я должен поговорить с этим человеком!”


Однако он не смог догнать музыканта до того, как тот вошел в свой собственный дом, и тогда возник вопрос, подходящее ли это время для визита. Независимо от того, решил он это сделать или нет, теперь, когда он добрался сюда, расстояние до дома было слишком велико, чтобы он мог ждать до позднего вечера. Этот душевный человек понимал бы скудные церемонии и мог бы стать прекрасным советчиком в случае, когда земная и незаконная страсть хитро проникла в его сердце через отверстие, предоставленное религии.


Джуд позвонил в колокольчик, и его впустили.


Музыкант подошел к нему через минуту, и, будучи респектабельно одетым, симпатичным и откровенным в обращении, Джуд добился благосклонного приема. Тем не менее он сознавал, что при объяснении его поручения возникнет определенная неловкость.


“Я пел в хоре маленькой церкви недалеко от Мелчестера”, - сказал он. - И на этой неделе мы репетировали “Подножие креста”, которое, как я понимаю, сэр, сочинили вы?


— Да, примерно год назад.


“Мне— нравится. Я думаю, что это в высшей степени красиво!”


“Ну что ж, другие люди тоже так говорили. Да, в этом есть деньги, если бы я только мог позаботиться о том, чтобы это опубликовали. У меня есть и другие сочинения в дополнение к этому; жаль, что я не могу их опубликовать, потому что ни на одном из них я еще не заработал ни пятифунтовой банкноты. Эти издательства — они хотят получить авторские права на произведение малоизвестного композитора, такого, как мое, почти за меньшую цену, чем я должен был бы заплатить человеку за создание достоверной рукописной копии партитуры. Ту, о которой вы говорите, я одолжил разным друзьям здесь и в Мелчестере, и поэтому ее нужно немного спеть. Но музыка — плохой инструмент, на который можно положиться, и я полностью отказываюсь от нее. Вы должны заняться торговлей, если хотите зарабатывать деньги в наши дни. Винный бизнес - это то, о чем я думаю. Это мой предстоящий список — он еще не опубликован, — но вы можете взять один ”.


Он протянул Джуду рекламный лист на нескольких страницах в форме буклета, украшенный красной линией, в котором были указаны различные клареты, шампанское, портвейны, хересы и другие вина, с которыми он намеревался начать свое новое предприятие. То, что человек с душой был таким-то и таким-то, застало Джуда врасплох, и он почувствовал, что не может открыться.


Они поговорили еще немного, но сдержанно, потому что, когда музыкант узнал, что Джуд бедняк, его манеры изменились по сравнению с прежними, а внешность и обращение Джуда ввели его в заблуждение относительно его положения и занятий. Джуд пробормотал что-то о своих чувствах, желая поздравить автора со столь возвышенным сочинением, и смущенно удалился.


Всю дорогу домой на медленном воскресном поезде, сидя в зале ожидания без огня в этот холодный весенний день, он был достаточно подавлен своей простотой, решившись на такое путешествие. Но не успел он добраться до своей квартиры в Мелчестере, как обнаружил ожидающее его письмо, которое пришло тем утром, через несколько минут после того, как он вышел из дома. Это была маленькая записка с раскаянием от Сью, в которой она с милым смирением сообщала, что, по ее мнению, поступила ужасно, сказав ему, что он не должен приходить к ней, что она презирает себя за то, что была такой условной; и что он должен обязательно приехать поездом в одиннадцать сорок пять в то же воскресенье и поужинать с ними в половине второго.


Джуд чуть не рвал на себе волосы из-за того, что пропустил это письмо, пока не стало слишком поздно действовать в соответствии с его содержанием; но в последнее время он значительно наказал себя, и, наконец, его фантастическая поездка в Кеннетбридж действительно казалась еще одним особым вмешательством Провидения, призванным уберечь его от искушения. Но растущее нетерпение веры, которое он не раз замечал в себе в последнее время, заставляло его с насмешкой относиться к идее о том, что Бог посылает людей с дурацкими поручениями. Он страстно желал увидеть ее; он был зол из-за того, что упустил ее; и он немедленно написал ей, рассказав о случившемся и сказав, что у него не хватит терпения ждать до следующего воскресенья, но он приедет в любой день недели, который ей заблагорассудится назвать.


Поскольку он писал немного чересчур пылко, Сью, несмотря на ее манеры, отложила свой ответ до четверга перед Страстной пятницей, когда сказала, что он может прийти днем, если пожелает, поскольку это самый ранний день, когда она может принять его, поскольку теперь она работала помощником учителя в школе своего мужа. Поэтому Джуд получил отпуск на работах в соборе за ничтожный счет задержки зарплаты и уехал.


OceanofPDF.com


Часть Четвертая

В Шастоне


“Кто предпочитает Супружество или другие обряды Благу Человека и простой Необходимости Милосердия, пусть он исповедует папизм, или протестантство, или что ему угодно, он не лучше фарисея”.

—Дж. Мильтон.

OceanofPDF.com


Глава I


Шастон, древний британский Палладорец,


“Из чьего фонда впервые появились такие странные сообщения”,


(как пел Дрейтон) сам по себе был и остается городом мечты. Смутные представления о его замке, трех монетных дворах, великолепном аббатстве с апсидами, главной славе Южного Уэссекса, его двенадцати церквях, святилищах, часовнях, больницах, особняках с остроконечными крышами из свободного камня — все это теперь безжалостно сметено — повергают посетителя, даже против его воли, в задумчивую меланхолию, которую стимулирующая атмосфера и безграничный пейзаж вокруг него едва ли могут рассеять. Это место было местом захоронения короля и королевы, аббатов и настоятельниц, святых и епископов, рыцарей и оруженосцев. Кости короля Эдуарда “Мученика”, бережно перевезенные сюда для священного сохранения, принесли Шастону известность, которая сделала его курортом паломников со всех концов Европы и позволила ему поддерживать репутацию, простирающуюся далеко за пределы Англии. Для этого прекрасного творения великого Средневековья Распад был, как говорят нам историки, похоронным звоном. С разрушением огромного аббатства все это место превратилось в сплошные руины: кости Мучеников постигла участь священной кучи, в которой они хранились, и теперь не осталось камня на камне, чтобы сказать, где они покоятся.


Естественная живописность и необычность города все еще сохраняются; но, как ни странно, эти качества, которые отмечались многими писателями в те времена, когда красота пейзажа, как говорят, недооценивалась, здесь упускаются из виду, и одно из самых странных мест в Англии сегодня практически не посещается.


Он занимает уникальное положение на вершине крутого и внушительного обрыва, возвышающегося на северной, южной и западной сторонах городка над глубокой аллювиальной долиной Блэкмур, и вид с Касл—Грин на три зеленых пастбища графств — Южный, Средний и Нижний Уэссекс - является таким же неожиданным сюрпризом для глаз нежданного путешественника, как целебный воздух для его легких. К нему невозможно подвести железную дорогу, поэтому лучше всего добраться пешком, а еще лучше на легковых автомобилях; и добраться до него можно с трудом, но по своего рода перешейку на северо-востоке, который соединяет его с высоким меловым столом на той стороне.


Таков и таким был ныне забытый миром Шастон или Палладур. Из-за его расположения город испытывал острую нужду в воде; и на памяти живущих можно было видеть лошадей, ослов и людей, с трудом взбирающихся по извилистым тропинкам на вершину холма, нагруженных кадками и бочонками, наполненными из колодцев под горой, а разносчики продавали их содержимое по цене полпенни за ведро.


Эта трудность с водоснабжением вместе с двумя другими странными фактами, а именно тем, что главное кладбище поднимается так же круто, как крыша за церковью, и что в прежние времена город переживал любопытный период разложения, монастырского и домашнего, породили поговорку, что Шастон был примечателен тремя утешениями для человека, каких мир больше нигде не давал. Это было место, где церковный двор был ближе к небесам, чем церковный шпиль, где пива было больше, чем воды, и где распутных женщин было больше, чем честных жен и служанок. Говорят также, что после средневековья жители были слишком бедны, чтобы платить своим священникам, и поэтому были вынуждены сносить свои церкви и вообще воздерживаться от публичного поклонения Богу; необходимость, о которой они оплакивали за чашками в своих гостиных воскресными вечерами. В те дни шастонцы, по-видимому, были не лишены чувства юмора.


Была еще одна особенность — на сей раз современная, — которой Шастон, по-видимому, обязан своему местоположению. Это было место отдыха и штаб-квартира владельцев бродячих фургонов, шоу, тиров и других странствующих предприятий, чей бизнес в основном заключался в ярмарках и рынках. Как странных диких птиц можно увидеть собравшимися на каком-нибудь высоком мысе, задумчиво останавливающимися для более длительного перелета или для возвращения тем курсом, которым они следовали туда, так и здесь, в этом скалистом городке, стояли в ошеломленном молчании желтые и зеленые караваны с не местными названиями, словно удивленные столь резкой переменой ландшафта, которая препятствовала их дальнейшему продвижению; и здесь они обычно оставались всю зиму, пока следующей весной не отправлялись снова искать свои старые следы.


Именно в это ветреное и причудливое место Джуд впервые в жизни поднялся с ближайшей станции около четырех часов пополудни и, поднявшись на вершину пика после трудного подъема, миновал первые дома воздушного городка и направился к зданию школы. Час был слишком ранний; ученики все еще были в школе, тихо жужжа, как рой мошек; и он отошел на несколько шагов по Эбби-Уок, откуда посмотрел на место, которое судьба сделала домом для всего, что он любил больше всего на свете. Перед школами, которые были обширными и построены из камня, росли два огромных бука с гладкими стволами мышиного цвета, поскольку такие деревья растут только на меловых возвышенностях. Сквозь окна со средниками и фрамугами он мог видеть черные, коричневые и льняные макушки ученых над подоконниками и, чтобы скоротать время, спустился на ровную террасу, где когда-то раскинулись сады аббатства, несмотря на то, что сердце его бешено колотилось.


Не желая входить, пока дети не будут отпущены, он оставался здесь до тех пор, пока на открытом воздухе не зазвучали молодые голоса и девушки в белых передниках поверх красно-синих платьев не появились, танцуя, на дорожках, по которым три столетия назад скромно расхаживали настоятельница, настоятельница, младшая приора и пятьдесят монахинь. Вернувшись по своим следам, он обнаружил, что ждал слишком долго и что Сью ушла в город по пятам за последним учеником, поскольку мистер Филотсон весь день отсутствовал на собрании учителей в Шоттсфорде.


Джуд вошел в пустую классную комнату и сел, поскольку девушка, подметавшая пол, сообщила ему, что миссис Филотсон вернется через несколько минут. Рядом стояло пианино — на самом деле старое пианино, которое было у Филотсона в Мэригрин, — и, хотя полумрак почти не позволял ему разглядеть ноты, Джуд прикоснулся к ним в своей скромной манере и не смог удержаться от переложения в гимн, который так подействовал на него на прошлой неделе.


Позади него шевельнулась фигура, и, думая, что это все еще девушка с метлой, Джуд не обратил на нее внимания, пока эта особа не подошла вплотную и легонько не коснулась пальцами его левой руки. Протянутая рука была маленькой, которую он, казалось, знал, и он повернулся.


“ Не останавливайся, ” сказала Сью. “ Мне это нравится. Я выучила это перед отъездом из Мелчестера. Раньше в это играли в тренировочной школе.


“Я не могу бренчать перед тобой! Сыграй это для меня”.


— Ну что ж, я не возражаю.


Сью села, и ее исполнение пьесы, хотя и не было чем-то примечательным, показалось божественным по сравнению с его собственным. Она, как и он, была явно тронута — к ее собственному удивлению — этим напоминанием; и когда она закончила, а он протянул к ней руку, она встретила его руку на полпути. Джуд ухватился за это — точно так же, как он делал это до ее замужества.


— Странно, - сказала она совершенно изменившимся голосом, - что меня волнует этот воздух, потому что...


- Потому что что?


— Я не из таких - совсем.


- Нелегко сдвинуть с места?


- Я не совсем это имел в виду.


- О, но ты один из таких, потому что в душе ты такой же, как я!


- Но не в лоб.


Она продолжала играть и вдруг обернулась, и, повинуясь непреднамеренному инстинкту, они снова пожали друг другу руки.


У нее вырвался вымученный смешок, когда она быстро отпустила его руку. “Как забавно!” - сказала она. “Интересно, зачем мы оба это сделали?”


- Полагаю, потому, что мы оба похожи, как я уже говорил.


“ Не в наших мыслях! Возможно, немного в наших чувствах.


“И они управляют мыслями ... Разве недостаточно для богохульства того, что автор этого гимна - один из самых заурядных людей, которых я когда-либо встречал!”


— Что... ты его знаешь?


- Я ходил повидаться с ним.


“ Ах ты, гусыня, — сделать именно то, что я должен был сделать! Зачем ты это сделала?


- Потому что мы не похожи, - сухо ответил он.


- А теперь мы выпьем чаю, - сказала Сью. - Может, выпьем его здесь, а не у меня дома? Принести чайник и все остальное не составит труда. Мы живем не в школе, которую вы знаете, а в том старинном доме через дорогу, который называется Олд-Гроув-Плейс. Он такой старинный и унылый, что меня это ужасно угнетает. Такие дома очень приятно посещать, но не жить в них — я чувствую себя вдавленным в землю весом стольких предыдущих жизней, проведенных там. В таком новом месте, как эти школы, нужно поддерживать только свою собственную жизнь. Садись, а я скажу Аде, чтобы принесла чайные принадлежности.


Он ждал при свете печки, дверцу которой она распахнула, прежде чем выйти, и когда она вернулась в сопровождении служанки с чаем, они сели при том же свете, освещенные голубыми лучами спиртовки под медным чайником на подставке.


- Это один из твоих свадебных подарков мне, - сказала она, подразумевая последнее.


- Да, - сказал Джуд.


По его мнению, его дар запел с ноткой сатиры в голосе; и, чтобы сменить тему, он спросил: “Знаете ли вы какое-нибудь хорошее для чтения издание неканонических книг Нового Завета? Я полагаю, вы не читаете их в школе?


“О боже, нет! — Это переполошило бы соседей ... Да, есть один. Сейчас я с этим не знаком, хотя интересовался, когда был жив мой бывший друг. Апокрифические евангелия Каупера.”


“Это похоже на то, чего я хочу”. Однако его мысли с уколом вернулись к “бывшему другу”, под которым, как он знал, она подразумевала своего университетского товарища по прежним дням. Интересно, говорила ли она о нем с Филотсоном?


“Евангелие от Никодима очень милое”, - продолжала она, чтобы отвлечь его от ревнивых мыслей, которые она, как всегда, ясно прочитала. Действительно, когда они разговаривали на безразличную тему, как сейчас, между их эмоциями всегда происходил второй безмолвный разговор, настолько совершенной была взаимность между ними. “Это очень похоже на подлинную статью. Все это тоже разделено на стихи, так что это похоже на чтение одного из других евангелистов во сне, когда все то же самое, но не то же самое. Но, Джуд, ты все еще интересуешься этими вопросами? Ты готовишься к Апологетике?”


“Да. Я читаю ”Божественность" усерднее, чем когда-либо".


Она с любопытством посмотрела на него.


- Почему ты так на меня смотришь? - спросила Джуд.


— О...почему ты хочешь это знать?


“Я уверен, что вы можете рассказать мне все, чего я, возможно, не знаю в этом предмете. Ты, должно быть, многому научился у своего дорогого покойного друга!”


“ Мы не будем сейчас переходить к этому! ” уговаривала она. “Ты снова будешь заниматься резьбой в той церкви на следующей неделе, где ты выучил прелестный гимн?”


- Да, возможно.


“ Это было бы очень мило. Могу я приехать и увидеть тебя там? Это в этом направлении, и я мог бы приехать в любой день на поезде на полчаса?”


“Нет, не приходи!”


— Что... значит, мы больше не будем друзьями, как были раньше?


“Нет”.


“ Я этого не знала. Я думала, ты всегда будешь добр ко мне!


- Нет, это не так.


“ Тогда что же я наделал? Уверена, я думала, что мы двое... — тремоло в ее голосе заставило ее замолчать.


- Сью, иногда мне кажется, что ты кокетка, - резко сказал он.


Последовала минутная пауза, пока она внезапно не вскочила; и, к своему удивлению, при свете пламени чайника он увидел, что ее лицо покраснело.


“Я больше не могу с тобой разговаривать, Джуд!” - сказала она, и к ней вернулись прежние трагические нотки контральто. “Становится слишком темно, чтобы оставаться вместе вот так, после того, как мы сыграли мрачные мелодии Страстной пятницы, которые заставляют чувствовать то, чего чувствовать не следует! . . . Мы больше не должны сидеть и разговаривать подобным образом. Да, вы должны уйти, потому что вы ошибаетесь во мне! Я во многом противоположен тому, что ты говоришь так жестоко — о, Джуд, это было жестоко говорить так! И все же я не могу сказать вам правду — я должен был бы шокировать вас, сообщив, как я поддаюсь своим импульсам и насколько сильно я чувствую, что мне не следовало быть привлекательной, если бы это не было предназначено для того, чтобы проявлять себя! Любовь некоторых женщин к тому, чтобы быть любимыми, ненасытна; и часто такой же является их любовь к любви; и в последнем случае они могут обнаружить, что не могут постоянно отдавать это служащему палаты, назначенному епископом для получения этого разрешения. Но ты так прямолинеен, Джуд, что не можешь меня понять! ... А теперь тебе пора идти. Мне жаль, что моего мужа нет дома.


- А ты? - спросил я.


“Я понимаю, что сказал это чисто условно! Честно говоря, я не думаю, что сожалею. В любом случае, как ни печально это говорить, это не имеет значения!”


Поскольку некоторое время назад они перестарались с рукопожатием, она легонько коснулась его пальцев, когда он выходил. Едва он отошел от двери, как она с недовольным видом вскочила на фигуру и открыла железную створку окна, под которым он проходил по дорожке снаружи. - Когда ты уезжаешь отсюда, чтобы успеть на свой поезд, Джуд? - спросила она.


Он с некоторым удивлением поднял глаза. - Карета, которая едет ему навстречу, отправляется примерно через три четверти часа.


- Чем ты будешь заниматься это время?


“ П— побродить, я полагаю. Возможно, я пойду и посижу в старой церкви.


“ Мне кажется, с моей стороны нелегко так тебя прогонять! Видит Бог, ты достаточно много думал о церквях, чтобы заходить в одну из них в темноте. Оставайся там”.


-Где? -спросиля.


“ Там, где ты находишься. Я могу говорить с тобой так лучше, чем когда ты был внутри ... Это было так мило и нежно с твоей стороны бросить полдня работы, чтобы прийти ко мне! ... Ты Джозеф, воплощающий мечты, дорогой Джуд. И трагический Дон Кихот. А иногда ты святой Стефан, который, пока его побивали камнями, мог видеть разверзшиеся Небеса. О, мой бедный друг и товарищ, ты еще будешь страдать!”


Теперь, когда их разделял высокий подоконник, так что он не мог до нее добраться, она, казалось, была не прочь позволить себе откровенность, которой опасалась при близком знакомстве.


“ Я тут подумала, ” продолжала она по-прежнему тоном человека, переполненного чувствами, - что социальные формы, к которым нас приспосабливает цивилизация, имеют не больше отношения к нашим реальным очертаниям, чем условные очертания созвездий к реальным звездным узорам. Меня зовут миссис Ричард Филотсон, живу спокойной семейной жизнью со своей двойницей с таким именем. Но на самом деле я не миссис. Ричард Филотсон, но женщина, брошенная на произвол судьбы, в полном одиночестве, с необузданными страстями и необъяснимыми антипатиями ... Теперь вы не должны больше ждать, иначе потеряете карету. Приходи ко мне снова. Тогда ты должен прийти ко мне домой.


“ Да! ” сказал Джуд. - Когда это будет?


- На завтрашней неделе. До свидания, до свидания! Она протянула руку и жалобно погладила его по лбу — всего один раз. Джуд попрощался и ушел в темноту.


Проезжая по Бимпорт-стрит, ему показалось, что он услышал стук колес отъезжающей кареты, и, действительно, когда он добрался до "Герба герцога" на Рыночной площади, кареты уже не было. Он не мог добраться до станции пешком, чтобы успеть на этот поезд, и волей-неволей заставил себя дождаться следующего — последнего в Мелчестер в ту ночь.


Он немного побродил по округе, раздобыл чего-нибудь поесть, а затем, когда у него были заняты руки еще полчаса, ноги невольно понесли его через почтенное кладбище Троицкой церкви с его липовыми аллеями снова в направлении школ. Они были совершенно в темноте. Она сказала, что живет через дорогу, на Олд-Гроув-Плейс, в доме, который он вскоре узнал по ее описанию его древности.


Мерцающий свет свечей лился из окна на фасаде, ставни которого были еще не закрыты. Он отчетливо видел интерьер — пол, опускающийся на пару ступеней ниже внешней дороги, которая поднялась за столетия, прошедшие с тех пор, как был построен дом. Сью, очевидно, только что вошедшая, стояла со шляпкой на голове в этой передней гостиной, стены которой были обшиты дубовыми панелями от пола до потолка, последний пересекали огромные лепные балки лишь немного выше ее головы. Каминная полка была такой же тяжелой, украшенной пилястрами эпохи Якобина и завитушками. Столетия действительно тяжело нависли над молодой женой, которая проводила здесь свое время.


Она открыла рабочую шкатулку розового дерева и смотрела на фотографию. Поразмыслив немного, она прижала его к груди и снова положила на место.


Затем, осознав, что она не закрыла окна, она вышла вперед, чтобы сделать это, со свечой в руке. Снаружи было слишком темно, чтобы она могла разглядеть Джуда, но он отчетливо видел ее лицо, и в темных глазах с длинными ресницами безошибочно читались слезы.


Она закрыла ставни, и Джуд повернулся, чтобы продолжить свое одинокое путешествие домой. “ На чью фотографию она смотрела? ” спросил он. Когда-то он подарил ей свой; но он знал, что у нее были другие. И все же это был его дом, не так ли?


Он знал, что должен навестить ее снова, согласно ее приглашению. Те серьезные люди, о которых он читал, святые, которых Сью с мягкой непочтительностью называла своими полубогами, избегали бы подобных встреч, если бы сомневались в собственных силах. Но он не мог. Он мог поститься и молиться в течение всего промежутка времени, но человеческое было в нем сильнее Божественного.


OceanofPDF.com


Глава II


Однако, если Бог не распорядился, это сделала женщина. На следующее утро только одна принесла ему от нее эту записку:


Не приходи на следующей неделе. Ради себя самой не приходи! Мы были слишком свободны под влиянием этого мрачного гимна и сумерек. Думай не больше, чем можешь, о


Сюзанна Флоренс Мэри.


Разочарование было сильным. Он знал ее настроение, выражение ее лица, когда она наконец подписалась таким образом. Но каким бы ни было ее настроение, он не мог сказать, что она ошибалась в своих взглядах. Он ответил:


Я соглашаюсь. Вы правы. Это урок отречения, который, я полагаю, я должен усвоить в это время года.


Джуд.


Он отправил записку в канун Пасхи, и их решения казались окончательными. Но действовали другие силы и законы, отличные от их собственных. Утром в пасхальный понедельник он получил сообщение от вдовы Эдлин, которой он велел телеграфировать, если случится что-нибудь серьезное:


Твоя тетя тонет. Приезжай немедленно.


Он бросил свои инструменты и ушел. Три с половиной часа спустя он пересекал холмы около Мэригрин и вскоре выехал на вогнутое поле, через которое можно было срезать путь к деревне. Когда он поднялся по другой стороне, рабочий, наблюдавший за его приближением из калитки через дорогу, беспокойно зашевелился и приготовился заговорить. “Я вижу по его лицу, что она мертва”, - сказала Джуд. “Бедная тетя Друзилла!”


Все было так, как он и предполагал, и миссис Эдлин послала человека сообщить ему эту новость.


“ Она бы тебя не узнала. Она лежала как кукла со стеклянными глазами, так что не имело значения, что тебя здесь не было, - сказал он.


Джуд пошел домой, и после полудня, когда все было сделано, а разносчики допили пиво и ушли, он сел один в тихом месте. Связаться со Сью было абсолютно необходимо, хотя двумя или тремя днями ранее они договорились о взаимном увольнении. Он написал в самых кратких выражениях:


Тетя Друзилла умерла, ее забрали почти внезапно. Похороны в пятницу днем.


Все прошедшие дни он оставался в Мэригрин и поблизости от нее, а в пятницу утром вышел посмотреть, закончена ли могила, и поинтересовался, придет ли Сью. Она не написала, и это, казалось, означало скорее то, что она приедет, чем то, что ее не будет. Рассчитав время прибытия единственного возможного поезда, он запер дверь около полудня и пересек пустое поле до края возвышенности у Браун-Хауса, где остановился и окинул взглядом обширную перспективу на север и более близкий ландшафт, посреди которого стоял Элфредстон. В двух милях позади него слева направо от снимка двигалась струя белого пара.


Даже сейчас пришлось долго ждать, пока он узнает, приехала ли она. Однако он действительно подождал, и наконец у подножия холма подъехал небольшой наемный автомобиль, из него вышел человек, экипаж поехал обратно, в то время как пассажир начал подниматься на холм. Он знал ее; и сегодня она выглядела такой стройной, что казалось, она вот-вот раздавится в слишком страстных объятиях — таких, которые он не мог дать. Когда она преодолела две трети высоты, ее голова внезапно приняла заботливое положение, и он понял, что в этот момент она узнала его. Вскоре на ее лице появилась задумчивая улыбка, которая длилась до тех пор, пока, спустившись немного, он не встретил ее.


“Я подумала, ” начала она с нервной быстротой, - что было бы так грустно позволить тебе присутствовать на похоронах одному! И вот — в последний момент — я пришел”.


- Дорогая верная Сью! - прошептала Джуд.


Однако с неуловимостью своей любопытной двойной натуры Сью не стала останавливаться для дальнейших приветствий, хотя до похорон оставалось еще какое-то время. Пафос, столь необычно усугубленный, как тот, что сопровождал этот час, вряд ли повторялся в течение многих лет, если вообще когда-либо повторялся, и Джуд остановился бы, поразмышлял и поговорил. Но Сью либо вообще не замечала этого, либо, видя это лучше, чем он, не позволяла себе чувствовать это.


Печальная и простая церемония вскоре закончилась, они добрались до церкви почти бегом, поскольку час спустя у суетливого гробовщика были более важные похороны, в трех милях отсюда. Друзиллу поселили на новой земле, довольно далеко от ее предков. Сью и Джуд бок о бок сходили на могилу и теперь сели пить чай в знакомом доме; их жизни объединились, по крайней мере, в этом последнем проявлении внимания к умершим.


- Вы говорите, она была против брака с самого начала и до конца? - пробормотала Сью.


“ Да. Особенно для членов нашей семьи.


Ее глаза встретились с его глазами и на некоторое время задержались на нем.


- Мы довольно печальная семья, тебе не кажется, Джуд?


“ Она сказала, что из нас получились плохие мужья и жены. Конечно, из нас получаются несчастливые. Во всяком случае, я, например, так считаю!


Сью промолчала. “ Разве это неправильно, Джуд, - спросила она с неуверенной дрожью в голосе, - когда муж или жена говорят третьему человеку, что они несчастливы в браке? Если брачная церемония — религиозное явление, возможно, это неправильно; но если это всего лишь грязный контракт, основанный на материальных удобствах в ведении домашнего хозяйства, оценке и налогообложении, а также наследовании земли и денег детьми, делающий необходимым, чтобы родитель мужского пола был известен — что, по-видимому, так и есть, - почему человек может говорить, даже провозглашать на крышах домов, что это ранит и огорчает его или ее?”


- Во всяком случае, я вам так сказал.


Вскоре она продолжила: “Как ты думаешь, много ли существует пар, где один не любит другого без какой-либо определенной вины?”


“ Да, я полагаю. Например, если кто-то из них заботится о другом человеке.


“ Но даже помимо этого? Разве женщина, например, не была бы очень злой, если бы ей не нравилось жить со своим мужем; просто... — ее голос дрогнул, и он догадался о чем—то, - просто потому, что у нее были личные чувства против этого — физическое неприятие — брезгливость, или как там это можно назвать— хотя она могла бы уважать его и быть благодарной? Я просто излагаю суть дела. Должна ли она попытаться преодолеть свою ханжество?”


Джуд бросил на нее обеспокоенный взгляд. Он сказал, отводя взгляд: “Это был бы просто один из тех случаев, когда мой опыт противоречит моим догмам. Говоря как человек, любящий порядок — а я надеюсь, что я им являюсь, хотя и боюсь, что это не так, — я должен сказать, что да. Исходя из опыта и непредвзятости, я должен сказать, что нет . . . . Сью, я верю, что ты несчастлива!”


“ Конечно, боюсь! ” возразила она. “Как может быть несчастна женщина, которая всего восемь недель замужем за мужчиной, которого она выбрала по своей воле?”


“Свободный выбор!”


“ Зачем ты это повторяешь? ... Но я должен вернуться шестичасовым поездом. Я полагаю, вы останетесь здесь?


“ На несколько дней, чтобы закончить дела тети. Этого дома больше нет. Можно, я провожу тебя на поезд?


Со стороны Сью послышался негромкий возражающий смешок. “Я думаю, что нет. Ты можешь пройти часть пути”.


“Но остановись — ты не можешь уехать сегодня вечером! Этот поезд не довезет тебя до Шастона. Ты должен остаться и вернуться завтра. У миссис Эдлин достаточно места, если вы не хотите оставаться здесь?


“ Очень хорошо, ” с сомнением произнесла она. - Я не сказала ему наверняка, что приду.


Джуд пошел в соседний дом вдовы, чтобы сообщить ей об этом, и, вернувшись через несколько минут, снова сел.


— Мы оказались в ужасных обстоятельствах, Сью, - резко сказал он, опустив глаза в пол.


“ Нет! Почему?


“ Я не могу рассказать тебе всю свою долю уныния. Твоя часть заключается в том, что тебе не следовало выходить за него замуж. Я увидел это до того, как ты это сделал, но подумал, что не должен вмешиваться. Я был неправ. Я должен был!”


- Но что заставляет тебя предполагать все это, дорогая?


— Потому что... я вижу тебя сквозь твои перышки, моя бедная маленькая птичка!


Ее рука лежала на столе, и Джуд положил на нее свою. Сью убрала свою.


“ Это абсурд, Сью, - воскликнул он, - после всего, о чем мы говорили! Я более строг и формален, чем вы, если уж на то пошло; и то, что вы возражаете против такого невинного поступка, показывает, что вы до смешного непоследовательны!”


“Возможно, это было слишком чопорно”, - сказала она с раскаянием. “Только мне показалось, что это был какой—то наш трюк - возможно, слишком частый. Вот, можешь держать его столько, сколько захочешь. Это любезно с моей стороны?


-Да, очень.


- Но я должна сказать ему.


-Кто?-спросиля.


“Ричард”.


“ О — конечно, если ты считаешь это необходимым. Но поскольку это ничего не значит, возможно, это беспокоит его напрасно.


— Ну... ты уверен, что говоришь это только как мой кузен?


“ Абсолютно уверен. Во мне не осталось чувства любви.


“ Это новость. Как до этого дошло?


- Я видел Арабеллу.


Она поморщилась от удара, затем с любопытством спросила: “Когда вы ее видели?”


- Когда я был в Кристминстере.


“ Значит, она вернулась, а ты мне так и не сказал! Я полагаю, ты теперь будешь жить с ней?


— Конечно, так же, как вы живете со своим мужем.


Она смотрела на горшки с геранью и кактусами на окне, увядшие из-за недостатка внимания, и сквозь них вдаль, пока ее глаза не увлажнились. - В чем дело? - спросила Джуд смягченным тоном.


“ Почему ты должен быть так рад вернуться к ней, если ... если то, что ты мне говорил, все еще правда ... я имею в виду, если бы это было правдой тогда! Конечно, не сейчас! Как могло твое сердце так скоро вернуться к Арабелле?


- Я полагаю, особое Провидение помогло этому на пути.


“ Ах— это неправда! ” сказала она с легким негодованием. “Ты дразнишь меня, вот и все, потому что думаешь, что я несчастлива!”


“ Я не знаю. Я не желаю знать.


“Если бы я была несчастна, это была бы моя вина, моя порочность; не то чтобы у меня было право не любить его! Он внимателен ко мне во всем; и он очень интересен, судя по объему общих знаний, которые он приобрел, читая все, что попадается ему на пути. . . . Как ты думаешь, Джуд, мужчина должен жениться на женщине своего возраста или на женщине моложе его самого — на восемнадцать лет — на столько, на сколько я старше его?”


- Это зависит от того, что они чувствуют друг к другу.


Он не дал ей возможности самоудовлетвориться, и ей пришлось продолжать без посторонней помощи, что она и сделала побежденным тоном, на грани слез:


“ Я—я думаю, я должен быть так же честен с вами, как вы были честны со мной. Возможно, вы поняли, что я хочу сказать? — что, хотя мистер Филотсон мне нравится как друг, он мне не нравится — для меня это пытка — жить с ним как с мужем!—Ну вот, теперь я проговорился — я ничего не мог с собой поделать, хотя и притворялся, что счастлив.—Теперь ты, я полагаю, навсегда будешь презирать меня!” Она уткнулась лицом в руки, лежавшие на скатерти, и тихо зарыдала короткими рыданиями, от которых задрожал хрупкий трехногий столик.


“ Я замужем всего месяц или два! ” продолжала она, по-прежнему склонившись над столом и рыдая, закрыв лицо руками. “ И говорят, что то, от чего женщина уклоняется — в первые дни своего замужества, — она с комфортным безразличием преодолевает через полдюжины лет. Но это все равно что сказать, что ампутация конечности не является несчастьем, поскольку со временем человек привыкает к использованию деревянной ноги или руки!”


Джуд едва мог говорить, но он сказал: “Я думал, что что-то не так, Сью! О, я так и думал!”


“Но это не так, как ты думаешь! — Нет ничего плохого, кроме моей собственной порочности, я полагаю, ты бы назвал это отвращением с моей стороны, по причине, которую я не могу раскрыть, и которая не была бы признана таковой миром в целом!" ... Что меня так мучает, так это необходимость быть отзывчивым к этому человеку, когда бы он ни пожелал, каким бы хорошим он ни был морально! — ужасный контракт испытывать особые чувства в вопросе, суть которого заключается в его добровольности! ... Я бы хотела, чтобы он избил меня, или изменил мне, или сделал что-нибудь открытое, о чем я могла бы говорить в качестве оправдания своих чувств! Но он ничего не делает, за исключением того, что немного охладел ко мне с тех пор, как узнал, что я чувствую. Вот почему он не пришел на похороны ... О, я очень несчастна — я не знаю, что делать! ... Не подходи ко мне, Джуд, потому что ты не должен. Ненадо...ненадо!”


Но он вскочил и прижался лицом к ее лицу — или, скорее, к ее уху, поскольку ее лицо было недоступно.


- Я же говорил тебе не делать этого, Джуд!


“ Я знаю, что ты — Я только хочу— утешить тебя! Все это возникло из-за того, что я был женат до того, как мы встретились, не так ли? Ты была бы моей женой, Сью, не так ли, если бы не это?


Вместо ответа она быстро встала и, сказав, что пойдет на могилу своей тети на церковном кладбище, чтобы прийти в себя, вышла из дома. Джуд не последовал за ней. Двадцать минут спустя он увидел, как она пересекает деревенскую лужайку по направлению к дому миссис Эдлин, и вскоре она послала маленькую девочку за своей сумкой и сказала ему, что слишком устала, чтобы снова увидеться с ним этим вечером.


В одинокой комнате дома своей тети Джуд сидел и смотрел, как коттедж вдовы Эдлин исчезает в ночной тени. Он знал, что Сью сидит в его стенах в таком же одиночестве и унынии; и снова усомнился в своем религиозном девизе "все к лучшему".


Он рано лег спать, но сон его был прерывистым из-за ощущения, что Сью была так близко. Примерно в два часа дня, когда он начал спать более крепко, его разбудил пронзительный писк, который был ему достаточно знаком, когда он регулярно жил в Мэригрин. Это был крик кролика, попавшего в джин. По обыкновению маленького существа, оно не скоро повторило свой крик; и, вероятно, сделало бы это не чаще одного или двух раз; но продолжало бы терпеть свои мучения до завтра, когда пришел бы траппер и стукнул бы его по голове.


Тот, кто в детстве спасал жизни дождевым червям, теперь начал представлять себе агонию кролика с разорванной лапкой. Если бы это был “неудачный захват” за заднюю ногу, животное тянуло бы в течение последующих шести часов, пока железные зубья капкана не отделили бы кость ноги от плоти, и тогда, если бы инструмент со слабой пружиной позволил ему вырваться, оно умерло бы в поле от омертвения конечности. Если бы это был “хороший захват”, а именно за переднюю лапу, кость была бы сломана, а конечность почти разорвана надвое в попытках невозможного побега.


Прошло почти полчаса, и кролик повторил свой крик. Джуд больше не мог успокоиться, пока не избавит его от боли, поэтому, быстро одевшись, он спустился вниз и при свете луны направился через лужайку в направлении звука. Он добрался до живой изгороди, окаймлявшей сад вдовы, и остановился. Теперь он ориентировался по слабому щелчку капкана, который тащило извивающееся животное, и, добравшись до места, ударил кролика тыльной стороной ладони по загривку, и тот растянулся замертво.


Он уже поворачивался, когда увидел женщину, выглядывающую из открытой створки окна на первом этаже соседнего коттеджа. “ Джуд! ” робко позвал голос — голос Сью. — Это ты, не так ли?


- Да, дорогая!


“Я вообще не мог заснуть, а потом услышал кролика и не мог не думать о том, как он страдал, пока не почувствовал, что должен спуститься и убить его! Но я так рад, что ты добрался туда первым ... Им нельзя было разрешать устанавливать эти стальные капканы, не так ли?”


Джуд подошла к окну, которое было довольно низким, так что она была видна по пояс. Она отпустила створку и положила свою руку на его руку, ее освещенное луной лицо с тоской смотрело на него.


- Это не дало тебе уснуть? - спросил он.


— Нет, я не спал.


- Как это было? - спросил я.


“О, теперь ты знаешь! Я знаю, вы, с вашими религиозными доктринами, считаете, что замужняя женщина, попавшая в беду, подобную моей, совершает смертный грех, посвящая в это мужчину, как я сделал это с вами. Лучше бы я этого не делал сейчас!”


“ Не желай этого, дорогая, ” сказал он. “Возможно, это была моя точка зрения; но мои доктрины и я начинаем расходиться”.


“Я знал это - я знал это! И именно поэтому я поклялся, что не нарушу твою веру. Но... я так рада видеть тебя! — и, о, я не хотела видеть тебя снова, теперь, когда последняя связь между нами, тетя Друзилла, мертва!”


Джуд схватил ее руку и поцеловал. “Осталась одна, более сильная!” - сказал он. “Меня больше не будут волновать мои доктрины или моя религия! Отпусти их! Позволь мне помочь тебе, даже если я действительно люблю тебя, и даже если ты...


“Не говори этого!— Я знаю, что ты имеешь в виду; но я не могу даже в этом признаться. Вот! Думай, что хочешь, но не заставляй меня отвечать на вопросы!”


“Я хочу, чтобы ты была счастлива, какой бы я ни была!”


“Я не могу быть! Так мало кто мог проникнуться моими чувствами — они сказали бы, что это моя причудливая щепетильность или что-то в этом роде, и осудили бы меня ... Это не естественная трагедия любви, обычная трагедия любви в цивилизованной жизни, а трагедия, искусственно созданная для людей, которые в естественном состоянии нашли бы облегчение в расставании! ... Возможно, с моей стороны было бы неправильно рассказывать вам о своем горе, если бы я мог рассказать о нем кому-нибудь другому. Но у меня никого нет. И я должна кому-нибудь рассказать! Джуд, до того, как я вышла за него замуж, я никогда до конца не задумывалась о том, что значит брак, хотя и знала. Это было по—идиотски с моей стороны - этому нет оправдания. Я был достаточно взрослым и считал себя очень опытным. Так что я помчался дальше, когда попал в эту передрягу со школой подготовки, со всей самоуверенностью дурака, каким я и был! ... Я уверен, что человеку должно быть позволено исправить то, что он сделал так невежественно! Осмелюсь сказать, это случается со многими женщинами, только они подчиняются, а я брыкаюсь ... Когда люди более позднего возраста оглядываются на варварские обычаи и суеверия тех времен, в которые мы имели несчастье жить, что они скажут!”


“ Ты очень ожесточена, дорогая Сью! Как бы я хотел... я бы хотел...


- Ты должен немедленно войти!


Поддавшись порыву, она перегнулась через подоконник и зарылась лицом в его волосы, рыдая, а затем запечатлела едва заметный поцелуй у него на макушке, быстро отстранившись, чтобы он не смог обнять ее, как в противном случае, несомненно, сделал бы. Она закрыла окно, и он вернулся в свой коттедж.


OceanofPDF.com


Глава III


Горестное признание Сью всплывало в памяти Джуда всю ночь, как настоящее горе.


На следующее утро, когда ей пришло время уходить, соседи увидели, как она и ее спутник пешком спускались с холма по тропинке, которая вела к пустынной дороге в Элфредстон. Прошел час, прежде чем он вернулся тем же маршрутом, и на его лице было выражение экзальтации, смешанной с безрассудством. Произошел инцидент.


Они стояли, расставаясь, на безмолвной дороге, и их напряженное и страстное настроение привело к сбивчивым расспросам друг друга о том, как далеко должна зайти их близость; пока они чуть не поссорились, и она со слезами на глазах сказала, что едва ли ему, зародышевшему священнику, подобает думать о такой вещи, как поцеловать ее даже на прощание, как ему сейчас хотелось сделать. Тогда она признала, что сам факт поцелуя ничего не значит: все будет зависеть от его настроя. Если это было сделано в духе кузена и друга, она не видела возражений; если же в духе любовника, она не могла этого допустить. “Ты можешь поклясться, что все будет не в таком духе?” - спросила она.


Нет: он бы этого не сделал. А потом они отчужденно отвернулись друг от друга и разошлись в разные стороны, пока на расстоянии двадцати или тридцати ярдов оба одновременно не оглянулись. Этот взгляд назад был фатальным для более или менее сохранявшейся до сих пор сдержанности. Они быстро побежали назад, встретились и, совершенно неожиданно обнявшись, поцеловались крепко и долго. Когда они расстались навсегда, у нее были раскрасневшиеся щеки, а у него - бьющееся сердце.


Этот поцелуй стал поворотным моментом в карьере Джуда. Вернувшись в коттедж и предоставленный размышлениям, он увидел одну вещь: хотя поцелуй этого воздушного существа казался ему самым чистым моментом в его безупречной жизни, пока он питал эту нелицеприятную нежность, для него было вопиюще непоследовательным стремиться стать солдатом и слугой религии, в которой сексуальная любовь рассматривалась в лучшем случае как слабость, а в худшем - как проклятие. То, что Сью сказала с теплотой, на самом деле было холодной правдой. Когда он думал только о том, чтобы защищать свою привязанность зубами и ногтями, с безудержной силой проявлять к ней страстное внимание, он был осужден ipso facto как профессор общепринятой школы морали. Очевидно, что по натуре, как и по социальному положению, он был столь же непригоден для роли сторонника признанной догмы.


Странно, что его первое стремление — к академическому мастерству - было остановлено женщиной, и что его второе стремление — к апостольству — также было остановлено женщиной. “Виноваты ли в этом, - сказал он, - женщины; или это искусственная система вещей, при которой нормальные сексуальные импульсы превращаются в дьявольские домашние джины и пружины, чтобы загонять в петлю и сдерживать тех, кто хочет прогрессировать?”


Его постоянным желанием было стать пророком, каким бы скромным он ни был, для своих борющихся собратьев, без какой-либо мысли о личной выгоде. Тем не менее, когда жена жила вдали от него с другим мужем, а сам он был беспорядочно влюблен, и бунт любимого человека против ее состояния, возможно, происходил из-за него, он опустился до того, что стал едва ли респектабельным с точки зрения правил поведения.


Ему было не до дальнейших размышлений: ему оставалось только признать очевидное: он выставил себя настоящим самозванцем, будучи законопослушным религиозным учителем.


В сумерках того вечера он пошел в сад и выкопал неглубокую яму, в которую вынес все богословские и этические труды, которые у него были и хранились здесь. Он знал, что в этой стране истинно верующих большинство из них нельзя продать по цене, превышающей стоимость макулатуры, и предпочитал избавиться от них по-своему, даже если ему придется пожертвовать небольшим количеством денег ради того, чтобы таким образом уничтожить их. Для начала он поджег несколько разрозненных брошюр, разрезал тома на куски, насколько это было возможно, и трехзубой вилкой потряс их над огнем. Они разгорелись и осветили заднюю часть дома, свинарник и его собственное лицо, пока не сгорели более или менее полностью.


Хотя теперь он был здесь почти чужаком, проходящие мимо дачники заговаривали с ним через садовую изгородь.


“ Сжигаешь мусор у своей старой тети, я полагаю? Да, многое скапливается в укромных уголках, когда прожил восемьдесят лет в одном доме.


Был почти час ночи, когда листы, обложки и переплет Джереми Тейлора, Батлера, Доддриджа, Пейли, Пьюзи, Ньюмана и остальных превратились в пепел, но ночь была тихой, и, когда он поворачивал и переворачивал клочки бумаги вилкой, чувство того, что он больше не лицемерит перед самим собой, принесло ему облегчение, которое успокоило его. Он мог продолжать верить, как и прежде, но он ничего не исповедовал и больше не владел двигателями веры, которые, как их владелец, он, естественно, должен был применять в первую очередь на себе. В своей страсти к Сью он не мог стоять как обычный грешник, а не как выбеленный гроб.


Тем временем Сью, расставшись с ним ранее в тот же день, отправилась на станцию со слезами на глазах из-за того, что вернулась и позволила ему поцеловать себя. Джуду не следовало притворяться, что он не любовник, и заставлять ее поддаваться импульсу действовать нетрадиционно, если не сказать неправильно. Она была склонна назвать это последним, поскольку логика Сью была необычайно сложной и, казалось, утверждала, что до того, как что-то было сделано, это могло быть правильным поступком, но после того, как что-то было сделано, это становилось неправильным; или, другими словами, что вещи, которые были правильными в теории, были неправильными на практике.


- По-моему, я была слишком слаба! ” выпалила она, продолжая гарцевать, время от времени роняя капли слез. “Это было обжигающе, как у влюбленного — о, это было! И я больше не буду ему писать, по крайней мере, долгое время, чтобы произвести на него впечатление своим достоинством! И я надеюсь, что это причинит ему очень сильную боль — ждать письма завтра утром, и на следующее, и на следующее, а письма так и не приходит. Тогда он будет страдать от неизвестности — не так ли, вот и все! — и я очень рада этому!” — Слезы жалости к надвигающимся страданиям Джуд от ее рук смешались с теми, которые навернулись от жалости к самой себе.


Затем стройная маленькая жена мужа, личность которого была ей неприятна, воздушная, с тонкими нервами, чувствительная девушка, совершенно неподходящая по темпераменту и инстинкту для выполнения условий супружеских отношений с Филотсоном, да, возможно, и почти ни с одним мужчиной, шла порывисто, тяжело дыша, и навевала усталость на глаза своим пристальным взглядом и безнадежным беспокойством.


Филотсон встретил ее на станции прибытия и, видя, что она встревожена, подумал, что это, должно быть, связано с угнетающим эффектом смерти и похорон ее тети. Он начал рассказывать ей о своих дневных делах и о том, как его друг Джиллингем, школьный учитель из соседнего дома, которого он не видел много лет, зашел к нему. По дороге в город, сидя рядом с ним на крыше омнибуса, она вдруг сказала с видом самобичевания, глядя на белую дорогу и окаймляющие ее кусты орешника:


“ Ричард— я позволила мистеру Фоули долго держать меня за руку. Не знаю, считаешь ли ты это неправильным?


Он, очевидно, очнувшись от мыслей совсем другого толка, сказал неопределенно: “О, это ты? Зачем ты это сделал?”


“ Я не знаю. Он хотел, и я позволила ему.


“ Надеюсь, ему понравилось. Думаю, вряд ли это было в новинку.


Они погрузились в молчание. Если бы это дело рассматривал всезнающий судья, он мог бы занести в свои записи любопытный факт, что Сью отнесла второстепенный проступок к крупной неосторожности и ни словом не обмолвилась о поцелуе.


В тот вечер после чая Филотсон сидел за подсчетом школьных записей. Она оставалась необычайно молчаливой, напряженной и беспокойной и, наконец, сказав, что устала, рано легла спать. Когда Филотсон поднялся наверх, измученный рутинной проверкой посещаемости, было без четверти двенадцать. Войдя в их комнату, из которой днем открывался вид на долину Блэкмур на тридцать-сорок миль и даже на Внешний Уэссекс, он подошел к окну и, прижавшись лицом к стеклу, с трудом дыша, уставился в таинственную темноту, которая теперь покрывала далеко простиравшуюся сцену. Он размышлял: “Я думаю, ” сказал он наконец, не поворачивая головы, “ что я должен добиться, чтобы комитет сменил владельца школьных канцелярских принадлежностей. На этот раз все тетради отправлены неправильно”.


Ответа не последовало. Решив, что Сью задремала, он продолжил:


“И, должно быть, нужно переставить вентилятор в классной комнате. Ветер безжалостно дует мне в голову и вызывает боль в ушах”.


Поскольку тишина казалась более абсолютной, чем обычно, он обернулся. Тяжелые, мрачные дубовые панели, покрывавшие стены наверху и внизу в полуразрушенном "Олд-Гроув Плейс“, и массивный камин, доходивший до потолка, странно контрастировали с новой, сверкающей латунью кроватью и новым набором березовой мебели, которую он купил для нее, два стиля, казалось, перекликались на протяжении трех столетий на трясущемся полу.


- Су! - сказал он (именно так он произнес ее имя).


Ее не было в постели, хотя она, очевидно, была там — одежда на ее стороне была откинута. Подумав, что она, возможно, забыла какую-нибудь кухонную мелочь и спустилась на минутку, чтобы проследить за этим, он снял пальто и несколько минут довольно спокойно бездельничал, когда, обнаружив, что она не пришла, вышел на лестничную площадку со свечой в руке и снова сказал: “Су!”


- Да! - донесся до него ее голос откуда-то издалека, с кухни.


—Что ты там делаешь в полночь - зря изнуряешь себя?


- Я не хочу спать, я читаю, и здесь горит огонь побольше.


Он лег спать. Где-то ночью он проснулся. Ее не было рядом, даже сейчас. Зажег свечу, он поспешно вышел на лестничную площадку и снова позвал ее по имени.


Она ответила “Да!”, как и прежде, но тон ее был тихим и сдержанным, и откуда он исходил, он сначала не мог понять. Под лестницей находился большой шкаф для одежды без окна; казалось, они исходили из него. Дверь была закрыта, но на ней не было замка или другой запирающей детали. Филотсон, встревоженный, направился к ней, гадая, не сошла ли она вдруг с ума.


“ Что ты там делаешь? - спросил он.


- Я пришел сюда не для того, чтобы побеспокоить вас, так как было уже поздно.


“ Но ведь здесь нет кровати, не так ли? И нет вентиляции! Ты задохнешься, если останешься здесь на всю ночь!


“ О нет, думаю, что нет. Не беспокойся обо мне.


“ Но— ” Филотсон взялся за ручку и потянул дверь. Она закрепила ее изнутри куском бечевки, которая порвалась при его натяжении. Поскольку кровати не было, она сбросила несколько ковриков и устроила себе маленькое гнездышко в очень тесном помещении, которое предоставлял чулан.


Когда он заглянул к ней, она выскочила из своего логова, с широко раскрытыми глазами и дрожа.


“ Тебе не следовало открывать дверь! ” взволнованно воскликнула она. “ Тебе это не к лицу! О, уйди, пожалуйста, уйди!”


Она выглядела такой жалкой и умоляющей в своей белой ночной рубашке на фоне темного лаза, что он не на шутку встревожился. Она продолжала умолять его не беспокоить ее.


Он сказал: “Я был добр к тебе и предоставил тебе полную свободу; и это чудовищно, что ты так себя чувствуешь!”


“Да”, - сказала она, плача. “Я знаю это! Я полагаю, это неправильно и подло с моей стороны! Я очень сожалею. Но виноват в этом не только я!”


“Кто же тогда? Я?”


“Нет— я не знаю! Вселенная, я полагаю — вещи в целом, потому что они такие ужасные и жестокие!”


“ Ну, не стоит так говорить. Устраивать в доме мужчины такой неприличный беспорядок в такое позднее время! Элиза услышит, если мы не возражаем. (Он имел в виду служанку.) “Только подумай, если бы кто-нибудь из священников в этом городе увидел нас сейчас! Я ненавижу подобную эксцентричность, Сью. В ваших чувствах нет ни порядка, ни регулярности! ... Но я больше не буду вам мешать; только я бы посоветовал вам не закрывать дверь слишком плотно, иначе завтра я найду вас задохнувшимся.


Проснувшись на следующее утро, он сразу же заглянул в шкаф, но Сью уже спустилась вниз. Там, где она лежала, было маленькое гнездышко, а над головой висела паутина. “Каким должно быть отвращение женщины, если оно сильнее, чем ее страх перед пауками!” - с горечью сказал он.


Он нашел ее сидящей за столом для завтрака, и трапеза началась почти в тишине, бюргеры проходили мимо по тротуару — или, скорее, проезжей части, тротуаров здесь было мало, — который находился на два или три фута выше уровня пола гостиной. Они кивнули счастливой паре в знак утреннего приветствия и пошли дальше.


- Ричард, - вдруг сказала она, - ты не будешь возражать, если я буду жить вдали от тебя?


“ Подальше от меня? Ведь именно этим ты занималась, когда я женился на тебе. В чем тогда вообще был смысл женитьбы?


- Тебе бы не понравилось, если бы я рассказал тебе об этом еще больше.


- Я не возражаю против того, чтобы узнать.


“ Потому что я думал, что не могу поступить иначе. Ты получил мое обещание задолго до этого, помни. Затем, по прошествии времени, я пожалел, что дал тебе обещание, и пытался найти достойный способ разорвать его. Но поскольку я не мог, я стал довольно безрассудным и небрежно относиться к условностям. Тогда вы знаете, какие были скандалы и как меня выгнали из школы, к которой вы потратили столько времени и усилий, чтобы подготовить меня и пристроить в нее; и это напугало меня, и тогда казалось, что единственное, что я могла сделать, - это оставить помолвку в силе. Конечно, мне, как никому другому, не должно было быть дела до того, что было сказано, потому что это было как раз то, что, как мне казалось, меня никогда не волновало. Но я была трусихой — как и многие женщины, — и моя теоретическая нетрадиционность дала сбой. Если бы это не имело отношения к делу, было бы лучше ранить твои чувства раз и навсегда, чем выйти за тебя замуж и потом всю жизнь причинять им боль ... И ты был так великодушен, что ни на минуту не поверил слухам.


- Я обязан честно сказать вам, что я взвесил вероятность этого и расспросил об этом вашего кузена.


-Ах! - воскликнула она с болезненным удивлением.


- Я в тебе не сомневался.


- Но вы спрашивали!


- Я поверил ему на слово.


Ее глаза наполнились слезами. “Он не стал бы спрашивать!” - сказала она. “ Но ты так и не ответил мне. Ты позволишь мне уйти? Я знаю, как неправильно с моей стороны спрашивать об этом...


“Это неправильно”.


“Но я действительно прошу об этом! Внутренние законы должны приниматься в соответствии с темпераментами, которые следует классифицировать. Если у людей вообще странный характер, они должны страдать от тех самых правил, которые создают комфорт в других! ... Ты позволишь мне?”


— Но мы поженились...


“Что толку думать о законах и предписаниях, - взорвалась она, - если они делают тебя несчастным, когда ты знаешь, что не совершаешь никакого греха?”


- Но ты совершаешь грех, когда я тебе не нравлюсь.


“Ты мне действительно нравишься! Но я не думал, что это будет ... что это будет нечто гораздо большее ... Для мужчины и женщины жить в близких отношениях, когда каждый чувствует то, что чувствую я, — это прелюбодеяние, при любых обстоятельствах, какими бы законными они ни были. Ну вот— я это сказала! ... Ты позволишь мне, Ричард?


- Ты огорчаешь меня, Сюзанна, такой назойливостью!


“Почему мы не можем договориться освободить друг друга? Мы заключили соглашение и, конечно, можем отменить его — не юридически, конечно, но можем морально, тем более что никаких новых интересов в виде детей, о которых нужно заботиться, не возникло. Тогда мы могли бы стать друзьями и встретиться, не причинив боли ни тому, ни другому. О Ричард, будь моим другом и сжалься! Через несколько лет мы оба умрем, и тогда какое кому-то будет дело до того, что ты ненадолго освободил меня от стеснения? Осмелюсь предположить, вы считаете меня эксцентричной, или сверхчувствительной, или еще кем-то абсурдным. Ну, почему я должен страдать за то, для чего я был рожден, если это не причиняет вреда другим людям?”


— Но это так - это ранит меня! И ты поклялся любить меня.


“Да, именно так! Я неправ. Я всегда неправ! Всегда связывать себя любовью так же преступно, как всегда верить в символ веры, и так же глупо, как клясться всегда любить определенную еду или напиток!”


- И ты имеешь в виду, что, живя вдали от меня, ты живешь одна?


“ Ну, если ты настаиваешь, то да. Но я имела в виду жизнь с Джудом.


-В качестве его жены?


“Как я захочу”.


Филотсон скорчился.


Сью продолжила: “Она или он, ‘кто позволяет миру или своей собственной его части выбирать план жизни за себя, не нуждается ни в какой другой способности, кроме обезьяноподобной способности подражания’. Это слова Дж. С. Милля. Я читал это. Почему ты не можешь действовать в соответствии с ними? Я всегда этого хочу ”.


“ Какое мне дело до Дж. С. Милла! - простонал он. “ Я всего лишь хочу вести спокойную жизнь! Не возражаешь, если я скажу, что догадался о том, что ни разу не приходило мне в голову до нашей женитьбы, — что ты была влюблена и продолжаешь любить Джуда Фоули!


“ Вы можете продолжать догадываться, что это так, раз уж вы начали. Но неужели ты думаешь, что если бы это было так, я бы попросила тебя отпустить меня и жить с ним?


Звонок в школу избавил Филотсона от необходимости отвечать на то, что, по-видимому, не показалось ему таким убедительным argumentum ad verecundiam, каким она, потеряв мужество в последний момент, хотела это представить. Она начинала казаться такой загадочной и не поддающейся объяснению, что он был готов добавить к другим ее маленьким странностям самую крайнюю просьбу, какую только может предъявить жена.


В то утро они, как обычно, отправились в школу, Сью вошла в классную комнату, где он мог видеть ее затылок через стеклянную перегородку всякий раз, когда поворачивал в ту сторону глаза. По мере того как он продолжал давать и слушать уроки, его лоб и брови подергивались от сосредоточенного волнения мысли, пока, наконец, он не вырвал клочок из листа исписанной бумаги и не написал:


Ваша просьба вообще не позволяет мне присутствовать на работе. Я не знаю, что я делаю! Это было серьезно сделано?


Он очень мелко сложил листок бумаги и отдал его маленькому мальчику, чтобы тот передал его Сью. Ребенок заковылял в классную комнату. Филотсон увидел, как его жена повернулась и взяла записку, и как наклонилась ее хорошенькая головка, когда она читала ее, ее губы слегка поджались, чтобы предотвратить излишнее выражение под огнем стольких молодых глаз. Он не мог видеть ее рук, но она сменила позу, и вскоре девочка вернулась, ничего не принеся в ответ. Однако через несколько минут появился один из одноклассников Сью с маленькой запиской, похожей на его собственную. Там были написаны карандашом только эти слова:


Мне искренне жаль говорить, что это было сделано серьезно.


Филотсон выглядел еще более встревоженным, чем раньше, и место соединения его бровей снова дернулось. Через десять минут он позвонил ребенку, которого только что отправил к ней, и отправил еще одно послание:


Видит Бог, я не хочу препятствовать тебе каким-либо разумным способом. Вся моя мысль - сделать тебя комфортной и счастливой. Но я не могу согласиться с такой абсурдной идеей, как то, что ты собираешься жить со своим возлюбленным. Ты потеряешь всеобщее уважение; и я тоже должен!


После перерыва аналогичная часть была разыграна в классной комнате, и пришел ответ:


Я знаю, ты желаешь мне добра. Но я не хочу быть респектабельным! Производить “Человеческое развитие во всем его богатейшем разнообразии” (цитируя вашего Гумбольдта), на мой взгляд, намного выше респектабельности. Без сомнения, мои вкусы низки — с вашей точки зрения - безнадежно низки! Если вы не позволите мне пойти к нему, не могли бы вы удовлетворить мою единственную просьбу — позволить мне жить в вашем доме отдельно?


На это он ничего не ответил.


Она написала снова:


Я знаю, что вы думаете. Но неужели вы не можете сжалиться надо мной? Я прошу вас, я умоляю вас быть милосердными! Я бы не просил, если бы меня почти не принуждали к тому, чего я не могу вынести! Ни одна бедная женщина никогда так сильно не желала, как я, чтобы Ева не пала, чтобы (как верили первобытные христиане) какая-нибудь безвредная растительность могла населить Рай. Но я не буду шутить! Будь добр ко мне, даже если я не был добр к тебе! Я уеду, уеду за границу, куда угодно, и никогда не побеспокою тебя.


Прошел почти час, и затем он прислал ответ:


Я не хочу причинять тебе боль. Как хорошо ты знаешь, что я этого не делаю! Дай мне немного времени. Я склонен согласиться на вашу последнюю просьбу.


Одна строчка от нее:


Благодарю тебя от всего сердца, Ричард. Я не заслуживаю твоей доброты.


Весь день Филотсон ошеломленно смотрел на нее через застекленную перегородку и чувствовал себя таким же одиноким, как тогда, когда не знал ее.


Но он сдержал свое слово и согласился, чтобы она жила отдельно в этом доме. Поначалу, когда они встречались за едой, она казалась более спокойной из-за нового положения, но тягостность их положения сказывалась на ее темпераменте, и волокна ее натуры казались натянутыми, как струны арфы. Она говорила расплывчато и неразборчиво, чтобы помешать ему говорить уместно.


OceanofPDF.com


Глава IV


Филотсон, по своему обыкновению, засиделся допоздна, пытаясь собрать материалы для своего давно забытого хобби - изучения римских древностей. Впервые с тех пор, как он вновь заговорил об этой теме, он почувствовал возвращение своего прежнего интереса к ней. Он забыл о времени и месте, а когда пришел в себя и поднялся, чтобы отдохнуть, было почти два часа.


Его озабоченность была такова, что, хотя теперь он спал в другом конце дома, он машинально направился в комнату, которую они с женой занимали, когда он впервые стал арендатором Олд-Гроув-Плейс, которая с тех пор, как у него возникли разногласия со Сью, принадлежала исключительно ей. Он вошел и бессознательно начал раздеваться.


С кровати донесся крик и быстрое движение. Прежде чем школьный учитель осознал, где находится, он увидел, что Сью вскочила в полудреме, дико озираясь, и спрыгнула на пол с противоположной от него стороны, то есть к окну. Это было несколько скрыто пологом кровати, и через мгновение он услышал, как она поднимает раму. Прежде чем он успел подумать, что она хочет чего-то большего, чем просто подышать воздухом, она вскарабкалась на подоконник и спрыгнула. Она исчезла в темноте, и он услышал, как она упала внизу.


Филотсон в ужасе сбежал вниз по лестнице, в спешке сильно ударившись о перила. Открыв тяжелую дверь, он поднялся на две или три ступеньки до уровня земли, и там на гравии перед ним лежала белая куча. Филотсон подхватил его на руки и, выведя Сью в холл, усадил ее на стул, откуда стал разглядывать ее при колеблющемся свете свечи, которую поставил на сквозняк на нижней ступеньке лестницы.


Она определенно не сломала себе шею. Она смотрела на него глазами, которые, казалось, не воспринимали его; и хотя в целом они были не особенно большими, именно такими они казались сейчас. Она прижалась к боку и потерла руку, словно почувствовав боль; затем встала, отворачивая лицо, явно огорченная его пристальным взглядом.


“Слава Богу, ты не убит! Хотя это не от недостатка усилий — надеюсь, не сильно пострадал?”


На самом деле ее падение не было серьезным, вероятно, из-за низкой высоты старых комнат и высокого уровня пола снаружи. За исключением поцарапанного локтя и удара в бок, она, по-видимому, почти не пострадала.


- По-моему, я спала! ” начала она, по-прежнему отвернув от него бледное лицо. — И кое—что напугало меня ... ужасный сон... Мне показалось, что я видела тебя... — Казалось, к ней вернулись реальные обстоятельства, и она замолчала.


Ее плащ висел за дверью, и несчастный Филотсон набросил его на нее. - Помочь вам подняться наверх? - Спросил я. - тоскливо спросил он, потому что значение всего этого вызывало у него отвращение к самому себе и ко всему остальному.


“ Нет, спасибо, Ричард. Я почти не пострадала. Я могу идти.


“Тебе следовало бы запереть свою дверь”, - механически произнес он, словно читал лекцию в школе. - Тогда никто не смог бы вторгнуться сюда даже случайно.


“Я пробовал — не запирается. Все двери вышли из строя”.


Положение вещей от ее признания не улучшилось. Она медленно поднималась по лестнице, на нее падал колеблющийся свет свечи. Филотсон не подходил к ней и не пытался подняться сам, пока не услышал, как она вошла в свою комнату. Затем он запер входную дверь и, вернувшись, сел на нижнюю ступеньку, держась за перила одной рукой и уткнувшись лицом в другую. Так он оставался долгое—долгое время - достаточно жалкое зрелище для того, кто его видел; пока, подняв голову и испустив вздох, который, казалось, говорил, что дело его жизни должно быть продолжено, есть у него жена или нет, он не взял свечу и не поднялся наверх, в свою одинокую комнату по другую сторону лестничной площадки.


Больше никаких инцидентов, касающихся этого вопроса, между ними не произошло до следующего вечера, когда сразу после окончания занятий Филотсон ушел из Шастона, сказав, что ему не нужен чай, и не сообщив Сью, куда он направляется. Он спустился с городского уровня по крутой дороге в северо-западном направлении и продолжал двигаться вниз, пока почва из белой и сухой не превратилась в твердую коричневую глину. Теперь он находился на низких наносных пластах


Где Данклифф - это отметка путешественника,

А клоти Стоур - настоящий брюнет.


Не раз он оглядывался назад в сгущающейся вечерней мгле. На фоне неба смутно виднелся Шастон


На покрытой серым верхом высоте

О Паладоре, когда бледный день одел

Прочь . . .13


Недавно зажженные огни в его окнах горели ровным светом, словно наблюдая за ним, одно из окон было его собственным. Над ним он едва мог различить остроконечную башню Троицкой церкви. Воздух здесь, внизу, смягченный толстым влажным слоем вязкой глины, был не таким, как наверху, а таким мягким и расслабляющим, что, пройдя милю или две, он был вынужден вытереть лицо носовым платком.


Оставив Данклифф-Хилл слева, он без колебаний двинулся в тень, как человек идет днем или ночью по району, в котором он играл мальчиком. Всего он прошел около четырех с половиной миль


Где Стаур черпает свою силу,

Из шести чистых фонтанов питаются14


когда он пересек приток Стаура и добрался до Леддентона — маленького городка с населением в три или четыре тысячи жителей, — где он направился в школу для мальчиков, он постучал в дверь резиденции учителя.


Дверь открыл ученик-учитель и на вопрос Филотсона, дома ли мистер Джиллингем, ответил, что да, и сразу же отправился к себе домой, предоставив Филотсону самому найти дорогу, как он сможет. Он обнаружил, что его друг убирает несколько книг, по которым он давал вечерние уроки. Свет керосиновой лампы упал на лицо Филотсона — бледное и несчастное по контрасту с лицом его друга, у которого был холодный, практичный вид. В детстве они были школьными товарищами, а за много лет до этого - сокурсниками в учебном колледже Уинтончестера.


“ Рад тебя видеть, Дик! Но ты неважно выглядишь? Ничего не случилось?


Филотсон, ничего не ответив, двинулся вперед, и Джиллингем закрыл шкаф и остановился рядом со своим посетителем.


“ Почему ты не был здесь — дай—ка вспомнить - с тех пор, как женился? Ты знаешь, я звонил, но тебя не было дома; и, честное слово, после наступления темноты это такой трудный подъем, что я ждал, пока дни не станут длиннее, прежде чем снова подняться наверх. Однако я рад, что вы не стали ждать.


Хотя они были хорошо обученными и даже опытными хозяевами, наедине друг с другом они иногда использовали диалектное слово своего детства.


“Я пришел, Джордж, объяснить тебе причины, побудившие меня к шагу, который я собираюсь предпринять, чтобы ты, по крайней мере, понял мои мотивы, если другие люди когда—нибудь зададут им вопросы - а они могут, несомненно, так и сделают ... Но все лучше, чем нынешнее положение вещей. Не дай Бог, чтобы у тебя когда-нибудь был такой опыт, как у меня!”


“ Садитесь. Вы не имеете в виду... что между вами и миссис Филотсон что—то не так?


“ Да... Мое несчастье в том, что у меня есть жена, которую я люблю, которая не только не любит меня, но — но— Ну, я не буду говорить. Я понимаю ее чувства! Я бы предпочел, чтобы она ненавидела меня!”


“Ш-ш-ш!”


И самое печальное во всем этом то, что виновата не столько она, сколько я. Как вы знаете, она была моей ученицей-учительницей, и я воспользовался ее неопытностью, и выводил ее на прогулки, и заставил согласиться на длительную помолвку, прежде чем она хорошенько разобралась в своих намерениях. После этого она встречалась с кем-то другим, но слепо выполнила свою помолвку”.


“Любить другого?”


“ Да; по-видимому, с какой-то странной нежной заботой; хотя ее точное чувство к нему остается загадкой для меня — и для него тоже, я думаю, — возможно, и для нее самой. Она - одно из самых странных созданий, которых я когда-либо встречал. Однако меня поразили эти два факта; необычайная симпатия, или сходство, между этой парой. Он ее двоюродный брат, что, возможно, отчасти объясняет это. Они кажутся одним человеком, разделенным надвое! А учитывая ее непреодолимое отвращение ко мне как к мужу, даже при том, что я могу нравиться ей как друг, это слишком тяжело, чтобы выносить это дольше. Она добросовестно боролась с этим, но безрезультатно. Я не могу этого вынести — я не могу! Я не могу ответить на ее доводы — она прочитала в десять раз больше, чем я. Ее интеллект сверкает, как бриллианты, в то время как мой тлеет, как оберточная бумага ... Ее для меня слишком много!”


- Теперь она справится с этим, хорошо?


“ Никогда! Это так, но я не буду вдаваться в подробности — есть причины, по которым она никогда не расскажет. Наконец она спокойно и твердо спросила, может ли она оставить меня и пойти к нему. Кульминация наступила прошлой ночью, когда из-за того, что я случайно зашел в ее комнату, она выпрыгнула из окна — так силен был ее страх передо мной! Она притворилась, что это был сон, но это было для того, чтобы успокоить меня. Теперь, когда женщина выпрыгивает из окна, не заботясь о том, сломает она себе шею или нет, она не ошибается; и в этом случае я пришел к выводу: неправильно больше так мучить ближнего; и я не буду бесчеловечным негодяем, который сделает это, чего бы это ни стоило!”


“ Что — ты позволишь ей уйти? И с ее любовником?


“ С кем - это ее дело. Я отпущу ее; конечно, с ним, если она пожелает. Я знаю, что могу ошибаться — я знаю, что не могу логически или религиозно защитить свою уступку такому ее желанию или согласовать ее с доктринами, на которых я был воспитан. Только я знаю одно: что-то внутри меня подсказывает мне, что я поступаю неправильно, отказывая ей. Я, как и другие мужчины, придерживаюсь мнения, что если муж получает такую так называемую абсурдную просьбу от своей жены, то единственный способ, который можно считать правильным и благородным с его стороны, - это отказаться от нее, добродетельно посадить ее под замок и, возможно, убить ее любовника. Но правильно ли это по сути, и пристойно, и благородно, или это отвратительно подло и эгоистично? Я не берусь решать. Я просто буду действовать инстинктивно, и пусть принципы сами о себе позаботятся. Если человек, слепо увязший в трясине, взывает о помощи, я склонен оказать ее, если это возможно ”.


— Но, видите ли, возникает вопрос о соседях и обществе — что произойдет, если все...


“О, я больше не собираюсь быть философом! Я вижу только то, что у меня под глазами”.


“ Что ж, Дик, я не согласен с твоим чутьем! ” серьезно сказал Джиллингем. “ По правде говоря, я весьма поражен, что такой степенный, трудолюбивый парень, как вы, на мгновение впал в такое безумие. Когда я позвонил, ты сказал, что она загадочная и необычная: ”Я думаю, что так оно и есть!"


— Вы когда-нибудь стояли перед женщиной, которую, как вы знаете, по сути своей хорошей женщиной, в то время как она умоляла об освобождении, - перед мужчиной, перед которым она стояла на коленях и умоляла о снисхождении?


- Я рад сообщить, что этого не произошло.


“ Тогда я не думаю, что вы в том положении, чтобы высказывать свое мнение. Я был таким человеком, и это имеет огромное значение в мире, если в ком-то есть хоть капля мужественности или рыцарства. Я не имел ни малейшего представления — живя отдельно от женщин, как я жил столько лет, — что простое посещение женщины в церковь и надевание кольца ей на палец может каким-либо образом вовлечь ее в такую ежедневную, непрерывную трагедию, какую сейчас разделяем мы с ней!”


“ Ну, я мог бы придумать какое-нибудь оправдание, чтобы позволить ей уйти от тебя, при условии, что она будет держаться особняком. Но ехать в сопровождении кавалера — это меняет дело.


“ Ни капельки. Предположим, как я полагаю, она предпочла бы терпеть свои нынешние страдания, чем дать обещание держаться от него подальше? Все это вопрос к ней самой. Это совсем не то же самое, что предательство - продолжать жить с мужем и обманывать его ... Однако она явно не подразумевала, что будет жить с ним как жена, хотя я думаю, что она намеревается ... И, насколько я понимаю, это не низменное, просто животное чувство между ними: это самое худшее; потому что это заставляет меня думать, что их привязанность будет длительной. Я не хотела признаваться вам, что в первые ревнивые недели моего брака, еще до того, как я пришла в себя, я однажды вечером спряталась в школе, когда они были там вместе, и услышала, о чем они говорили. Сейчас мне стыдно за это, хотя, полагаю, я всего лишь воспользовался законным правом. По их поведению я понял, что в их привязанности была необычайная близость, или симпатия, которая каким-то образом избавила их от всякого привкуса грубости. Их высшее желание — быть вместе, делиться эмоциями, фантазиями и мечтами друг друга”.


“Платонически!”


“Ну, нет. Шеллиан был бы ближе к этому. Они напоминают мне — как же их зовут — Лаона и Китну. Также немного о Поле и Вирджинии. Чем больше я размышляю, тем всецело я на их стороне!”


“Но если бы люди поступали так, как вы хотите, произошел бы общий распад семьи. Семья больше не была бы социальной ячейкой”.


“Да, я, наверное, весь за границей!” - печально сказал Филотсон. “Ты помнишь, я никогда не умел рассуждать ... И все же я не понимаю, почему женщина и дети не должны быть единым целым без мужчины”.


“ Клянусь лордом Гарри!— Матриархат! ... Она тоже все это говорит?”


“О нет. Вряд ли она думает, что я переиграл Сью в этом деле - и все это за последние двенадцать часов!”


“Это опровергнет все сложившееся мнение по этому поводу. Боже Милостивый, что скажет Шастон!”


“ Я не говорю, что этого не произойдет. Я не знаю, я не знаю! ... Как я уже сказал, я всего лишь ощущающий, а не рассуждающий.


- А теперь, ” сказал Джиллингем, “ давайте отнесемся к этому спокойно и что-нибудь выпьем. ” Он спустился под лестницу и достал бутылку сидра, из которой они выпили по рюмке каждый. “Я думаю, что ты обманут, а не ты сам”, - продолжил он. “Возвращайся и прими решение смириться с несколькими капризами. Но оставь ее. Я со всех сторон слышу, что она очаровательное юное создание.


“ Ах да! В этом-то и вся горечь! Что ж, я не останусь. Мне предстоит долгая прогулка.


Джиллингем провожал своего друга около мили и на прощание выразил надежду, что эта беседа, какой бы странной ни была ее тема, станет возобновлением их старых дружеских отношений. “Держись за нее!” - были его последние слова, брошенные в темноту вслед за Филотсоном, на что его друг ответил: “Да, да!”


Но когда Филотсон остался один под ночными облаками и не было слышно ни звука, кроме журчания притоков Стаура, он сказал: “Итак, Джиллингем, друг мой, у тебя не было более веских аргументов против этого!”


“Я думаю, ее следует отшлепать и привести в чувство — вот что я думаю!” - пробормотал Джиллингем, возвращаясь один.


Наступило следующее утро, и за завтраком Филотсон сказал Сью:


“ Ты можешь идти, с кем пожелаешь. Я абсолютно и безоговорочно согласен.


Однажды придя к этому выводу, Филотсон все более и более убеждался в его истинности. Его кроткое спокойствие от сознания того, что он выполняет свой долг перед женщиной, которая находится в его власти, почти пересилило его горе от того, что он расстался с ней.


Прошло несколько дней, и наступил вечер их последней совместной трапезы — облачный вечер с ветром, который действительно очень редко отсутствовал в этом возвышенном месте. Как навсегда это запечатлелось в его воображении: ее взгляд, когда она скользнула в гостиную к чаю; стройная гибкая фигура; лицо, напряженное из-за своей округлости и отмеченное бледностью беспокойных дней и ночей, наводящее на мысль о трагических перспективах, совершенно не соответствующих временам ее жизнерадостности; попытка съесть то один кусочек, то другой и неспособность съесть ни то, ни другое. Ее нервозность, порожденная страхом, что он пострадает из-за ее поведения, могла быть истолкована посторонним человеком как недовольство тем, что Филотсон вторгся к ней в течение нескольких оставшихся коротких минут.


“ Тебе лучше съесть ломтик ветчины, или яйцо, или еще что-нибудь к чаю? Ты не можешь путешествовать с полным ртом хлеба с маслом”.


Она взяла кусочек, который он ей помог; и они обсуждали, сидя, тривиальные вопросы ведения домашнего хозяйства, такие как, где он найдет ключ от того или иного шкафа, какие мелкие счета оплачены, а какие нет.


“ Как ты знаешь, Сью, я холостяк по натуре, ” сказал он в героической попытке успокоить ее. “Так что пребывание без жены на самом деле не будет для меня таким утомительным, как это могло бы быть для других мужчин, у которых она была некоторое время назад. У меня тоже есть такое грандиозное хобби - писать ”Римские древности Уэссекса", которое займет все мои свободные часы ".


“Если вы в любое время пришлете мне часть рукописи для копирования, как делали раньше, я сделаю это с огромным удовольствием!” - сказала она с податливой мягкостью. — Я бы очень хотел быть вам полезен по—прежнему - как-друг.


Филотсон задумался и сказал: “Нет, я думаю, нам следует по-настоящему разойтись, если мы вообще хотим быть вместе. И по этой причине я не хочу задавать вам никаких вопросов, и особенно хочу, чтобы вы не давали мне информации о ваших передвижениях или даже о вашем адресе ... Итак, какие деньги вы хотите? Ты же знаешь, у тебя должно что-то быть.


“ О, конечно, Ричард, я и подумать не могла о том, чтобы забрать у тебя хоть что-нибудь из твоих денег! Мне они тоже не нужны. У меня своих денег хватит надолго, и Джуд позволит мне...


“ Я бы предпочел ничего не знать о нем, если вы не возражаете. Вы абсолютно свободны, и ваш курс - ваш собственный.


“ Очень хорошо. Но я просто скажу, что взяла с собой только пару смен своей личной одежды и еще одну-две мелочи, которые принадлежат мне самой. Я бы хотел, чтобы вы заглянули в мой сундук, прежде чем его закроют. Кроме того, у меня есть только небольшой сверток, который войдет в чемодан Джуд.


“ Разумеется, я не стану досматривать ваш багаж! Я бы хотел, чтобы вы взяли с собой три четверти домашней мебели. Я не хочу, чтобы меня беспокоили. Я испытываю своего рода привязанность к тому немногому, что принадлежало моим бедным матери и отцу. Но остальное вы можете забрать, когда захотите, пришлите за ним.


- Этого я никогда не сделаю.


“ Вы едете поездом в шесть тридцать, не так ли? Сейчас без четверти шесть.


- Ты... ты, кажется, не очень жалеешь, что я уезжаю, Ричард!


— О нет, пожалуй, нет.


“Ты мне очень нравишься за то, как ты себя вел. Любопытно, что как только я начала относиться к вам не как к своему мужу, а как к своему старому учителю, вы мне понравились. Я не буду настолько растроган, чтобы сказать, что люблю тебя, потому что ты знаешь, что люблю только как друга. Но ты действительно кажешься мне таким!”


От этих размышлений Сью на несколько мгновений расплакалась, а потом за ней заехал омнибус на вокзале. Филотсон увидел, как ее вещи положили наверх, подал ей руку и был вынужден сделать вид, что целует ее на прощание, что она вполне поняла и подражала ему. Судя по тому, как весело они расстались, проводник омнибуса не имел иного представления, кроме как о том, что она едет с коротким визитом.


Вернувшись в дом, Филотсон поднялся наверх и открыл окно в том направлении, куда уехал омнибус. Вскоре стук колес затих вдали. Затем он спустился вниз с лицом, искаженным, как от невыносимой боли; он надел шляпу и вышел, пройдя тем же маршрутом почти милю. Внезапно повернувшись, он пошел домой.


Не успел он войти, как из гостиной его приветствовал голос его друга Джиллингема.


“Я не мог сделать так, чтобы меня никто не услышал; поэтому, обнаружив, что ваша дверь открыта, я вошел и устроился поудобнее. Помните, я сказал, что позвоню”.


“ Да. Я очень признателен вам, Джиллингем, особенно за то, что вы пришли сегодня вечером.


—Как поживает миссис...


“ С ней все в порядке. Она ушла — просто ушла. Это ее чашка, из которой она пила всего час назад. И это та тарелка, которую она— - У Филотсона перехватило горло, и он не смог продолжать. Он повернулся и отодвинул чайные приборы в сторону.


“ Кстати, вы пили чай? - Спросил он немного погодя изменившимся голосом.


“ Нет— да— неважно, ” озабоченно сказал Джиллингем. - Вы говорите, она ушла?


“ Да... Я бы умер за нее, но я не стал бы поступать с ней жестоко во имя закона. Насколько я понимаю, она уехала к своему любовнику. Что они собираются делать, я сказать не могу. На что бы это ни было, у нее есть мое полное согласие ”.


В заявлении Филотсона была некая стабильность, некий балласт, который сдержал комментарий его друга. — Мне ...оставить тебя? - спросил он.


“ Нет, нет. Для меня большая милость, что вы пришли. Мне нужно разложить и убрать кое-какие вещи. Ты не мог бы мне помочь?”


Джиллингем согласился; и, поднявшись в верхние комнаты, школьный учитель открыл ящики и начал вынимать все вещи Сью, которые она оставила, и складывать их в большую коробку. “Она не приняла бы всего, что я от нее хотел”, - продолжил он. “Но когда я решил, что она будет жить по-своему, я действительно принял решение”.


- Некоторые мужчины остановились бы на соглашении расстаться.


“ Я уже вникал во все это и не хочу с этим спорить. Я был и остаюсь самым старомодным человеком в мире в вопросе брака — на самом деле я вообще никогда критически не задумывался о его этичности. Но некоторые факты смотрели мне в лицо, и я не мог пойти против них”.


Они продолжали упаковывать вещи молча. Когда это было сделано, Филотсон закрыл коробку и повернул ключ.


“Вот так”, - сказал он. “Чтобы украсить ее в чьих-то глазах; никогда больше в моих!”


13 Уильям Барнс.

14 Дрейтон.

OceanofPDF.com


Глава V


За двадцать четыре часа до этого Сью написала Джуд следующую записку:


Все так, как я тебе говорил; и я уезжаю завтра вечером. Мы с Ричардом подумали, что это можно будет сделать с меньшей навязчивостью после наступления темноты. Я чувствую себя несколько напуганным и поэтому прошу вас быть уверенными, что вы встретите меня на платформе Мелчестера. Я прибываю без малого в семь. Я знаю, что ты, конечно, сделаешь это, дорогая Джуд, но я чувствую себя такой робкой, что не могу не умолять тебя быть пунктуальной. Он был так добр ко мне все это время!


А теперь за нашу встречу!


S.


Пока омнибус уносил ее все дальше и дальше от горного городка — единственную пассажирку в тот вечер, — она с грустью смотрела на удаляющуюся дорогу. Но в нем не было заметно никаких колебаний.


Поезд, на котором она отправлялась, остановился только по сигналу. Сью показалось странным, что такая могущественная организация, как железнодорожный состав, намеренно остановилась ради нее — беглянки из своего законного дома.


Двадцатиминутное путешествие подходило к концу, и Сью начала собирать свои вещи, чтобы выйти. В тот момент, когда поезд остановился у платформы Мелчестер, на дверь легла рука, и она увидела Джуда. Он быстро вошел в купе. В руке у него была черная сумка, а одет он был в темный костюм, который надевал по воскресеньям и вечером после работы. В целом он выглядел очень красивым молодым человеком, в его глазах горела горячая привязанность к ней.


“ О Джуд! Она сжала его руку обеими руками, и ее напряженное состояние привело к тому, что она закипела, разразившись чередой сухих рыданий. “ Я— я так рада! Я выйду отсюда?


“Нет. Я сажусь, дорогая! Я собрала вещи. Кроме этой сумки, у меня только большая коробка с этикеткой”.


“ Но разве я не выйду отсюда? Разве мы не собираемся остаться здесь?


“ Мы не могли этого сделать, разве ты не понимаешь. Нас здесь знают — меня, во всяком случае, хорошо знают. Я забронировал билет до Олдбрикхэма, и вот ваш билет туда же, поскольку у вас только один билет сюда.


- Я думала, нам следовало остаться здесь, - повторила она.


- Это бы вообще никуда не годилось.


“ А! Пожалуй, нет.


“У меня не было времени написать и назвать место, которое я выбрал. Олдбрикхэм — гораздо больший город с населением в шестьдесят или семьдесят тысяч человек, и там о нас никто ничего не знает.


- И вы бросили здесь свою работу в соборе?


“Да. Это было довольно неожиданно - неожиданно пришло твое сообщение. Строго говоря, меня могли заставить закончить неделю. Но я сослался на срочность, и меня отпустили. Я бы дезертировал в любой день по твоему приказу, дорогая Сью. Ради тебя я отказался от большего!”


“ Боюсь, я причиняю вам много вреда. Разрушаю ваши перспективы в Церкви; разрушаю ваш прогресс в торговле; все!”


“Церкви для меня больше нет. Пусть все остается как есть! Я не собираюсь быть одним из


Святые воины, которые, ряд за рядом,

Горите каждый до своей точки блаженства,15


если такое вообще существует! Моя точка блаженства не наверху, а здесь”.


“ О, я кажусь такой плохой — вот так расстраивать мужские занятия! ” сказала она, подхватывая в своем голосе то волнение, которое зародилось в его голосе. Но к тому времени, как они проехали дюжину миль, к ней вернулось самообладание.


“Он был так добр, отпустив меня”, - продолжила она. - А вот записка, адресованная тебе, которую я нашла на своем туалетном столике.


“ Да. Он не такой уж недостойный человек, - сказала Джуд, взглянув на записку. - И мне стыдно за себя за то, что я ненавижу его за то, что он женился на тебе.


“По закону женских капризов, я полагаю, что должна внезапно полюбить его, потому что он так великодушно и неожиданно отпустил меня”, - ответила она, улыбаясь. “Но я настолько холодна, или лишена благодарности, или чего-то в этом роде, что даже эта щедрость не заставила меня полюбить его, или раскаяться, или захотеть остаться с ним в качестве его жены; хотя я чувствую, что мне нравится его широта взглядов, и я уважаю его больше, чем когда-либо”.


- У нас может получиться не так хорошо, как если бы он был менее добр и ты сбежала против его воли, - пробормотала Джуд.


- Этого я никогда бы не сделал.


Глаза Джуда задумчиво остановились на ее лице. Затем он внезапно поцеловал ее; и собирался поцеловать снова. “Нет ... только один раз сейчас... Пожалуйста, Джуд!”


“Это довольно жестоко”, - ответил он, но согласился. “Со мной произошла такая странная вещь”, - продолжила Джуд после некоторого молчания. “Арабелла действительно написала, чтобы попросить меня развестись с ней — по ее словам, из доброты к ней. Она хочет честно и законно выйти замуж за человека, за которого фактически уже вышла замуж, и умоляет меня дать ей возможность сделать это”.


- Что ты натворил? - спросил я.


Я согласился. Сначала я думал, что не смогу этого сделать, не навлекая на нее неприятностей из-за этого второго брака, и я не хочу никоим образом травмировать ее. Возможно, в конце концов, она не хуже меня! Но здесь об этом никто не знает, и я нахожу, что это будет совсем не сложно. Если она хочет начать все сначала, у меня есть слишком очевидные причины не препятствовать ей.


- Значит, ты будешь свободен?


- Да, я буду свободен.


- На что у нас забронирован номер? - спросила она с той прерывистостью, которая отличала ее сегодня вечером.


- Олдбрикхэм, как я уже сказал.


- Но когда мы туда доберемся, будет уже очень поздно?


“ Да. Я подумал об этом и отправил телеграмму о номере для нас в тамошнем отеле ”Темперанс".


-Один?


—Да,один.


Она посмотрела на него. “ О Джуд! Сью прижалась лбом к углу купе. “Я думал, что ты можешь это сделать; и что я обманываю тебя. Но я не это имел в виду!”


В последовавшей паузе глаза Джуд с отупевшим выражением уставились на сиденье напротив. “Ну! ” - сказал он. . . “Ну!”


Он хранил молчание; и, видя, как он смущен, она прижалась лицом к его щеке, прошептав: “Не сердись, дорогой!”


“О—никто не пострадал”, - сказал он. “Но ... я понял это именно так ... Это внезапное изменение мнения?”


“Вы не имеете права задавать мне такой вопрос, и я не стану отвечать!” - сказала она, улыбаясь.


“Моя дорогая, твое счастье для меня дороже всего на свете — хотя мы, кажется, так часто бываем на грани ссоры!— и твоя воля для меня закон. Я нечто большее, чем просто... эгоистичный парень, я надеюсь. Пусть будет так, как ты хочешь! Поразмыслив, он изобразил недоумение. “ Но, возможно, дело в том, что ты меня не любишь, а не в том, что ты стал обычным человеком! Как бы сильно, согласно вашему учению, я ни ненавидел условности, я надеюсь, что это так, а не другая ужасная альтернатива!”


Даже в этот очевидный момент откровенности Сью не могла быть до конца откровенной относительно состояния этой тайны - своего сердца. “ Списывай это на мою робость, - сказала она с поспешной уклончивостью. - на естественную робость женщины, когда наступает кризис. Возможно, я так же, как и вы, чувствую, что имею полное право жить с вами так, как вы думали, — с этого момента. Я могу придерживаться мнения, что при надлежащем состоянии общества отец ребенка женщины будет таким же ее личным делом, как покрой ее нижнего белья, относительно которого никто не будет иметь никакого права задавать ей вопросы. Но отчасти, возможно, потому, что именно благодаря его великодушию я сейчас свободен, я предпочел бы быть только немного жестким. Если бы там была веревочная лестница, и он побежал бы за нами с пистолетами, все выглядело бы иначе, и я, возможно, действовал бы иначе. Но не дави на меня и не критикуй меня, Джуд! Предположи, что мне не хватает смелости отстаивать свое мнение. Я знаю, что я бедное, несчастное создание. Моя натура не такая страстная, как твоя!”


Он просто повторил! “ Я думал— то, что я, естественно, думал. Но если мы не любовники, то нет. Филотсон так думал, я уверен. Смотри, вот что он написал мне”. Он вскрыл письмо, которое она принесла, и прочитал:


Я ставлю только одно условие — чтобы ты был нежен и добр к ней. Я знаю, что ты любишь ее. Но даже любовь порой может быть жестокой. Вы созданы друг для друга: это очевидно, ощутимо для любого непредвзятого пожилого человека. Ты все это время был ‘призрачным третьим’ в моей короткой жизни с ней. Повторяю, позаботься о Сью.


“ Он хороший парень, не правда ли? ” сказала она со скрытыми слезами. Передумав, она добавила: “Он очень смирился с тем, что отпустил меня — почти слишком смирился! Я никогда не была так близка к тому, чтобы влюбиться в него, как тогда, когда он так тщательно позаботился о том, чтобы мне было комфортно в моем путешествии, и предложил деньги. И все же я не была. Если бы я хоть немного любила его как жену, я бы вернулась к нему даже сейчас.


- Но ты этого не делаешь, не так ли?


“ Это правда, о, ужасная правда!— Я не знаю.


“ Боюсь, что и я тоже! ” раздраженно сказал он. - И, возможно, никто! Сью, иногда, когда я злюсь на тебя, мне кажется, что ты неспособна на настоящую любовь.


“ Это нехорошо и не лояльно с твоей стороны! ” сказала она и, отодвинувшись от него как можно дальше, сурово посмотрела в темноту. Она добавила обиженным тоном, не оборачиваясь: “Ты мне нравишься, возможно, не так, как некоторым женщинам. Но это наслаждение быть с тобой, в высшей степени деликатного рода, и я не хочу идти дальше и рисковать— пытаясь усилить его! Я вполне осознавала, что, как женщина с мужчиной, кончать было рискованно. Но, как я с тобой, я решила довериться тебе и поставить мои желания выше твоего удовлетворения. Не обсуждай это дальше, дорогая Джуд!”


“ Конечно, если это заставит тебя упрекать себя... Но я тебе очень нравлюсь, Сью? Скажи, что нравлюсь! Скажи, что ты делаешь четверть, десятую часть того же, что и я, и я буду доволен!”


- Я позволил тебе поцеловать меня, и этого достаточно.


“Всего один раз или около того!”


— Ну, не будь жадным мальчиком.


Он откинулся назад и долгое время не смотрел на нее. Тот эпизод из ее прошлой жизни, о котором она ему рассказала, — о бедном выпускнике Кристминстера, с которым она так обошлась, - снова всплыл в памяти Джуда; и он увидел себя возможным секундантом в такой мучительной судьбе.


“ Это странное бегство! ” пробормотал он. “ Возможно, вы все это время морочите мне голову с Филотсоном. Честное слово, это почти так и кажется - видеть, как ты сидишь там, наверху, такая чопорная!


“ Теперь ты не должен сердиться — я тебе не позволю! ” уговаривала она, поворачиваясь и придвигаясь к нему ближе. “ Ты же знаешь, ты только что поцеловал меня; и я не испытывал к тебе неприязни, признаюсь, Джуд. Только я не хочу позволять тебе делать это снова, прямо сейчас — учитывая, в каких мы обстоятельствах, разве ты не понимаешь!


Он никогда не мог устоять перед ней, когда она умоляла (как она хорошо знала). И они сидели бок о бок, взявшись за руки, пока она не пришла в себя от какой-то мысли.


- Я никак не могу пойти в “Темперанс Инн” после того, как ты отправил это сообщение по телеграфу!


- Почему бы и нет?


- Ты и так достаточно хорошо видишь!


“Очень хорошо; без сомнения, будет открыт какой-нибудь другой. С тех пор как ты вышла замуж за Филотсона из-за дурацкого скандала, я иногда думаю, что под маской независимых взглядов ты так же порабощена общественным кодексом, как и любая другая женщина, которую я знаю!


“ Не мысленно. Но, как я уже говорила, мне не хватает смелости отстаивать свои взгляды. Я вышла за него замуж не совсем из-за скандала. Но иногда любовь женщины к тому, чтобы быть любимой, берет верх над ее совестью, и хотя ее мучает мысль о жестоком обращении с мужчиной, она поощряет его любить ее, в то время как сама его совсем не любит. Затем, когда она видит, как он страдает, ее охватывает раскаяние, и она делает все, что в ее силах, чтобы исправить причиненное зло”.


- Ты просто хочешь сказать, что возмутительно флиртовала с ним, бедняжка, а потом раскаялась и, чтобы загладить вину, вышла за него замуж, хотя и замучила себя этим до смерти.


“Ну, если вы выразитесь грубо!— это было немного похоже на то — это и скандал вместе взятые — и то, что ты скрыл от меня то, что должен был сказать мне раньше!”


Он видел, что она расстроена и плачет из-за его критики, и успокоил ее, сказав: “Ну вот, дорогая, не обращай внимания! Распни меня, если хочешь! Ты знаешь, что для меня ты - весь мир, что бы ты ни делал!”


“Я очень плохая и беспринципная — я знаю, ты так думаешь!” - сказала она, пытаясь сморгнуть слезы.


“Я думаю и знаю, что ты - моя дорогая Сью, от которой меня не могут отделить ни длина, ни широта, ни то, что есть, ни то, что грядет!”


Несмотря на то, что она была такой искушенной во многих вещах, в других она была таким ребенком, что это ее удовлетворило, и они достигли конца своего путешествия в наилучших отношениях. Было около десяти часов, когда они прибыли в Олдбрикхэм, город графства Северный Уэссекс. Поскольку она не захотела ехать в отель "Темперанс" из-за формы его телеграммы, Джуд попросила другую; и юноша, который вызвался найти ее, отвез их багаж в отель "Джордж" дальше, который оказался гостиницей, в которой Джуд останавливался с Арабеллой в тот единственный раз, когда они встретились после многолетней разлуки.


Однако из-за того, что теперь они вошли в дом через другую дверь, и из-за своей озабоченности он сначала не узнал это место. Заняв свои комнаты, они спустились к позднему ужину. Во время временного отсутствия Джуд горничная поговорила со Сью.


— Мне кажется, мэм, я припоминаю, что ваш родственник, или друг, или кто он там еще, приходил сюда однажды раньше — поздно, вот так же, как сейчас, со своей женой — леди, во всяком случае, это ни в коем случае не вы, - шучу, как и я с вами сейчас.


“ О, правда? - спросила Сью с некоторой болью в сердце. “ Хотя я думаю, что вы, должно быть, ошибаетесь! Как давно это было?


“ Примерно месяц или два. Красивая женщина с полной фигурой. У них была эта комната.


Когда Джуд вернулась и села ужинать, Сью казалась хмурой и несчастной. “Джуд, - жалобно сказала она ему в тот вечер, когда они расставались на лестничной площадке, - у нас уже не так хорошо, как было раньше! Мне здесь не нравится — я не выношу это место! И ты мне не нравишься так сильно, как раньше!”


“ Какой ты взволнованной кажешься, дорогая! Почему ты так переменилась?


- Потому что было жестоко привезти меня сюда!


-Почему? -спросиля


“ Недавно ты был здесь с Арабеллой. Ну вот, теперь я это сказал!


“ Боже мой, почему... — сказал Джуд, оглядываясь по сторонам. “ Да, это то же самое! Я действительно не знал этого, Сью. Что ж, это не жестоко, поскольку мы пришли такими, какие есть, — двое родственников, остающихся вместе”.


“ Как давно ты был здесь? Скажи мне, скажи мне!


“ За день до того, как я встретил тебя в Кристминстере, когда мы вместе вернулись в Мэригрин. Я сказал тебе, что встретил ее.


“ Да, вы сказали, что встречались с ней, но рассказали мне не все. Ваша история заключалась в том, что вы встретились как отчужденные люди, которые с точки зрения Небес вовсе не были мужем и женой, а не в том, что вы с ней помирились”.


“ Мы ничего не придумывали, ” печально сказал он. - Я не могу объяснить, Сью.


“Ты был неверен мне; ты, моя последняя надежда! И я никогда этого не забуду, никогда!”


“ Но по твоему собственному желанию, дорогая Сью, мы должны быть только друзьями, а не любовниками! С твоей стороны так непоследовательно...


“Друзья могут ревновать!”


“ Я этого не понимаю. Ты ни в чем не уступаешь мне, а я вынужден уступать тебе во всем. В конце концов, в то время вы были в хороших отношениях со своим мужем.


“ Нет, я не собирался, Джуд. О, как ты можешь так думать! И ты приютил меня, даже если не собирался этого делать. ” Она была так оскорблена, что ему пришлось отвести ее в комнату и закрыть дверь, чтобы люди не услышали. “Это была эта комната? Да, это было — я вижу по твоему взгляду, что это было! Я не потерплю этого для себя! О, с твоей стороны было вероломством снова заполучить ее! Я выпрыгнул из окна!”


— Но Сью, в конце концов, она была моей законной женой, если не...


Опустившись на колени, Сью уткнулась лицом в кровать и зарыдала.


“Я никогда не испытывал такого неразумного чувства — чувства собаки на сене”, - сказал Джуд. “Я не должен приближаться ни к вам, ни к кому-либо еще!”


“О, неужели ты не понимаешь мои чувства! Почему ты не понимаешь! Почему ты такой грубый! Я выпрыгнул из окна!”


- Выпрыгнул из окна?


“Я не могу объяснить!”


Это правда, что он не очень хорошо понимал ее чувства. Но немного понимал; и тем не менее начал любить ее меньше.


— Я...я думала, ты ни о ком не заботишься, никого в мире не желаешь, кроме меня, в то время — и с тех пор! — продолжала Сью.


“ Это правда. Я этого не делала и не делаю сейчас! - сказала Джуд, такая же расстроенная, как и она.


“ Но ты, должно быть, много думал о ней! Или...


“ Нет— Мне не нужно— Ты тоже меня не понимаешь... женщины никогда не понимают! Почему ты впадаешь в такую истерику из-за пустяков?”


Оторвав взгляд от одеяла, она вызывающе надула губки: “Если бы не это, возможно, я бы все-таки поехала в отель ”Темперанс", как ты предлагал; потому что я начала думать, что действительно принадлежу тебе!"


- О, это не имеет значения! - отстраненно произнес Джуд.


“ Я, конечно, думал, что она никогда по-настоящему не была твоей женой с тех пор, как ушла от тебя по собственной воле много-много лет назад! По моему разумению, такое расставание, как ваше с ней, и мое с ним, положило конец нашему браку”.


“Я не могу сказать больше, не высказавшись против нее, и я не хочу этого делать”, - сказал он. “ И все же я должен сказать вам одну вещь, которая в любом случае уладит дело. Она вышла замуж за другого мужчину — по-настоящему вышла за него! Я ничего не знал об этом до того, как мы нанесли сюда визит.


“Вышла замуж за другого? . . . Это преступление — так мир к этому относится, но не верит”.


“ Ну вот, теперь ты снова стал самим собой. Да, это преступление, которого ты не придерживаешься, но со страхом признал бы. Но я никогда не донесу на нее! И, очевидно, именно укол совести заставил ее настаивать на моем разводе, чтобы она могла снова выйти замуж за этого человека на законных основаниях. Так что, как вы понимаете, я вряд ли увижу ее снова.


- И вы на самом деле ничего не знали об этом, когда увидели ее? - спросила Сью более мягко, вставая.


“ Я этого не делал. Учитывая все обстоятельства, я не думаю, что тебе следует сердиться, дорогая!


“ Нет. Но я не поеду в отель ”Темперанс"!


Он рассмеялся. “Неважно!” - сказал он. “Я сравнительно счастлив, находясь рядом с тобой. Это больше, чем заслуживает этот земной негодяй по имени Я — ты дух, ты бестелесное создание, ты милый, сладостный, дразнящий фантом — едва ли вообще плоть; так что, когда я обнимаю тебя, я почти ожидаю, что они пройдут сквозь тебя, как сквозь воздух! Прости меня за грубость, как ты это называешь! Помни, что наши звонки двоюродным братьям, когда мы были совсем незнакомы, были ловушкой. Вражда наших родителей придавала тебе в моих глазах пикантность, которая была даже сильнее, чем новизна обычного нового знакомства”.


“ Тогда произнеси эти прелестные строчки из "Эпипсихидиона’ Шелли, как будто они имели в виду меня! ” попросила она, наклоняясь ближе к нему, когда они встали. - Ты что, их не знаешь?


- Я почти не знаю стихов, - печально ответил он.


- А ты нет? Вот некоторые из них:


Было Существо, о котором часто вспоминал мой дух

Встретился в своих воображаемых странствиях далеко вверху.


***


Небесный серафим, слишком нежный, чтобы быть человеком,

Скрываясь под этим сияющим обликом женщины ...


О, это слишком лестно, поэтому я не буду продолжать! Но скажи, что это я! Скажи, что это я!”


- Это - Это ты!


“ Теперь я прощаю тебя! И ты поцелуешь меня туда всего один раз — не очень долго. Она осторожно приложила кончик пальца к щеке, и он сделал, как было велено. — Ты действительно очень заботишься обо мне, не так ли, несмотря на то, что я не... ну, ты понимаешь?


- Да, милая! - сказал он со вздохом и пожелал ей спокойной ночи.


15 “Статуя и бюст”, Браунинг.

OceanofPDF.com


Глава VI


Вернувшись в свой родной город Шастон в качестве школьного учителя, Филотсон завоевал интерес и пробудил воспоминания жителей, которые, хотя и не почитали его за разнообразные достижения так, как его почитали бы в другом месте, сохранили к нему искреннее уважение. Когда вскоре после своего приезда он привел домой хорошенькую жену — по их словам, слишком хорошенькую для него, если он не будет заботиться о ней, — они были рады, что она поселилась среди них.


В течение некоторого времени после ее бегства из этого дома отсутствие Сью не вызывало комментариев. Ее место старосты в школе было занято другой молодой женщиной в течение нескольких дней после того, как она его покинула, и эта замена также прошла без замечаний, поскольку услуги Сью носили лишь временный характер. Однако, когда прошел месяц и Филотсон небрежно признался знакомому, что не знает, где остановилась его жена, начало разгораться любопытство; пока, сделав поспешные выводы, люди не осмелились утверждать, что Сью обманула его и сбежала от него. Растущая вялость и апатия школьного учителя к своей работе способствовали одобрению этой идеи.


Хотя Филотсон держал язык за зубами так долго, как только мог, за исключением своего друга Джиллингема, его честность и прямота не позволили ему сделать этого, когда ложные представления о поведении Сью распространились за границу. В понедельник утром позвонил председатель школьного комитета и, уладив школьные дела, отвел Филотсона в сторону, подальше от детей.


“ Вы извините меня за вопрос, Филотсон, поскольку все об этом говорят: правда ли, что в отношении ваших домашних дел отъезд вашей жены был не визитом, а тайным побегом с любовником? Если это так, я приношу вам свои соболезнования”.


“Не надо”, - сказал Филотсон. “В этом не было никакого секрета”.


- Она поехала навестить друзей?


“Нет”.


- Тогда что же произошло? - спросил я.


“Она ушла при обстоятельствах, которые обычно требуют соболезнования со стороны мужа. Но я дал свое согласие”.


Председатель выглядел так, словно не понял этого замечания.


“То, что я говорю, совершенно верно”, - раздраженно продолжил Филотсон. “Она попросила разрешения уехать со своим любовником, и я позволил ей. Почему я не должен? Женщина совершеннолетняя, это был вопрос ее собственной совести — не для меня. Я не был ее тюремщиком. Я не могу больше ничего объяснять. Я не желаю, чтобы меня допрашивали.


Дети заметили, что лица двух мужчин стали очень серьезными, пошли домой и рассказали родителям, что с миссис Филотсон произошло что-то новое. Затем маленькая служанка Филотсона, которая была школьницей, не соответствовавшей ее стандартам, сказала, что мистер Филотсон помог своей жене собрать вещи, предложил ей столько денег, сколько она требовала, и написал дружеское письмо ее молодому человеку, попросив его позаботиться о ней. Председатель комитета обдумал этот вопрос и поговорил с другими руководителями школы, пока Филотсону не поступила просьба встретиться с ними наедине. Собрание длилось долго, и в конце школьный учитель вернулся домой, выглядя, как обычно, бледным и измученным. Гиллингем сидел у себя дома и ждал его.


“ Что ж, все так, как вы сказали, ” заметил Филотсон, устало опускаясь в кресло. “Они попросили меня подать заявление об отставке в связи с моим скандальным поведением, когда я предоставил свободу своей измученной жене — или, как они это называют, потворствовал ее супружеской измене. Но я не уйду в отставку!”


- Думаю, я бы так и сделал.


“Я не буду. Это не их дело. Это никак не влияет на меня в моем общественном качестве. Они могут исключить меня, если захотят”.


“Если ты поднимешь шум, это попадет в газеты, и тебя никогда не переведут в другую школу. Видите ли, они должны рассматривать то, что вы сделали, как поступок учителя молодежи, и как таковое это влияние на мораль города; и, по общему мнению, ваша позиция неоправданна. Вы должны позволить мне сказать это.


Однако Филотсон не послушался этого доброго совета.


“Мне все равно”, - сказал он. “Я не пойду, пока меня не выгонят. И по этой причине; что, уходя в отставку, я признаю, что поступил с ней неправильно; хотя с каждым днем я все больше и больше убеждаюсь, что в глазах Небес и всего естественного, прямолинейного человечества я поступил правильно ”.


Джиллингем понял, что его довольно упрямый друг не сможет сохранить подобную позицию; но он больше ничего не сказал, и в назначенное время — действительно, через четверть часа - пришло официальное письмо об увольнении, менеджеры остались писать его после ухода Филотсона. Последний ответил, что он не должен мириться с увольнением; и созвал публичное собрание, на котором он присутствовал, хотя выглядел таким слабым и больным, что его друг умолял его остаться дома. Когда он встал, чтобы изложить свои доводы в пользу оспаривания решения менеджеров, он решительно изложил их, как он это сделал своему другу, и, более того, заявил, что этот вопрос является внутренней теорией, которая их не касается. Это они отвергли, настаивая на том, что личные эксцентричности учителя вполне входят в сферу их контроля, поскольку это затрагивает мораль тех, кого он учит. Филотсон ответил, что не понимает, как акт естественного милосердия может нанести ущерб морали.


Все респектабельные жители и состоятельные соотечественники-уроженцы города были все до единого против Филотсона. Но, к некоторому его удивлению, несколько десятков или более чемпионов встали на его защиту как из-под земли.


Было заявлено, что Шастон был якорной стоянкой любопытной группы путешественников, которые часто посещали многочисленные ярмарки и базары, проводившиеся по всему Уэссексу в летние и осенние месяцы. Хотя Филотсон никогда не разговаривал ни с одним из этих джентльменов, теперь они благородно повели "несчастную надежду" в его защиту. В группу входили два дешевых Джека, владелец тира и дамы, заряжавшие ружья, пара мастеров бокса, управляющий паровой каруселью, два странствующих мастера по изготовлению метел, которые называли себя вдовами, владелец пряничного ларька, владелец лодки-качели и мужчина, который “испытывал свои силы”.


Эта щедрая фаланга сторонников и несколько других людей с независимыми суждениями, чей собственный семейный опыт был не лишен превратностей, подошли и тепло пожали руку Филотсону; после чего они так решительно высказали свои мысли собранию, что этот вопрос был объединен, результатом чего стала всеобщая потасовка, в ходе которой раскололась черная доска, были разбиты три стекла в школьных окнах, чернильница пролилась на манишку члена городского совета, церковному старосте нанесли такой удар картой Палестины, что его голова пронзила Самарию, а голова священника пролетела насквозь. было поставлено много синяков под глазами и разбитых носов, один из которых, ко всеобщему ужасу, был у достопочтенного действующего президента из-за рвения эмансипированного трубочиста, вставшего на сторону партии Филотсона. Когда Филотсон увидел, как кровь прилила к лицу священника, он почти со стоном выразил сожаление по поводу неблагоприятных и унизительных обстоятельств, пожалел, что не подал в отставку, когда его призвали, и вернулся домой таким больным, что на следующее утро не мог встать с постели.


Это фарсовое, но в то же время меланхоличное событие стало для него началом серьезной болезни; и он лежал в своей одинокой постели в жалком состоянии духа человека средних лет, который наконец осознает, что его жизнь, интеллектуальная и семейная, клонится к неудаче и мраку. Джиллингем приходил к нему по вечерам и однажды упомянул имя Сью.


“Ей на меня наплевать!” - сказал Филотсон. “С какой стати?”


- Она не знает, что ты болен.


- Тем лучше для нас обоих.


- Где живут она и ее возлюбленный?


— В Мелчестере, я полагаю; по крайней мере, он жил там некоторое время назад.


Вернувшись домой, Джиллингем сел и задумался, и наконец написал анонимное письмо Сью, надеясь, что оно дойдет до нее, вложив письмо в конверт, адресованный Джуду в столицу епархии. Прибыв на место, письмо было отправлено в Мэригрин в Северном Уэссексе, а оттуда в Олдбрикхэм единственным человеком, знавшим его нынешний адрес, — вдовой, которая ухаживала за его тетей.


Три дня спустя, вечером, когда солнце во всем своем великолепии садилось за низины Блэкмура и превращало окна Шастона в глазах деревенских жителей этой долины в огненные языки, больному показалось, что он слышит, как кто-то подходит к дому, а через несколько минут раздался стук в дверь спальни. Филотсон ничего не ответил; дверь нерешительно отворилась, и вошла Сью.


Она была в легкой весенней одежде, и ее появление казалось призрачным — как влетание мотылька. Он перевел взгляд на нее и покраснел, но, казалось, сдержал свое первоначальное желание заговорить.


“ Мне здесь нечего делать, ” сказала она, наклоняя к нему испуганное лицо. — Но я слышал, что вы больны, очень больны, и... и поскольку я знаю, что вы признаете другие чувства между мужчиной и женщиной, кроме физической любви, я пришел.


“ Я не очень болен, мой дорогой друг. Всего лишь нездоровится.


- Я этого не знал; и боюсь, что только тяжелая болезнь оправдала бы мой приезд!“


“ Да... да. И я почти жалею, что ты приехала! Это немного преждевременно - вот и все, что я имею в виду. И все же давайте сделаем все возможное. Я полагаю, вы не слышали об этой школе?


“Нет... А что насчет этого?”


“ Только то, что я уезжаю отсюда в другое место. Менеджеры и я не согласны, и мы собираемся расстаться — вот и все”.


Сью ни на мгновение, ни сейчас, ни позже, не заподозрила, какие неприятности постигли его из-за того, что он отпустил ее; казалось, это ни разу не приходило ей в голову, и она не получала никаких известий от Шастона. Они поговорили на незначительные и эфемерные темы, и когда принесли чай, он сказал изумленной маленькой служанке, что чашку нужно подать для Сью. Эта молодая особа интересовалась их историей гораздо больше, чем они предполагали, и, спускаясь по лестнице, она подняла глаза и руки в гротескном изумлении. Пока они потягивали вино, Сью подошла к окну и задумчиво произнесла: “Какой красивый закат, Ричард”.


Отсюда они особенно красивы благодаря лучам, пробивающимся сквозь туман долины. Но я теряю их все, потому что они не светят в этот мрачный угол, где я лежу”.


“Разве тебе не хотелось бы посмотреть именно на это? Это как разверзшиеся небеса”.


“ Ах да! Но я не могу.


- Я помогу тебе в этом.


“Нет, спинку кровати нельзя сдвинуть”.


- Но пойми, что я имею в виду.


Она подошла к тому месту, где стояло вращающееся зеркало, и, взяв его в руки, отнесла к окну, где на него падали солнечные лучи, поворачивая стекло так, чтобы лучи отражались в лице Филотсона.


“Ну вот, теперь ты можешь видеть огромное красное солнце!” - сказала она. “И я уверена, что это развеселит тебя — я так на это надеюсь!” Она говорила с детской, раскаивающейся добротой, как будто не могла сделать для него слишком много.


Филотсон печально улыбнулся. “ Ты странное создание! - пробормотал он, и солнце блеснуло в его глазах. - Сама мысль о том, что ты пришел повидаться со мной после того, что произошло!


“ Не будем возвращаться к этому! ” быстро сказала она. “Мне нужно успеть на омнибус к поезду, так как Джуд не знает, что я приехала; его не было, когда я уезжала; так что я должна вернуться домой почти сразу. Ричард, я так рада, что тебе лучше. Ты ведь не ненавидишь меня, правда? Ты был таким добрым другом для меня!”


“ Рад знать, что вы так думаете, ” хрипло сказал Филотсон. “ Нет. Я не ненавижу вас!


Во время их прерывистой беседы в сумрачной комнате быстро сгустились сумерки, и когда принесли свечи и пришло время уходить, она вложила свою руку в его ладонь или, скорее, позволила ей скользнуть по его руке; прикосновение ее было заметно легким. Она почти закрыла дверь, когда он позвал: “Сью!” Он заметил, что, когда она отвернулась от него, на ее лице были слезы, а губы дрожали.


Отзывать ее было плохой политикой — он знал это, пока действовал. Но ничего не мог с собой поделать. Она вернулась.


“ Сью, ” пробормотал он, - ты хочешь помириться и остаться? Я прощу тебя и снисходительно отнесусь ко всему!


“ О, ты не можешь, ты не можешь! ” поспешно сказала она. - Ты не можешь мириться с этим сейчас!


- Вы, конечно, имеете в виду, чтоон теперь ваш муж?


“ Можете считать, что так. Он добивается развода со своей женой Арабеллой.


“ Его жена! Для меня совершенно новость, что у него есть жена.


“Это был неудачный брак”.


- Как у тебя.


“ Как у меня. Он делает это не столько ради себя, сколько ради нее. Она написала ему и сказала, что это было бы любезно с ее стороны, поскольку тогда она могла бы выйти замуж и жить респектабельно. И Джуд согласился ”.


“ Жена ... Доброта по отношению к ней. Ах, да; доброта по отношению к ней - полностью освободить ее ... Но мне не нравится, как это звучит. Я умею прощать, Сью.


“ Нет, нет! Ты не можешь вернуть меня назад теперь, когда я была настолько порочна, что сделала то, что сделала!


На лице Сью появился тот зарождающийся испуг, который проявлялся всякий раз, когда он превращался из друга в мужа, и который заставлял ее использовать любую линию защиты против супружеских чувств в нем. - Мне надо идти. Я приду снова, можно?


“ Я не прошу тебя уходить, даже сейчас. Я прошу тебя остаться.


“ Я благодарю тебя, Ричард, но я должна. А вы не так уж плохо, как я думал, я не могу остановиться!”


“ Она его— его от губ до пяток! ” сказал Филотсон, но так тихо, что, закрывая дверь, она этого не услышала. Страх перед реакционной переменой в чувствах школьного учителя в сочетании, возможно, с легким смущением от того, что даже ему стало известно, какая небрежная, с точки зрения мужчины, недостаточная основательность характеризовала ее перешедшую на другую сторону преданность, помешал ей рассказать ему о своих, пока незавершенных отношениях с Джудом; и Филотсон лежал, корчась, как человек в аду, представляя себе красиво одетую, сводящую с ума смесь симпатии и отвращения, носящую его имя, нетерпеливо возвращающуюся в дом своего возлюбленного.


Джиллингем был так заинтересован делами Филотсона и так серьезно беспокоился о нем, что два или три раза в неделю ходил пешком по склону холма в Шастон, хотя туда и обратно это было путешествие в девять миль, которое приходилось преодолевать между чаем и ужином после тяжелого рабочего дня в школе. Когда он зашел в следующий раз после визита Сью, его друг был внизу, и Джиллингем заметил, что его беспокойное настроение сменилось более спокойным.


- Она была здесь с тех пор, как вы звонили в последний раз, - сказал Филотсон.


- Не миссис Филотсон?


-Да.


“ А! Ты это выдумал?


- Нет... Она просто подошла, погладила мою подушку своей маленькой белой ручкой, полчаса изображала заботливую сиделку и ушла.


“Что ж— я повешен! Маленькая потаскушка!”


- Что ты на это скажешь?


“Н—ничего!”


- Что вы имеете в виду?


“ Я хочу сказать, какая соблазнительная, капризная маленькая женщина! Если бы она не была твоей женой...


“ Это не так; она принадлежит другому мужчине, за исключением названия и закона. И я подумал — это было подсказано мне нашим с ней разговором, — что из доброты к ней я должен полностью расторгнуть юридические отношения; что, как ни странно, я думаю, что могу сделать теперь, когда она вернулась и отклонила мою просьбу остаться после того, как я сказал, что простил ее. Я верю, что этот факт дал бы мне возможность сделать это, хотя в тот момент я этого не видел. Какой смысл держать ее прикованной ко мне, если она мне не принадлежит? Я знаю — я абсолютно уверен, — что она приветствовала бы мой поступок как величайшее милосердие по отношению к ней. Ибо, хотя как ближний она сочувствует мне, жалеет и даже оплакивает меня, как мужа она меня терпеть не может — она ненавидит меня — нет смысла смягчать слова — она ненавидит меня, и мой единственный мужественный, достойный и милосердный поступок - это завершить то, что я начал ... И по мирским причинам тоже, для нее будет лучше быть независимой. Я безнадежно разрушил свои перспективы из-за своего решения относительно того, что было лучше для нас, хотя она этого и не знает; Я вижу впереди только ужасную нищету от моих ног до могилы; потому что я больше не могу быть принят в качестве учителя. Вероятно, у меня будет достаточно дел, чтобы сводить концы с концами до конца моей жизни, теперь, когда мое занятие ушло; и я буду лучше справляться с этим в одиночку. С таким же успехом я могу сказать вам, что отпустить ее побудили некоторые новости, которые она мне принесла, — новости о том, что Фоули делает то же самое ”.


“ О—у него тоже была супруга? Странная пара, эти влюбленные!


“Ну — меня не интересует твое мнение по этому поводу. Я хотел сказать, что мое освобождение не причинит ей никакого возможного вреда и откроет для нее шанс на счастье, о котором она до сих пор и не мечтала. Потому что тогда они смогут пожениться, как и должны были сделать с самого начала.


Джиллингем не торопился с ответом. “ Я могу не согласиться с вашими мотивами, ” мягко сказал он, поскольку уважал взгляды, которые не мог разделить. “Но я думаю, что вы правы в своем решении - если сможете его осуществить. Однако я сомневаюсь, что вы сможете”.


OceanofPDF.com


Часть Пятая

В Олдбрикхеме и в других местах


“Твоя воздушная часть и все огненные части, которые смешаны в тебе, хотя по природе имеют тенденцию к восхождению, все же, повинуясь расположению Вселенной, они перегружены здесь, в составной массе тела”.

—М. Антонин (Протяжно).

OceanofPDF.com


Глава I


То, как Гиллингем развеял свои сомнения, будет легче всего понять, если мы пройдемся по череде тоскливых месяцев и происшествий, последовавших за событиями предыдущей главы, и перейдем к февральскому воскресенью следующего года.


Сью и Джуд жили в Олдбрикхеме, в точно таких же отношениях, какие установились между ними, когда она покинула Шастон, чтобы присоединиться к нему годом ранее. Судебные разбирательства доходили до их сознания, но как отдаленный звук и случайные послания, которые они с трудом понимали.


Они встретились, как обычно, за совместным завтраком в маленьком домике с табличкой на имя Джуда, который он снял за пятнадцать фунтов в год, с добавлением трех фунтов десяти фунтов дополнительно на расценки и налоги, и обставил старинными и неуклюжими вещами своей тети, которые обошлись ему примерно в полную стоимость, чтобы привезти их из Мэригрина. Сью вела хозяйство и всем распоряжалась.


Когда он вошел в комнату этим утром, Сью протянула ему письмо, которое только что получила.


“ Ну, и в чем же дело? - спросил он, поцеловав ее.


“Что постановление ниси по делу Филотсон против Филотсона и Фоули, вынесенное шесть месяцев назад, только что вступило в силу”.


- А, - сказал Джуд, усаживаясь.


Такой же заключительный инцидент в судебном процессе Джуда против Арабеллы произошел примерно месяцем или двумя ранее. Оба случая были слишком незначительными, чтобы о них писали в газетах, кроме как поименно в длинном списке других незащищенных случаев.


“ Ну, Сью, в любом случае, ты можешь делать все, что захочешь! Он с любопытством посмотрел на свою возлюбленную.


“Свободны ли мы — ты и я — сейчас так же, как если бы мы вообще никогда не были женаты?”


— Так же свободно, за исключением, я полагаю, того, что священнослужитель может лично возразить против вашего повторного брака и передать эту работу кому-нибудь другому.


“Но мне интересно — ты думаешь, у нас действительно так? Я знаю, что обычно так и есть. Но у меня неприятное чувство, что моя свобода была получена под ложным предлогом!”


-Какимобразом?


“Что ж, если бы правда о нас была известна, указ не был бы оглашен. Это только потому, что мы не предприняли никакой защиты и ввели их в ложное предположение? Следовательно, законна ли моя свобода, какой бы надлежащей она ни была?”


“Ну— почему ты позволила этому случиться под ложным предлогом? Тебе следует винить только себя”, - озорно сказал он.


“ Джуд— не надо! Тебе не следует все еще переживать по этому поводу. Ты должен принимать меня такой, какая я есть.


“Очень хорошо, дорогая, я так и сделаю. Возможно, ты была права. Что касается твоего вопроса, мы не были обязаны что-либо доказывать. Это было их дело. Во всяком случае, мы живем вместе”.


“ Да. Хотя и не в их смысле.


“Несомненно одно: каким бы ни было постановление, брак считается расторгнутым, когда он расторгнут. В том, что мы бедные, никому не известные люди, есть одно преимущество — за нас все делают грубо и на скорую руку. То же самое было со мной и Арабеллой. Я боялся, что ее преступный второй брак был бы раскрыт, и она была бы наказана; но никто не проявил к ней никакого интереса — никто не спрашивал, никто не подозревал об этом. Если бы мы были запатентованными аристократами, у нас были бы бесконечные проблемы, а на расследования ушли бы дни и недели”.


Постепенно Сью прониклась жизнерадостностью своего возлюбленного от ощущения свободы и предложила прогуляться по полям, даже если из-за этого им придется довольствоваться холодным обедом. Джуд согласилась, и Сью поднялась наверх и приготовилась к выходу, надев платье яркой расцветки в знак уважения к своей свободе; заметив это, Джуд надел галстук посветлее.


“Теперь мы будем расхаживать рука об руку, - сказал он, - как любая другая помолвленная пара. У нас есть на это законное право”.


Они вышли из города и направились по тропинке через низменные земли, граничащие с ним, хотя сейчас было морозно, а обширные посевные поля лишились красок и урожая. Пара, однако, была настолько поглощена своей собственной ситуацией, что окружающее мало занимало их внимание.


- Что ж, моя дорогая, результатом всего этого является то, что мы можем пожениться через приличный промежуток времени.


- Да, я полагаю, что можем, - без энтузиазма ответила Сью.


- А разве мы не собираемся?


“Мне не нравится говорить "нет", дорогая Джуд, но сейчас я отношусь к этому точно так же, как и всегда. Я точно так же боюсь, как бы железный контракт не погасил твою нежность ко мне, а мою - к тебе, как это произошло между нашими несчастными родителями.


“ И все же, что мы можем сделать? Я действительно люблю тебя, как ты знаешь, Сью.


“ Я прекрасно это знаю. Но я думаю, что предпочел бы всегда жить как влюбленные, как мы живем сейчас, и встречаться только днем. Это намного приятнее — по крайней мере, для женщины, и когда она уверена в мужчине. И отныне нам не нужно быть такими разборчивыми, как раньше, в отношении внешнего вида ”.


“ Признаюсь, наш опыт супружества с другими людьми не был обнадеживающим, ” сказал он с некоторым унынием, - либо из-за нашей неудовлетворенной, непрактичной натуры, либо из-за нашего несчастья. Но мы двое...


“Если бы две неудовлетворенности были связаны вместе, это было бы вдвое хуже, чем раньше ... Я думаю, мне следовало бы начать бояться тебя, Джуд, в тот момент, когда ты заключил контракт на то, чтобы заботиться обо мне под государственной печатью, и я получила лицензию на то, чтобы ты любил меня на территории — Фу, как ужасно и мерзко! Хотя, поскольку ты свободен, я доверяю тебе больше, чем любому другому мужчине в мире.


“Нет, нет, не говорите, что я должен измениться!” — упрекнул он, но в его собственном голосе тоже слышалось опасение.


“Помимо нас самих и наших несчастливых особенностей, природе человека чуждо продолжать любить человека, когда ему говорят, что он должен быть его любовником. У него было бы гораздо больше шансов сделать это, если бы ему сказали не любить. Если бы церемония бракосочетания состояла из клятвы и подписанного контракта между сторонами о прекращении любви с этого дня и впредь, учитывая передачу личного владения, и о том, чтобы максимально избегать общества друг друга на публике, любящих пар было бы больше, чем сейчас. Представьте себе тайные встречи лжесвидетельствующих мужа и жены, отрицание того, что они видели друг друга, лазанье в окна спален и прятки в шкафах! Тогда было бы небольшое похолодание.


“ Да, но, признавая это или что-то подобное правдой, ты не единственная в мире, кто это видит, дорогая маленькая Сью. Люди продолжают жениться, потому что не могут противостоять силам природы, хотя многие из них, возможно, прекрасно знают, что они, возможно, покупают удовольствие на месяц за жизненный дискомфорт. Без сомнения, мои отец и мать, и ваши отец и мать видели это, если они вообще были похожи на нас в наблюдательности. Но потом они все равно поженились, потому что у них были обычные страсти. Но ты, Сью, такое призрачное, бестелесное создание, в котором — если ты позволишь мне это сказать — так мало животной страсти, что ты можешь действовать разумно в этом вопросе, в то время как мы, бедные несчастные существа из более грубой материи, не можем.


“ Что ж, ” вздохнула она, - ты признал, что это, вероятно, закончилось бы для нас плачевно. И я не такая уж исключительная женщина, как ты думаешь. Меньше женщин любят брак, чем ты думаешь, только они вступают в него ради достоинства, которое, как предполагается, оно им придает, и социальных преимуществ, которые оно им иногда дает, — достоинства и преимущества, без которых я вполне готов обойтись ”.


Джуд вернулся к своей старой жалобе — что, какими бы близкими они ни были, он ни разу не получил от нее честного заявления о том, что она любит или могла бы полюбить его. “Иногда я действительно боюсь, что ты не сможешь”, - сказал он с сомнением, граничащим с гневом. “А ты такая сдержанная. Я знаю, что другие женщины учат женщин, что они никогда не должны признаваться мужчине в полной правде. Но высшая форма привязанности основана на полной искренности с обеих сторон. Не будучи мужчинами, эти женщины не знают, что, оглядываясь назад на тех, с кем у него были нежные отношения, сердце мужчины возвращается к той, кто была воплощением правды в своем поведении. Высший класс людей, даже если они пойманы на легкомысленном притворстве уклонения и парирования, ими не удерживается. Немезида преследует женщину, которая слишком часто играет в игру неуловимости, испытывая к ней крайнее презрение, которое рано или поздно испытывают ее старые поклонники; под влиянием которого они позволяют ей уйти в могилу без оплакиваний ”.


У Сью, смотревшей вдаль, появился виноватый вид; и она вдруг ответила трагическим голосом: “Не думаю, что ты мне сегодня нравишься так сильно, как раньше, Джуд!”


- А ты нет? Почему?


“О, ну— ты нехороший — слишком поучительный. Хотя, полагаю, я настолько плох и никчемен, что заслуживаю самой строгой нотации!”


“Нет, ты не плохой. Ты милый. Но скользкий, как угорь, когда я хочу добиться от тебя признания.


“О да, я плохой, и упрямый, и всякого рода! Бесполезно притворяться, что это не так! Хорошие люди не хотят, чтобы их ругали, как я ... Но теперь, когда у меня нет никого, кроме тебя, и некому меня защитить, это очень тяжело, что я не могу по-своему решать, как мне с тобой жить, и буду ли я замужем или нет!”


“Сью, мой дорогой друг и возлюбленная, я не хочу принуждать тебя ни к замужеству, ни к чему—либо другому - конечно, я этого не хочу! Это слишком порочно с твоей стороны - быть таким мелочным! Теперь мы больше не будем говорить об этом и продолжим в том же духе, что и раньше; и всю оставшуюся часть нашей прогулки мы будем говорить только о лугах, наводнениях и перспективах фермеров в наступающем году ”.


После этого тема брака не упоминалась ими в течение нескольких дней, хотя, живя так, как они жили, когда между ними была только лестничная площадка, она постоянно была у них в голове. Сью теперь очень материально помогала Джуду: в последнее время он самостоятельно занимался обработкой надгробий и нанесением надписей на них, которые держал в маленьком дворике за своим маленьким домом, где в перерывах между домашними делами она размечала для него буквы в натуральную величину и закрашивала их после того, как он их вырезал. Это было ремесло более низкого класса, чем его прежняя работа каменщиком в соборе, и его единственными покровителями были бедняки, жившие по соседству с ним и знавшие, какой скупердяй этот “Джуд Фоули: монументальный каменщик” (как он называл себя на своей входной двери), чтобы нанимать его для создания простых мемориалов, которые им требовались для их умерших. Но он казался более независимым, чем раньше, и это было единственное соглашение, при котором Сью, которая особенно не хотела быть для него обузой, могла оказать какую-либо помощь.


OceanofPDF.com


Глава II


Был вечер в конце месяца, и Джуд только что вернулся домой после лекции по древней истории, которая проходила неподалеку в общественном зале. Когда он вошел, Сью, которая оставалась дома во время его отсутствия, накрыла для него ужин. Вопреки обыкновению, она ничего не сказала. Джуд взяла какую-то иллюстрированную газету, которую он просматривал до тех пор, пока, подняв глаза, не увидел, что ее лицо обеспокоено.


- У тебя депрессия, Сью? - спросил он.


Она немного помолчала. - У меня для тебя сообщение, - ответила она.


- Кто-нибудь звонил?


“ Да. Голос Сью дрогнул, когда она заговорила, и она внезапно оторвалась от своих приготовлений, сложила руки на коленях и посмотрела в огонь. “Я не знаю, правильно я поступила или нет!” - продолжала она. “Я сказал, что тебя нет дома, и когда она сказала, что подождет, я сказал, что, возможно, ты не сможешь ее увидеть”.


“ Почему ты так сказала, дорогая? Я полагаю, она хотела надгробный камень. Она была в трауре?


“ Нет. Она не носила траур, и ей не нужен был надгробный камень; и я думал, ты не сможешь ее увидеть. Сью критически и умоляюще посмотрела на него.


“ Но кто она такая? Разве она не сказала?


“ Нет. Она не назвала своего имени. Но я знаю— кто она такая - мне кажется, что знаю! Это была Арабелла!


“ Спаси нас Бог! Зачем Арабелле приходить? Почему ты решил, что это она?


“ О, я с трудом могу сказать. Но я знаю, что это было! Я совершенно уверен, что это было — по свету в ее глазах, когда она смотрела на меня. Она была мясистой, грубой женщиной.


“ Ну— мне не следовало называть Арабеллу грубой, разве что на словах, хотя, возможно, к этому времени она уже становится такой, выполняя обязанности в публичном доме. Она была довольно красива, когда я ее знал.


“ Красивый! Но да! — так оно и есть!


“ Мне кажется, я услышал дрожь в твоем маленьком ротике. Что ж, отказываясь от этого, поскольку она для меня никто и добродетельно замужем за другим мужчиной, зачем ей беспокоить нас?


“ Вы уверены, что она замужем? У вас есть определенные новости об этом?


“ Нет— никаких определенных новостей. Но именно поэтому она попросила меня освободить ее. Как я понял, и она, и этот мужчина оба хотели вести нормальную жизнь.


— О Джуд, это была, это была Арабелла! ” воскликнула Сью, прикрывая глаза рукой. “ И я так несчастна! Это кажется таким дурным предзнаменованием, с какой бы целью она ни пришла. Ты ведь не мог ее увидеть, не так ли?


“Я действительно не думаю, что смог бы. Было бы очень больно разговаривать с ней сейчас — как для нее, так и для меня. Однако ее больше нет. Она сказала, что придет снова?


“ Нет. Но она ушла очень неохотно.


Сью, которую это меньше всего расстраивало, не смогла ничего съесть за ужином, и когда Джуд доел, он собрался ложиться спать. Не успел он загасить огонь, запереть двери и подняться по лестнице, как раздался стук. Сью мгновенно вышла из своей комнаты, в которую только что вошла.


“ Вот она снова! - Прошептала Сью с ужасом.


- Откуда ты знаешь? - спросил я.


- В прошлый раз она так же стучала.


Они прислушались, и стук повторился. В доме не было прислуги, и, чтобы ответить на вызов, одному из них пришлось бы сделать это лично. “ Я открою окно, ” сказал Джуд. - Кто бы это ни был, вряд ли его впустят в такое время.


Он соответственно прошел в свою спальню и поднял раму. Пустынная улица рано уходящих на пенсию рабочих была пуста из конца в конец, если не считать одной фигуры — женщины, расхаживающей взад-вперед у фонаря в нескольких ярдах от нас.


“ Кто там? - спросил он.


- Это мистер Фаули? - раздался женский голос, в котором безошибочно можно было узнать голос Арабеллы.


Джуд ответил, что да.


- Это она? - спросила Сью от двери, приоткрыв рот.


“ Да, дорогая, ” ответила Джуд. “ Чего ты хочешь, Арабелла? - спросил он.


“ Прошу прощения, Джуд, что побеспокоила вас, ” смиренно сказала Арабелла. “ Но я звонила раньше — мне особенно хотелось увидеть вас сегодня вечером, если смогу. Я в беде, и мне некому помочь!”


- У тебя неприятности, да?


-Да.


Наступило молчание. Казалось, что при этой мольбе в груди Джуд зародилось неуместное сочувствие. - Но разве вы не женаты? - спросила я. - сказал он.


Арабелла колебалась. “ Нет, Джуд, я не боюсь, ” возразила она. - В конце концов, он бы этого не сделал. И я в большом затруднении. Я надеюсь скоро получить другую работу в качестве барменши. Но это требует времени, и я действительно в большом отчаянии из-за внезапной ответственности, которая свалилась на меня из Австралии; иначе я бы не беспокоил вас — поверьте, я бы не стал. Я хочу рассказать тебе об этом”.


Сью по-прежнему смотрела в упор, в болезненном напряжении, слыша каждое слово, но ничего не произнося.


“ Ты на самом деле не нуждаешься в деньгах, Арабелла? спросил он заметно смягчившимся тоном.


- У меня достаточно денег, чтобы заплатить за ночлег, но едва ли хватит, чтобы вернуться обратно.


- Где ты живешь? - спросил я.


“Все еще в Лондоне. Она уже собиралась назвать адрес, но сказала: “Я боюсь, что кто-нибудь может услышать, поэтому я не люблю так громко рассказывать о себе. Если бы вы могли спуститься и немного прогуляться со мной в сторону гостиницы "Принц", где я остановился на ночь, я бы все объяснил. Ты тоже можешь, в память о старых добрых временах!”


“ Бедняжка! Я, наверное, должна оказать ей любезность и услышать, в чем дело, - сказала Джуд в сильном замешательстве. “Поскольку она возвращается завтра, это не может иметь большого значения”.


“ Но ты можешь навестить ее завтра, Джуд! Не уходи сейчас, Джуд! ” послышался жалобный голос с порога. “О, я знаю, это только для того, чтобы заманить тебя в ловушку, как она делала раньше! Не уходи, дорогая! Она такая сдержанная женщина - я вижу это по ее фигуре и слышу в ее голосе!


“ Но я пойду, ” сказала Джуд. “ Не пытайся меня задерживать, Сью. Бог свидетель, я и сейчас мало ее люблю, но я не хочу быть с ней жестоким. Он повернулся к лестнице.


“ Но она не твоя жена! ” растерянно воскликнула Сью. — И я...


- И ты пока тоже, дорогая, - сказала Джуд.


“О, но ты идешь к ней? Не надо! Оставайся дома! Пожалуйста, пожалуйста, оставайся дома, Джуд, и не ходи к ней, теперь она тебе не жена так же, как и я!”


“ Ну, если уж на то пошло, она гораздо больше, чем ты, ” сказал он, решительно беря шляпу. “Я хотел, чтобы ты был таким, и я ждал с терпением Иова, и я не вижу, что я чего-то добился своим самоотречением. Я непременно подарю ей что-нибудь и послушаю, что она так хочет мне сказать; ни один мужчина не мог бы сделать меньшего!”


В его поведении было что-то такое, чему, она знала, бесполезно было бы сопротивляться. Она больше ничего не сказала, но, повернувшись к своей комнате с кротостью мученицы, услышала, как он спустился вниз, отодвинул засов и закрыл за собой дверь. С присущим женщине пренебрежением к своему достоинству, когда в присутствии никого, кроме нее самой, она тоже побежала вниз, громко всхлипывая на ходу. Она прислушалась. Она точно знала, как далеко до гостиницы, которую Арабелла назвала своим жильем. Чтобы добраться туда обычным шагом, потребуется около семи минут; семь, чтобы вернуться обратно. Если бы он не вернулся через четырнадцать минут, он бы задержался. Она посмотрела на часы. Было без двадцати пяти одиннадцать. Он мог войти в гостиницу вместе с Арабеллой, поскольку они доберутся туда до закрытия; она могла уговорить его выпить с ней, и одному Богу известно, какие несчастья тогда обрушатся на него.


Во все еще напряженном ожидании она продолжала ждать. Казалось, что прошло почти все время, когда дверь снова открылась и появился Джуд.


Сью издала восторженный возглас. “О, я знала, что могу доверять тебе!— какой ты хороший!” — начала она.


“ Я нигде не могу найти ее на этой улице, а я вышел в одних тапочках. Она пошла дальше, думая, что я был настолько бессердечен, что полностью отказал ей в просьбах, бедная женщина. Я вернулся за своими ботинками, так как начинается дождь.


- О, но зачем тебе так беспокоиться из-за женщины, которая так плохо тебе служила! - воскликнула Сью в приступе ревнивого разочарования.


- Но, Сью, она женщина, и я когда-то заботился о ней, а в таких обстоятельствах нельзя быть грубияном.


“ Она тебе больше не жена! ” воскликнула Сью, вне себя от возбуждения. “Ты не должен выходить на улицу, чтобы найти ее! Это неправильно! Ты не можешь присоединиться к ней, теперь она тебе чужая. Как ты можешь забывать о таких вещах, моя дорогая, ненаглядная!”


“ Она кажется почти такой же, как всегда, — заблудшим, беспечным, безответственным человеком, ” сказал он, продолжая натягивать сапоги. “То, во что играли эти юристы в Лондоне, не имеет никакого значения в моих реальных отношениях к ней. Если она была моей женой, пока была в Австралии с другим мужем, то теперь она моя жена”.


“ Но она не была! Это как раз то, что у меня есть! Вот в чем абсурдность! — Ну— ты же сразу вернешься, через несколько минут, правда, дорогая? Она слишком низкая, слишком грубая, чтобы с ней можно было долго разговаривать, Джуд, и всегда была такой!


“Возможно, я тоже груб, к несчастью! Я искренне верю, что во мне есть зародыши всех человеческих пороков — вот почему я понял, что с моей стороны так нелепо думать о том, чтобы стать викарием. Я думаю, что излечил себя от пьянства; но я никогда не знаю, в какой новой форме во мне вырвется подавляемый порок! Я действительно люблю тебя, Сью, хотя я так долго ухаживал за тобой, получая такую жалкую отдачу! Все, что есть лучшего и благороднейшего во мне, любит тебя, и твоя свобода от всего грубого возвысила меня и позволила мне сделать то, на что я никогда бы не подумала, что способна сама или кто-либо другой год или два назад. Все это очень хорошо - проповедовать о самоконтроле и порочности принуждения женщины. Но я бы просто хотел, чтобы несколько добродетельных людей, которые осуждали меня в прошлом из-за Арабеллы и других вещей, были в моем мучительном положении с вами все эти последние недели!— думаю, они поверили бы, что я проявлял некоторую сдержанность, всегда уступая твоим желаниям — живя здесь, в одном доме, и ни единой живой души между нами”.


- Да, ты был добр ко мне, Джуд; я знаю, что это так, мой дорогой защитник.


“ Что ж— Арабелла обратилась ко мне за помощью. Я должен выйти и поговорить с ней, хотя бы с Сью!


“Я больше ничего не могу сказать! — О, если ты должен, ты должен!” - сказала она, разражаясь рыданиями, которые, казалось, разрывали ее сердце. “У меня нет никого, кроме тебя, Джуд, и ты бросаешь меня! Я не знала, что ты такой — я не могу этого вынести, не могу! Если бы она была твоей, все было бы по-другому!”


- Или если бы ты им был.


“ Тогда очень хорошо — если я должен, я должен. Раз ты так хочешь, я согласен! Я буду. Только я не хотел! И я тоже не хотел жениться снова! ... Но да, я согласен, я согласен! Я действительно люблю тебя. Я должен был догадаться, что ты в конечном итоге победишь, живя вот так!”


Она подбежала к нему и обвила руками его шею. “ Я ведь не холодное, бесполое создание, не так ли, раз держу тебя на таком расстоянии? Я уверен, ты так не думаешь! Подожди и увидишь! Я действительно принадлежу тебе, не так ли? Я сдаюсь!”


- И я устрою нашу свадьбу завтра или так скоро, как ты пожелаешь.


- Да, Джуд.


“ Тогда я отпущу ее, ” сказал он, нежно обнимая Сью. - Я действительно чувствую, что было бы несправедливо по отношению к тебе встретиться с ней, а возможно, и к ней самой. Она не такая, как ты, моя дорогая, и никогда не была такой: это только чистая справедливость. Не плачь больше. Вот так; и вот так; и вот так! Он поцеловал ее с одной стороны, и с другой, и в середину, и снова запер входную дверь на засов.


На следующее утро было сыро.


- А теперь, дорогая, - весело сказала Джуд за завтраком, - поскольку сегодня суббота, я собираюсь немедленно позвонить по поводу оглашения, чтобы завтра же закончить первую публикацию, иначе мы потеряем неделю. Оглашения хватит? Мы сэкономим фунт или два ”.


Сью рассеянно согласилась на оглашение. Но в данный момент ее мысли были заняты другим. Румянец сошел с ее лица, и на нем отразилась депрессия.


“ Я чувствую, что прошлой ночью была чудовищно эгоистична! ” пробормотала она. “ С моей стороны было просто жестоко — или хуже — так обращаться с Арабеллой. Мне было наплевать на то, что у нее неприятности, и на то, что она хотела тебе сказать! Возможно, она действительно имела право рассказать тебе об этом. Полагаю, это еще одна моя плохая сторона! У любви есть своя мрачная мораль, когда в дело вступает соперничество — по крайней мере, у меня есть, если у других людей нет ... Интересно, как у нее дела? Надеюсь, бедняжка, она благополучно добралась до гостиницы.


- О да, с ней все было в порядке, - безмятежно ответила Джуд.


Надеюсь, ее не заперли и ей не пришлось гулять по улицам под дождем. Вы не возражаете, если я надену непромокаемый плащ и схожу посмотреть, залезла ли она внутрь? Я думал о ней все утро.


“Ну — это необходимо? Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как Арабелла способна меняться сама. И все же, дорогая, если ты хочешь пойти и расспросить, ты можешь.


Странным и ненужным покаяниям, которые Сью покорно принимала на себя, когда была в раскаянии, не было предела; и это посещение всевозможных экстраординарных личностей, чьи отношения к ней были именно такого рода, которые заставили бы других людей избегать их, всегда было ее инстинктом, так что просьба не удивила его.


“А когда ты вернешься, ” добавил он, “ я буду готов отправиться на оглашение. Ты пойдешь со мной?”


Сью согласилась и ушла под плащом и зонтиком, позволив Джуду свободно целовать себя и отвечать на его поцелуи так, как она никогда раньше не делала. Времена решительно изменились. “Наконец-то птичка поймана!” - сказала она, и в ее улыбке сквозила печаль.


— Нет, только вложенные, - заверил он ее.


Она шла по грязной улице, пока не дошла до упомянутого Арабеллой трактира, который находился не так уж далеко. Ей сообщили, что Арабелла еще не уехала, и, не зная, как представиться, чтобы ее предшественница в любви Джуд узнала ее, она сообщила, что звонила подруга со Спринг-стрит, назвав место жительства Джуд. Ее попросили подняться наверх, и, когда ее провели в комнату, оказалось, что это спальня Арабеллы и что последняя еще не вставала. Она остановилась на цыпочках, пока Арабелла не крикнула с кровати: “Войди и закрой дверь”, что Сью, соответственно, и сделала.


Арабелла лежала лицом к окну и не сразу повернула голову; а Сью была достаточно порочна, несмотря на свое раскаяние, чтобы на мгновение пожелать Джуд увидеть ее предшественницу сейчас, при ярком дневном свете. Возможно, в профиль при свете ламп она казалась достаточно красивой, но сегодня утром была очевидна ее хмурость; и вид ее собственных свежих прелестей в зеркале придавал Сью бодрости, пока она не осознала, какое низкое сексуальное чувство было в ней, и возненавидела себя за это.


“ Я просто заглянула узнать, удобно ли ты вернулся прошлой ночью, вот и все, ” мягко сказала она. - После этого я боялся, что с вами могло произойти какое-нибудь несчастье?


“О-как это глупо! Я думала, что мой посетитель был ... вашим другом — вашим мужем — миссис Фаули, как, я полагаю, вы себя называете? - спросила Арабелла, разочарованно откидывая голову на подушки и перестав сохранять ямочку на щеках, которую она только что потрудилась изобразить.


- На самом деле нет, - сказала Сью.


“О, я думала, что ты могла бы это сделать, даже если на самом деле он не твой. Порядочность есть порядочность, в любое время суток.


“ Я не понимаю, что ты имеешь в виду, ” натянуто сказала Сью. - Он мой, если уж на то пошло!


- Вчера его не было.


Сью покраснела и спросила: “Откуда ты знаешь?”


“Судя по твоему поведению, когда ты разговаривал со мной у двери. Что ж, моя дорогая, ты быстро управилась с этим, и я надеюсь, что мой вчерашний визит помог этому — ха-ха! Но я не хочу забирать его у тебя.


Сью посмотрела на дождь, на грязную крышку унитаза и на оторвавшийся хвостик волос Арабеллы, повисший над зеркалом, совсем как во времена Джуда, и пожалела, что пришла сюда. В наступившей паузе раздался стук в дверь, и горничная принесла телеграмму для “миссис Картлетт”.


Арабелла открыла его, лежа, и ее взъерошенный вид исчез.


“ Я очень признательна вам за беспокойство обо мне, - вежливо сказала она, когда горничная ушла, “ но совсем не обязательно, чтобы вы это чувствовали. Мой мужчина понимает, что в конце концов не может без меня обойтись, и соглашается сдержать обещание снова жениться здесь, которое он давал мне все это время. Смотрите здесь! Это в ответ на одно от меня.” Она протянула телеграмму Сью, чтобы та прочитала, но Сью не взяла ее. “Он просит меня вернуться. По его словам, его маленькое кафе на углу в Ламбете развалилось бы без меня. Но он не собирается колотить меня, когда выпьет, и после того, как мы будем объединены по английским законам, не больше, чем раньше! ... Что касается тебя, я бы на твоем месте уговорил Джуда сразу отвести меня к пастору и покончил с этим. Я говорю это как друг, моя дорогая.


- Он ждет этого со дня на день, - ответила Сью с холодной гордостью.


“ Тогда позволь ему, ради всего Святого. После этого жизнь с мужчиной становится более деловой, и денежные вопросы решаются лучше. И потом, видите ли, если вы поссорились, и он выставил вас за дверь, вы можете попросить закон защитить вас, чего вы не сможете сделать иначе, если только он наполовину не проткнет вас ножом или не расколет вам башку кочергой. И если он убежит от тебя - я говорю это по—дружески, как женщина женщине, потому что никогда нельзя предугадать, что может сделать мужчина, — у тебя будут железяки, и на тебя не будут смотреть как на воровку. Я снова выйду замуж за своего мужчину, теперь, когда он этого хочет, так как в первой церемонии был небольшой изъян. В моей вчерашней телеграмме, ответом на которую является это письмо, я сообщила ему, что почти помирилась с Джудом; и это, я полагаю, напугало его! Возможно, я бы так и сделала, если бы не ты, - сказала она, смеясь. “ и тогда наши истории могли бы сильно отличаться от сегодняшних! Никогда не бывает таким нежным дурачком, как Джуд, если женщина, кажется, в беде, и она его немного уговаривает! Точно так же, как он привык относиться к птицам и прочим вещам. Однако, так уж получилось, что это так же хорошо, как если бы я все выдумал, и я прощаю вас. И, как я уже сказал, я бы посоветовал вам как можно скорее оформить бизнес законным образом. Позже тебе будет ужасно неприятно, если ты этого не сделаешь.


“ Я уже говорила вам, что он просит меня выйти за него замуж - чтобы превратить наш естественный брак в законный, ” сказала Сью с еще большим достоинством. “Это было вполне по моему желанию, чтобы он этого не сделал в тот момент, когда я был свободен”.


“ Ах, да, вы тоже онейер, как и я, ” сказала Арабелла, с юмором оценивая своего посетителя. - Сбежал с первого раза, разве я тебе не понравился?


“ Доброе утро!— Мне нужно идти, - поспешно сказала Сью.


“И мне тоже пора вставать!” - ответила другая, вскакивая с кровати так внезапно, что мягкие части ее тела затряслись. Сью в трепете отскочила в сторону. “Господи, я всего лишь женщина, а не шестифутовая простушка! .. Минуточку, дорогая”, - продолжила она, положив руку на плечо Сью. “Я действительно хотела посоветоваться с Джудом по небольшому деловому вопросу, как я ему и сказала. Я пришла больше из-за этого, чем из-за чего-либо другого. Не зайдет ли он поговорить со мной на вокзале, когда я буду уезжать? Ты думаешь, что нет. Что ж, я напишу ему об этом. Я не хотела писать, но неважно — я напишу”.


OceanofPDF.com


Глава III


Когда Сью вернулась домой, Джуд ждал ее у двери, чтобы сделать первый шаг к их браку. Она сжала его руку, и они пошли молча, как часто делают настоящие товарищи. Он видел, что она озабочена, и воздержался от расспросов.


“ О Джуд— я разговаривала с ней, ” сказала она наконец. “ Лучше бы я этого не делала! И все же лучше всего, когда тебе о чем-то напоминают ”.


- Надеюсь, она была вежлива.


“ Да. Она... она мне не может не нравиться — совсем чуть-чуть! Она не лишена великодушия, и я так рада, что все ее трудности внезапно разрешились ”. Она объяснила, что Арабеллу вызвали обратно и что она сможет восстановить свою должность. “Я имел в виду наш старый вопрос. То, что сказала мне Арабелла, заставило меня сильнее, чем когда-либо, почувствовать, насколько безнадежно вульгарным является институт законного брака — своего рода ловушка для мужчины, — мне невыносимо думать об этом. Лучше бы я не обещал, что позволю тебе провести оглашение сегодня утром!”


“ О, не обращай на меня внимания. Меня устроит любое время. Я подумал, что ты захочешь покончить с этим побыстрее.


“На самом деле, сейчас я не испытываю большего беспокойства, чем раньше. Возможно, с любым другим мужчиной я была бы немного встревожена; но среди очень немногих добродетелей, которыми обладает твоя семья и моя, дорогая, я думаю, что могу назвать стойкость. Так что я ни капельки не боюсь потерять тебя, теперь я действительно твоя, а ты действительно моя. На самом деле, мне легче на душе, чем было, потому что моя совесть чиста перед Ричардом, который теперь имеет право на свою свободу. Я и раньше чувствовал, что мы его обманываем.


“Сью, когда ты в таком состоянии, ты кажешься одной из женщин какой-то великой древней цивилизации, о которой я читал в свои ушедшие, растраченные впустую классические дни, а не жительницей простой христианской страны. Я почти ожидаю, что в такие моменты вы скажете, что только что беседовали с каким-нибудь другом, которого встретили на Виа Сакра, о последних новостях об Октавии или Ливии, или слушали красноречие Аспазии, или наблюдали, как Пракситель вырезает свою последнюю Венеру, в то время как Фрина жаловалась, что устала позировать.


Они подошли к дому приходского священника. Сью отступила назад, в то время как ее возлюбленный направился к двери. Он уже поднял руку, чтобы постучать, когда она позвала: “Джуд!”


Он огляделся.


- Подожди минутку, ты не возражаешь?


Он вернулся к ней.


“ Просто дай нам подумать, ” робко сказала она. — Однажды ночью мне приснился такой ужасный сон! .. И Арабелла...


- Что тебе сказала Арабелла? - спросил он.


“О, она сказала, что, когда люди связаны, ты можешь добиться от мужчины большего, если он тебя побьет — и как это бывает, когда пары ссорятся ... Джуд, ты думаешь, что когда я буду с тобой по закону, мы будем так счастливы, как сейчас?" Мужчины и женщины в нашей семье очень великодушны, когда все зависит от их доброй воли, но они всегда сопротивляются принуждению. Вас не пугает отношение, которое незаметно возникает из-за юридических обязательств? Тебе не кажется, что это разрушительно для страсти, суть которой в ее беспричинности?”


“ Честное слово, любовь моя, ты тоже начинаешь пугать меня всеми этими дурными предчувствиями! Что ж, давай вернемся и все обдумаем”.


Ее лицо просветлело. “ Да— так и сделаем! - сказала она. И они повернулись от двери клерка, Сью взяла его под руку и, пока они шли домой, прошептала:


Можешь ли ты удержать пчелу от полета,

Или шею кольцевого голубя от переодевания?

Нет! Феттеру бы тоже не понравилось . . .16


Они обдумывали это или откладывали размышления. Конечно, они откладывали действия и, казалось, продолжали жить в сказочном раю. По прошествии двух-трех недель дела так и не продвинулись вперед, и ни одно оглашение не было доведено до сведения прихожан Олдбрикхэма.


Пока они все откладывали и откладывали, однажды утром перед завтраком от Арабеллы пришли письмо и газета. Увидев почерк, Джуд поднялась в комнату Сью и рассказала ей, и как только она оделась, то поспешила вниз. Сью развернула газету, Джуд - письмо. Взглянув на листок, она протянула ему первую страницу, проведя пальцем по абзацу; но он был так поглощен своим письмом, что некоторое время не поворачивался.


- Смотрите! - сказала она.


Он посмотрел и прочел. Газета была из тех, что распространялись только в Южном Лондоне, и помеченное ею объявление представляло собой просто объявление о бракосочетании в церкви Святого Иоанна на Ватерлоо—роуд под именем “Картлетт-Донн”; соединенной парой были Арабелла и хозяин гостиницы.


“Что ж, это удовлетворительно”, - самодовольно сказала Сью. “Хотя после этого поступать так же кажется довольно низким, и я рада. Тем не менее, я полагаю, что сейчас она в некотором роде обеспечена, какими бы ни были ее недостатки, бедняжка. Лучше, что мы можем так думать, чем беспокоиться о ней. Может быть, мне тоже следует написать Ричарду и спросить его, как у него дела?


Но внимание Джуда все еще было поглощено. Едва взглянув на объявление, он сказал взволнованным голосом: “Послушайте это письмо. Что мне сказать или сделать?”


"Три рога", Ламбет.


Дорогой Джуд (я не позволю себе называть вас мистером Фоули), — Я посылаю сегодня газету, из этого полезного документа вы узнаете, что в прошлый вторник я снова вышла замуж за Картлетта. Итак, наконец-то это дело улажено должным образом. Но то, о чем я пишу более конкретно, - это то частное дело, о котором я хотел поговорить с вами, когда приехал в Олдбрикхэм. Я не мог рассказать об этом вашей подруге, и мне бы очень хотелось сообщить вам это из уст в уста, так как я мог бы объяснить это лучше, чем письмом. Дело в том, Джуд, что, хотя я никогда не сообщала тебе раньше, в нашем браке родился мальчик, через восемь месяцев после того, как я ушла от тебя, когда я была в Сиднее и жила со своими отцом и матерью. Все это легко доказуемо. Поскольку я расстался с тобой до того, как подумал, что это произойдет, и я был там, и наша ссора была острой, я не счел удобным писать о рождении ребенка. Тогда я искал подходящую ситуацию, поэтому мои родители забрали ребенка, и с тех пор он был с ними. Вот почему я не упомянул об этом ни при встрече с вами в Кристминстере, ни на судебном процессе. Конечно, сейчас он в разумном возрасте, и мои мать и отец недавно написали, что, поскольку им там приходится довольно трудно, а я здесь устроился с комфортом, они не понимают, почему они должны больше обременять себя ребенком, ведь его родители живы. Я бы хотел, чтобы он был со мной здесь через минуту, но он недостаточно стар, чтобы приносить какую-либо пользу в баре, и не будет приносить еще долгие годы, и, естественно, Картлетт может посчитать его неподходящим. Однако они передали его мне на попечение нескольких друзей, которые случайно возвращались домой, и я должен попросить вас забрать его, когда он прибудет, потому что я не знаю, что с ним делать. Он твой по закону, в этом я торжественно клянусь. Если кто-то скажет, что это не так, назовите их серными лжецами, ради меня. Что бы я ни делал до или после, я был честен с тобой с того момента, как мы поженились, до тех пор, пока я не ушел, и я остаюсь твоим и т.д.,


Арабелла Картлетт.


Во взгляде Сью читалась тревога. - Что ты собираешься делать, дорогой? - спросила она слабым голосом.


Джуд не ответил, и Сью с тревогой наблюдала за ним, тяжело дыша.


“ Это меня сильно поражает! - сказал он вполголоса. - Это может быть правдой! Я не могу разобрать. Конечно, если его рождение было именно таким, как она говорит, он мой. Я не могу понять, почему она ничего не сказала мне, когда я встретил ее в Кристминстере и пришел с ней сюда в тот вечер! ... Ах, теперь я припоминаю, что она говорила что—то о том, что у нее на уме кое-что, о чем она хотела бы мне сообщить, если мы когда-нибудь снова будем жить вместе.


“Бедное дитя, кажется, никому не нужно!” Ответила Сью, и ее глаза наполнились слезами.


К этому времени Джуд уже пришел в себя. “Какой у него, должно быть, взгляд на жизнь, мой или не мой!” - сказал он. “Я должен сказать, что, если бы мне было лучше, я бы ни на минуту не задумывался, кем бы он мог быть. Я бы взял его и воспитал. Банальный вопрос о происхождении — что это такое, в конце концов? Какое это имеет значение, если подумать, является ли ребенок вашим по крови или нет? Все малыши нашего времени в совокупности являются детьми нас, взрослых того времени, и имеют право на нашу общую заботу. Это чрезмерное уважение родителей к собственным детям и их нелюбовь к детям других людей, подобно классовым чувствам, патриотизму, стремлению спасти свою душу и другим добродетелям, по сути, является подлой исключительностью ”.


Сью вскочила и поцеловала Джуда со страстной преданностью. “ Да, так оно и есть, дорогой! И он будет здесь! И если он не твой, это только к лучшему. Я очень надеюсь, что это не так, хотя, возможно, мне не следовало бы так себя чувствовать! Если это не так, я бы так хотела, чтобы он был нашим приемным ребенком!”


“ Ну, ты должен думать о нем то, что тебе больше всего нравится, мой любопытный маленький товарищ! - сказал он. “ Во всяком случае, я чувствую, что мне не хотелось бы оставлять несчастного малыша на произвол судьбы. Просто подумайте о его жизни в пивной Ламбета и всех ее пагубных влияниях, с родителями, которые его не хотят и, по правде говоря, почти не видели, и отчимом, который его не знает. ‘Да сгинет день, в который я родился, и ночь, в которую было сказано: зачат ребенок мужского пола!’ Именно это мальчик —мой мальчик, возможно, скоро поймает себя на том, что говорит!”


-О нет!- воскликнул


- Поскольку я был заявителем, я полагаю, что действительно имею право на его опеку.


“ Так или иначе, он должен быть у нас. Я понимаю это. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы быть ему матерью, и мы сможем как-нибудь позволить себе содержать его. Я буду работать усерднее. Интересно, когда он приедет?”


- Полагаю, в течение нескольких недель.


— Я хотел бы... Когда мы наберемся смелости пожениться, Джуд?


“ Думаю, я получу это, когда оно будет у тебя. Оно полностью остается за тобой, дорогая. Только скажи слово, и все будет сделано.


- До того, как придет мальчик?


-Разумеется.


- Возможно, это было бы более естественным домом для него, - пробормотала она.


Вслед за этим Джуд написал в чисто формальных выражениях письмо с просьбой отправить мальчика к ним, как только он прибудет, не сделав ни единого замечания по поводу удивительного характера информации Арабеллы, не высказав ни единого мнения об отцовстве мальчика, ни о том, было ли бы его поведение по отношению к ней таким же, если бы он знал все это.


В поезде, который должен был прибыть на станцию Олдбрикхэм около десяти часов следующего вечера, в полумраке вагона третьего класса можно было разглядеть маленькое бледное детское личико. У него были большие испуганные глаза, на нем был белый шерстяной галстук, поверх которого на обычной бечевке висел ключ, привлекающий внимание своим случайным блеском в свете лампы. За ленту его шляпы была заткнута половинка билета. Его глаза по большей части были прикованы к спинке сиденья напротив, и он ни разу не повернулся к окну, даже когда подъезжали к станции и называли ее. На другом сиденье сидели два или три пассажира, одна из них работающая женщина, державшая на коленях корзинку, в которой лежал полосатый котенок. Женщина время от времени открывала крышку, после чего котенок высовывал голову и пускался в игривые проделки. При этих словах попутчики рассмеялись, за исключением одинокого мальчика с ключом и билетом, который, глядя на котенка своими глазами-блюдцами, казалось, безмолвно говорил: “Весь смех происходит от непонимания. При правильном взгляде нет ничего смешного под солнцем”.


Иногда на остановке охранник заглядывал в купе и говорил мальчику: “Все в порядке, дружище. Твоя коробка в безопасности в фургоне”. Мальчик без всякого воодушевления отвечал “Да”, пытался улыбнуться и терпел неудачу.


Он был в Возрасте, маскирующемся под Юность, и делал это так плохо, что его настоящее "я" просвечивало сквозь щели. Временами казалось, что подземная волна из давних ночных лет поднимает ребенка в его утренней жизни, когда его лицо обращено назад, к какой-то великой Атлантике Времени, и, казалось, его не волнует то, что он видит.


Когда остальные путешественники закрыли глаза, что они сделали один за другим - даже котенок свернулся калачиком в корзинке, устав от своих слишком ограниченных игр, — мальчик остался таким же, как и прежде. Затем он, казалось, проснулся вдвойне, подобно порабощенному и карликовому божеству, сидящему пассивно и рассматривающему своих спутников так, как будто видел всю их всестороннюю жизнь, а не их непосредственные фигуры.


Это был сын Арабеллы. Со своей обычной беспечностью она отложила письмо Джуду о нем до кануна его высадки, когда откладывать больше было решительно нельзя, хотя она уже несколько недель знала о его приближении и, как она искренне сказала, посетила Олдбрикхэм главным образом для того, чтобы сообщить Джуд о существовании мальчика и его скором возвращении домой. В тот самый день, когда она получила ответ от своего бывшего мужа, где-то во второй половине дня ребенок добрался до лондонских доков, и семья, на попечение которой он прибыл, посадив его в кэб до Ламбета и направив таксиста к дому его матери, попрощалась с ним и отправилась своей дорогой.


Когда он прибыл в “Три рожка”, Арабелла оглядела его с выражением, которое все равно что говорило: "Ты именно такой, каким я тебя ожидала увидеть", накормила его хорошим обедом, дала немного денег и, хотя было уже поздно, отправила его к Джуду следующим поездом, пожелав своему мужу Картлетту, который отсутствовал, не встречаться с ним.


Поезд прибыл в Олдбрикхэм, и мальчика высадили на пустынной платформе рядом с его ящиком. Контролер взял у него билет и, с задумчивым чувством непригодности происходящего, спросил его, куда он направляется один в такое позднее время.


- Иду на Спринг-стрит, - бесстрастно ответил малыш.


- Да ведь это далеко отсюда, почти за городом, и люди, должно быть, уже легли спать.


“Я должен пойти туда”.


- У тебя должна быть муха для твоей коробки.


“ Нет. Я должен идти.


“ Ну что ж, вам лучше оставить свою коробку здесь и послать за ней. Половину пути проходит автобус, но остальное тебе придется пройти пешком.


- Я не боюсь.


- Почему твои друзья не пришли тебя встретить?


- Полагаю, они не знали, что я приду.


“Кто твои друзья?”


- Мама не хотела, чтобы я говорил.


“ Тогда все, что я могу сделать, - это взять это на себя. Теперь иди как можно быстрее.


Ничего больше не сказав, мальчик вышел на улицу, оглянувшись, чтобы убедиться, что никто не следует за ним и не наблюдает за ним. Пройдя некоторое расстояние, он спросил улицу, на которой находился. Ему было велено идти прямо на окраину этого места.


Ребенок погрузился в устойчивое механическое ползание, в котором было что—то безличное - движение волны, или ветерка, или облака. Он буквально следовал указаниям, ни на что не глядя с любопытством. Было видно, что представления мальчика о жизни отличались от представлений местных мальчишек. Дети начинают с деталей и учатся до общего; они начинают со смежного и постепенно постигают универсальное. Мальчик, казалось, начинал с общих моментов жизни и никогда не интересовался частностями. Для него дома, ивы, неясные поля за ними, очевидно, рассматривались не как кирпичные жилые дома, полларды, луга; но как абстрактные человеческие жилища, растительность и широкий темный мир.


Он нашел дорогу в маленький переулок и постучал в дверь дома Джуда. Джуд только что легла спать, и Сью собиралась войти в свою смежную комнату, когда услышала стук и спустилась вниз.


“Здесь живет папа?” - спросила девочка.


-Кто?-спросиля.


- Мистер Фаули, так его зовут.


Сью побежала в комнату Джуда и рассказала ему, и он поспешил вниз, как только смог, хотя, к ее нетерпению, показался ей задержавшимся.


— Что ... это с ним ... так скоро? — спросила она, когда Джуд подошла.


Она внимательно вгляделась в черты лица ребенка и внезапно ушла в маленькую гостиную, примыкающую к спальне. Джуд поднял мальчика на уровень своего роста, пристально посмотрел на него с мрачной нежностью и, сказав, что его встретили бы, если бы знали о его приезде так скоро, временно усадил его в кресло, пока сам ходил искать Сью, чья сверхчувствительность, как он знал, была нарушена. Он нашел ее в темноте, склонившейся над креслом. Он обхватил ее рукой и, приблизив свое лицо к ее лицу, прошептал: “В чем дело?”


“ То, что говорит Арабелла— правда! Я вижу в нем тебя!


“Что ж, во всяком случае, это единственная вещь в моей жизни, какой она должна быть”.


— Но другая его половина - этоона! И это то, чего я не могу вынести! Но я должен... Я постараюсь привыкнуть к этому; да, я должен!”


“Ревнивая маленькая Сью! Я снимаю все замечания по поводу твоей бесполости. Неважно! Время все исправит ... И Сью, дорогая, у меня есть идея! Мы будем обучать его с прицелом на поступление в университет. То, чего я не смог достичь сам, возможно, я смогу осуществить через него? Ты же знаешь, теперь бедным студентам становится легче”.


“О ты, мечтатель!” - сказала она и, взяв его за руку, вернулась с ним к ребенку. Мальчик посмотрел на нее так же, как она смотрела на него. “Это ты, наконец, моя настоящая мать?” - спросил он.


“ Почему? Я похожа на жену твоего отца?


“ Ну, да, только он, кажется, любит тебя, а ты его. Могу я называть тебя мамой?


Затем на лице ребенка появилось выражение тоски, и он заплакал. Вслед за этим Сью не смогла удержаться от того, чтобы немедленно сделать то же самое, будучи арфой, которую малейшее дуновение эмоций из чужого сердца могло заставить вибрировать так же легко, как и радикальный толчок в ее собственном.


- Ты можешь называть меня мамой, если хочешь, мой бедный дорогой! - сказала она, прижимаясь щекой к его щеке, чтобы скрыть слезы.


- Что это у тебя на шее? - спросила Джуд с притворным спокойствием.


- Ключ от моего сейфа, который на вокзале.


Они засуетились, приготовили ему ужин и соорудили временную постель, где он вскоре заснул. Оба подошли и посмотрели на него, пока он лежал.


“ Он назвал тебя мамой два или три раза, прежде чем отключился, ” пробормотала Джуд. “Разве не странно, что он захотел этого!”


“Что ж, это было знаменательно”, - сказала Сью. “ В этом маленьком голодном сердечке нам есть о чем подумать, а не обо всех звездах на небе ... Я полагаю, дорогая, мы должны набраться смелости и покончить с этой церемонией? Бесполезно бороться с течением, и я чувствую, что сливаюсь с себе подобными. О Джуд, ты будешь нежно любить меня, не так ли, после! Я действительно хочу быть доброй к этому ребенку и быть ему матерью; и то, что мы придадим нашему браку юридическую форму, могло бы облегчить мне задачу ”.


16 “Как восхитительна победа”, Томас кэмпбелл

OceanofPDF.com


Глава IV


Их следующая и вторая попытка была предпринята более обдуманно, хотя и на следующее утро после прибытия странного ребенка в их дом.


Они обнаружили, что у него была привычка сидеть молча, его странное лицо застыло, а глаза были устремлены на вещи, которых они не видели в материальном мире.


“ Его лицо похоже на трагическую маску Мельпомены, ” сказала Сью. “ Как тебя зовут, дорогая? Ты нам сказал?


“Маленький папаша Время" - так они всегда называли меня. Это прозвище; говорят, потому что я выгляжу таким постаревшим”.


“ И ты тоже так говоришь, ” нежно сказала Сью. “ Странно, Джуд, что эти неестественно старые мальчики почти всегда приезжают из новых стран. Но как тебя окрестили?


- Я никогда им не был.


- Почему это произошло?


“Потому что, если бы я умер в муках, это сэкономило бы расходы на христианские похороны”.


“О... значит, тебя зовут не Джуд?” — спросил его отец с некоторым разочарованием.


Мальчик покачал головой. - Никогда об этом не слышал.


- Конечно, нет, - быстро ответила Сью, - ведь она все это время ненавидела тебя!


“Мы прикажем его окрестить”, - сказал Джуд и, обращаясь к Сью наедине, добавил: “В тот день, когда мы поженимся”. И все же появление ребенка встревожило его.


Их положение придавало им застенчивости, и, имея впечатление, что брак в офисе старшего регистратора был более частным, чем церковный, они решили на этот раз избежать посещения церкви. И Сью, и Джуд вместе отправились в офис округа, чтобы подать заявление: они стали такими компаньонами, что едва ли могли делать что-либо важное, кроме как в обществе друг друга.


Джуд Фоули подписал бланк уведомления, Сью заглядывала ему через плечо и наблюдала за его рукой, выводящей слова. По мере того как она читала никогда прежде не виденное ею обязательство в четыре квадрата, в которое были вставлены ее собственные имена и имена Джуда и благодаря которому эта очень изменчивая сущность, их любовь друг к другу, должна была стать постоянной, ее лицо, казалось, выражало болезненное беспокойство. “Имена и фамилии участников” (теперь это должны были быть вечеринки, а не любовники, подумала она). “Состояние” — (ужасная идея) — “Звание или род занятий” — “Возраст” — “Место жительства” —“Продолжительность проживания” — “Церковь или здание, в котором должен быть заключен брак” — “Район и графство, в которых Стороны соответственно проживают”.


“Это портит настроение, не так ли?” - сказала она по дороге домой. “ Похоже, заниматься этим делом еще более грязно, чем подписывать контракт в ризнице. В церкви есть немного поэзии. Но мы постараемся покончить с этим, дорогая, прямо сейчас.


“ Мы сделаем это. ‘Ибо кто тот мужчина, который обручил жену и не взял ее? Пусть он пойдет и возвратится в свой дом, чтобы он не погиб в битве и другой человек не взял ее’. Так сказал иудейский законодатель”.


“ Откуда ты знаешь Священное Писание, Джуд! Тебе действительно следовало стать священником. Я могу цитировать только нечестивых писателей!”


В перерыве перед выдачей свидетельства Сью, выполняя свои домашние дела, иногда проходила мимо офиса и, украдкой заглядывая внутрь, видела прикрепленное к стене объявление о предполагаемом расторжении их союза. Она не могла вынести этого аспекта. После ее предыдущего супружеского опыта вся романтика их привязанности, казалось, исчезла, поскольку ее нынешний случай был отнесен к той же категории. Обычно она вела маленького папочку Время за руку и воображала, что люди считают его своим и рассматривают намеченную церемонию как исправление старой ошибки.


Тем временем Джуд решил в какой-то степени связать свое настоящее со своим прошлым, пригласив на свадьбу единственного оставшегося на земле человека, который был связан с его ранней жизнью в Мэригрин — престарелую вдову миссис Эдлин, которая была подругой его двоюродной бабушки и сиделкой во время ее последней болезни. Он вряд ли ожидал, что она придет, но она пришла, принеся необычные подарки в виде яблок, джема, медных табакерок, старинного оловянного блюда, сковородки для разогрева и огромного мешка с гусиными перьями к кровати. Ей выделили свободную комнату в доме Джуда, куда она рано ушла, и где они могли слышать сквозь потолок, как она громко произносит молитву "Отче Наш", как предписывала Рубрика.


Поскольку, однако, она не могла заснуть и обнаружила, что Сью и Джуд все еще сидят на ногах — на самом деле было всего десять часов, — она снова оделась и спустилась вниз, и все они просидели у камина до позднего часа, включая время отца; хотя, поскольку он никогда не произносил ни слова, они едва ли обращали на него внимание.


“Что ж, я не против выйти замуж, как ваша двоюродная бабушка”, - сказала вдова. “ И я надеюсь, что на этот раз для вас свадьба будет веселой во всех отношениях. Никто не может надеяться на это больше, зная, что я делаю с вашими семьями, а это, я полагаю, больше, чем кто-либо другой из ныне живущих. Потому что в этом им не повезло, видит Бог.


Сью беспокойно вздохнула.


“Они тоже всегда были добросердечными людьми — мухи бы не убили, если бы знали об этом”, - продолжил гость свадьбы. “Но случались вещи, которые мешали им, и если все было не в порядке, они расстраивались. Без сомнения, именно так тот, о ком рассказывается в этой истории, пришел к тому, что сделал ”э", если бы он был одним из членов вашей семьи ".


- Что это было? - спросила Джуд.


“ Ну, ты же знаешь эту историю: тот, кого повесили на гребне холма у Коричневого Дома, недалеко от вехи между Мэригрин и Элфредстоном, где ответвляется другая дорога. Но, господи, это было во времена моего деда, и, возможно, это вообще был кто-то из твоего народа”.


“ Говорят, я очень хорошо знаю, где стояла виселица, ” пробормотал Джуд. “ Но я никогда не слышал об этом. Что... этот человек — мой предок и предок Сью — убил свою жену?


“ Это не совсем так. Она сбежала от него с их ребенком к своим друзьям; и пока она была там, ребенок умер. Он хотел заполучить тело, похоронить его там, где лежал его народ, но она не отдала его. Затем ее муж приехал ночью с тележкой и вломился в дом, чтобы украсть гроб; но его поймали, и, будучи упрямым, он не сказал, зачем вломился. Они обвинили его в краже со взломом, и именно поэтому его повесили на виселице на холме Браун-Хаус. Его жена сошла с ума после его смерти. Но это неправда, что он принадлежал тебе больше, чем мне.


Тихий медленный голос донесся из тени у камина, словно из-под земли: “На твоем месте, мама, я бы не выходила замуж за отца!” Это произошло очень скоро, и они вздрогнули, потому что забыли о нем.


- О, это всего лишь сказка, - весело сказала Сью.


После этой волнующей традиции вдовы накануне церемонии они встали и, пожелав гостье спокойной ночи, удалились.


На следующее утро Сью, нервозность которой усиливалась с каждым часом, перед отъездом наедине с Джуд провела ее в гостиную. “Джуд, я хочу, чтобы ты поцеловал меня, как любовник, бесплотно”, - сказала она, трепетно прижимаясь к нему с влажными ресницами. “Так больше никогда не будет, правда? Лучше бы мы не начинали это дело. Но, полагаю, мы должны продолжать. Какой ужасной была эта история прошлой ночью! Это испортило мои мысли о сегодняшнем дне. Это заставляет меня чувствовать, что над нашей семьей нависла трагическая участь, как над домом Атрея ”.


“Или дом Иеровоама”, - сказал старый богослов.


“ Да. И нам двоим кажется ужасным безрассудством жениться! Я собираюсь поклясться вам теми же словами, которыми я поклялась своему другому мужу, а вы мне теми же, какими вы обращались к своей другой жене; несмотря на сдерживающий урок, который нам преподали эти эксперименты!”


“Если тебе не по себе, я становлюсь несчастным”, - сказал он. “Я надеялся, что ты будешь чувствовать себя достаточно радостно. Но если тебе не по себе, значит, тебе не по себе. Бесполезно притворяться. Для тебя это мрачное занятие, и поэтому для меня оно таковым и является!


“ Это неприятно похоже на то утро, вот и все, — пробормотала она. - Давай продолжим.


Рука об руку они направились в вышеупомянутый офис, и ни один свидетель, кроме вдовы Эдлин, их не сопровождал. День был прохладный и унылый, и липкий туман тянулся по городу со стороны “Королевской башни Тейм”. На ступеньках офиса виднелись грязные следы вошедших людей, а у входа лежали влажные зонтики. В офисе собралось несколько человек, и наша пара поняла, что свадьба между солдатом и молодой женщиной только что состоялась. Сью, Джуд и вдова стояли на заднем плане, пока это происходило, Сью читала объявления о браке на стене. Комната была унылым местом для двоих с их темпераментом, хотя обычным посетителям она, несомненно, казалась достаточно заурядной. Одну стену занимали юридические книги в затхлых переплетах из телячьей кожи, а в другом месте находились почтовые справочники и другие справочники. Бумаги в пакетах, перевязанных красной лентой, были разложены по полкам, в нише стояло несколько железных сейфов, а голый деревянный пол, как и порог, был испачкан предыдущими посетителями.


Солдат был угрюм и неохотен; невеста печальна и робка; очевидно, она скоро должна была стать матерью, и у нее был подбитый глаз. Вскоре их маленькое дельце было закончено, и парочка со своими друзьями побрели к выходу, один из свидетелей мимоходом небрежно сказал Джуд и Сью, как будто знал их раньше: “Видите, пара только что вошла? Ha, ha! Этот парень только сегодня утром вышел из тюрьмы. Она встретила его у ворот тюрьмы и привела прямо сюда. Она за все платит.


Сью повернула голову и увидела коротко стриженного мужчину неприятной внешности, держащего под руку широколицую рябую женщину, раскрасневшуюся от выпивки и удовлетворения оттого, что она была на грани удовлетворения желания. Они шутливо поприветствовали уходящую пару и прошли вперед перед Джуд и Сью, чья неуверенность возрастала. Последняя отстранилась и повернулась к своему возлюбленному, ее губы изогнулись, как у ребенка, готового предаться горю:


“Джуд— мне здесь не нравится! Лучше бы мы сюда не приходили! Это место наводит на меня ужас: оно кажется таким неестественным, как кульминация нашей любви! Я бы хотел, чтобы это было в церкви, если это вообще было необходимо. Там все не так вульгарно!”


“ Милая девочка, ” сказала Джуд. - Какая ты встревоженная и бледная!


- Полагаю, сейчас это должно быть исполнено здесь?


— Нет, возможно, не обязательно.


Он поговорил с продавцом и вернулся. “Нет, нам не нужно жениться ни здесь, ни где—либо еще, если мы не захотим, даже сейчас”, - сказал он. “Мы можем обвенчаться в церкви, если не с таким же свидетельством, как у другого, которое он нам выдаст, я думаю. В любом случае, давай выйдем куда-нибудь, пока ты не успокоишься, дорогая, и я тоже, и все обсудим.


Они вышли крадучись и с виноватым видом, как будто совершили какой-то проступок, бесшумно прикрыв дверь и сказав вдове, которая оставалась в прихожей, идти домой и ждать их; что при необходимости они призовут в свидетели любых случайных прохожих. Оказавшись на улице, они свернули в малолюдный боковой переулок, где прогуливались взад и вперед, как когда-то давно на рынке в Мелчестере.


“ Ну, дорогая, что же нам теперь делать? По-моему, мы все испортили. И все же, все, что нравится тебе, понравится и мне.


“ Но, Джуд, дорогой, я беспокою тебя! Ты хотел, чтобы это было там, не так ли?


“Ну, по правде говоря, когда я вошел внутрь, мне показалось, что меня это не очень волнует. Это место угнетало меня почти так же сильно, как и тебя — оно было уродливым. А потом я подумала о том, что ты сказал сегодня утром о том, должны ли мы.


Они неуверенно шли дальше, пока она не остановилась, и ее тоненький голосок не зазвучал снова: “Это тоже кажется таким слабым - вот так колебаться! И все же насколько это лучше, чем действовать опрометчиво во второй раз ... Какой ужасной была для меня эта сцена! Выражение лица этой дряблой женщины побудило ее отдаться этой тюремной птице не на несколько часов, как она хотела бы, а на всю жизнь, как она должна. А другая бедняжка — избежать номинального позора, который был вызван слабостью ее характера, унизиться до настоящего позора рабства у тирана, который презирал ее - человека, которого навсегда избегать было ее единственным шансом на спасение ... Это наша приходская церковь, не так ли? Вот где это должно было бы быть, если бы мы делали это обычным способом? Кажется, идет служба или что-то в этом роде ”.


Джуд подошел и заглянул в дверь. “Почему — здесь тоже свадьба”, - сказал он. “Кажется, сегодня все придерживаются нашего курса”.


Сью сказала, что, по ее предположению, это потому, что только что закончился Великий пост, когда всегда было много бракосочетаний. “Давайте послушаем, - сказала она, - и поймем, что мы чувствуем, когда исполняем это в церкви”.


Они вошли внутрь, сели на заднее сиденье и наблюдали за происходящим у алтаря. Пара, заключившая контракт, по-видимому, принадлежала к зажиточному среднему классу, и свадьба в целом была обычной красивой и интересной. Они могли видеть, как цветы дрожат в руке невесты, даже на таком расстоянии, и могли слышать ее механическое бормотание слов, смысл которых, казалось, совсем не улавливался ее мозгом под давлением ее застенчивости. Сью и Джуд слушали и по отдельности видели себя в прошлом, проходящими через такую же форму самоотдачи.


“Для нее, бедняжки, это совсем не то же самое, как для меня, если бы я сделала это снова с моими нынешними знаниями”, - прошептала Сью. “Вы видите, они новички в этом деле и воспринимают происходящее как нечто само собой разумеющееся. Но поскольку мы, или, по крайней мере, я, на собственном опыте убедились в его ужасной торжественности, а иногда, возможно, и в моих собственных слишком щепетильных чувствах, мне действительно кажется аморальным идти и браться за то же самое снова с открытыми глазами. Придя сюда и увидев это, я испугалась венчания в церкви так же сильно, как другая — венчания в загсе . . . Мы слабая, трепетная пара, Джуд, и в том, в чем другие могут быть уверены, я сомневаюсь - в том, что я снова защищена от грязных условий делового контракта! ”


Затем они попытались рассмеяться и продолжили шепотом обсуждать стоящий перед ними наглядный урок. И Джуд сказал, что он также считает, что они оба были слишком тонкокожими, что им вообще не следовало рождаться, не говоря уже о том, чтобы объединиться для самого нелепого из всех совместных предприятий для них- брака.


Его невеста вздрогнула и серьезно спросила его, действительно ли он считает, что им не следует хладнокровно пойти и снова подписать это жизненное обязательство? “Это ужасно, если вы думаете, что мы оказались недостаточно сильны для этого, и, зная это, предлагаем лжесвидетельствовать”, - сказала она.


“ Мне кажется, я действительно так думаю, раз уж ты меня спрашиваешь, ” сказала Джуд. “ Помни, я сделаю это, если ты захочешь, моя дорогая. Пока она колебалась, он признался, что, хотя и считал, что они должны уметь это делать, он, как и она, чувствовал себя скованным страхом некомпетентности — возможно, из-за их особенностей, потому что они были непохожи на других людей. “Мы ужасно чувствительны; вот в чем на самом деле проблема с нами, Сью!” - заявил он.


- Мне кажется, таких, как мы, больше, чем мы думаем!


“ Ну, я не знаю. Намерение контракта, без сомнения, хорошее и правильное для многих; но в нашем случае оно может свести на нет собственные цели, потому что мы странные люди — люди, в которых семейные узы принудительного характера вытесняют сердечность и непосредственность ”.


Сью по-прежнему считала, что в них нет ничего странного или исключительного: таковыми были все. “Все начинают чувствовать то же, что и мы. Мы немного опередили время, вот и все. Через пятьдесят, сто лет потомки этих двоих будут действовать и чувствовать себя хуже нас. Они увидят хаотичное человечество еще более ярко, чем мы сейчас, поскольку


Формы, подобные нашим собственным "я", чудовищно размножились,17


и будут бояться их воспроизводить”.


“Какая ужасная поэтическая строка! ... хотя я и сам испытывал то же самое по отношению к своим ближним в тяжелые времена”.


Так они продолжали шептаться, пока Сью не сказала более бодро:


“Ну, общий вопрос — это не наше дело, и почему мы должны изводить себя по этому поводу? Какими бы разными ни были наши причины, мы приходим к одному и тому же выводу; что для нас двоих нерушимая клятва сопряжена с риском. Тогда, Джуд, давай вернемся домой, не разрушая нашу мечту! Да? Как ты добр, мой друг: ты уступаешь всем моим прихотям!”


- Они во многом совпадают с моими собственными.


Он слегка поцеловал ее за колонной, в то время как внимание всех присутствующих было поглощено наблюдением за свадебной процессией, входящей в ризницу; а затем они вышли из здания. У дверей они подождали, пока вернутся два или три экипажа, которые ненадолго уехали, и новоиспеченные муж и жена выйдут на дневной свет. Сью вздохнула.


“Цветы в руке невесты, к сожалению, похожи на гирлянду, которой в старые времена украшали жертвенных телок!”


“ И все же, Сью, для женщины это не хуже, чем для мужчины. Это то, чего некоторые женщины не видят, и вместо того, чтобы протестовать против условий, они протестуют против мужчины, другой жертвы; точно так же, как женщина в толпе будет оскорблять мужчину, который давит на нее, когда он всего лишь беспомощный передатчик оказываемого на него давления ”.


“Да, некоторые ведут себя именно так, вместо того чтобы объединиться с мужчиной против общего врага - принуждения”. К этому времени жених и невеста уехали, и они вдвоем уехали с остальными зеваками. “Нет— давай не будем этого делать”, - продолжила она. - По крайней мере, сейчас.


Они добрались до дома и, проходя мимо окна рука об руку, увидели вдову, которая смотрела на них. “Ну что ж, - воскликнул их гость, когда они вошли, - я сказал себе, когда увидел, как вы с такой любовью подходите к двери: ”Значит, наконец-то они решились!“


Они кратко намекнули, что это не так.


“Что - и разве ты на самом деле этого не сделал? Черт бы побрал все это, если бы я дожил до того, чтобы увидеть, как вы двое испортили старую добрую поговорку вроде ‘женись на скорую руку и раскайся на досуге’! Пора мне снова вернуться в Мэригрин — ради всего святого, если тидден — если это то, к чему ведут нас новые представления! В мое время никто и не думал бояться брака, как и многого другого, кроме пушечного ядра или пустого буфета! Почему, когда мы с моим беднягой поженились, мы думали не более чем об игре в бабки!”


“ Не говори об этом ребенку, когда он войдет, ” нервно прошептала Сью. “Он будет думать, что все прошло правильно, и будет лучше, если он не будет удивлен и озадачен. Конечно, это только отложено для повторного рассмотрения. Если мы счастливы такими, какие мы есть, какое это имеет значение для кого бы то ни было?”


17 “Восстание ислама”, Шелли.

OceanofPDF.com


Глава V


Цель летописца настроений и поступков не требует от него выражать свои личные взгляды на серьезную полемику, приведенную выше. То, что эти двое были счастливы — в промежутках между периодами грусти - было несомненным. И когда неожиданное появление ребенка Джуд в доме оказалось не таким тревожным событием, каким казалось, а тем, которое привнесло в их жизни новый и нежный интерес благородного и бескорыстного характера, это скорее помогло, чем повредило их счастью.


Конечно, при таких приятных и встревоженных существах, какими они были, приезд мальчика также принес с собой много мыслей о будущем, особенно учитывая, что в настоящее время ему, казалось, на редкость не хватало всех обычных детских надежд. Но пара попыталась отбросить, по крайней мере на какое-то время, слишком напряженный взгляд вперед.


В Верхнем Уэссексе есть старый город с населением в девять или десять тысяч душ; город может называться Стоук-Бэрхиллс. Он стоит со своей изможденной, непривлекательной древней церковью и новым пригородом из красного кирпича среди открытых, испачканных мелом кукурузных полей, недалеко от середины воображаемого треугольника, три угла которого составляют города Олдбрикхэм и Уинтончестер, а также важная военная база Квотершот. Великое западное шоссе, ведущее из Лондона, проходит через него, недалеко от места, где дорога разветвляется на две, просто для того, чтобы снова соединиться примерно в двадцати милях к западу. Из-за этого раздвоения и воссоединения у путешественников на колесах, еще до появления железных дорог, возникали бесконечные вопросы выбора между соответствующими путями. Но теперь этот вопрос так же мертв, как и спорившие о нем фригольдер скотт-энд-лот, извозчик и почтовый кучер; и, вероятно, ни один житель Стоук-Бэрхиллса даже не подозревает, что две дороги, расходящиеся в его городе, когда-нибудь снова встретятся; потому что теперь никто не ездит взад и вперед по большому западному шоссе.


Самым знакомым объектом в Стоук-Бэрхиллс в настоящее время является его кладбище, расположенное среди живописных средневековых руин рядом с железной дорогой; современные часовни, современные могилы и современные кустарники выглядят навязчиво на фоне осыпающихся и увитых плющом ветхих древних стен.


Однако в определенный день в конкретном году, к которому относится это повествование, — в начале июня — особенности города вызывают мало интереса, хотя многие посетители прибывают поездами; особенно некоторые нижние поезда, которые здесь почти пустеют. Это неделя Великой Уэссекской сельскохозяйственной выставки, огромный лагерь которой раскинулся на открытых окраинах города, как палатки армии инвесторов. Ряды шатров, хижин, киосков, павильонов, аркад, портиков — всевозможных сооружений, за исключением постоянных, — покрывают зеленое поле на площади в полмили, и толпы приезжих массово проходят через город и направляются прямо к выставочной площадке. Путь к нему усеян выставками, киосками и пешими торговцами, которые превращают в рынок всю дорогу, ведущую непосредственно к выставке, и вынуждают некоторых непредусмотрительных заметно облегчить свои карманы, прежде чем они достигнут ворот выставки, на которую они пришли специально посмотреть.


Это популярный день, день шиллинга, и из быстро прибывающих экскурсионных поездов два с разных направлений прибывают на две смежные железнодорожные станции почти в одну и ту же минуту. Один, как и несколько предшествовавших ему, прибывает из Лондона: другой по прямой из Олдбрикхэма; и из лондонского поезда выходит пара: невысокий, довольно обрюзгший мужчина с круглым животом и маленькими ножками, напоминающими волчок на двух колышках, в сопровождении женщины с довольно изящной фигурой и довольно красным лицом, одетой в черную материю и усыпанной бисером от шляпки до юбки, отчего она блестит, как кольчуга.


Они огляделись по сторонам. Мужчина уже собирался нанять муху, как это сделали некоторые другие, когда женщина сказала: “Не торопись так, Картлетт. До выставочного центра не так уж далеко. Давайте пройдемся по улице до заведения. Возможно, я смогу купить дешевую мебель или старинный фарфор. Прошло много лет с тех пор, как я была здесь в последний раз — с тех пор, как я жила девушкой в Олдбрикхеме и иногда приезжала сюда на прогулку со своим молодым человеком ”.


“Вы не можете везти мебель домой экскурсионным поездом”, - сказал хриплым голосом ее муж, владелец "Трех рожков" в Ламбете; потому что они оба приехали из таверны в “превосходном, густонаселенном районе, где пьют джин”, который они занимали с тех пор, как реклама с этими словами привлекла их туда. Поведение хозяина заведения показывало, что на него, как и на его клиентов, оказывали влияние спиртные напитки, которые он продавал в розницу.


“Тогда я попрошу прислать это, если увижу, что есть что-нибудь стоящее”, - сказала его жена.


Они неторопливо пошли дальше, но едва вошли в город, как ее внимание привлекла молодая пара с ребенком на руках, вышедшая со второй платформы, к которой подошел поезд из Олдбрикхэма. Они шли прямо перед трактирщиками.


- Ради бога, живы! - воскликнула Арабелла.


- Что это? - спросил Картлетт.


“ Как ты думаешь, кто эта пара? Ты не узнаешь этого мужчину?


“Нет”.


- Не по фотографиям, которые я вам показывал?


- Это Фаули? - спросил я.


—Да, конечно.


“ Ну что ж. Полагаю, он был склонен к небольшому осмотру достопримечательностей, как и все мы.”Интерес Картлетта к Джуд, каким бы он ни был, когда Арабелла была для него в новинку, явно угас, поскольку ее очарование и особенности характера, ее нештатные локоны и необязательные ямочки на щеках становились чем-то вроде рассказанной истории.


Арабелла так регулировала свой шаг и шаг своего мужа, что держалась чуть позади трех других, что было легко сделать незамеченной в таком потоке пешеходов. Ее ответы на замечания Картлетта были расплывчатыми и незначительными, поскольку группа впереди интересовала ее больше, чем все остальное зрелище.


- По-видимому, они очень любят друг друга и своего ребенка, - продолжал трактирщик.


-Их ребенок! ’ Это не их ребенок, ” сказала Арабелла со странной, внезапной жадностью. - Они недостаточно долго женаты, чтобы он мог принадлежать им!


Но хотя тлеющий материнский инстинкт был в ней достаточно силен, чтобы заставить ее опровергнуть предположение мужа, она, передумав, не была расположена быть более откровенной, чем это было необходимо. Мистер Картлетт не имел ни малейшего представления о том, что ребенок его жены от первого мужа находится у его бабушки и дедушки в "Антиподах".


“ О, полагаю, что нет. Она выглядит совсем девчонкой.


- Они всего лишь любовники или недавно поженились, и, как все могут видеть, у них на попечении ребенок.


Все продолжали двигаться вперед. Ничего не подозревавшие Сью и Джуд, пара, о которой идет речь, решили превратить эту сельскохозяйственную выставку в двадцати милях от их родного города в однодневную экскурсию, которая должна была сочетать физические упражнения и развлечения с обучением за небольшие деньги. Заботясь не только о себе, они позаботились о том, чтобы уделить отцу Время, испробовали все средства, чтобы разжечь в нем огонь и рассмешить, как других мальчиков, хотя он в какой-то степени мешал восхитительному непринужденному общению в их паломничествах, которым они так наслаждались. Но вскоре они перестали считать его наблюдателем и стали относиться друг к другу с тем нежным вниманием, которое едва ли могут скрыть самые застенчивые и которое им, совершенно чужим людям, как они себе представляли, стоило меньше труда скрывать, чем они могли бы это сделать дома. Сью, в своей новой летней одежде, гибкая и легкая, как птичка, держась большим пальцем за ножку белого хлопчатобумажного зонтика от солнца, шла так, словно едва касалась земли и как будто умеренно сильное дуновение ветра могло перенести ее через изгородь на соседнее поле. Джуд, одетый в свой светло-серый праздничный костюм, действительно гордился ее общением, не столько из-за ее внешней привлекательности, сколько из-за ее сочувственных слов и манер поведения. Это полное взаимопонимание, при котором каждый взгляд и движение были столь же действенны, как речь для передачи информации между ними, делало их почти двумя частями единого целого.


Пара со своим подопечным прошла через турникеты, Арабелла и ее муж не отставали от них. Оказавшись за оградой, жена трактирщика увидела, что двое впереди начали приставать к юноше, указывая и объясняя множество интересных объектов, живых и мертвых; и мимолетная печаль появлялась на их лицах при каждой их неудаче нарушить его безразличие.


“ Как она к нему привязана! ” воскликнула Арабелла. — О нет, мне кажется, они не женаты, иначе не значили бы друг для друга так много ... Интересно!


- Но мне показалось, вы сказали, что он действительно женился на ней?


“Я слышал, что он собирался ... вот и все, собирается предпринять еще одну попытку, отложив ее раз или два ... Что касается самих них, то они единственные двое в шоу. На его месте мне было бы стыдно вести себя так глупо!”


“Я не вижу ничего примечательного в их поведении. Я бы никогда не заметил, что они влюблены, если бы ты этого не сказал.


“ Ты никогда ничего не видишь, ” возразила она. Тем не менее взгляд Картлетта на поведение влюбленных или супружеской пары, несомненно, принадлежал общей толпе, чье внимание, казалось, никоим образом не было привлечено тем, что различало обостренное зрение Арабеллы.


“ Он очарован ею, как какой-нибудь феей! ” продолжала Арабелла. “ Посмотри, как он оглядывается на нее и задерживает взгляд на ней. Я склонен думать, что она заботится о нем не так сильно, как он о ней. На мой взгляд, она не особенно добросердечное создание, хотя и заботится о нем довольно посредственно - настолько, насколько это в ее силах; и он мог бы заставить ее сердце немного поболеть, если бы захотел попробовать, а он слишком прост, чтобы это сделать. Вот, сейчас они направляются к конюшням. Пойдем.


“ Я не хочу видеть ломовых лошадей. Не наше дело преследовать этих двоих. Если мы пришли посмотреть шоу, давайте посмотрим на него по-своему, как они смотрят на него по-своему”.


“Ну, предположим, мы договоримся встретиться где—нибудь через час - скажем, вон в той закусочной, и разойдемся по своим делам? Тогда ты сможешь посмотреть на то, что захочешь, и я тоже смогу”


Картлетт охотно согласился с этим, и они расстались - он направился к сараю, где демонстрировались процессы пивоварения, а Арабелла - в направлении, указанном Джуд и Сью. Однако прежде чем она пришла в себя, ее собственное смеющееся лицо встретилось с ее собственным, и она столкнулась лицом к лицу с Энни, подругой ее детства.


Энни разразилась искренним смехом при одном только факте случайной встречи. “Я все еще живу там, внизу”, - сказала она, как только успокоилась. “Я скоро выхожу замуж, но мой суженый не смог приехать сюда сегодня. Но многие из нас приезжают сюда на экскурсию, хотя остальных я пока потерял.


“ Ты знаком с Джудом и его молодой женщиной, или женой, или кто она там? Я их уже видел.


“ Нет. Ни единого проблеска оун в течение многих лет!


“ Ну, они где-то здесь, поблизости. Да, вот они — возле того серого коня!


“О, это его нынешняя молодая женщина — жена, вы сказали? Он снова женился?”


- Я не знаю.


“Она хорошенькая, не правда ли?”


“ Да, не на что жаловаться или за что ухватиться. Впрочем, не так уж много, на что можно положиться; такая тоненькая, суетливая штучка, как эта.


“ Он тоже симпатичный парень! Тебе следовало бы держаться за него, Арабелла.


- Не знаю, но я должна, - пробормотала она.


Энни рассмеялась. “ Это ты, Арабелла! Всегда хочешь другого мужчину, а не своего собственного.


“Ну, а с какой женщиной я не хотел бы познакомиться? Что касается этого тела рядом с ним — она не знает, что такое любовь — по крайней мере, то, что я называю любовью! Я вижу по ее лицу, что она этого не делает.


- И, возможно, Эбби, дорогая, ты не знаешь, что она называет любовью.


“ Я уверена, что не хочу! . . . Ах, они делают для художественного отдела. Я бы хотела сама посмотреть несколько картин. Предположим, мы пойдем этим путем?— Почему, если всего Уэссекса здесь нет, я искренне верю! Вот доктор Вилберт. Не видел его много лет, и он не выглядит ни на день старше, чем когда я его знал. Как поживаете, доктор? Я просто хотел сказать, что ты не выглядишь ни на день старше, чем когда знала меня девушкой.


“ Просто результат регулярного приема моих собственных таблеток, мэм. Всего два шиллинга три пенса за коробку — эффективность подтверждена государственной печатью. Теперь позвольте мне посоветовать вам приобрести такой же иммунитет от разрушительного действия времени, следуя моему примеру? Только два и три.”


Врач достал из жилетного кармана коробочку, и Арабелла была вынуждена совершить покупку.


— В то же время, - продолжил он, когда за таблетки было заплачено, - у вас есть преимущество передо мной, миссис... уж не миссис ли Фаули, бывшая мисс Донн, из окрестностей Мэригрина?


“ Да. Но теперь миссис Картлетт.


“ Ах, значит, вы потеряли его? Многообещающий молодой человек! Мой ученик, вы знаете. Я научил его мертвым языкам. И поверьте мне, вскоре он узнал почти столько же, сколько и я.


“ Я потеряла его, но не так, как ты думаешь, - сухо сказала Арабелла. “ Адвокаты развязали нас. Вот он, смотрите, живой и похотливый, вместе с той молодой женщиной входит на художественную выставку”.


“ Ах— боже мой! По-видимому, любит ее.


- Они говорят, что они двоюродные братья.


- Я бы сказал, что родство с кузеном - большое утешение для их чувств?


“ Да. Так, без сомнения, думал ее муж, когда разводился с ней... Посмотрим заодно и фотографии?


Троица последовала за ним через лужайку и вошла внутрь. Джуд и Сью с ребенком, не подозревая о том, какой интерес они вызывают, подошли к макету в одном конце здания, который они долго рассматривали с большим вниманием, прежде чем пойти дальше. Арабелла и ее друзья пришли к нему в свое время, и надпись на нем гласила: “Модель Кардинал-колледжа в Кристминстере; Дж. Фаули и С. Ф. М. Брайдхед”.


“ Восхищаются собственной работой, ” ответила Арабелла. “Как это похоже на Джуда — всегда думать о колледжах и Кристминстере, вместо того чтобы заниматься своими делами!”


Они бегло просмотрели фотографии и направились к эстраде. Когда они немного постояли, слушая музыку военных исполнителей, Джуд, Сью и ребенок подошли с другой стороны. Арабелле было все равно, узнают ли они ее, но они были слишком глубоко поглощены своей собственной жизнью, выраженной в эмоциях военным оркестром, чтобы разглядеть ее под расшитой бисером вуалью. Она обошла внимающую толпу с внешней стороны, проходя позади влюбленных, чьи движения сегодня произвели на нее неожиданное впечатление. Пристально разглядывая их сзади, она заметила, что рука Джуда нашла руку Сью, когда они стояли, прижавшись друг к другу, чтобы скрыть, как они предполагали, это молчаливое выражение их взаимной отзывчивости.


“Глупые дураки —как двое детей!” - Угрюмо прошептала Арабелла себе под нос, возвращаясь к своим спутницам, с которыми хранила озабоченное молчание.


Тем временем Энни в шутку заметила Вилберту о страстном интересе Арабеллы к ее первому мужу.


“ Итак, ” обратился врач к Арабелле, “ вам нужно что-нибудь подобное, миссис Картлетт? Это не входит в мою обычную фармакопею, но меня иногда просят о чем-то подобном. Он достал маленький флакончик с прозрачной жидкостью. “Любовное зелье, подобное тому, которое с большим эффектом использовали древние. Я обнаружил это, изучая их труды, и никогда не видел, чтобы оно подводило”.


- Из чего это сделано? - с любопытством спросила Арабелла.


“ Ну— дистилляция соков из сердец голубей — иначе голубятен — является одним из ингредиентов. Потребовалась почти сотня сердец, чтобы наполнить эту маленькую бутылочку”.


“Как ты добываешь достаточное количество голубей?”


“По секрету скажу, я беру кусочек каменной соли, которую необычайно любят голуби, и кладу его в голубятню у себя на крыше. Через несколько часов птицы слетаются к нему со всех сторон света — востока, запада, севера и юга, — и таким образом я добываю столько птиц, сколько мне требуется. Вы используете жидкость, рассчитывая, что желаемый мужчина добавит в свой напиток около десяти капель. Но помните, все это я рассказываю вам, потому что из ваших вопросов я понял, что вы намереваетесь стать покупателем. Ты должен хранить верность мне?”


“Очень хорошо — я не возражаю против бутылочки — подарить какой-нибудь подруге, чтобы она попробовала ее на своем молодом человеке”. Она достала пять шиллингов - запрошенную цену - и спрятала флакон за свою вместительную грудь. Сказав, что ей пора на встречу с мужем, она неторопливо направилась к буфету, а Джуд, его спутница и девочка направились к палатке для садоводства, где Арабелла мельком увидела их перед группой цветущих роз.


Она подождала несколько минут, наблюдая за ними, а затем присоединилась к своему супругу с не слишком дружелюбными чувствами. Она нашла его сидящим на табурете у бара и разговаривающим с одной из нарядно одетых горничных, которые подавали ему спиртное.


“ Мне казалось, у тебя и дома было достаточно подобных дел! Мрачно заметила Арабелла. “ Ты, конечно, не для того проделал пятьдесят миль от своего бара, чтобы сунуться в другой? Пойдем, покажи мне шоу, как другие мужчины делают со своими женами! Черт возьми, можно подумать, что ты молодой холостяк, которому не о ком заботиться, кроме самого себя!


- Но мы договорились встретиться здесь, и что мне оставалось делать, кроме как ждать?


“ Ну, теперь, когда мы встретились, пойдем, ” ответила она, готовая поссориться с солнцем за то, что оно светит ей. И они вместе вышли из палатки, этот пузатый мужчина и румяная женщина, в антипатичном, обвиняющем настроении среднестатистических мужа и жены христианского мира.


Тем временем более исключительная пара и мальчик все еще оставались в цветочном павильоне — заколдованном дворце на их взыскательный вкус, — и обычно бледные щеки Сью отражали румянец окрашенных роз, на которые она смотрела; веселые виды, воздух, музыка и волнение от дневной прогулки с Джудом разгорячили ее кровь и заставили глаза засверкать живостью. Она обожала розы, и Арабелла была свидетельницей того, как Сью удерживала Джуда почти против его воли, пока она заучивала названия того или иного сорта и приближала лицо к цветам, чтобы понюхать их.


“Я бы хотела ткнуться в них лицом, в этих милых людей!” — сказала она. — Но я полагаю, что прикасаться к ним против правил, не так ли, Джуд?


“Да, детка”, - сказал он, а затем игриво слегка подтолкнул ее, так что ее нос оказался среди лепестков.


- Сейчас к нам нагрянет полицейский, и я скажу, что это вина моего мужа!“


Затем она подняла на него глаза и улыбнулась так, что это многое сказало Арабелле.


“ Счастлива? - пробормотал он.


Она кивнула.


“ Почему? Потому что вы пришли на великую сельскохозяйственную выставку в Уэссексе — или потому что пришли МЫ?


“Ты всегда пытаешься заставить меня признаться во всевозможных нелепостях. Потому что я, конечно, совершенствую свой разум, видя все эти паровые плуги, и молотилки, и измельчители мякины, и коров, и свиней, и овец ”.


Джуд был вполне доволен тем, что его вечно уклончивый компаньон поставил его в тупик. Но когда он забыл, что задал этот вопрос, и поскольку он больше не желал ответа, она продолжила: “Я чувствую, что мы вернулись к греческой жизнерадостности, и ослепили себя болезнями и печалями, и забыли то, чему двадцать пять веков учили расу с их времен, как говорит одно из ваших кристминстерских светил ... Однако есть одна непосредственная тень - только одна”. И она посмотрела на престарелого ребенка, которого, хотя они и показывали ему все, что могло привлечь юный ум, им совершенно не удалось заинтересовать.


Он знал, о чем они говорили и думали. “Мне очень, очень жаль, отец и мать”, - сказал он. “Но, пожалуйста, не обращайте внимания!—Я ничего не могу с собой поделать. Мне бы очень, очень понравились цветы, если бы я не думала, что через несколько дней они все завянут!”


OceanofPDF.com


Глава VI


Незаметная жизнь, которую до сих пор вела пара, со дня отложенной свадьбы стала предметом наблюдения и обсуждения не только Арабеллы, но и других людей. Общество Спринг-стрит и окрестностей в целом не понимало и, вероятно, не могло быть доведено до понимания личных мыслей, эмоций, позиций и страхов Сью и Джуд. Любопытные факты о неожиданно появившемся у них ребенке, который назвал Джуда “Отцом”, а Сью “Матерью", и заминка в церемонии бракосочетания, которая должна была состояться в офисе загса для обеспечения тишины, наряду со слухами о неподтвержденных делах в судах, могли дать только один перевод для простых умов.


Мало времени — хотя формально его называли “Джуд”, подходящее прозвище прилипло к нему— приходил вечером домой из школы и повторял вопросы и замечания, которые ему делали другие мальчики; и причинял Сью и Джуду, когда тот их слышал, сильную боль и печаль.


В результате вскоре после покушения в регистратуре пара уехала — как предполагалось, в Лондон — на несколько дней, наняв кого-нибудь присмотреть за мальчиком. Когда они вернулись, то косвенно, с полным безразличием и усталостью на лицах дали понять, что наконец-то вступили в законный брак. Сью, которую раньше звали миссис Брайдхед, теперь открыто приняла имя миссис Фоули. Ее скучное, запуганное и вялое поведение в течение нескольких дней, казалось, подтверждало все это.


Но ошибка (как это называлось), заключавшаяся в том, что они уезжали так тайно, чтобы заняться бизнесом, сохраняла большую часть тайны в их жизни; и они обнаружили, что не добились таких успехов в отношениях со своими соседями, как ожидали. Живая тайна была не намного менее интересна, чем мертвый скандал.


Подручные булочника и бакалейщика, которые поначалу галантно приподнимали шляпы перед Сью, когда подходили выполнить поручение, в наши дни больше не утруждали себя оказанием ей такого почтения, а жены соседних ремесленников, встречая ее, смотрели прямо вдоль тротуара.


Никто не приставал к ним, это правда; но их души начала окутывать гнетущая атмосфера, особенно после экскурсии на шоу, как будто этот визит оказал на них какое-то дурное влияние. И их темпераменты были как раз такого рода, чтобы страдать от этой атмосферы и быть не в состоянии разрядить ее энергичными и открытыми заявлениями. Их очевидная попытка возместить ущерб была предпринята слишком поздно, чтобы быть эффективной.


Заказы на надгробие и эпитафии отвалились, и два илитри месяца спустя, когда наступила осень, Джуд понял, что ему снова придется вернуться к разъездной работе, что сейчас было тем более прискорбно, что он еще не погасил долг, который неизбежно влез в оплату судебных издержек за предыдущий год.


Однажды вечером он, как обычно, сел за общий стол со Сью и ребенком. “Я думаю, ” сказал он ей, - что больше здесь не задержусь. Такая жизнь, конечно, нам подходит; но если бы мы могли уехать туда, где нас никто не знает, у нас было бы легче на сердце, и у нас было бы больше шансов. И поэтому, боюсь, мы должны прервать это на этом, как бы неловко это ни было для тебя, бедняжка!”


Сью всегда очень трогало представление о себе как об объекте жалости, и она опечалилась.


“Что ж, я не сожалею”, - сказала она наконец. “Меня очень угнетает то, как они здесь на меня смотрят. И вы содержали этот дом и мебель исключительно для меня и мальчика! Вы сами этого не хотите, и расходы излишни. Но что бы мы ни делали, куда бы мы ни пошли, ты не заберешь его у меня, Джуд, дорогой? Я не могла позволить ему уйти сейчас! Облако, омрачающее его юный разум, делает его таким жалким для меня; я надеюсь когда-нибудь развеять его! И он так любит меня. Ты не заберешь его у меня?


“ Конечно, не буду, дорогая девочка! У нас будет хорошее жилье, куда бы мы ни поехали. Вероятно, я буду переезжать — устраиваться на работу то здесь, то там”.


— Я, конечно, тоже что—нибудь сделаю, пока... пока... Ну, теперь я не смогу быть полезен в написании букв, и мне придется заняться чем-нибудь другим.


“ Не торопись с трудоустройством, ” с сожалением сказал он. “ Я не хочу, чтобы ты это делала. Я бы хотел, чтобы ты этого не делала, Сью. Тебе достаточно позаботиться о мальчике и о себе.


Раздался стук в дверь, и Джуд открыла. Сью слышала разговор:


“ Мистер Фоули дома? ... Строительные подрядчики Байлз и Уиллис прислали меня узнать, возьметесь ли вы за перепечатку десяти заповедей в маленькой церкви, которую они недавно реставрировали за городом неподалеку отсюда ”.


Джуд подумал и сказал, что может взяться за это.


“Это не очень художественная работа”, - продолжал посыльный. “Священник - очень старомодный человек, и он отказался позволить сделать для церкви что-либо большее, чем уборка и ремонт”.


“Превосходный старик!” - сказала себе Сью, сентиментально настроенная против ужасов чрезмерной реставрации.


“Десять заповедей закреплены в ист-энде, - продолжал посыльный, - и они хотят закончить там остальную часть стены, поскольку он не хочет, чтобы их увезли как старые материалы, принадлежащие подрядчику обычным способом торговли”.


Условия сделки были согласованы, и Джуд вошел в дом. “ Вот видишь, ” весело сказал он. “ Во всяком случае, еще одно задание, и ты сможешь помочь в нем — по крайней мере, ты можешь попытаться. Вся церковь будет в нашем распоряжении, когда остальная работа будет завершена”.


На следующий день Джуд отправился в церковь, которая находилась всего в двух милях отсюда. Он обнаружил, что то, что сказал клерк подрядчика, было правдой. Скрижали еврейского закона сурово возвышались над предметами христианского изящества, являясь главным украшением алтаря, выполненного в изысканном сухом стиле прошлого века. А поскольку их каркас был сделан из декоративной штукатурки, их нельзя было демонтировать для ремонта. Часть, раскрошившаяся от сырости, требовала обновления; и когда это было сделано, а все остальное очищено, он начал обновлять надпись. На второе утро пришла Сью, чтобы узнать, какую помощь она может оказать, а также потому, что им нравилось быть вместе.


Тишина и пустота здания придали ей уверенности, и, стоя на безопасной низкой платформе, возведенной Джудом, на которую она, тем не менее, робко поднималась, она начала закрашивать буквы на первом столе, пока он чинил часть второго. Она была очень довольна своими способностями; она приобрела их в те дни, когда рисовала иллюстрированные тексты для магазина церковных принадлежностей в Кристминстере. Казалось, никто не собирался их беспокоить, и приятный щебет птиц и шелест октябрьской листвы доносились через открытое окно и смешивались с их разговором.


Однако им не суждено было долго оставаться в таком уюте и покое. Около половины первого снаружи послышались шаги по гравию. Вошли старый викарий и его церковный староста и, подойдя посмотреть, что делается, с удивлением обнаружили, что им помогает молодая женщина. Они прошли по проходу, и в это время дверь снова открылась, и вошла еще одна фигурка — маленькая, из "маленького времени", которая плакала. Сью сказала ему, где он может найти ее в перерывах между занятиями в школе, если пожелает. Она спустилась со своего насеста и спросила: “В чем дело, мой дорогой?”


“Я не смог остаться обедать в школе, потому что они сказали —” Он описал, как некоторые мальчики дразнили его из-за его номинальной матери, и опечаленная Сью выразила свое возмущение Джуду вслух. Девочка ушла на церковный двор, а Сью вернулась к своей работе. Тем временем дверь снова открылась, и с деловым видом вошла женщина в белом фартуке, которая убирала в церкви. Сью узнала в ней одну из тех, у кого были друзья на Спринг-стрит, которых она навещала. Уборщица в церкви посмотрела на Сью, разинула рот и подняла руки; она, очевидно, узнала спутницу Джуда так же, как та узнала ее. Следующими вышли две дамы, и, поговорив с уборщицей, они тоже двинулись вперед, и пока Сью стояла, вытянув руку вверх, смотрела, как ее рука выводит буквы, и критически рассматривала ее фигуру, рельефно выделявшуюся на фоне белой стены, пока она не занервничала так сильно, что заметно задрожала.


Они вернулись туда, где стояли остальные, разговаривая вполголоса, и один сказал — Сью не расслышала, что именно: “Я полагаю, она его жена?”


“Некоторые говорят ”Да", другие "Нет", - последовал ответ уборщицы.


“ Нет? Тогда должна быть она или кто—то еще - это совершенно ясно!


- Они женаты всего несколько недель, независимо от того, женаты они или нет.


“Странная пара красит два стола! Интересно, как Байлз и Уиллис додумались до такой вещи, как нанять их!”


Церковный староста предположил, что Байлс и Уиллис не знали ни о чем дурном, и тогда другой, разговаривавший со старухой, объяснил, что она имела в виду, назвав их странными людьми.


Вероятный ход последовавшего приглушенного разговора был прояснен церковным старостой, рассказавшим анекдот голосом, который могли слышать все в церкви, хотя, очевидно, был вызван сложившейся ситуацией:


“Что ж, это любопытно, но мой дедушка рассказал мне странную историю о в высшей степени аморальном случае, который произошел во время росписи Заповедей в церкви близ Геймида, которая находится совсем рядом с этой. В те времена Заповеди в основном писались позолоченными буквами на черном фоне, и именно так они и были написаны там, где я говорю, до того, как была восстановлена старая церковь. Должно быть, где-то около ста лет назад те Заповеди хотели сделать точно так же, как наши делают здесь, и им пришлось нанять людей из Олдбрикхэма, чтобы они это сделали. Теперь они хотели закончить работу к определенному воскресенью, поэтому мужчинам пришлось работать допоздна в субботу вечером, против их воли, потому что сверхурочные тогда оплачивались не так, как сейчас. В то время в стране не было истинной религии ни среди пассионов, ни среди клерков, ни среди простых людей, и, чтобы поддерживать мужчин в тонусе, викарию приходилось разрешать им вдоволь напиваться днем. Когда наступил вечер, они сами послали за добавкой; судя по всему, за ромом. Становилось все позже и позже, и они все больше и больше пьянели, пока, наконец, не поставили свою бутылку рома и рюмки с ромом на стол для причастия, и придвинули один-два козелка, и насытились поудобнее, и снова налили по здоровенным рюмкам. Как только они сбросили свои очки, как гласит история, они упали без чувств, все до единого. Сколько они так просидели, они не знали, но когда они пришли в себя, бушевала ужасная гроза, и им показалось, что они увидели во мраке темную фигуру с очень тонкими ногами и любопытным выражением лица, которая стояла на лестнице и заканчивала свою работу. Когда рассвело, они увидели, что работа действительно закончена, и были совсем не против закончить ее сами. Они пошли домой, и следующее, что они услышали, было то, что в то воскресное утро в церкви разразился большой скандал, потому что, когда люди пришли и началась служба, все увидели, что Десять Заповедей были написаны с опущенными "Нет’. Приличные люди долгое время не посещали там службу, и пришлось послать за епископом, чтобы заново освятить церковь. Это традиция, которую я слышал в детстве. Ты должен принимать это таким, какое оно есть, но, как я уже сказал, сегодняшний случай напомнил мне об этом.


Посетители бросили еще один взгляд, словно проверяя, не забыли ли Джуд и Сью о “нет”, а затем поодиночке покинули церковь, наконец, даже старуха. Сью и Джуд, которые не прекращали работать, отправили девочку обратно в школу и остались молчать, пока, прищурившись, он не обнаружил, что она беззвучно плакала.


“Не бери в голову, товарищ!” - сказал он. “Я знаю, что это такое!”


“Я не могу вынести того, что они и все остальные считают людей порочными, потому что они, возможно, выбрали жить по-своему! Именно эти мнения делают людей с наилучшими намерениями безрассудными и фактически становятся аморальными!”


“Никогда не падай духом! Это была всего лишь забавная история”.


“ Ах, но мы сами предложили это! Боюсь, я причинил тебе вред, Джуд, вместо того, чтобы прийти тебе на помощь!


То, что они предложили такую историю, было, конечно, не очень радостно, учитывая их серьезное положение. Однако через несколько минут Сью, казалось, поняла, что их утреннее положение имеет нелепую сторону, и, вытирая глаза, рассмеялась.


“В конце концов, забавно, - сказала она, - что из всех людей именно мы двое, с нашей странной историей, оказались здесь, рисуя Десять заповедей! Ты негодяй, а я ... в моем положении ... О дорогой!” ... И, прикрыв глаза рукой, она снова тихо и прерывисто засмеялась, пока совсем не ослабела.


“ Так-то лучше, ” весело сказала Джуд. - Теперь мы снова правы, не так ли, малышка?


“ О, но все равно это серьезно! ” вздохнула она, беря щетку и приводя себя в порядок. - Но разве ты не видишь, что они не думают, что мы женаты? Они не поверят этому! Это невероятно!”


“ Мне все равно, думают они так или нет, ” сказал Джуд. - Я больше не стану утруждать себя их приготовлением.


Они сели за ленч, который захватили с собой, чтобы не мешкать, и, съев его, собирались снова приняться за работу, когда в церковь вошел мужчина, и Джуд узнал в нем подрядчика Уиллиса. Он подозвал Джуда и заговорил с ним отдельно.


“Вот— мне только что подали жалобу по этому поводу”, - сказал он, затаив дыхание от неловкости. “Я не хочу вдаваться в подробности - поскольку, конечно, я не знал, что происходит, — но, боюсь, я должен попросить вас и ее прекратить и позволить кому-нибудь другому закончить это! Так будет лучше, чтобы избежать всех неприятностей. Я все равно заплачу тебе за неделю”.


Джуд был слишком независим, чтобы поднимать шум; подрядчик заплатил ему и ушел. Джуд собрал свои инструменты, а Сью почистила кисть. Затем их взгляды встретились.


“Как мы могли быть настолько просты, чтобы предположить, что сможем это сделать?” - сказала она, переходя на трагическую ноту. — Конечно, нам не следовало... мне не следовало... приходить!


“Я понятия не имел, что кто-то собирается вторгнуться в такое уединенное место и увидеть нас!” Вернулся Джуд. “ Что ж, ничего не поделаешь, дорогая, и, конечно, я не хотела бы портить торговые связи Уиллиса, оставаясь. Они пассивно посидели несколько минут, вышли из церкви и, обогнав мальчика, продолжили свой задумчивый путь в Олдбрикхэм.


Фаули по-прежнему проявлял немалое рвение в деле образования и, как это было естественно при его опыте, активно продвигал “равенство возможностей” любыми доступными ему скромными средствами. Он вступил в Общество взаимного совершенствования ремесленников, основанное в городе примерно во время его приезда туда; его членами были молодые люди всех вероисповеданий и деноминаций, включая церковников, конгрегационалистов, баптистов, унитариев, позитивистов и других — об агностиках в то время почти никто не слышал — их единственное общее желание расширить свой кругозор формировало достаточно тесные узы союза. Абонемент был небольшим, а помещение по-домашнему уютным; и активность Джуда, необычные познания и, прежде всего, исключительная интуиция в отношении того, что читать и как за это взяться — порожденная многолетней борьбой со злокачественными звездами — привели к тому, что его включили в состав комитета.


Через несколько вечеров после того, как его уволили с ремонта церкви, и прежде чем он получил еще какую-либо работу, он отправился на заседание вышеупомянутого комитета. Было уже поздно, когда он появился: все остальные уже пришли, и когда он вошел, они с сомнением посмотрели на него и едва ли произнесли хоть слово приветствия. Он предположил, что либо обсуждалось что-то, касающееся его самого. Было проведено какое-то обычное дело, и стало известно, что количество подписок в этом квартале резко сократилось. Один из членов — действительно благонамеренный и честный человек - начал загадочно рассуждать о некоторых возможных причинах: что им следует внимательно изучить свой устав; ибо, если комитет не будет уважаться и, по крайней мере, несмотря на их различия, не будет иметь общих стандартов поведения, они разрушат институт до основания. Больше ничего не было сказано в присутствии Джуда, но он знал, что это значит, и, повернувшись к столу, тут же написал записку, что уходит со своего поста.


Таким образом, сверхчувствительная пара все больше и больше склонялась к тому, чтобы уйти. А потом прислали счета, и возник вопрос, что мог бы Джуд делать с тяжелой старой мебелью своей двоюродной бабушки, если бы уехал из города неизвестно куда? Это, а также необходимость наличных денег вынудили его решиться на аукцион, хотя он предпочел бы сохранить почтенные товары.


Наступил день распродажи, и Сью в последний раз приготовила завтрак себе, ребенку и Джуду в маленьком домике, который он обставил. День выдался дождливый; к тому же Сью нездоровилось, и, не желая покидать своего бедного Джуда в таких мрачных обстоятельствах, поскольку он был вынужден ненадолго задержаться, она последовала совету человека аукциониста и устроилась в верхней комнате, которую можно было освободить от вещей, и поэтому держала закрытой для участников торгов. Здесь Джуд обнаружил ее; и вместе с ребенком, их немногочисленными сундуками, корзинами и свертками, двумя стульями и столом, которых не было в продаже, они вдвоем погрузились в задумчивую беседу.


Послышались шаги вверх и вниз по голым ступенькам, посетители разглядывали товары, некоторые из которых были настолько причудливыми и древними, что приобрели особую ценность как произведение искусства. К их двери пытались подойти раз или два, и, чтобы обезопасить себя от вторжения, Джуд написала “Личное” на клочке бумаги и прикрепила его к панели.


Вскоре они обнаружили, что вместо мебели их личные истории и поведение в прошлом стали обсуждаться потенциальными участниками торгов в неожиданной и невыносимой степени. Только сейчас они по-настоящему осознали, в каком дурацком раю предполагаемой непризнанности они жили в последнее время. Сью молча взяла своего спутника за руку, и, не сводя глаз друг с друга, они выслушали эти мимолетные замечания — причудливая и загадочная личность Отца Времени была темой, которая составляла большую часть намеков и недомолвок. Наконец аукцион начался в комнате внизу, откуда было слышно, как сбрасывают все знакомые предметы, самые дорогие - по дешевке, самые невостребованные - по неожиданной цене.


“Люди нас не понимают”, - тяжело вздохнул он. “Я рад, что мы решили уехать”.


- Вопрос в том, куда идти?


“Это должно быть в Лондоне. Там можно жить, как хочешь”.


“ Нет, не в Лондон, дорогая! Я хорошо его знаю. Там мы должны быть несчастливы.


-Почему? -спросиля


- Ты что, думать не можешь?


- Потому что там Арабелла?


- Это главная причина.


“ Но в деревне мне всегда будет не по себе, как бы не повторился наш недавний опыт. И я не собираюсь преуменьшать это, объясняя, во-первых, всю историю мальчика. Чтобы отрезать его от его прошлого, я решил хранить молчание. Меня уже тошнит от церковной работы, и я не хотел бы принять ее, если бы мне предложили!”


“ Тебе следовало бы изучить классику. В конце концов, готика - варварское искусство. Пугин ошибался, а Рен был прав. Вспомните интерьер Кристминстерского собора — чуть ли не первое место, в котором мы посмотрели друг другу в лицо. Под живописностью этих нормандских деталей можно разглядеть гротескное ребячество неотесанных людей, пытающихся подражать исчезнувшим римским формам, о которых помнят только смутные предания”.


“Да, вы наполовину обратили меня к этой точке зрения тем, что сказали раньше. Но можно работать и презирать то, что делаешь. Я должен что-то сделать, если не церковно-готическое”.


“ Я бы хотела, чтобы мы оба могли заниматься делом, в котором личные обстоятельства не имеют значения, ” сказала она, задумчиво улыбаясь. “ Я так же неподходящ для преподавания, как и вы для церковного искусства. Вы должны вернуться к железнодорожным станциям, мостам, театрам, мюзик-холлам, гостиницам — ко всему, что не имеет отношения к поведению”.


“ Я в этом не разбираюсь ... Мне следовало бы заняться выпечкой хлеба. Ты знаешь, я выросла в пекарне вместе с тетей. Но даже пекарь должен быть обычным, чтобы привлекать клиентов ”.


- Если только он не держит прилавок с тортами и имбирными пряниками на рынках и ярмарках, где люди восхитительно равнодушны ко всему, кроме качества товара.


От размышлений их отвлек голос аукциониста: “Теперь это антикварное дубовое кресло — уникальный образец старинной английской мебели, достойный внимания всех коллекционеров!”


“ Это принадлежало моему прадедушке, ” сказала Джуд. - Жаль, что мы не смогли сохранить бедняжку!


Статьи расходились одна за другой, и день прошел незаметно. Джуд и двое других устали и проголодались, но после услышанного разговора они стеснялись выходить на улицу, пока покупатели стояли в очереди на отступление. Однако более поздние жеребьевки затянулись, и вскоре возникла необходимость выйти под дождь, чтобы отнести вещи Сью в их временное жилище.


Теперь следующий лот: две пары голубей, все живые и пухленькие — отличный пирог для кого-нибудь на ужин в следующее воскресенье!“


Предстоящая распродажа этих птиц была самым мучительным ожиданием за весь день. Они были домашними животными Сью, и когда выяснилось, что содержать их невозможно, это вызвало больше грусти, чем расставание со всей мебелью. Сью попыталась унять слезы, услышав, как ничтожная сумма, которую, по ее мнению, стоили ее дорогие вещи, постепенно увеличивалась до той цены, по которой их в конце концов сбили с ног. Покупателем был соседний птицевод, и они, несомненно, были обречены на смерть до следующего рыночного дня.


Заметив ее притворное огорчение, Джуд поцеловал ее и сказал, что пора пойти посмотреть, готово ли жилье. Он пойдет дальше с мальчиком и скоро заберет ее.


Оставшись одна, она терпеливо ждала, но Джуд не возвращался. Наконец она тронулась в путь, поскольку путь был свободен, и, проходя мимо птицеводческой лавки неподалеку, она увидела своих голубей в корзине у двери. Волнение при виде их, вызванное сгущающимися вечерними сумерками, заставило ее действовать импульсивно, и, сначала быстро оглядевшись по сторонам, она выдернула колышек, которым крепилась крышка, и пошла дальше. Изнутри поднялась крышка, и голуби улетели с шумом, заставившим огорченного птицевода, чертыхаясь, направиться к двери.


Дрожа, Сью добралась до квартиры и обнаружила, что Джуд и мальчик обустраивают ее для нее. “ Покупатели платят перед тем, как забрать вещи? - спросила она, затаив дыхание.


“ Думаю, да. Почему?


“Потому что, значит, я совершила такой ужасный поступок!” И она объяснила с горьким раскаянием.


“ Мне придется заплатить за них птицеводу, если он их не поймает, ” сказала Джуд. “ Но это неважно. Не беспокойся об этом, дорогая.


“Это было так глупо с моей стороны! О, почему законом природы должна быть взаимная резня!”


- Это правда, мама? - напряженно спросил мальчик.


- Да! - горячо воскликнула Сью.


“ Что ж, теперь они должны воспользоваться своим шансом, бедняжки, ” сказала Джуд. “Как только счет на продажу будет закрыт и наши счета оплачены, мы уйдем”.


- Куда мы направляемся? - спросил Время в напряжении.


“Мы должны отплыть по запечатанному приказу, чтобы никто не смог нас выследить ... Мы не должны заходить ни в Элфредстон, ни в Мелчестер, ни в Шастон, ни в Кристминстер. Кроме них, мы можем отправиться куда угодно.


- Почему мы не должны идти туда, отец?


“Из-за облака, которое собралось над нами; хотя ‘мы никому не причинили зла, никого не развратили, никого не обманули!’ Хотя, возможно, мы ”сделали то, что было правильным в наших собственных глазах".


OceanofPDF.com


Глава VII


С той недели Джуд Фоули и Сью больше не появлялись в городе Олдбрикхэм.


Куда они подевались, никто не знал, главным образом потому, что никому не хотелось этого знать. Любой, достаточно любопытный, чтобы проследить за действиями такой малоизвестной пары, мог бы без особого труда обнаружить, что они воспользовались его умением приспосабливаться, чтобы начать переменчивую, почти кочевую жизнь, которая на какое-то время была не лишена приятности.


Куда бы Джуд ни слышал о предстоящих работах по фристоуну, он отправлялся туда, предпочитая места, удаленные от его старых притонов и от Сью. Он трудился над работой, долго или недолго, пока она не была закончена, а затем двигался дальше.


Так прошло целых два с половиной года. Иногда его можно было застать за тем, что он лепил фасады загородного особняка, иногда устанавливал парапет ратуши, иногда украшал отель в Сэндборне, иногда музей в Кэстербридже, иногда доходил до Экзонбери, иногда до Стоук-Бэрхиллса. Еще позже он оказался в Кеннетбридже, процветающем городке, расположенном не более чем в дюжине миль к югу от Мэригрина, - это был его ближайший подъезд к деревне, где его знали; поскольку он испытывал острый страх перед расспросами о его жизни и судьбе со стороны тех, кто был знаком с ним в период его пылкой учебы и подающих надежды молодых людей и его короткой и несчастливой супружеской жизни в то время.


В некоторых из этих мест его задерживали месяцами, в других - всего на несколько недель. Его странная и внезапная антипатия к церковной работе, как епископальной, так и нонконформистской, которая поднялась в нем, когда он страдал от жгучего чувства неправильного понимания, осталась с ним хладнокровно, не столько из-за страха перед новым порицанием, сколько из-за сверхсознательности, которая не позволила бы ему зарабатывать на жизнь за счет тех, кто не одобрял бы его пути; также, из-за чувства несоответствия между его прежними догмами и его нынешней практикой, едва ли с ним осталась хоть крупица тех убеждений, с которыми он впервые приехал в Кристминстер, а теперь остался с ним. . Он мысленно приближался к положению, которое занимала Сью, когда он впервые встретил ее.


Субботним майским вечером, почти через три года после того, как Арабелла узнала Сью и его самого на сельскохозяйственной выставке, некоторые из тех, кто там сталкивался друг с другом, встретились снова.


В Кеннетбридже проходила весенняя ярмарка, и, хотя это старинное торговое заведение значительно уменьшилось по сравнению с прежними размерами, в полдень длинные прямые улицы городка представляли собой оживленную сцену. В этот час легкий трак в числе других транспортных средств въехал в город по северной дороге и подъехал к дверям гостиницы "Трезвость". Там вышли две женщины: одна - водитель, обычная деревенская жительница, другая - прекрасно сложенная вдова в глубоком трауре. Ее темный костюм ярко выраженного покроя заставлял ее казаться немного неуместной в суматохе провинциальной ярмарки.


“ Я только узнаю, где это, Энни, ” сказала вдова своей спутнице, когда лошадь и повозку забрал мужчина, вышедший вперед. - а потом я вернусь и встречу тебя здесь; мы зайдем внутрь и что-нибудь съедим и выпьем. Я начинаю чувствовать, что начинаю тонуть”.


“От всего сердца”, - сказал другой. “Хотя я бы скорее поставил на Шашки или Валета. В этих домах трезвости многого не добьешься”.


“Не поддавайся ненасытным желаниям, дитя мое”, - с упреком сказала женщина в сорняках. “Это подходящее место. Очень хорошо, мы встретимся через полчаса, если только ты не пойдешь со мной, чтобы выяснить, где находится новая часовня?


“ Мне все равно. Ты можешь сказать мне.


Затем компаньонки разошлись в разные стороны, причем та, что была в крепе, твердо шла вперед с выражением полной оторванности от своего разнообразного окружения. Наводя справки, она наткнулась на щит, внутри которого были выемки, обозначающие фундамент здания; а на досках без одного или двух больших плакатов было объявлено, что первый камень в основание часовни, которая вот-вот будет возведена, будет заложен сегодня в три часа лондонским проповедником, пользующимся большой популярностью среди своих прихожан.


Убедившись в этом, чрезвычайно утомленная вдова вернулась по своим следам и дала себе время понаблюдать за передвижениями ярмарки. Мало-помалу ее внимание привлек небольшой прилавок с пирожными и пряниками, стоявший между более претенциозными сооружениями из козел и брезента. Он был накрыт безукоризненно чистой тканью, и за ним ухаживала молодая женщина, явно не привыкшая к этому делу, ее сопровождал парень с восьмидесятилетним лицом, который помогал ей.


“ По моим—ощущениям! - пробормотала вдова про себя. “ Его жена подаст в суд, если это так! Она подошла ближе к прилавку. “ Как поживаете, миссис Фаули? вежливо поздоровалась она.


Сью изменилась в лице и узнала Арабеллу сквозь креповую вуаль.


“ Как поживаете, миссис Картлетт? ” сухо спросила она. А затем, заметив наряд Арабеллы, в ее голосе невольно зазвучало сочувствие. — Что? — ты потерял...


“Мой бедный муж. ДА. Он скоропостижно скончался шесть недель назад, оставив меня не слишком обеспеченной, хотя и был мне добрым мужем. Но какая бы прибыль ни была от содержания трактира, она достается тем, кто варит спиртные напитки, а не тем, кто продает их в розницу ... И тебе, мой маленький старичок! Я полагаю, вы меня не знаете?


“ Да, знаю. Ты та женщина, которую я какое-то время считал своей матерью, пока не обнаружил, что это не так, - ответил отец Время, который к этому времени научился вполне естественно пользоваться уэссекским языком.


“ Ладно. Неважно. Я друг.


— Джуи, - вдруг сказала Сью, - сходи на платформу с этим подносом - по-моему, прибывает другой поезд.


Когда он ушел, Арабелла продолжила: “Бедняга, он никогда не станет красавцем, не так ли? Знает ли он, что я на самом деле его мать?”


“ Нет. Он думает, что в его происхождении есть какая—то тайна - вот и все. Джуд собирается рассказать ему, когда он немного подрастет.


“ Но как ты дошел до того, что делаешь это? Я удивлен.


— Это всего лишь временное занятие - наша фантазия, пока мы находимся в затруднительном положении.


- Значит, ты все еще живешь с ним?


-Да.


-Женат?


-Конечно.


- Дети есть? - спросиля.


-Двое.


- И, я вижу, скоро появится еще один.


Сью скорчилась от жесткого и прямого допроса, и ее нежный маленький ротик задрожал.


“Господи — я имею в виду, боже милостивый, - о чем тут плакать? Некоторые люди были бы достаточно горды!”


“Дело не в том, что мне стыдно - не так, как ты думаешь! Но рождение живых существ на свет кажется такой ужасно трагичной вещью — такой самонадеянной, — что иногда я сомневаюсь в своем праве делать это!”


“ Успокойся, моя дорогая ... Но ты так и не скажешь мне, зачем ты это делаешь? Раньше Джуд был гордым парнем — почти выше любого бизнеса, не говоря уже о том, чтобы поддерживать репутацию.


“ Возможно, мой муж немного изменился с тех пор. Я уверена, что теперь он не гордый! Губы Сью снова задрожали. “Я делаю это потому, что он простудился в начале года, когда возводил каменную кладку мюзик-холла в Квотершоте, которую ему пришлось делать под дождем, так как работа должна была быть выполнена к определенному дню. Ему лучше, чем было, но это было долгое, утомительное время! С нами была старая подруга-вдова, которая помогла нам пережить это, но она скоро уезжает.


“ Что ж, слава Богу, я тоже респектабельный человек и серьезно мыслю после своей потери. Почему вы решили продавать пряники?”


“ Это чистая случайность. Он вырос в хлебопекарном бизнесе, и ему пришло в голову попробовать свои силы в этих блюдах, которые он может приготовить, не выходя на улицу. Мы называем их Christminster cakes. Они пользуются большим успехом ”.


“ Я никогда не видел ничего подобного. Да ведь это окна, башни и шпили! И, честное слово, они очень красивые. Она положила себе еще и бесцеремонно жевала одно из пирожных.


“ Да. Это воспоминания о колледжах Кристминстера. Видите, узорчатые окна и крытые галереи. Это была его прихоть - запекать их в тесте.


“ Все еще твердит о Кристминстере - даже в своих пирожных! Засмеялась Арабелла. “ Совсем как Джуд. Властная страсть. Какой он странный парень и всегда им будет!”


Сью вздохнула, и на ее лице отразилось огорчение, услышав его критику.


- А ты так не думаешь? Ну же, ты так думаешь, хотя он тебе так нравится!


Конечно, Кристминстер для него - своего рода навязчивое видение, от веры в которое, я полагаю, он никогда не избавится. Он по-прежнему считает его великим центром высокой и бесстрашной мысли, а не тем, чем он является на самом деле, гнездом заурядных школьных учителей, характерной чертой которых является робкое подобострастие традициям ”.


Арабелла расспрашивала Сью, уделяя больше внимания тому, как она говорила, чем тому, что она говорила. “Как странно слышать, что женщина, продающая пирожные, так говорит!” - сказала она. - Почему бы тебе не вернуться к работе в школе?


Она покачала головой. - Они меня не примут.


- Полагаю, из-за развода?


“ Это и многое другое. И нет причин желать этого. Мы отказались от всех амбиций и никогда в жизни не были так счастливы, пока не заболел он”.


- Где ты живешь? - спросил я.


-Мне не хочется говорить.


- Здесь, в Кеннетбридже?


Поведение Сью показало Арабелле, что ее случайная догадка была верна.


- А вот и мальчик вернулся, ” продолжала Арабелла. - Мой мальчик и мальчик Джуд!


В глазах Сью сверкнула искра. - Не нужно бросать это мне в лицо! - воскликнула она.


“ Очень хорошо, хотя у меня такое чувство, что мне хотелось бы, чтобы он был со мной! ... Но, Господи, я не хочу забирать его у тебя — никогда бы я не согрешил, говоря столь нечестиво, — хотя, я думаю, у тебя должно быть достаточно своих забот! Он в очень хороших руках, это я знаю; и я не та женщина, чтобы придираться к тому, что предопределил Господь. Я достигла более смиренного настроя ”.


“ В самом деле! Жаль, что я не смог этого сделать.


“Вы должны попытаться”, - ответила вдова с безмятежных высот души, сознающей не только духовное, но и социальное превосходство. “Я не хвастаюсь своим пробуждением, но я уже не тот, кем был. После смерти Картлетта я проходил мимо часовни на соседней с нашей улице и зашел в нее, чтобы укрыться от проливного дождя. Я почувствовал потребность в какой-то поддержке после своей потери, и, поскольку это было правильнее, чем джин, я стал регулярно ходить туда и находил в этом большое утешение. Но сейчас я уехала из Лондона, вы знаете, и в настоящее время я живу в Элфредстоне со своей подругой Энни, чтобы быть поближе к своей старой родине. Сегодня я приехала сюда не на ярмарку. Сегодня днем популярный лондонский проповедник заложит первый камень в основание новой часовни, и я поехал туда с Энни. Теперь я должен вернуться, чтобы встретиться с ней ”.


Затем Арабелла попрощалась со Сью и пошла дальше.


OceanofPDF.com


Глава VIII


Во второй половине дня Сью и другие люди, суетившиеся на ярмарке в Кеннетбридже, услышали пение из-за вывесок дальше по улице. Те, кто заглянул в отверстие, увидели толпу людей в широких одеждах, со сборниками гимнов в руках, стоявших вокруг раскопок для возведения новых стен часовни. Среди них стояла Арабелла Картлетт со своими сорняками. У нее был чистый, мощный голос, который можно было отчетливо слышать вместе с остальными, поднимаясь и опускаясь в такт мелодии, и было видно, что ее набухшая грудь делает то же самое.


Двумя часами позже в тот же день Энни и миссис Картлетт, выпив чаю в отеле "Темперанс", отправились в обратный путь по высокогорной открытой местности, простирающейся между Кеннетбриджем и Элфредстоном. Арабелла пребывала в задумчивом настроении, но ее мысли были не о новой часовне, как поначалу предположила Энни.


“ Нет, дело в чем—то другом, ” наконец угрюмо сказала Арабелла. “Я пришел сюда сегодня, не думая ни о ком, кроме бедняги Картлетта, ни о чем, кроме распространения Евангелия посредством этой новой скинии, которую они начали сегодня днем. Но произошло нечто, что совершенно изменило мои мысли. Энни, я снова услышал об ун, и я видел ее!”


-Кто?-спросиля.


“ Я слышал о Джуде и видел его жену. И с тех пор я делаю то, что хочу, и хотя я пел гимны изо всех сил, я не мог не думать о ”n ", чего я не имею права делать как член церкви ".


“Разве ты не можешь сосредоточиться на том, что сказал сегодня лондонский проповедник, и попытаться таким образом избавиться от своих блуждающих фантазий?”


“ Я верю. Но мое злое сердце будет биться помимо моей воли!


“ Что ж, я тоже знаю, что такое иметь распутный умишко! Если бы вы только знали, что мне иногда снится по ночам совершенно против моего желания, вы бы сказали, что у меня были свои трудности!” (Энни тоже в последнее время стала довольно серьезной из-за того, что ее бросил любовник.)


- И что мне с этим делать? - мрачно спросила Арабелла.


- Ты могла бы взять прядь волос своего покойного мужа, сделать из нее траурную брошь и смотреть на нее каждый час дня.


“У меня нет ни кусочка! — А если бы и были, это было бы бесполезно ... После всего, что сказано об удобствах этой религии, я бы хотел, чтобы Джуд вернулся!”


“Ты должна отважно бороться с этим чувством, поскольку оно принадлежит другому человеку. И я слышал, что еще одно полезное средство от этого, когда оно поражает сладострастных вдов, - это пойти на могилу своего мужа в вечерних сумерках и долго стоять, склонившись в поклоне.


“Пух! Я не хуже тебя знаю, что мне следует делать, только я этого не делаю!”


Они молча ехали по прямой дороге, пока не оказались на горизонте Мэригрина, который лежал недалеко слева от их маршрута. Они подошли к перекрестку шоссе и проселка, ведущего в ту деревню, церковная башня которой виднелась поперек лощины. Когда они проехали еще дальше и миновали одинокий дом, в котором Арабелла и Джуд жили в первые месяцы своего брака и где была убита свинья, она больше не могла сдерживаться.


“ Он больше мой, чем ее! ” вырвалось у нее. “ Какое право она имеет на него, хотела бы я знать! Я бы забрал его у нее, если бы мог!”


“Фи, Эбби! И твоего мужа нет всего шесть недель! Молись, чтобы этого не случилось!”


“Будь я проклят, если это так! Чувства есть чувства! Я больше не буду ползучим лицемером — вот так!”


Арабелла поспешно вытащила из кармана пачку брошюр, которые она привезла с собой для распространения на ярмарке и несколько из которых раздала. С этими словами она швырнула весь остаток пакета в живую изгородь. “Я пробовала это лекарство, но оно не помогло. Я должен быть таким, каким родился!”


“Тише! Ты взволнована, дорогая! А теперь спокойно иди домой, выпей чашечку чая и не давай нам больше говорить об ООН. Мы больше не пойдем по этой дороге, поскольку она ведет туда, где он сейчас, потому что это так тебя распаляет. Скоро с тобой все будет в порядке ”.


Арабелла понемногу успокоилась, и они пересекли риджуэй. Когда они начали спускаться с длинного, прямого холма, то увидели бредущего перед ними пожилого человека худощавого роста и задумчивой походкой. В руке он нес корзину; и в его наряде был налет неряшливости, а также то неопределимое нечто во всем его облике, что наводило на мысль о человеке, который был его собственной экономкой, поставщиком, доверенным лицом и другом, поскольку во всем мире не было никого, кто мог бы выполнять за него эти функции. Остаток пути они проделали под гору, и, предположив, что он направляется в Элфредстон, они предложили подвезти его, на что он согласился.


Арабелла посмотрела на него, потом снова посмотрела, пока, наконец, не заговорила. - Если не ошибаюсь, я разговариваю с мистером Филотсоном?


Путник обернулся и в свою очередь посмотрел на нее. “ Да, меня зовут Филотсон, ” сказал он. - Но я не узнаю вас, мэм.


“ Я достаточно хорошо помню вас, когда вы были школьным учителем в Мэригрине, а я - одним из ваших учеников. Я каждый день ходила туда пешком из Кресскомба, потому что у нас дома была только хозяйка, и ты преподавал лучше. Но ты не запомнил бы меня такой, какой я должна была запомнить тебя?Арабелла Донн”.


Он покачал головой. “ Нет, - вежливо сказал он, “ я не помню этого имени. И я с трудом узнал бы в твоем нынешнем дородном облике стройного школьника, которым ты, без сомнения, был тогда.


“ Ну, у меня всегда было достаточно мяса на костях. Однако в настоящее время я остаюсь здесь с друзьями. Полагаю, ты знаешь, за кого я вышла замуж?


“Нет”.


“Джуд Фоули — тоже ваш ученик, по крайней мере, вечерний, я думаю, на какое-то время? И известен вам впоследствии, если я не ошибаюсь.


“Боже мой, боже мой”, - сказал Филотсон, выходя из своей скованности. -Вы жена Фоули? Разумеется, у него была жена! И он... я понял...


— Развелся с ней, как и со своей, возможно, по более веским причинам.


-Всамомделе?


Что ж, возможно, он поступил правильно — правильно для обоих, потому что вскоре я снова вышла замуж, и все шло довольно гладко, пока мой муж не умер совсем недавно. Но вы... вы были решительно неправы!


“ Нет, ” сказал Филотсон с внезапным раздражением. “Я бы предпочел не говорить об этом, но ... я убежден, что поступил только так, как было правильно и нравственно. Я пострадал за свой поступок и мнения, но я придерживаюсь их; хотя ее потеря была потерей для меня во многих отношениях!”


- Ты потерял из-за нее школу и хороший доход, не так ли?


“ Мне не хочется говорить об этом. Я недавно вернулся сюда - в Мэригрин. Я имею в виду.


- Вы снова оставите школу там, как раньше?


Давление печали, которая могла бы вывести его из себя. “Я здесь”, - ответил он. “Как и раньше, нет. Просто терплю. Это был последний ресурс — мелочь, к которой можно вернуться после моего продвижения вверх и моих давних надежд — возвращение к нулю со всеми его унижениями. Но это убежище. Мне нравится уединенность этого места, и викарий, знавший меня до того, как мое так называемое эксцентричное поведение по отношению к жене разрушило мою репутацию школьного учителя, принял мои услуги, когда все другие школы были закрыты для меня. Однако, хотя я получаю здесь пятьдесят фунтов в год после того, как получаю более двухсот в другом месте, я предпочитаю это риску того, что мой старый домашний опыт будет использован против меня, как я бы сделал, если бы попытался что-то предпринять ”.


“ Ты прав. Довольный ум - это непрерывный праздник. Она не сделала ничего лучшего.


- Ты хочешь сказать, что у нее не все в порядке?


“ Я случайно встретил ее в Кеннетбридже сегодня, и она совсем не в восторге. Ее муж болен, и она встревожена. Ты совершил глупую ошибку на ее счет, я тебе еще раз говорю, и вред, который ты причинил себе, запачкав собственное гнездо, так тебе и надо, оправдывая эту вольность.


-Какимобразом?


- Она была невиновна.


“Но это же чушь! Они даже не защитили это дело!”


“ Это потому, что им было все равно. Она была совершенно невиновна в том, что принесло тебе свободу, в то время, когда ты ее получил. Я увидел ее сразу после этого и полностью доказал это самому себе, поговорив с ней”.


Филотсон ухватился за край рессорной тележки и, казалось, был сильно взволнован этой информацией. — И все же... она хотела уйти, - сказал он.


“ Да. Но ты не должен был позволять ей. Только так можно обращаться с этими причудливыми женщинами, которые высоко ценят — невинных или виноватых. Она бы вовремя пришла в себя. Мы все приходим в себя! Обычай делает это! В конце концов, все равно! Однако я думаю, что она все еще любит своего мужчину — каким бы он ни был в ней. Ты слишком поспешил с ней. Я не должен был ее отпускать! Я должен был держать ее прикованной - ее способность брыкаться была бы сломлена достаточно скоро! Ничто так не приручает нас, женщин, как рабство и совершенно глухой надсмотрщик. Кроме того, на вашей стороне законы. Моисей знал. Разве вы не помните, что он говорит?”


- К сожалению, в данный момент нет, мэм.


“Называй себя школьным учителем! Раньше я думал "о'т", когда они читали это в церкви, и я немного увлекся. ‘Тогда мужчина будет невиновен, но женщина понесет свое беззаконие’. Чертовски жестоко с нами, женщинами, но мы должны ухмыляться и мириться с этим! Ха-ха-ха! Что ж, теперь она получила по заслугам”.


“ Да, ” сказал Филотсон с пронзительной грустью. “Жестокость - это закон, пронизывающий всю природу и общество, и мы не можем выйти из него, даже если бы захотели!”


— Ну, старина, не забудь попробовать в следующий раз.


“ Я не могу ответить вам, мадам. Я никогда особо не разбирался в женщинах.


Теперь они достигли низменностей, граничащих с Элфредстоном, и, пройдя окраину, приблизились к мельнице, к которой, по словам Филотсона, привело его дело; после чего они подъехали, и он вышел, пожелав им спокойной ночи в озабоченном настроении.


Тем временем Сью, хотя и добившаяся поразительного успеха в своем эксперименте по продаже тортов на Кеннетбриджской ярмарке, утратила временную яркость, которая начала затмевать ее печаль из-за этого успеха. Когда со всеми своими рождественскими пирожными было покончено, она взяла в руку пустую корзину и скатерть, которой прикрывала место, которое она наняла, и, отдав остальные вещи мальчику, вышла с ним на улицу. Они прошли по проселку с полмили, пока не встретили пожилую женщину, которая несла ребенка в короткой одежде, а в другой руке вела малыша.


Сью поцеловала детей и спросила: “Как он сейчас?”


“ Еще лучше! ” весело отозвалась миссис Эдлин. “Прежде чем вы снова подниметесь наверх, ваш муж будет достаточно здоров — не беспокойтесь”.


Они повернули и подошли к нескольким старым коттеджам с коричневой черепицей, окруженным садами и фруктовыми деревьями. В одну из них они вошли, без стука подняв щеколду, и сразу же оказались в общей гостиной. Здесь они поприветствовали Джуда, который сидел в кресле, и только возросшая утонченность его обычно тонких черт и по-детски выжидающий взгляд в его глазах свидетельствовали о том, что он перенес тяжелую болезнь.


“Что — вы их все продали?” - спросил он, и на его лице вспыхнул интерес.


“ Да. Аркады, фронтоны, восточные окна и все такое. Она назвала ему финансовые результаты, а затем заколебалась. Наконец, когда они остались одни, она сообщила ему о неожиданной встрече с Арабеллой и о ее вдовстве.


Джуд был сбит с толку. “ Что— она здесь живет? - спросил он.


- Нет, в Элфредстоне, - ответила Сью.


Лицо Джуда оставалось мрачным. - Я подумала, что лучше рассказать тебе? - продолжала она, взволнованно целуя его.


“ Да ... Боже мой! Арабелла не в глубине Лондона, а здесь, внизу! До Элфредстона всего чуть больше дюжины миль по стране. Что она там делает?”


Она рассказала ему все, что знала. “Она стала ходить в церковь, - добавила Сью, - и разговаривает соответственно”.


“Что ж, - сказал Джуд, - возможно, это и к лучшему, что мы почти решили двигаться дальше. Сегодня я чувствую себя намного лучше и буду достаточно здоров, чтобы уехать через неделю или две. Тогда миссис Эдлин сможет снова вернуться домой — милая, верная старушка, наш единственный друг в мире!”


“ Куда ты думаешь пойти? - Спросила Сью с беспокойством в голосе.


Тогда Джуд признался, что было у него на уме. Он сказал, что, возможно, это удивило бы ее после того, как он так долго решительно избегал всех старых мест. Но в последнее время то одно, то другое заставило его много думать о Кристминстере, и, если она не возражает, он хотел бы вернуться туда. Почему их должно волновать, что о них узнают? С их стороны было чересчур щепетильно относиться к разуму. Если уж на то пошло, они могли бы продолжать продавать там пирожные, если бы он не мог работать. У него не было чувства стыда из-за простой бедности; и, возможно, вскоре он станет таким же сильным, как когда-либо, и сможет сам заняться там резьбой по камню.


“ Почему ты так привязан к Кристминстеру? задумчиво спросила она. - Кристминстеру нет до тебя никакого дела, бедняжка!


“ Ну, я знаю, я ничего не могу с собой поделать. Я люблю это место, хотя и знаю, как оно ненавидит всех людей вроде меня — так называемых самоучек, — как оно презирает наши трудолюбивые приобретения, когда должно было бы первым проявить к ним уважение; как оно глумится над нашими фальшивыми количествами и неправильным произношением, когда оно должно сказать: "Я вижу, тебе нужна помощь, мой бедный друг!" ... Тем не менее, для меня это центр вселенной из-за моей ранней мечты, и ничто не может изменить ее. Возможно, она скоро проснется и проявит великодушие. Я молюсь об этом! .. Я хотел бы вернуться туда, чтобы жить там — возможно, умереть там! Думаю, через две-три недели я мог бы это сделать. Тогда будет июнь, и я хотел бы быть там к определенному дню”.


Его надежда на то, что он выздоравливает, оказалась настолько обоснованной, что через три недели они прибыли в город многих воспоминаний; они действительно ступали по его тротуарам, ловя солнечные блики на его истощенных стенах.


OceanofPDF.com


Часть Шестая

Снова в Кристминстере


“ ...И она сильно унизила свое тело, и все места своей радости она заполнила своими вырванными волосами”.

—Есфирь (Апок.).


“Есть двое, которые отказываются, женщина и я, И наслаждаются нашей смертью здесь, в темноте”.

— Р. Браунинг.

OceanofPDF.com


Глава I


По прибытии на станцию молодых людей в соломенных шляпах было оживленно, они приветствовали молодых девушек, которые имели поразительное семейное сходство со своими встречающими и были одеты в самые яркие одежды.


“Место кажется веселым”, - сказала Сью. “Почему — это День памяти!—Джуд, как хитро с твоей стороны — ты пришел сегодня нарочно!”


“ Да, ” тихо сказал Джуд, беря на себя заботу о маленьком ребенке и велев сыну Арабеллы держаться поближе к ним, а Сью присматривать за их старшим сыном. “Я подумал, что мы могли бы прийти сегодня с таким же успехом, как и в любой другой день”.


- Но я боюсь, что это тебя угнетет! - сказала она, с тревогой оглядывая его с головы до ног.


“ О, я не должен позволять этому мешать нашему бизнесу, а нам еще многое предстоит сделать, прежде чем мы здесь устроимся. Первое, что нужно сделать, - это найти жилье.


Оставив свой багаж и инструменты на вокзале, они пошли пешком по знакомой улице, и все отдыхающие двигались в одном направлении. Добравшись до Fourways, они уже собирались свернуть туда, где, вероятно, можно было найти жилье, когда, посмотрев на часы и спешащую толпу, Джуд сказал: “Давайте пойдем и посмотрим на процессию, и не будем сейчас думать о жилье? Мы сможем забрать их позже.


- Не пора ли нам сначала обзавестись домом над головой? - спросила она.


Но его душа, казалось, была полна этой годовщины, и они вместе пошли по Чиф-стрит: их самый маленький ребенок на руках у Джуд, Сью ведет свою маленькую девочку, а сын Арабеллы задумчиво и молча шагает рядом с ними. Толпы хорошеньких сестер в воздушных костюмах и кротких невежественных родителей, которые в юности не знали колледжа, сопровождались в том же направлении братьями и сыновьями, на которых было крупно написано мнение, что на земле не было достойных людей, пока они не украсили ее здесь и сейчас.


“Моя неудача отражается на мне каждом из этих молодых людей”, - сказал Джуд. “Сегодня меня ждет урок самонадеянности!— День унижения для меня! ... Если бы ты, моя дорогая, не пришла мне на помощь, я бы от отчаяния бросилась к чертям собачьим!”


По его лицу она поняла, что он впадает в одно из своих бурных, изматывающих себя настроений. “Было бы лучше, если бы мы сразу занялись своими делами, дорогой”, - ответила она. “Я уверен, что это зрелище пробудит в тебе старые печали и не принесет ничего хорошего!”


“Что ж, мы близко; сейчас увидим”, — сказал он.


Они свернули налево у церкви с итальянской папертью, винтовые колонны которой были густо увиты вьющимися растениями, и продолжили путь по аллее, пока взору Джуда не предстал круглый театр с хорошо знакомым фонарем над ним, который остался в его памяти как печальный символ его несбывшихся надежд, ибо именно с этого ракурса он наконец-то осмотрел Город Колледжей в день своих великих размышлений, которые окончательно убедили его в тщетности его попыток стать сыном университета.


Сегодня на открытом пространстве, простиравшемся между этим зданием и ближайшим колледжем, стояла толпа ожидающих людей. Проход между ними был расчищен двумя деревянными барьерами, протянувшимися от дверей колледжа до дверей большого здания между ним и театром.


“ Вот оно, то самое место — они как раз собираются проехать! ” воскликнула Джуд во внезапном возбуждении. И, протиснувшись вперед, он занял позицию поближе к барьеру, все еще обнимая младшего ребенка, в то время как Сью и остальные держались сразу за ним. Толпа заполнила их сзади и принялась болтать, шутить и смеяться, по мере того как экипаж за экипажем подъезжали к нижним дверям колледжа, и из них начали выходить торжественные величественные фигуры в кроваво-красных мантиях. Небо затянулось тучами и посинело, время от времени прогрохотал гром.


Отец Время вздрогнул. “Это действительно похоже на Судный день!” - прошептал он.


“Они всего лишь ученые врачи”, - сказала Сью.


Пока они ждали, крупные капли дождя упали им на головы и плечи, и задержка стала утомительной. Сью снова пожелала не оставаться.


- Теперь они не заставят себя долго ждать, - сказал Джуд, не поворачивая головы.


Но процессия не двинулась дальше, и кто-то в толпе, чтобы скоротать время, посмотрел на фасад ближайшего колледжа и сказал, что ему интересно, что означает латинская надпись посреди него. Джуд, стоявший рядом с инкуайрером, объяснил это и, обнаружив, что люди вокруг него слушают с интересом, продолжил описывать резьбу на фризе (которую он изучал много лет назад) и критиковать некоторые детали каменной кладки в других колледжах города.


Праздношатающаяся толпа, включая двух полицейских у дверей, уставилась на Павла, как ликаониане, потому что Джуд был склонен проявлять излишний энтузиазм по любому поводу, и они, казалось, недоумевали, откуда незнакомец знает о зданиях их города больше, чем они сами; пока один из них не сказал: “Да ведь я знаю этого человека; он работал здесь много лет назад — Джуд Фоули, вот как его зовут!" Вы не возражаете, что раньше его называли Наставником Сент—Трущоб? - потому что он нацелился на это направление бизнеса? Тогда, я полагаю, он женат, и это его ребенок, которого он носит. Тейлор знал бы его, как он знает всех.


Говорившим был человек по имени Джек Стэгг, с которым Джуд раньше работал на ремонте каменных кладок колледжа; было видно, что рядом стоит Тинкер Тейлор. Когда его внимание было привлечено, последний крикнул Джуду через барьер: “Ты оказал нам честь, вернувшись снова, мой друг!”


Джуд кивнула.


- И ты, кажется, не совершил для себя ничего особенного, уехав отсюда?


Джуд и с этим согласился.


“За исключением того, что нашли еще рты, которые нужно было набить! Это прозвучало новым голосом, и Джуд узнал в нем дядю Джо, еще одного мейсона, которого он знал.


Джуд добродушно ответил, что не может с этим спорить; и от реплики к реплике между ним и толпой зевак возникло нечто вроде общего разговора, во время которого Тинкер Тейлор спросила Джуда, помнит ли он еще Апостольский символ веры на латыни и ночь вызова в публичном доме.


“ Но Судьба распорядилась иначе? ” вставил Джо. - Твоих сил было недостаточно, чтобы довести тебя до конца?


- Не отвечай им больше! - взмолилась Сью.


- Не думаю, что мне нравится Кристминстер! - скорбно пробормотал литтл Тайм, стоя невидимым в толпе.


Но, оказавшись в центре любопытства, расспросов и комментариев, Джуд не был склонен уклоняться от открытых заявлений о том, чего у него не было особых причин стыдиться; и вскоре у него появилось побуждение сказать громким голосом всей слушающей толпе:


“Это трудный вопрос, друзья мои, для любого молодого человека — вопрос, с которым мне пришлось столкнуться и который тысячи людей взвешивают в настоящий момент, в эти мятежные времена, — следовать ли некритично тому пути, на котором он оказался, не задумываясь о своей пригодности к нему, или рассмотреть, каковы могут быть его склонности, и соответствующим образом изменить свой курс. Я попытался сделать последнее, но у меня ничего не вышло. Но я не признаю, что моя неудача доказала ошибочность моей точки зрения или что мой успех сделал бы ее правильной; хотя именно так мы оцениваем подобные попытки в наши дни — я имею в виду, не по их существенной обоснованности, а по их случайным результатам. Если бы в конце концов я стал похож на одного из этих джентльменов в красно-черном, которые, как мы видели, сейчас заходили сюда, все бы сказали: ‘Посмотрите, каким мудрым был этот молодой человек, последовавший наклонностям своей натуры!’ Но, закончив не лучше, чем я начал, они говорят: "Посмотрите, каким дураком был этот парень, когда последовал причуде своей фантазии!"


“Однако это была моя бедность, а не моя воля, которая позволила меня избить. Требуется два или три поколения, чтобы сделать то, что я пытался сделать за одно; и мои импульсы — привязанности — возможно, их следовало бы назвать пороками — были слишком сильны, чтобы не помешать человеку без преимуществ; который должен быть хладнокровным, как рыба, и эгоистичным, как свинья, чтобы иметь действительно хорошие шансы стать одним из достойных людей своей страны. Вы можете смеяться надо мной — я вполне готов, что вы должны - я, без сомнения, подходящий объект для этого. Но я думаю, если бы вы знали, через что я прошел за последние несколько лет, вы бы скорее пожалели меня. И если бы они знали, — он кивнул в сторону колледжа, в который по очереди прибывали преподаватели, — вполне возможно, они сделали бы то же самое.


“Он действительно выглядит больным и измученным, это правда!” - сказала какая-то женщина.


Лицо Сью стало более эмоциональным, но, хотя она стояла близко к Джуд, ее никто не видел.


“Возможно, я сделаю что-то хорошее перед смертью — добьюсь своего рода успеха как ужасный пример того, чего не следует делать; и таким образом проиллюстрирую нравственную историю”, - продолжал Джуд, начиная ожесточаться, хотя начал достаточно безмятежно. “Возможно, в конце концов, я был ничтожной жертвой духа умственного и социального беспокойства, который делает так много несчастных в наши дни!”


“ Не говори им этого! ” со слезами прошептала Сью, поняв душевное состояние Джуд. “ Ты не был таким. Вы благородно боролись за получение знаний, и только самые подлые души в мире могли бы винить вас!”


Джуд переложил ребенка в более удобное положение у себя на руке и заключил: “И то, каким я кажусь, больным и бедным человеком, не самое худшее во мне. Я нахожусь в хаосе принципов — бреду ощупью в темноте — действую инстинктивно, а не следуя примеру. Восемь или девять лет назад, когда я впервые приехал сюда, у меня был приличный запас устоявшихся мнений, но они отпадали одно за другим; и чем дальше я продвигаюсь, тем меньше уверен в себе. Я сомневаюсь, что у меня есть что-то большее для моего нынешнего образа жизни, чем следование склонностям, которые приносят мне и никому другому никакого вреда и на самом деле доставляют удовольствие тем, кого я люблю больше всего. Итак, джентльмены, поскольку вы хотели знать, как у меня идут дела, я рассказал вам. Пусть это принесет вам много пользы! Я не могу здесь объяснять дальше. Я чувствую, что где-то в наших социальных формулах что-то не так: что это такое, могут понять только мужчины или женщины с большей проницательностью, чем у меня, — если, конечно, они когда—нибудь это обнаружат - по крайней мере, в наше время. ”Ибо кто знает, что хорошо для человека в этой жизни? — и кто может сказать человеку, что будет после него под солнцем?"18


“Слушайте, слушайте”, - сказал народ.


“Хорошая проповедь!” - сказала Тинкер Тейлор. И наедине со своими соседями: “Почему один из этих кишащих здесь безработных, которые посещают службы, когда наши главные преподобные хотят отдохнуть, не стал бы проповедовать такое учение меньше чем за гинею? Эй? Я готов поклясться, что никто из них не стал бы! И потом, у него, должно быть, это было записано на букву "н". И это всего лишь рабочий человек!”


В качестве своего рода объективного комментария к замечаниям Джуда в этот момент подъехал кэб с запоздалым доктором, одетым в халат и тяжело дышащим, чья лошадь не смогла остановиться именно в том месте, которое требовалось для высадки нанимателя, который выскочил и вошел в дверь. Водитель, выйдя из машины, начал пинать животное в живот.


“Если это возможно, - сказал Джуд, - у ворот колледжа в самом религиозном и образовательном городе мира, что мы скажем о том, как далеко мы продвинулись?”


“ Порядок! ” скомандовал один из полицейских, который вместе со своим товарищем открывал большие двери напротив колледжа. “Придержи язык, дружище, пока проходит процессия”. Дождь усилился, и все, у кого были зонтики, раскрыли их. Джуд была не из таких, а у Сью был только маленький, наполовину солнцезащитный козырек. Она побледнела, хотя Джуд тогда этого не заметила.


“ Пойдем дальше, дорогой, ” прошептала она, пытаясь укрыть его. “ Не забывай, у нас пока нет жилья, и все наши вещи на станции, а ты еще не совсем поправилась. Боюсь, что эта сырость причинит тебе боль!


“ Они сейчас придут. Подождите минутку, и я уйду! - сказал он.


Прозвучало шесть ударов колокола, в окнах начали появляться человеческие лица, и появилась процессия глав факультетов и новых врачей, их фигуры в красных и черных халатах проплывали в поле зрения Джуда, как недоступные планеты в объективном стекле.


По пути знающие люди называли их имена, и когда они добрались до старого круглого театра Рена, поднялся шум аплодисментов.


“ Пойдем туда! ” крикнул Джуд, и хотя дождь лил не переставая, он, казалось, не замечал этого и повел их в театр. Здесь они стояли на соломе, постеленной, чтобы заглушить нестройный стук колес, где причудливые каменные бюсты, изъеденные морозом, окружавшие здание, с мрачной бледностью взирали на происходящее, и в особенности на перепачканных Джуда, Сью и их детей, как на нелепых личностей, которым здесь нечего делать.


“ Как бы я хотел попасть туда! ” пылко сказал он ей. — Послушайте, я могу уловить несколько слов из латинской речи, если останусь здесь; окна открыты.


Однако, если не считать раскатов органа и криков "ура" в перерывах между каждым ораторским выступлением, стояние Джуда на мокром месте не принесло ему латыни больше, чем время от времени звучное слово на um или ibus.


“Что ж— я аутсайдер до конца своих дней!” - вздохнул он через некоторое время. “Теперь я ухожу, моя пациентка Сью. Как мило с твоей стороны ждать под дождем все это время — чтобы удовлетворить мое безрассудство! Меня никогда больше не будет волновать это адское проклятое место, клянусь своей душой, не будет! Но что заставило тебя так дрожать, когда мы были у барьера? И какая ты бледная, Сью!”


- Я видел Ричарда среди людей на другой стороне.


— А-а, это ты! - воскликнул я.


“Очевидно, он приехал в Иерусалим, чтобы посмотреть на праздник, как и все мы, и поэтому, вероятно, живет не так уж далеко. У него было такое же страстное желание поступить в университет, как и у тебя, в более мягкой форме. Я не думаю, что он видел меня, хотя, должно быть, слышал, как ты обращался к толпе. Но он, казалось, этого не заметил.


“ Ну, предположим, что так и было. Теперь твой разум свободен от забот о нем, моя Сью?


“ Да, полагаю, что так. Но я слаб. Хотя я знаю, что с нашими планами все в порядке, я почувствовала странный страх перед ним; благоговейный трепет или ужас перед условностями, в которые я не верю. Временами это охватывает меня, как своего рода ползучий паралич, и мне так грустно!”


“ Ты начинаешь уставать, Сью. О—я забыл, дорогая! Да, мы сейчас же продолжим.


Они отправились на поиски жилья и, наконец, нашли кое-что, что, казалось, обещало быть хорошим, на Майлдью—лейн — месте, перед которым Джуд не могла устоять, хотя Сью это было не так увлекательно, — узком переулке недалеко от задней части колледжа, но никак не связанном с ним. Маленькие домики были затемнены высокими зданиями колледжа, жизнь в которых была так далека от жизни людей на улице, как будто они находились на противоположных сторонах земного шара; и все же их разделяла только толстая стена. В двух или трех домах висели объявления о сдаче комнат, и новоприбывшие постучали в дверь одного из них, которую открыла женщина.


— Ах, послушайте! - вдруг сказал Джуд, вместо того чтобы обратиться к ней.


-Что? -спросиля


“Почему колокола — что это может быть за церковь? Звуки мне знакомы”.


На некотором расстоянии послышался новый звон колоколов.


“Я не знаю!” - язвительно ответила хозяйка. “Вы постучали, чтобы спросить об этом?”


- Нет, для жилья, - сказал Джуд, приходя в себя.


Хозяйка дома с минуту разглядывала фигуру Сью. - У нас никого нет, - сказала она, закрывая дверь.


Джуд выглядела смущенной, а мальчик расстроенным. “ Теперь, Джуд, - сказала Сью, - дай я попробую. Ты не знаешь дороги.


Они нашли второе место неподалеку; но здесь хозяин, заметив не только Сью, но и мальчика с маленькими детьми, вежливо сказал: “К сожалению, мы не пускаем туда, где есть дети”; и тоже закрыл дверь.


Маленький ребенок приоткрыл рот и беззвучно заплакал, инстинктивно почувствовав приближение беды. Мальчик вздохнул. “Мне не нравится Кристминстер!” - сказал он. “Великие старые дома - это тюрьмы?”


- Нет, колледжи, - ответила Джуд, - в которых, возможно, ты когда-нибудь будешь учиться.


- Я бы предпочел этого не делать! - возразил мальчик.


“Теперь мы попробуем еще раз”, - сказала Сью. “ Я поплотнее закутаюсь в плащ ... Уезжать из Кеннетбриджа в это место - все равно что от Каиафы идти к Пилату! ... Как я теперь выгляжу, дорогая?


- Сейчас этого никто не заметит, - сказала Джуд.


Был еще один дом, и они попробовали в третий раз. Здешняя женщина была более дружелюбной, но у нее было мало свободной комнаты, и она могла согласиться приютить Сью и детей только в том случае, если ее муж сможет уехать в другое место. Это соглашение они волей-неволей приняли, испытывая стресс от столь позднего затягивания своих поисков. Они смирились с ней, хотя ее цена была довольно высока для их карманов. Но они не могли позволить себе критиковать Джуд до тех пор, пока у нее не будет времени найти более постоянное жилище; и в этом доме Сью получила в свое распоряжение заднюю комнату на втором этаже с внутренней гардеробной для детей. Джуд остался выпить чашечку чая и с удовлетворением обнаружил, что окно выходит на заднюю часть другого колледжа. Поцеловав всех четверых, он отправился за кое-какими необходимыми вещами и поискать себе жилье.


Когда он ушел, хозяйка квартиры поднялась наверх, чтобы немного поговорить со Сью и узнать что-нибудь об обстоятельствах жизни семьи, которую она приютила. Сью не владела искусством увиливать, и, признав несколько фактов относительно их недавних трудностей и скитаний, она была поражена тем, что хозяйка внезапно сказала:


- Вы действительно замужняя женщина?


Сью поколебалась, а затем импульсивно рассказала женщине, что и она, и ее муж были несчастливы в своих первых браках, после чего, напуганные мыслью о втором бесповоротном союзе и опасаясь, что условия контракта убьют их любовь, но все же желая быть вместе, они буквально не нашли в себе смелости повторить это, хотя пытались сделать это два или три раза. Следовательно, хотя в ее собственном смысле этих слов она была замужней женщиной, в понимании домовладелицы это было не так.


Домохозяйка смутилась и спустилась вниз. Сью задумчиво сидела у окна, глядя на дождь. Ее тишину нарушил шум, с которым кто-то вошел в дом, а затем голоса мужчины и женщины, разговаривавших в коридоре внизу. Приехал муж квартирной хозяйки, и она объясняла ему, как поступили жильцы во время его отсутствия.


Его голос сорвался от внезапного гнева. “ Кому теперь нужна здесь такая женщина? и, возможно, роды! ... Кроме того, разве я не говорил, что у меня не будет детей? Холл и лестница свежевыкрашены, чтобы они их пинали! Вы, должно быть, знали, что с ними не все в порядке — вот так прийти. Принимаю семью, когда я сказал ”одинокого мужчину".


Жена протестовала, но, как оказалось, муж настаивал на своем, потому что вскоре в дверь Сью постучали, и появилась женщина.


“С сожалением должна сообщить вам, мэм, ” сказала она, “ что в конце концов я не могу сдать вам комнату на неделю. Мой муж возражает, и поэтому я должна попросить вас уйти. Я не возражаю, если вы останетесь на ночь, так как день уже клонится к вечеру, но я буду рад, если вы сможете уехать пораньше утром.


Хотя она знала, что имеет право на проживание в течение недели, Сью не хотела создавать помех между женой и мужем и сказала, что уедет, как ее просили. Когда хозяйка ушла, Сью снова выглянула в окно. Обнаружив, что дождь прекратился, она предложила мальчику, уложив малышей спать, пойти поискать другое место и договориться о нем на завтра, чтобы потом не быть такими загнанными, как в тот день.


Поэтому вместо того, чтобы распаковывать свои коробки, которые Джуд только что отправил со станции, они вышли на сырые, хотя и не неприятные улицы, и Сью решила не беспокоить мужа известием о своем увольнении, пока он, возможно, беспокоится о том, чтобы найти жилье для себя. В компании мальчика она бродила по этой улице и по той; но хотя она перепробовала дюжину разных домов, в одиночестве ей жилось гораздо хуже, чем в компании Джуда, и никто не мог заставить ее пообещать ей комнату на следующий день. Каждый домовладелец косо поглядывал на такую женщину и ребенка, просящих ночлега во мраке.


- Мне не следовало рождаться, не так ли? - с сомнением спросил мальчик.


Наконец, совершенно уставшая, Сью вернулась туда, где ей не были рады, но где, по крайней мере, у нее было временное пристанище. В ее отсутствие Джуд оставил свой адрес, но, зная, насколько он все еще слаб, она твердо решила не беспокоить его до следующего дня.


18 Екклесиаст 6:12

OceanofPDF.com


Глава II


Сью сидела, глядя на голый пол комнаты, поскольку дом был немногим больше старого коттеджа, а затем перевела взгляд на сцену за незанавешенным окном. На некотором расстоянии напротив внешние стены Саркофаг-колледжа - безмолвные, черные, без окон — отбрасывали свои четыре столетия мрака, фанатизма и разложения в маленькую комнату, которую она занимала, закрывая лунный свет ночью и солнце днем. За одним из них тоже были различимы очертания Рубрик-колледжа, а еще дальше виднелась башня третьего. Она подумала о странном действии властной страсти простодушного мужчины, о том, что это должно было побудить Джуда, который так нежно любил ее и детей, поместить их сюда, в это удручающее место, потому что его все еще преследовала его мечта. Даже сейчас он отчетливо не слышал леденящего негатива, которым эти покрытые учеными стенами отозвались на его желание.


Невозможность найти другое жилье и нехватка места в этом доме для его отца произвели на мальчика глубокое впечатление — им, казалось, овладел задумчивый, сдержанный ужас. Тишину нарушил его голос: “Мама, что мы будем делать завтра!”


“ Я не знаю! ” уныло ответила Сью. - Боюсь, это обеспокоит твоего отца.


“ Я бы хотела, чтобы отец был совсем здоров и для него нашлось место! Тогда это не имело бы такого большого значения! Бедный отец!”


-Этогобыне случилось!


- Я могу что-нибудь сделать? - спросил я


“Нет! Все это проблемы, невзгоды и страдания!”


- Отец ушел, чтобы дать нам, детям, комнату, не так ли?


-Отчасти.


- Было бы лучше оказаться вне мира, чем в нем, не так ли?


- Почти получилось бы, дорогая.


- Это ведь из-за нас, детей, ты тоже не можешь найти хорошее жилье, не так ли?


— Что ж, иногда люди возражают против детей.


- Тогда, если дети доставляют столько хлопот, зачем они вообще нужны людям?


“О — потому что это закон природы”.


- Но мы же не просим, чтобы нас родили?


- Действительно, нет.


“ И что еще хуже для меня, так это то, что ты не моя настоящая мать, и тебе не нужно было рожать меня, если бы ты этого не хотела. Мне не следовало приезжать к вам — это настоящая правда! Я беспокоил их в Австралии, и я беспокою людей здесь. Лучше бы я вообще не появлялся на свет!”


- Ты ничего не могла с этим поделать, моя дорогая.


“Я думаю, что всякий раз, когда рождаются нежеланные дети, их следует убивать сразу, прежде чем их души придут к ним, и не позволять им расти большими и разгуливать!”


Сью не ответила. Она с сомнением размышляла, как обращаться с этим слишком задумчивым ребенком.


В конце концов она пришла к выводу, что, насколько позволят обстоятельства, она будет честной и откровенной с тем, кто войдет в ее трудности как старый друг.


- Скоро в нашей семье появится еще один, - нерешительно заметила она.


-Какимобразом?


“У нас будет еще один ребенок”.


“ Что”! Мальчик дико вскочил. “О Боже, мама, ты никогда не посылала за кем-нибудь другим; и такие проблемы с тем, что у тебя есть!”


- Да, мне жаль это говорить! - пробормотала Сью, и в ее глазах заблестели сдерживаемые слезы.


Мальчик разразился рыданиями. “О, тебе все равно, тебе все равно!” - воскликнул он с горьким упреком. - Как вообще могла ты, мама, быть такой злой и жестокой, когда тебе не нужно было этого делать, пока нам не стало лучше, а отцу не стало лучше! Чтобы втянуть нас всех в новые неприятности! Для нас нет места, и отец вынужден уехать, и завтра нас выставят вон; и все же скоро у тебя будет еще один из нас! ... ’Это сделано специально!” — это— это! Он ходил взад и вперед, всхлипывая.


“Т-ты должен простить меня, маленький Джуд! ” взмолилась она, и теперь ее грудь вздымалась так же сильно, как у мальчика. “Я не могу объяснить — я объясню, когда ты станешь старше. Это действительно кажется — как будто я сделал это нарочно, теперь у нас такие трудности! Я не могу объяснить, дорогая! Но это ... не совсем нарочно ... я ничего не могу с собой поделать!”


“ Да, это так, должно быть! Потому что никто не посмеет нам помешать, если ты не согласишься! Я не прощу тебя, никогда, никогда! Я никогда больше не поверю, что ты заботишься обо мне, или об отце, или о ком-либо из нас!”


Он встал и ушел в чулан, примыкавший к ее комнате, где на полу была расстелена постель. Там она услышала, как он сказал: “Если бы нас, детей, не было, вообще не было бы никаких проблем!”


“ Не думай так, дорогой! ” воскликнула она довольно безапелляционно. - Но иди спать!


На следующее утро она проснулась чуть больше шести и решила встать и перед завтраком сбегать в гостиницу, которую Джуд назвал своей квартирой, чтобы рассказать ему о случившемся, прежде чем он уйдет. Она тихо встала, чтобы не потревожить детей, которые, как она знала, должно быть, устали от вчерашних хлопот.


Она нашла Джуда за завтраком в малоизвестной таверне, которую он выбрал в качестве противовеса расходам на ее жилье, и объяснила ему, что у нее нет дома. По его словам, он так беспокоился о ней всю ночь. Почему-то теперь, когда наступило утро, просьба покинуть квартиру уже не казалась таким удручающим происшествием, как накануне вечером, и даже неспособность найти другое место не затронула ее так глубоко, как поначалу. Джуд согласилась с ней, что не стоит настаивать на ее праве остаться на неделю, а следует немедленно предпринять шаги по переезду.


“Вы все должны приехать в эту гостиницу на день или два”, - сказал он. “Это суровое место, и детям там будет не так приятно, но у нас будет больше времени осмотреться. В пригороде — в моем старом квартале Вирсавия - полно жилья. Позавтракай со мной, раз уж ты здесь, моя птичка. Ты уверена, что с тобой все в порядке? У нас будет достаточно времени, чтобы вернуться и приготовить детям ужин до того, как они проснутся. На самом деле, я пойду с тобой.


Она присоединилась к Джуд за торопливым ужином, и через четверть часа они отправились в путь вместе, решив немедленно убраться из слишком респектабельного жилья Сью. Добравшись до дома и поднявшись наверх, она обнаружила, что в детской все тихо, и робким тоном попросила хозяйку принести, пожалуйста, чайник и что-нибудь на завтрак. Это было сделано небрежно, и, достав пару яиц, которые она принесла с собой, она положила их в кипящий чайник и позвала Джуд присмотреть за ними для малышей, а сама пошла позвать их, было уже около половины девятого.


Джуд стоял, склонившись над чайником, с часами в руке, засекая время приготовления яиц, так что его спина была повернута к маленькой внутренней комнате, где лежали дети. Пронзительный крик Сью внезапно заставил его резко обернуться. Он увидел, что дверь комнаты, или, скорее, чулана, которая, казалось, тяжело нависла на петлях, когда она отодвинула ее, была открыта, и что Сью опустилась на пол прямо за ней. Поспешив вперед, чтобы взять ее на руки, он перевел взгляд на маленькую кроватку, расстеленную на досках; детей там не было. Он в замешательстве оглядел комнату. С обратной стороны двери были вделаны два крючка для развешивания одежды, и к ним были подвешены фигурки двух младших детей на куске бечевки, обмотанном вокруг шеи каждого из них, в то время как на гвозде в нескольких ярдах от них аналогичным образом висело тело маленького Джуда. Рядом со старшим мальчиком стоял перевернутый стул, и его остекленевшие глаза были устремлены в комнату, но глаза девочки и маленького мальчика были закрыты.


Наполовину парализованный странным и непреодолимым ужасом этой сцены, он оставил Сью лежать, перерезал перочинным ножом веревки и бросил троих детей на кровать; но ощущение их тел при мгновенном прикосновении, казалось, говорило о том, что они мертвы. Он подхватил Сью, которая была в обмороке, и положил ее на кровать в другой комнате, после чего, задыхаясь, вызвал хозяйку и выбежал за врачом.


Когда он вернулся, Сью уже пришла в себя, и две беспомощные женщины, склонившиеся над детьми в безумных попытках привести их в чувство, и тройня маленьких трупиков представляли собой зрелище, которое лишило его самообладания. Вошел ближайший хирург, но, как и предполагал Джуд, его присутствие было излишним. Детей было уже не спасти, потому что, хотя их тела еще едва остывали, предполагалось, что они провисели в подвешенном состоянии больше часа. Позже, когда родители смогли рассуждать по этому поводу, вероятность того, что старший мальчик, проснувшись, заглянул в соседнюю комнату в поисках Сью и, обнаружив ее отсутствие, впал в приступ еще большего уныния, которое события и информация предыдущего вечера вызвали в его болезненном темпераменте. Более того, на полу был найден листок бумаги, на котором рукой мальчика огрызком свинцового карандаша, который он носил с собой, было написано:


Сделано потому, что мы слишком мужественны.


При виде этого нервы Сью окончательно сдали, ужасная уверенность в том, что ее разговор с мальчиком был главной причиной трагедии, повергла ее в конвульсивную агонию, которая не знала ослабления. Они отнесли ее против ее желания в комнату на нижнем этаже; и там она лежала, ее хрупкая фигурка сотрясалась от судорожных вздохов, а глаза были устремлены в потолок, а хозяйка дома тщетно пыталась ее успокоить.


Из этой комнаты было слышно, как наверху ходят люди, и она умоляла позволить ей вернуться, и ее удержали от этого только заверения, что, если есть хоть какая-то надежда, ее присутствие может навредить, и напоминание о том, что необходимо позаботиться о себе, чтобы не подвергнуть опасности будущую жизнь. Ее расспросы были непрерывными, и наконец Джуд спустился вниз и сказал ей, что надежды нет. Как только она смогла говорить, она рассказала ему, что сказала мальчику и как она считает себя причиной этого.


“ Нет, ” сказал Джуд. “ Это было в его натуре. Доктор говорит, что среди нас появляются такие мальчики - мальчики, неизвестные в прошлом поколении, — результат новых взглядов на жизнь. Кажется, они видят все его ужасы еще до того, как становятся достаточно взрослыми, чтобы иметь силы противостоять им. Он говорит, что это начало грядущего всеобщего желания не жить. Он продвинутый человек, доктор, но он не может дать утешения...


Джуд скрывал свое горе из-за нее; но теперь он сломался; и это побудило Сью проявить сочувствие, которое в какой-то степени отвлекло ее от мучительных самобичеваний. Когда все разошлись, ей разрешили повидаться с детьми.


Лицо мальчика выражало всю историю их положения. В этой маленькой фигурке сошлись все зловещести и тени, омрачавшие первый союз Джуда, и все случайности, ошибки, страхи, заблуждения последнего. Он был их узловой точкой, их фокусом, их выражением в одном термине. Из-за опрометчивости этих родителей он стонал, из-за их плохого поведения он дрожал, и из-за их несчастий он умер.


Когда в доме воцарилась тишина, и им ничего не оставалось, как ждать расследования коронера, приглушенный, громкий, низкий голос разнесся в воздухе комнаты из-за тяжелых стен в задней части.


- Что это? - спросила Сью, прерывисто дыша.


“ Орган в часовне колледжа. Полагаю, практикующий органист. Это гимн из семьдесят третьего псалма: ”Воистину, Бог любит Израиль".


Она снова всхлипнула. “ О, о, мои малышки! Они не причинили никому вреда! Почему их должны были забрать, а не меня!”


Наступила еще одна тишина, нарушенная, наконец, двумя людьми, разговаривавшими где—то снаружи.


“ Они, без сомнения, говорят о нас! ” простонала Сью. “Мы созданы зрелищем для мира, и для ангелов, и для людей!”


Джуд прислушался— “Нет, они говорят не о нас”, - сказал он. “Это два священнослужителя с разными взглядами, спорящие о положении на восток. Боже милостивый, положение на восток, и все творение стонет!”


Затем снова наступило молчание, пока ее не охватил очередной неконтролируемый приступ горя. “Есть что-то внешнее по отношению к нам, что говорит: ‘Ты не должен!’ Сначала он сказал: ‘Ты не должен учиться!’ Затем он сказал: ‘Ты не должен трудиться!’ Теперь он говорит: ”Ты не должен любить!"


Он попытался успокоить ее, сказав: “Это горько с твоей стороны, дорогая”.


- Но это правда! - воскликнул я.


Так они и ждали, и она снова вернулась в свою комнату. Платьице, туфельки и носочки малыша, которые в момент его смерти лежали на стуле, она бы сейчас не стала снимать, хотя Джуд очень хотелось убрать их с глаз долой. Но всякий раз, когда он прикасался к ним, она умоляла его оставить их лежать и почти свирепо набрасывалась на хозяйку дома, когда та тоже пыталась их убрать.


Джуд боялась ее унылого апатичного молчания едва ли не больше, чем ее пароксизмов. “Почему ты не разговариваешь со мной, Джуд?” - воскликнула она после одного из них. “Не отворачивайся от меня! Я не могу выносить одиночества без твоей внешности!”


- Ну вот, дорогая, я здесь, - сказал он, приблизив свое лицо к ее лицу.


“Да... О, мой товарищ, наш совершенный союз — наше единство двоих - теперь запятнан кровью!”


“В тени смерти — вот и все”.


“ Ах, но на самом деле это я его подстрекал, хотя и не знал, что делаю это! Я разговаривал с ребенком так, как следует разговаривать только с людьми зрелого возраста. Я сказала, что мир против нас, что лучше уйти из жизни, чем оставаться в ней такой ценой; и он воспринял это буквально. И я сказала ему, что у меня будет еще один ребенок. Это расстроило его. О, как горько он упрекал меня!”


- Зачем ты это сделала, Сью?


“ Не могу сказать. Дело в том, что я хотела быть правдивой. Я не могла заставить себя обманывать его относительно фактов жизни. И все же я была неправдива, потому что с фальшивой деликатностью рассказала ему слишком туманно.—Почему я была наполовину мудрее своих коллег-женщин? И не совсем мудрее! Почему я не сказал ему приятную неправду вместо полуреальности? Это был мой недостаток самоконтроля, так что я не мог ни скрывать, ни раскрывать вещи!”


“Ваш план мог бы быть хорошим в большинстве случаев; возможно, только в нашем конкретном случае он сработал плохо. Рано или поздно он должен был догадаться.


“ А я как раз шила своему дорогому малышу новое платьице, и теперь я никогда его в нем не увижу и никогда с ним больше не заговорю! ... Мои глаза так распухли, что я едва вижу; и все же немногим более года назад я называл себя счастливым! Мы слишком сильно любили друг друга— потакая себе до крайнего эгоизма по отношению друг к другу! Мы сказали — ты помнишь? — что превратим радость в добродетель. Я сказал, что замысел природы, закон природы и смысл существования в том, чтобы мы радовались тем инстинктам, которые она нам дала, — инстинктам, которым цивилизация взяла на себя смелость помешать. Какие ужасные вещи я наговорил! И теперь судьба нанесла нам удар в спину за то, что мы были такими глупцами, что поверили Природе на слово!”


Она погрузилась в тихое раздумье, пока не сказала: “Возможно, будет лучше, если они уйдут. — Да, я вижу, что это так! Лучше, если они будут сорваны свежими, чем останутся жалко чахнуть!”


“Да”, - ответил Джуд. “Некоторые говорят, что старшие должны радоваться, когда их дети умирают в младенчестве”.


“ Но они не знают! ... О мои малыши, мои малышки, могли бы вы быть живы сейчас! Вы можете сказать, что мальчик хотел уйти из жизни, иначе он бы этого не сделал. С его стороны было вполне разумно умереть: это было частью его неизлечимо печальной натуры, бедный малыш! Но тогда остальные — мои собственные дети и твои!”


Сью снова посмотрела на висящее маленькое платьице, на носки и туфли, и ее фигура задрожала, как струна. “Я жалкое создание, - сказала она, - не гожусь больше ни для земли, ни для небес! Происходящее сводит меня с ума! Что же делать?” Она пристально посмотрела на Джуда и крепко сжала его руку.


“Ничего не поделаешь”, - ответил он. “Дела обстоят так, как они есть, и будут доведены до намеченного результата”.


Она сделала паузу. “ Да! Кто это сказал? - тяжело спросила она.


“Это звучит в припеве "Агамемнона". Это постоянно крутилось у меня в голове с тех пор, как это случилось”.


“Мой бедный Джуд, как же ты все упустил! — ты больше, чем я, потому что я все-таки заполучил тебя! Подумать только, ты должен знать это, читая без посторонней помощи, и все же пребывать в бедности и отчаянии!”


После таких кратковременных развлечений ее горе накатывало волной.


Присяжные должным образом прибыли и осмотрели тела, дознание было проведено, а затем наступило печальное утро похорон. Сообщения в газетах привлекли к месту происшествия любопытных зевак, которые стояли, очевидно, считая оконные стекла и камни стен. Сомнение в реальных отношениях пары подогрело их любопытство. Сью заявила, что последует за двумя малышами на могилу, но в последний момент уступила, и гробы тихо вынесли из дома, пока она лежала. Джуд сел в машину, и она уехала, к большому облегчению домовладельца, у которого теперь на руках оставались только Сью и ее багаж, от которых он надеялся избавиться позже в тот же день и таким образом избавить свой дом от раздражающей дурной славы, которую он приобрел за неделю из-за того, что его жена, к несчастью, впустила этих незнакомцев. Во второй половине дня он конфиденциально проконсультировался с владельцем дома, и они договорились, что, если возникнут какие-либо возражения против этого в связи с произошедшей там трагедией, они попытаются изменить его номер.


Когда Джуд увидел, что две маленькие коробочки — одна с маленькой Джуд, а другая с двумя самыми маленькими — опустили в землю, он поспешил обратно к Сью, которая все еще была в своей комнате, и поэтому не стал ее сейчас беспокоить. Однако, чувствуя беспокойство, он пошел снова около четырех часов. Женщина думала, что она все еще лежит, но вернулась к нему и сказала, что ее все-таки нет в своей спальне. Ее шляпа и куртка тоже пропали: она вышла. Джуд поспешил в пивную, где он ночевал. Ее там не было. Затем, прикинув в уме возможные варианты, он пошел по дороге к кладбищу, на которое вошел, и перешел к тому месту, где недавно состоялись похороны. Все зеваки, которые пришли на место трагедии, теперь ушли. Мужчина с лопатой в руках пытался засыпать землей братскую могилу троих детей, но его руку удержала протестующая женщина, стоявшая в наполовину засыпанной яме. Это была Сью, чья цветная одежда, которую она никогда не думала сменить на траурную, которую он купил, наводила на мысль о более глубоком горе, чем могло выразить обычное одеяние скорби.


“ Он заполняет их, и не сделает этого до тех пор, пока я снова не увижу своих малышей! ” дико закричала она, увидев Джуда. “Я хочу увидеть их еще раз. О Джуд, пожалуйста, Джуд, я хочу их увидеть! Я не знала, что ты позволишь их забрать, пока я спала! Ты сказал, что, возможно, мне следует взглянуть на них еще раз, прежде чем они будут испорчены; а потом ты этого не сделал, а забрал их! О Джуд, ты тоже жесток ко мне!”


“Она хотела, чтобы я снова раскопал могилу и позволил ей добраться до гробов”, - сказал человек с лопатой. “ Судя по ее виду, ее следовало бы забрать домой. Похоже, бедняжка, она ни в чем не виновата. Теперь я не могу их снова откопать, мэм. Иди домой со своим мужем, успокойся и возблагодари Бога за то, что скоро найдется другой, кто смягчит твое горе ”.


Но Сью продолжала жалобно просить: “Нельзя ли мне увидеть их еще раз — всего один раз! Можно? Только одну маленькую минутку, Джуд? Это не займет много времени! И я была бы так рада, Джуд! Я буду такой хорошей и никогда больше не ослушаюсь тебя, Джуд, если ты позволишь мне? Я бы потом спокойно пошел домой и больше не хотел их видеть! Разве я не могу? Почему я не могу?”


Так она продолжала. Джуда охватила такая острая печаль, что он почти почувствовал, что попытается заставить этого мужчину согласиться. Но это не могло привести ни к чему хорошему, а могло сделать ей еще хуже; и он видел, что необходимо немедленно отвезти ее домой. Поэтому он уговаривал ее, нежно шептал что-то и обнимал ее, чтобы поддержать, пока она беспомощно не сдалась и не была вынуждена покинуть кладбище.


Он хотел раздобыть муху, чтобы отвезти ее обратно, но экономия была настолько велика, что она не захотела этого делать, и они медленно пошли дальше: Джуд в черном крепе, она в коричнево-красной одежде. В тот же день они должны были переехать на новое жилье, но Джуд понял, что это практически невозможно, и со временем они переехали в ставший ненавистным дом. Сью сразу же уложили в постель и послали за доктором.


Джуд прождал весь вечер внизу. Очень поздно ему сообщили, что ребенок родился преждевременно и что он, как и другие, был трупом.


OceanofPDF.com


Глава III


Сью выздоравливала, хотя и надеялась на смерть, а Джуд снова получил работу по своему старому ремеслу. Теперь они жили в другом месте, в направлении Вирсавии, недалеко от церкви Церемоний Святого Силы.


Они сидели бы молча, больше убежденные в прямом антагонизме вещей, чем в их бесчувственной и флегматичной обструктивности. Смутные и причудливые фантазии преследовали Сью в те дни, когда ее интеллект сиял, как звезда, что мир напоминает строфу или мелодию, сочиненную во сне; это было удивительно превосходно для полувспоминаемого разума, но безнадежно абсурдно при полном пробуждении; что первопричина действовала автоматически, как сомнамбула, а не рефлекторно, как мудрец; что при создании земных условий, казалось, никогда не предполагалось такого развития эмоциональной восприимчивости у существ, подверженных этим условиям, какого достигло мыслящее и образованное человечество. Но несчастье делает противостоящие силы антропоморфными; и теперь эти идеи сменились ощущением того, что Джуд и она сама убегают от преследователя.


“Мы должны подчиниться!” - печально сказала она. “Весь древний гнев Силы, стоящей над нами, обрушился на нас, Его бедных созданий, и мы должны подчиниться. Выбора нет. Мы должны. Бесполезно бороться против Бога!”


“Это всего лишь против человека и бессмысленных обстоятельств”, - сказал Джуд.


“ Верно! ” пробормотала она. “ О чем я только думала! Я становлюсь суеверным, как дикарь! .. Но кем бы или чем бы ни был наш враг, я вынужден подчиниться. У меня больше не осталось боевых сил, больше нет предприимчивости. Я побежден, побежден! . . . "Мы стали зрелищем для мира, и для ангелов, и для людей!’ Я теперь всегда это говорю”.


“Я чувствую то же самое!”


“Что же нам делать? Ты сейчас работаешь; но помни, это может быть только потому, что наша история и отношения до конца неизвестны ... Возможно, если бы они узнали, что наш брак не был оформлен официально, они выгнали бы тебя с работы, как это было в Олдбрикхэме!”


“ Едва ли знаю. Возможно, они вряд ли бы так поступили. Однако я думаю, что мы должны узаконить это сейчас — как только вы сможете выйти на улицу ”.


- Ты думаешь, мы должны?


-Разумеется.


И Джуд погрузился в раздумья. “В последнее время мне казалось, - сказал он, - что я принадлежу к той огромной группе людей, которых избегают добродетельные, — людей, называемых соблазнителями. Меня поражает, когда я думаю об этом! Я не осознавал этого или какого-либо дурного поступка по отношению к тебе, которую я люблю больше, чем себя. И все же я один из этих людей! Интересно, есть ли еще кто-нибудь из них такие же слепые, простые существа, как я? .. Да, Сью — вот кто я такой. Я соблазнил тебя... Ты была особого типа — утонченное создание, предназначенное Природой для того, чтобы его не трогали. Но я не мог оставить тебя одну!”


“ Нет, нет, Джуд! ” быстро сказала она. “ Не кори себя за то, что ты не такой. Если кто-то и виноват, так это я”


- Я поддержал вас в вашем решении уйти от Филотсона; и без меня, возможно, вы не убедили бы его отпустить вас.


“ Я все равно должен был. Что касается нас самих, то тот факт, что мы не заключали законный контракт, является спасительной чертой нашего союза. Таким образом, мы избежали, так сказать, оскорбления торжественности наших первых браков”.


“ Торжественность? Джуд посмотрела на нее с некоторым удивлением и осознала, что она уже не та Сью, которой они были раньше.


“Да, ” сказала она с легкой дрожью в голосе, “ у меня были ужасные страхи, ужасное осознание собственной дерзости. Я думала... что я все еще его жена!”


-Чей?-спросиля.


“ПринадлежащийРичарду”.


— Боже мой, дорогая! - почему?


“О, я не могу объяснить! Мне приходит в голову только одна мысль”.


“Это твоя слабость — больная фантазия, без причины и смысла! Пусть это тебя не беспокоит”.


Сью беспокойно вздохнула.


В противовес подобным дискуссиям в их материальном положении произошло улучшение, которое раньше, по их опыту, сделало бы их жизнерадостными. Джуд совершенно неожиданно нашел хорошую работу по своему старому ремеслу почти сразу после приезда, летняя погода соответствовала его хрупкому телосложению; и внешне его дни текли с тем монотонным единообразием, которое само по себе так приятно после превратностей судьбы. Люди, казалось, забыли, что он когда-либо проявлял какие-либо нелепые отклонения от нормы: и он ежедневно взбирался на парапеты и ограды колледжей, в которые ему никогда не суждено было поступить, и обновлял крошащиеся каменные решетки окон, из которых он никогда бы не выглянул, как будто у него не было желания поступать иначе.


В нем произошла такая перемена, что теперь он не часто ходил на службы в церкви. Одно беспокоило его больше всего: то, что Сью и он сам после трагедии мысленно разошлись в противоположных направлениях: события, которые расширили его собственные взгляды на жизнь, законы, обычаи и догмы, не подействовали таким же образом на Сью. Она уже не была такой, как в дни независимости, когда ее интеллект играл подобно сверкающей молнии над условностями и формальностями, которые он в то время уважал, но не сейчас.


В один из воскресных вечеров он пришел домой довольно поздно. Ее не было дома, но вскоре она вернулась, и он застал ее молчаливой и задумчивой.


“ О чем ты думаешь, маленькая женщина? - спросил он с любопытством.


“О, я не могу сказать ясно! Я думал, что мы были эгоистичны, беспечны, даже нечестивы на нашем пути, вы и я. Наша жизнь была тщетной попыткой самоудовлетворения. Но самоотречение - это высший путь. Мы должны умертвить плоть — ужасную плоть — проклятие Адама!”


“ Сью! ” пробормотал он. - Что на тебя нашло?


“Мы должны постоянно приносить себя в жертву на алтарь долга! Но я всегда стремился делать то, что доставляло мне удовольствие. Я вполне заслужил то, что получил! Я хочу, чтобы что-нибудь избавило меня от зла, от всех моих чудовищных ошибок и от всех моих греховных путей!”


“Сью, моя слишком страдающая дорогая! — в тебе нет злой женщины. Твои природные инстинкты совершенно здоровы; возможно, не настолько страстны, как я мог бы пожелать; но хороши, дороги и чисты. И как я часто говорил, ты абсолютно самая неземная, наименее чувственная женщина, которую я когда-либо знал, которая существовала без нечеловеческой бесполости. Почему ты говоришь таким изменившимся тоном? Мы не были эгоистичны, за исключением тех случаев, когда никто не мог извлечь выгоду из нашего существования в противном случае. Раньше ты говорил, что природа человека благородна и долготерпелива, а не порочна и развращена, и наконец-то я подумал, что ты говорил правду. А теперь ты, кажется, смотришь на это гораздо ниже!”


“Я хочу смиренное сердце и целомудренный разум, а у меня их еще никогда не было!”


“Ты был бесстрашен и как мыслитель, и как чувствующий, и ты заслуживал большего восхищения, чем я. В то время я был слишком полон узких догм, чтобы понять это”.


“Не говори так, Джуд! Я бы хотел, чтобы каждое мое бесстрашное слово и мысль были искоренены из моей истории. Самоотречение — это все! Я не могу слишком унижать себя. Я бы хотела уколоть себя булавками и выпустить всю дурность, которая во мне есть!”


“ Тише! ” сказал он, прижимая ее маленькое личико к своей груди, как будто она была младенцем. “ Это тяжелая утрата довела тебя до такого! Такое раскаяние предназначено не для тебя, мое чувствительное растение, а для грешников земли, которые никогда его не чувствуют!”


- Мне не следовало оставаться в таком состоянии, - пробормотала она, когда долго оставалась в таком положении.


- Почему бы и нет?


“Это потворство своим желаниям”.


“Все в том же духе! Но есть ли что-нибудь лучше на земле, чем то, что мы должны любить друг друга?”


“ Да. Это зависит от рода любви; а ваша — наша — неправильная.


“ Я этого не потерплю, Сью! Послушай, когда ты хочешь, чтобы наш брак был подписан в ризнице?


Она остановилась и с беспокойством подняла глаза. - Никогда, - прошептала она.


Не понимая всего, что она имела в виду, он спокойно воспринял это возражение и ничего не сказал. Прошло несколько минут, и он подумал, что она заснула; но он заговорил тихо и обнаружил, что она все это время бодрствовала. Она выпрямилась и вздохнула.


“Сегодня вечером от тебя исходит странный, неописуемый аромат или атмосфера, Сью”, - сказал он. “Я имею в виду не только психику, но и твою одежду. Какой-то растительный аромат, который я, кажется, знаю, но не могу вспомнить.


- Это благовония.


-Благовония?


- Я был на службе в церкви святого Сайласа и был в самом разгаре.


“О, святой Сайлас”.


“ Да. Я иногда хожу туда.


“ В самом деле. Ты пойдешь туда!


“ Видишь ли, Джуд, здесь одиноко по утрам в будние дни, когда ты на работе, и я все думаю и думаю о... о моем... — Она замолчала, пока не смогла справиться с комом в горле. “И я решил пойти туда, потому что это так близко”.


“ Ну, конечно, я ничего не имею против. Только для тебя это странно. Они даже не подозревают, что за чиэль с ними!”


- Что ты имеешь в виду, Джуд?


“Ну... откровенно говоря, скептик”.


“Как ты можешь причинять мне такую боль, дорогая Джуд, в моей беде! И все же я знаю, что ты не это имела в виду. Но тебе не следовало так говорить.


“ Не буду. Но я очень удивлен!


“ Ну, я хочу сказать тебе кое-что еще, Джуд. Ты ведь не будешь сердиться? Я много думала об этом с тех пор, как умерли мои дети. Я не думаю, что мне следует быть твоей женой — или как твоей жене — больше.


“ Что? ... Но ты такой!


— С вашей точки зрения, но...


“Конечно, мы боялись церемонии, и многие другие были бы на нашем месте, имея такие веские причины для опасений. Но опыт доказал, как мы недооценивали себя и переоценивали свои немощи; и если вы начинаете уважать обряды и церемонии, какими вы, кажется, являетесь, я удивляюсь, что вы не говорите, что это должно быть выполнено немедленно? Ты, безусловно, are моя жена, Сью, во всем, кроме закона. Что ты подразумеваешь под тем, что сказала?”


“Я так не думаю!”


“ Нет? Но предположим, что мы уже прошли церемонию? Почувствовали бы вы себя таковыми тогда?”


“Нет. Даже тогда я не должен был чувствовать себя таковым. Я должен был чувствовать себя хуже, чем сейчас”.


— Почему же так, во имя всего порочного, моя дорогая?


-Потому что я принадлежу Ричарду.


— Ах, вы уже намекали мне на эту абсурдную фантазию!


“Тогда у меня было только впечатление; с течением времени я все больше и больше убеждаюсь в том, что я принадлежу ему или никому”.


“Боже мой, как мы меняемся местами!”


“ Да. Возможно, и так.


Несколько дней спустя, в сумерках летнего вечера, они сидели в той же маленькой комнате внизу, когда раздался стук в парадную дверь дома плотника, где они снимали квартиру, а через несколько мгновений раздался стук в дверь их комнаты. Прежде чем они успели открыть ее, из-за угла показалась женская фигура.


- Мистер Фоули здесь? - спросил я.


Джуд и Сью вздрогнули, когда он машинально ответил утвердительно, потому что голос принадлежал Арабелле.


Он официально пригласил ее войти, и она села на скамейку у окна, где они могли отчетливо видеть ее очертания на фоне света; но никаких характеристик, которые позволили бы им оценить ее общий вид и осанку. И все же что-то, казалось, указывало на то, что она не была ни в столь комфортных условиях, ни в столь броско одетой, как при жизни Картлетта.


Они втроем попытались завязать неловкий разговор о трагедии, о которой Джуд счел своим долгом немедленно сообщить ей, хотя она так и не ответила на его письмо.


“Я только что с кладбища”, - сказала она. “Я навела справки и нашла могилу ребенка. Я не смог прийти на похороны — все равно спасибо вам за приглашение. Я прочитала все об этом в газетах и почувствовала, что я никому не нужна ... Нет— я не смогла прийти на похороны ”, - повторила Арабелла, которая, казалось, была совершенно неспособна достичь идеала катастрофической манеры, и запиналась с повторениями. “ Но я рад, что нашел могилу. Поскольку это твое ремесло, Джуд, ты сможешь поставить на них красивый камень.


- Я поставлю надгробный камень, - мрачно сказал Джуд.


“Он был моим ребенком, и, естественно, я ему сочувствую”.


“ Я надеюсь на это. Мы все так думали.


“К другим, которые не были моими, я не испытывал особых чувств, что было естественно”.


-Конечно.


Из темного угла, где сидела Сью, донесся вздох.


- Я часто жалела, что у меня нет с собой моего, - продолжала миссис Картлетт. “ Возможно, тогда бы этого не случилось! Но, конечно, я не хотел забирать его у вашей жены.


- Я не его жена, - вырвалось у Сью.


Неожиданность ее слов заставила Джуда замолчать.


“ О, прошу прощения, я уверена, - сказала Арабелла. - Я так и думала!


По тону Сью Джуд поняла, что в ее словах таятся новые и трансцендентальные взгляды, но Арабелла, естественно, пропустила мимо ушей все, кроме их очевидного смысла. Последняя, показав, что она поражена признанием Сью, взяла себя в руки и продолжила говорить со спокойной прямотой о “своем” мальчике, о котором, хотя при его жизни она вообще не проявляла никакой заботы, теперь она демонстрировала церемонную скорбь, которая, по-видимому, поддерживала совесть. Она сослалась на прошлое и, сделав какое-то замечание, снова обратилась к Сью. Ответа не последовало: Сью незаметно покинула комнату.


“ Она сказала, что не была вашей женой? - повторила Арабелла другим тоном. - Почему она должна была это сделать?


- Я не могу сообщить вам, - коротко ответила Джуд.


“ Так и есть, не так ли? Она мне однажды так сказала.


“Я не критикую то, что она говорит”.


“ А— понятно! Что ж, мое время вышло. Я остаюсь здесь на ночь и подумал, что не могу сделать ничего меньшего, чем позвонить, после нашего общего несчастья. Я переночую там, где раньше работала официанткой, а завтра возвращаюсь в Элфредстон. Отец снова вернулся домой, и я живу с ним”.


- Он вернулся из Австралии? - спросила Джуд с вялым любопытством.


“ Да. Не смог там прижиться. Пришлось нелегко. Мать умерла от диз- как вы это называете — в жаркую погоду, а отец и двое малышей только что вернулись. У него есть коттедж недалеко от старого поместья, и в настоящее время я веду для него хозяйство.


Бывшая жена Джуда сохраняла стереотипную манеру строгого воспитания даже теперь, когда Сью ушла, и ограничивала свое пребывание несколькими минутами, которые должны были соответствовать высшей респектабельности. Когда она ушла, Джуд с огромным облегчением поднялся по лестнице и позвал Сью, беспокоясь о том, что с ней стало.


Ответа не последовало, и плотник, обслуживавший квартиру, сказал, что она не заходила. Джуд был озадачен и весьма встревожен ее отсутствием, так как час становился все более поздним. Плотник позвонил своей жене, которая предположила, что Сью, возможно, ходила в церковь Святого Сайласа, поскольку она часто туда ходила.


“ Уж не в это ли время ночи? - спросила Джуд. - Закрыто.


- Она знает кое-кого, у кого хранится ключ, и он всегда у нее, когда она захочет.


- Как долго у нее это продолжается?


- О, думаю, несколько недель.


Джуд рассеянно направился в сторону церкви, к которой он ни разу не приближался с тех пор, как жил там много лет назад, когда его юношеские взгляды были более мистическими, чем сейчас. Место было пустынное, но дверь определенно была не заперта; он бесшумно поднял щеколду и, толкнув за собой дверь, совершенно неподвижно замер внутри. В царившей тишине, казалось, слышался слабый звук, который можно было объяснить как дыхание или всхлипывание, доносившийся с другого конца здания. Половая тряпка заглушала его шаги, когда он двигался в том направлении сквозь полумрак, который нарушался только слабым отражением ночного света снаружи.


Высоко над головой, над ступенями алтаря, Джуд разглядел огромный, добротно сколоченный латинский крест - вероятно, такой же большой, как оригинал, в память о котором он был создан. Казалось, он подвешен в воздухе на невидимых проволоках; он был украшен крупными драгоценными камнями, которые слабо мерцали в каком-то слабом луче, падавшем снаружи, когда крест раскачивался взад и вперед в бесшумном и едва уловимом движении. Под ним, на полу, лежало нечто, похожее на ворох черной одежды, и из этого повторялись рыдания, которые он слышал раньше. Это была фигура его Сью, распростертая на тротуаре.


- Сью! - прошептал он.


Показалось что-то белое; она подняла лицо.


“ Что— тебе нужно от меня здесь, Джуд? ” спросила она почти резко. “ Тебе не следовало приходить! Я хотела побыть одна! Зачем вы вторглись сюда?


“ Как ты можешь спрашивать! ” возразил он с резким упреком, ибо его сердце было уязвлено до глубины души таким ее отношением к нему. “Зачем я прихожу? Хотел бы я знать, кто имеет право приходить, если я этого не сделал! Я, который люблю тебя больше, чем самого себя — лучше, намного лучше, чем ты любил меня! Что заставило тебя оставить меня и прийти сюда одну?


“ Не критикуй меня, Джуд, я этого не вынесу!— Я часто говорила тебе об этом. Ты должен принимать меня такой, какая я есть. Я несчастный, сломленный своими развлечениями! Я не мог вынести, когда приехала Арабелла — я чувствовал себя таким несчастным, что мне пришлось уйти. Кажется, она все еще твоя жена, а Ричард - мой муж!


- Но они для нас ничто!


“Да, дорогой друг, это так. Теперь я смотрю на брак по-другому. У меня забрали моих детей, чтобы показать мне это! Убийство моего ребенка Арабеллой было приговором — правильное убивает неправильное. Что, что мне делать! Я такое мерзкое существо — слишком никчемное, чтобы общаться с обычными людьми!”


“ Это ужасно! ” воскликнула Джуд, чуть не плача. “Это чудовищно и неестественно с твоей стороны - так раскаиваться, когда ты не сделал ничего плохого!”


— Ах, ты не знаешь, какая я плохая!


Он яростно возразил: “Я верю! Каждый атом и крупица этого! Ты заставляешь меня ненавидеть христианство, или мистицизм, или жречество, или как бы это ни называлось, если это то, что вызвало в тебе такое ухудшение. Что женщина-поэтесса, женщина-провидица, женщина, чья душа сияла, как бриллиант, которой гордились бы все мудрецы мира, если бы они могли узнать тебя, — должна так унижать себя! Я рад, что не имел ничего общего с Божественностью — чертовски рад, — если это собирается погубить тебя таким образом!”


- Ты сердит, Джуд, и недобр ко мне, и не видишь, как обстоят дела.


“ Тогда пойдем со мной домой, дорогая, и, возможно, я так и сделаю. Я перегружен — и ты тоже сейчас не в себе. - Он обнял ее и поднял; но хотя она и подошла, она предпочла идти без его поддержки.


“ Ты мне не противен, Джуд, ” сказала она нежным и умоляющим голосом. - Я люблю тебя так же сильно, как и прежде! Только— я не должен любить тебя— больше. О, я не должен больше!”


“Я не могу владеть этим”.


“ Но я приняла решение, что я не твоя жена! Я принадлежу ему — я сакраментально соединилась с ним на всю жизнь. Ничто не может этого изменить!”


“ Но ведь мы же муж и жена, если когда-либо на свете были двое людей? Несомненно, это брак самой природы!”


“ Но не Небесный. Другой был создан для меня там и утвержден навечно в церкви в Мелчестере.


“Сью, Сью, несчастье довело тебя до такого неразумного состояния! После того, как вы убедили меня в своих взглядах на столь многие вещи, обнаружить, что вы вот так внезапно поворачиваете направо — без всякой причины, смешивая все, что вы ранее говорили, просто из сентиментальности! Вы вырвали из меня ту малую привязанность и благоговение, которые у меня остались к Церкви как к старому знакомому ... Чего я не могу понять в вас, так это вашей необычайной слепоты к вашей старой логике. Это свойственно вам или свойственно женщинам? Женщина вообще мыслящая единица или дробь, всегда нуждающаяся в своем целом числе? Как вы доказывали, что брак — это всего лишь неуклюжий контракт, которым он и является, как вы продемонстрировали все возражения против него — всю абсурдность! Если дважды два равнялось четырем, когда мы были счастливы вместе, то наверняка и сейчас их четыре? Я не могу этого понять, повторяю!”


“Ах, дорогой Джуд, это потому, что ты похож на абсолютно глухого человека, наблюдающего за людьми, слушающими музыку. Ты спрашиваешь: "На что они смотрят? Там ничего нет’. Но что-то есть”.


“Это трудное высказывание с твоей стороны; и это не настоящая параллель! Ты сбросил старую шелуху предрассудков и научил меня делать это; а теперь ты возвращаешься к себе. Признаюсь, я совершенно не уверен в своей оценке вас.


“Дорогой друг, мой единственный друг, не будь со мной строг! Я не могу не быть таким, какой я есть, я убежден, что я прав — что я наконец вижу свет. Но, о, как можно извлечь из этого выгоду!”


Они прошли еще несколько шагов, пока не оказались снаружи здания, и она вернула ключ. “Может ли это быть та самая девушка”, - сказал Джуд, когда она вернулась, чувствуя легкое оживление теперь, когда он оказался на открытой улице. “может ли это быть та девушка, которая принесла языческих божеств в этот самый христианский город?—кто подражал мисс Фонтовер, когда она раздавила их каблуком? — процитировал Гиббона, Шелли и Милля? Где сейчас дорогой Аполлон и дорогая Венера!”


“ О, не надо, не будь так жесток ко мне, Джуд, я так несчастна! ” всхлипывала она. “ Я этого не вынесу! Я ошибся — я не могу тебя переубедить. Я был неправ — горд собственным тщеславием! Приезд Арабеллы стал финишем. Не высмеивай меня: это режет, как нож!”


Он обнял ее и страстно поцеловал на тихой улице, прежде чем она успела помешать ему. Они шли дальше, пока не подошли к маленькой кофейне. - Джуд, - сказала она, сдерживая слезы, - ты не мог бы снять здесь комнату?


“ Я сделаю это, если, если ты действительно хочешь? Но хочешь ли ты? Позволь мне подойти к нашей двери и понять тебя.


Он пошел и проводил ее в дом. Она сказала, что не хочет ужинать, поднялась в темноте наверх и зажгла свет. Обернувшись, она обнаружила, что Джуд последовал за ней и стоит в дверях спальни. Она подошла к нему, вложила свою руку в его и сказала “Спокойной ночи”.


“ Но, Сью! Разве мы не здесь живем?


- Ты сказал, что сделаешь так, как я пожелаю!


“ Да. Очень хорошо! ... Возможно, с моей стороны было нехорошо спорить так отвратительно, как я это делал! Возможно, поскольку поначалу мы не могли сознательно пожениться по старинке, нам следовало расстаться. Возможно, мир недостаточно освещен для таких экспериментов, как наш! Кто мы такие, чтобы думать, что можем действовать как первопроходцы!”


“ Во всяком случае, я так рад, что ты это видишь. Я никогда намеренно не собирался поступать так, как поступил. Я попал в свое ложное положение из-за ревности и волнения!”


— Но ведь ты любил меня по любви? - спросил я.


“ Да. Но я хотел, чтобы на этом все закончилось и мы всегда были просто любовниками, пока...


- Но влюбленные люди не могут так жить вечно!“


“Женщины могли бы: мужчины не могут, потому что они — не захотят. Среднестатистическая женщина в этом превосходит среднестатистического мужчину — в том, что она никогда не провоцирует, только отвечает. Мы должны были жить в ментальном единстве, и не более того”.


“ Как я уже говорил, я был несчастливой причиной перемены! ... Ну, как вам будет угодно! ... Но человеческая природа не может не быть самой собой”.


“О да, это как раз то, чему нужно научиться — самообладанию”.


— Повторяю, если кто-то и был виноват, то не ты, а я.


“ Нет— это был я. Твоя порочность была всего лишь естественным желанием мужчины обладать женщиной. У меня не было ответного желания, пока зависть не побудила меня выгнать Арабеллу. Я думал, что из милосердия должен был позволить тебе приблизиться ко мне — что это было чертовски эгоистично мучить тебя, как я мучил другого своего друга. Но я бы не уступил, если бы ты не сломил меня, заставив бояться, что вернешься к ней ... Но давай больше не будем говорить об этом! Джуд, ты оставишь меня теперь одну?


“ Да ... Но Сью — такая же моя жена, как ты! - взорвался он. - Мой старый упрек тебе, в конце концов, был справедливым. Ты никогда не любил меня так, как я люблю тебя — никогда—никогда! У тебя не страстное сердце — твое сердце не горит в огне! В целом ты что—то вроде феи, а не женщины!


“Сначала я не любила тебя, Джуд; это я признаю. Когда я впервые узнала тебя, я просто хотела, чтобы ты любил меня. Я не совсем флиртовал с тобой; но то врожденное влечение, которое подрывает мораль некоторых женщин едва ли не сильнее, чем необузданная страсть, — влечение привлекать и пленять, независимо от того, какой вред это может нанести мужчине, — было во мне; и когда я обнаружил, что поймал тебя, я испугался. А потом — я не знаю, как это было — я не смог вынести, что ты уходишь — возможно, снова к Арабелле, — и тогда я полюбил тебя, Джуд. Но, видишь ли, как бы нежно это ни закончилось, все началось с эгоистичного и жестокого желания заставить твое сердце болеть за меня, не позволяя моему болеть за тебя.


- А теперь ты усугубляешь свою жестокость, бросая меня!


“ Ах да! Чем дальше я барахтаюсь, тем больше вреда приношу!


“ О Сью! ” воскликнул он, внезапно осознав собственную опасность. “ Не совершай аморальных поступков по моральным соображениям! Ты была моим общественным спасением. Останься со мной ради человечества! Ты знаешь, какой я слабак. Ты знаешь двух моих заклятых врагов — мою слабость к женщинам и мое пристрастие к крепким напиткам. Не оставляй меня им, Сью, только ради спасения своей души! Они держались на расстоянии с тех пор, как ты стала моим ангелом-хранителем! С тех пор, как у меня был ты, я мог идти на любые искушения подобного рода, не рискуя. Разве моя безопасность не стоит небольшой жертвы догматических принципов? Я в ужасе, что, если ты оставишь меня, со мной случится еще один случай, когда вымытая свинья вернется к своему барахтанью в грязи!”


Сью разразилась рыданиями. “ О, но ты не должен, Джуд! Ты не сделаешь этого! Я буду молиться за тебя день и ночь!”


“ Ладно, не бери в голову, не горюй, ” великодушно сказал Джуд. “ Бог свидетель, я тогда страдал из-за тебя; и теперь я страдаю снова. Но, возможно, не так сильно, как ты. В конечном итоге женщине приходится хуже всего!”


- Она знает.


“ Если только она не окажется абсолютно никчемной и достойной презрения. А эта, во всяком случае, не такая!


Сью пару раз нервно вздохнула. “ Боюсь, что она... ... А теперь, Джуд, спокойной ночи, пожалуйста!


“Я не должен оставаться?— Только не еще раз? Как это было уже много раз — о Сью, моя жена, почему бы и нет!”


“Нет—нет, только не жена! ... Я в твоих руках, Джуд — не искушай меня вернуться теперь, когда я продвинулась так далеко!”


“ Очень хорошо. Я выполняю твою просьбу. Я в долгу перед тобой, дорогая, в наказание за то, что я отменил ее в первый раз. Боже мой, каким я был эгоистом! Возможно—возможно, я испортил одну из самых высоких и чистых любовей, которые когда-либо существовали между мужчиной и женщиной! ... Тогда пусть с этого часа завеса в нашем храме разорвется надвое!”


Он подошел к кровати, снял с нее одну из подушек и швырнул ее на пол.


Сью посмотрела на него и, склонившись над кроватным поручнем, беззвучно заплакала. “ Ты не понимаешь, что для меня это вопрос совести, а не неприязни к тебе! ” прерывисто прошептала она. “ Неприязнь к тебе! Но я больше ничего не могу сказать — это разбивает мне сердце — это перечеркнет все, что я начал! Джуд, спокойной ночи!”


- Спокойной ночи, - сказал он и повернулся, чтобы уйти.


“ О, но вы должны поцеловать меня! ” воскликнула она, вскакивая. — Я не могу... вынести...!


Он обнял ее и поцеловал в заплаканное лицо, чего почти никогда не делал прежде, и они оставались в молчании, пока она не сказала: “Прощай, прощай!” А затем, мягко оттолкнув его, она высвободилась, пытаясь смягчить печаль, сказав: “Мы все равно останемся близкими друзьями, Джуд, не так ли? И мы будем иногда видеться — да! — и забудем все это, и постараемся быть такими, какими были давным-давно?”


Джуд не позволил себе ничего сказать, но повернулся и спустился по лестнице.


OceanofPDF.com


Глава IV


Мужчина, которого Сью в своем мысленном поворотетеперь считала своим неразлучным мужем, все еще жил в Мэригрин.


За день до трагедии с детьми Филотсон видел ее и Джуда, когда они стояли под дождем в Кристминстере и наблюдали за процессией, ведущей в театр. Но в тот момент он ничего не сказал об этом своему спутнику Джиллингему, который, будучи старым другом, остановился у него в вышеупомянутой деревне и, действительно, предложил совершить однодневную поездку в Кристминстер.


“ О чем вы думаете? ” спросил Джиллингем, когда они возвращались домой. - Об университетском образовании, которое вы так и не получили?


“ Нет, нет, ” хрипло сказал Филотсон. “ О том, кого я видел сегодня. Через мгновение он добавил: “Сюзанна”.


- Я тоже ее видел.


- Ты ничего не сказал.


“ Я не хотел привлекать к ней твое внимание. Но, увидев ее, ты должен был сказать: ”Как поживаешь, моя дорогая-которая-была?"


“А, ладно. Я мог бы. Но что вы думаете вот о чем: у меня есть веские основания полагать, что она была невиновна, когда я разводился с ней — что я был совершенно неправ. Да, действительно! Неловко, не правда ли?”


- Во всяком случае, с тех пор она, по-видимому, позаботилась о том, чтобы привести тебя в порядок.


“ Хм. Это дешевая насмешка. Мне, несомненно, следовало подождать.


В конце недели, когда Джиллингем вернулся в свою школу близ Шастона, Филотсон, по своему обыкновению, отправился на рынок Элфредстон; спускаясь с длинного холма, он снова размышлял об умственных способностях Арабеллы, которые знал еще до того, как узнал об этом Джуд, хотя его история не так сильно сказывалась на склоне. Приехав в город, он купил свою обычную еженедельную местную газету; и когда он сел в гостинице, чтобы подкрепиться перед пятью милями обратного пути, он вытащил газету из кармана и некоторое время читал. На глаза ему попался отчет о “странном самоубийстве детей каменщика”.


Каким бы бесстрастным он ни был, это произвело на него болезненное впечатление и немало озадачило, потому что он не мог понять, насколько возраст старшего ребенка соответствовал заявленному. Однако не было никаких сомнений в том, что газетный репортаж в какой-то степени соответствовал действительности.


“Их чаша горя теперь полна!” - сказал он и все думал и думал о Сью и о том, что она приобрела, уйдя от него.


Поскольку Арабелла обосновалась в Элфредстоне, а школьный учитель каждую субботу приезжал туда на рынок, неудивительно, что через несколько недель они встретились снова — как раз перед ее возвращением из Кристминстера, где она пробыла гораздо дольше, чем намеревалась вначале, с интересом наблюдая за Джуд, хотя Джуд больше ее не видела. Филотсон возвращался домой, когда встретил Арабеллу, которая приближалась к городу.


“ Вам нравится гулять в этом направлении, миссис Картлетт? - спросил он.


“Я только начала снова”, - ответила она. “Это место, где я жила как служанка и жена, и все прошлые события моей жизни, которые интересны моим чувствам, смешаны с этой дорогой. И во мне они тоже всколыхнулись в последнее время, потому что я гостил в Кристминстере. Да, я видел Джуда.


“ Ах! Как они переносят свое ужасное бедствие?


“Очень странным образом — очень странным! Она больше с ним не живет. Я узнал об этом наверняка только перед самым отъездом, хотя, когда я к ним зашел, мне показалось, что все идет именно так, судя по их поведению.


“ Не живет со своим мужем? Почему, я думал, это бы их больше объединило.


“ В конце концов, он ей не муж. Она никогда по-настоящему не выходила за него замуж, хотя они так долго считались мужем и женой. И теперь, вместо того, чтобы это печальное событие заставило их поторопиться и оформить дело законным образом, она восприняла его странно религиозно, точно так же, как я воспринял свое горе от потери Картлетта, только ее горе более стерического толка, чем мое. И она говорит, как мне сказали, что она твоя жена в глазах Небес и Церкви — только твоя; и не может принадлежать никому другому ни по какому мужскому поступку”.


“Ах— в самом деле? ... Они разделились, не так ли?”


— Видите ли, старший мальчик был моим...


“О—твой!”


— Да, бедняжка, слава Богу, родилась в законном браке. И, возможно, помимо всего прочего, она считает, что на ее месте должен был быть я. Не могу сказать. Однако, что касается меня, я скоро уезжаю отсюда. Теперь мне нужно присматривать за отцом, и мы не можем жить в таком убогом месте, как это. Я надеюсь скоро снова оказаться в баре Кристминстера или какого-нибудь другого большого города ”.


Они расстались. Поднявшись на холм на несколько шагов, Филотсон остановился, поспешил назад и окликнул ее.


- Какой у них адрес?


Это дала Арабелла.


- Спасибо. Добрый день.


Арабелла мрачно улыбнулась, продолжая свой путь, и всю дорогу, от того места, где начинаются ивы Полларда, до старых богаделен на первой улице городка, упражнялась в создании ямочек на щеках.


Тем временем Филотсон поднялся до Мэригрин и впервые за продолжительный период жизни смотрел вперед. Проходя под большими деревьями на лужайке к скромному зданию школы, в которую его перевели, он на мгновение остановился и представил, как Сью выходит из дверей ему навстречу. Ни один человек, христианин или язычник, никогда не испытывал большего неудобства из-за своего милосердия, чем Филотсон, отпустивший Сью. Его швыряло от столба к столбу от рук добродетельных людей почти до предела выносливости; он чуть не умер с голоду и теперь полностью зависел от очень маленькой стипендии в школе этой деревни (где о священнике плохо отзывались за то, что он подружился с ним). Он часто думал о замечаниях Арабеллы о том, что ему следовало быть более суровым со Сью, что ее непокорный дух вскоре был бы сломлен. И все же его упрямое и нелогичное пренебрежение мнением и принципами, которым он был воспитан, было настолько сильным, что его убежденность в правильности его поведения с женой не была поколеблена.


Принципы, которые могли быть ниспровергнуты чувством в одном направлении, были подвержены такой же катастрофе в другом. Инстинкты, которые позволили ему предоставить Сью свободу, теперь позволяли ему считать, что ее жизнь с Джудом ничуть не ухудшилась. Он по-своему все еще желал ее, хотя и не любил, и, помимо политики, вскоре почувствовал, что был бы рад снова заполучить ее в свои руки, при условии, что она придет добровольно.


Но он обнаружил, что для сдерживания холодного и бесчеловечного порыва мирового презрения необходимы ухищрения. И вот готовые материалы. Вернув Сью и женившись на ней повторно под уважительным предлогом того, что у него были ошибочные взгляды на нее и он неправомерно получил развод, он мог бы обрести некоторое утешение, возобновить свои прежние занятия, возможно, вернуться в Шастонскую школу, если даже не в Церковь в качестве лиценциата.


Он подумал, что напишет Джиллингему, чтобы узнать его мнение и что он думает о том, что он, Филотсон, отправил ей письмо. Джиллингем, естественно, ответил, что теперь, когда ее нет, лучше оставить ее в покое, и рассудил, что если она и была чьей-то женой, то только женой человека, которому родила троих детей и обязана столь трагическими приключениями. Вероятно, поскольку его привязанность к ней казалась необычайно сильной, со временем эта необычная пара узаконит свой союз, и все будет хорошо, и пристойно, и в порядке вещей.


“Но они не будут — подавать в суд не будут!” - воскликнул Филотсон про себя. “Джиллингем такой прозаичный. На нее повлияли настроения Кристминстера и его учение. Я достаточно хорошо понимаю ее взгляды на нерасторжимость брака и знаю, откуда она их взяла. Они не мои, но я воспользуюсь ими для дальнейшего развития своих замыслов”.


Он написал короткий ответ Джиллингему. “Я знаю, что совершенно неправ, но я с вами не согласен. Что касается того, что она жила с ним и родила от него троих детей, то, по моему мнению (хотя я не могу выдвинуть никаких логических или моральных аргументов в защиту этого по старинке), это сделало немногим больше, чем завершило ее образование. Я напишу ей и узнаю, правда ли то, что сказала эта женщина, или нет.


Поскольку он решил сделать это еще до того, как написал своему другу, у него вообще не было особых причин писать последнему. Однако это был способ Филотсона действовать таким образом.


Соответственно, он направил тщательно продуманное послание Сью и, зная ее эмоциональный темперамент, кое-где придал строкам строгость Радаманта, тщательно скрывая свои неортодоксальные чувства, чтобы не напугать ее. Он заявил, что, поскольку ему стало известно, что ее взгляды значительно изменились, он чувствовал себя вынужденным сказать, что и его собственные взгляды в значительной степени изменились в результате событий, последовавших за их расставанием. Он не стал бы скрывать от нее, что страстная любовь имела мало общего с его общением. Это возникло из желания сделать их жизни если не успешными, то, по крайней мере, не такими катастрофическими, какими они грозили стать, благодаря его действиям, которые он в то время считал принципами справедливости, милосердия и разума.


Потакать своему инстинктивному и неконтролируемому чувству справедливости, как он обнаружил, безнаказанно в такой древней цивилизации, как наша, не разрешалось. Необходимо было действовать в соответствии с приобретенным и культивируемым чувством того же самого, если вы хотели наслаждаться средней долей комфорта и почестей; и позволить грубой любящей доброте позаботиться о себе самой.


Он предложил ей приехать к нему в Мэригрин.


Поразмыслив, он вычеркнул предпоследний абзац и, переписав письмо, немедленно отправил его и с некоторым волнением ожидал выхода.


Через несколько дней какая-то фигура двинулась сквозь белый туман, окутавший пригород Кристминстера Беэр-Шеву, в сторону квартала, в котором Джуд Фоули снял квартиру после того, как отделился от Сью. В дверь его жилища раздался робкий стук.


Был вечер — значит, он был дома; и, словно прорицая, он вскочил и сам бросился к двери.


“ Ты выйдешь со мной? Я бы предпочел не входить. Я хочу... поговорить с тобой... и пойти с тобой на кладбище.


Эти слова прозвучали в дрожащем голосе Сью. Джуд надел шляпу. “Тебе скучно на улице”, - сказал он. - Но если ты предпочитаешь не входить, я не возражаю.


“ Да, хочу. Я вас надолго не задержу.


Поначалу Джуд была слишком взволнована, чтобы продолжать разговор; она тоже превратилась теперь в такой комок нервов, что вся сила посвящения, казалось, покинула ее, и они долго шли сквозь туман, как тени Ахеронта, без звука и жестов.


“ Я хочу сказать тебе, ” заговорила она наконец, ее голос звучал то быстро, то медленно, “ чтобы ты случайно об этом не услышал. Я возвращаюсь к Ричарду. Он — так великодушно — согласился простить всех.


“ Возвращаешься? Как ты можешь возвращаться...


“Он собирается жениться на мне снова. Это для проформы и чтобы удовлетворить мир, который не видит вещи такими, какие они есть. Но, конечно, я уже его жена. Этого ничто не изменило”.


Он повернулся к ней с отчаянием, которое было почти жестоким.


- Но ты моя жена! Да, это так. Ты это знаешь. Я всегда сожалел о том нашем обмане, когда мы уезжали и притворялись, что вернулись законно женатыми, чтобы сохранить видимость. Я любил тебя, а ты любила меня; и мы сблизились друг с другом; и это создало брак. Мы все еще любим — тебя так же, как и я, — знаю это, Сью! Поэтому наш брак не расторгнут”.


“ Да, я знаю, как ты на это смотришь, - ответила она, отчаянно сдерживая себя. “ Но я собираюсь снова выйти за него замуж, как бы ты это назвал. Строго говоря, ты тоже — не обращай внимания на мои слова, Джуд!— тебе следует забрать Арабеллу обратно.


“ Я должен? Боже милостивый, что дальше! Но что, если бы мы с тобой поженились законно, как мы собирались сделать?


Я должна была чувствовать то же самое — что наш брак не был браком. И я бы вернулась к Ричарду без повторения причастия, если бы он попросил меня. Но "мир и его обычаи имеют определенную ценность"19 (Я полагаю): поэтому я допускаю повторение церемонии ... Не выбивайте из меня всю жизнь сатирой и аргументацией, умоляю вас! Когда-то я был самым сильным, я знаю, и, возможно, я обошелся с тобой жестоко. Но, Джуд, отплати добром за зло! Теперь я слабее. Не мсти мне, но будь добр. О, будь добр ко мне — бедной злой женщине, которая пытается исправиться!”


Он безнадежно покачал головой, его глаза увлажнились. Удар тяжелой утраты, казалось, лишил ее способности рассуждать. Некогда острое зрение затуманилось. “Все неправильно, все неправильно!” - сказал он хрипло. “Ошибка—извращение! Это сводит меня с ума. Он тебе небезразличен? Ты любишь его? Ты знаешь, что это не так! Это будет фанатичная проституция — прости меня, Господи, да — вот что это будет!”


“ Я не люблю его — я должна, обязана признать это с глубочайшим раскаянием! Но я постараюсь научиться любить его, повинуясь ему”.


Джуд спорила, убеждала, умоляла; но ее убежденность была доказана вопреки всему. Казалось, это была единственная вещь на земле, в которой она была тверда, и что ее твердость в этом заставляла ее колебаться во всех других импульсах и желаниях, которыми она обладала.


“ Я была достаточно тактична, чтобы сообщить вам всю правду и рассказать ее вам самой, - сказала она резким тоном, - чтобы вы не сочли себя оскорбленной, узнав об этом из вторых рук. Я даже признала тот факт, что не люблю его. Я не думала, что ты будешь так груб со мной из-за этого! Я собирался спросить тебя ...


- Чтобы выдать тебя?


“ Нет. Чтобы прислать мне мои коробки, если хотите. Но, полагаю, вы этого не сделаете.


“ Ну, конечно, я так и сделаю. Что — разве он не приедет за тобой, чтобы жениться на тебе отсюда? Он не снизойдет до этого?”


“Нет, я не позволю ему. Я иду к нему добровольно, точно так же, как ушла от него. Мы обвенчаемся в его маленькой церкви в Мэригрин.


Она была так печально мила в том, что он называл ее заблуждением, что Джуд не раз не мог удержаться от слез от жалости к ней. “ Я никогда не встречал такой женщины, способной на импульсивные покаяния, как ты, Сью! Как только кто-то ожидает, что вы пойдете прямо, как единственно разумный поступок, вы сворачиваете за угол!”


“ Ну, ладно, оставим это! ... Джуд, я должна попрощаться! Но я хотела, чтобы ты пошел со мной на кладбище. Пусть наше прощание будет там — у могил тех, кто умер, чтобы донести до меня ошибочность моих взглядов”.


Они повернули в сторону этого места, и ворота им открыли по первому требованию. Сью часто бывала там и знала дорогу к этому месту в темноте. Они добрались до него и остановились.


— Здесь я хотела бы расстаться, - сказала она.


“Да будет так!”


Не считай меня суровым, потому что я действовал по убеждению. Твоя щедрая преданность мне не имеет себе равных, Джуд! Ваша мирская неудача, если вы потерпели неудачу, скорее ваша заслуга, чем ваша вина. Помните, что лучшие и величайшие среди человечества - это те, кто не приносит себе мирской пользы. Каждый преуспевающий человек в большей или меньшей степени эгоистичен. Преданный терпит неудачу ... ”Милосердие не ищет своего".20


“В этой главе мы едины, вечно любимая дорогая, и на этом мы расстанемся друзьями. Его стихи будут непоколебимы, когда все остальное, что вы называете религией, уйдет в прошлое!”


“ Ладно, не будем об этом. Прощай, Джуд, мой собрат по греху и самый добрый друг!


“Прощай, моя ошибочная жена. Прощай!”


19 “Статуя и бюст” Браунинга.

20 Первое Коринфянам 13:4-5.

OceanofPDF.com


Глава V


На следующий день знакомый кристминстерский туман все еще окутывал все вокруг. Едва можно было различить стройную фигуру Сью, направлявшуюся к вокзалу.


У Джуда не хватало духу идти в тот день на работу. Он также не мог никуда пойти в том направлении, мимо которого она, скорее всего, пройдет. Он направился в противоположную комнату, к унылой, странной, плоской сцене, где с веток капало, где таились кашель и чахотка и где он никогда раньше не бывал.


— Сью ушла от меня ... ушла! - жалобно пробормотал он.


Тем временем она уехала поездом и добралась до Элфредстон-роуд, где села в паровой трамвай и была доставлена в город. Это была ее просьба к Филотсону, чтобы он не встречался с ней. По ее словам, она хотела прийти к нему добровольно, в самый его дом и домашний очаг.


Это был вечер пятницы, который был выбран потому, что в тот день школьный учитель был свободен в четыре часа до утра следующего понедельника. Маленькая машина, которую она наняла в "Медведе", чтобы отвезти ее в Мэригрин, по ее желанию высадила ее в конце переулка, в полумиле от деревни, и проводила до здания школы с той частью ее багажа, которую она захватила с собой. На обратном пути она столкнулась с ним и спросила водителя, нашел ли он дом хозяина открытым. Мужчина сообщил ей, что да, и что ее вещи забрал сам школьный учитель.


Теперь она могла войти в Мэригрин, не привлекая особого внимания. Она прошла мимо колодца и под деревьями к красивой новой школе на другой стороне и без стука подняла щеколду в доме. Филотсон стоял посреди комнаты, ожидая ее, как и было велено.


“ Я пришла, Ричард, ” сказала она, бледная и потрясенная, и опустилась на стул. “Я не могу поверить, что ... ты прощаешь свою...жену!”


- Все, дорогая Сюзанна, - сказал Филотсон.


Она вздрогнула от ласкового обращения, хотя оно было произнесено намеренно, без пыла. Затем она снова взяла себя в руки.


“Мои дети мертвы — и это правильно, что они должны быть мертвы! Я рад — почти. Они были порождены грехом. Они были принесены в жертву, чтобы научить меня жить! Их смерть была первым этапом моего очищения. Вот почему они погибли не напрасно! .. Ты заберешь меня обратно?”


Он был так взволнован ее жалостливыми словами и тоном, что сделал больше, чем намеревался. Он наклонился и поцеловал ее в щеку.


Сью незаметно отпрянула, ее плоть задрожала под прикосновением его губ.


Сердце Филотсона упало, потому что в нем вновь зародилось желание. - Ты все еще испытываешь ко мне отвращение!


“ О нет, дорогой, я ехала по сырости, и мне было холодно! ” сказала она с торопливой улыбкой, выражающей предчувствие беды. “Когда мы собираемся пожениться? Скоро?”


“ Я подумал, что завтра утром, пораньше, если ты действительно хочешь. Я пошлю к викарию сообщить, что ты приехала. Я рассказал ему все, и он высоко оценивает — он говорит, что это приведет нашу жизнь к триумфальному и удовлетворительному завершению. Но — вы уверены в себе? Еще не поздно отказаться сейчас, если... Ты думаешь, что не сможешь заставить себя сделать это, понимаешь?


“ Да, да, я могу! Я хочу, чтобы это было сделано быстро. Скажи ему, скажи немедленно! Это предприятие испытывает мои силы — я не могу долго ждать!”


“ Тогда поешь и выпей чего-нибудь и иди в свою комнату к миссис Эдлин. Я скажу викарию завтра в половине девятого, пока никого нет поблизости — если для вас это не слишком рано? Мой друг Джиллингем здесь, чтобы помочь нам в церемонии. Он был достаточно добр, чтобы проделать весь этот путь из Шастона с большими неудобствами для себя.


В отличие от обычной женщины, чей глаз так трепетно относится к материальным вещам, Сью, казалось, ничего не замечала ни в комнате, в которой они находились, ни в каких-либо деталях окружающей обстановки. Но, пройдя через гостиную, чтобы положить муфту, она тихонько вскрикнула “О!” и побледнела еще больше, чем прежде. У нее был взгляд осужденного преступника, увидевшего свой гроб.


- Что? - спросил Филотсон.


Крышка бюро была случайно открыта, и, кладя на нее муфту, она заметила лежавший там документ. “О— всего лишь п—забавный сюрприз!” - сказала она, пытаясь сдержать смех, когда вернулась к столу.


“ Ах! Да, ” сказал Филотсон. - Лицензия... Ее только что прислали.


Джиллингем теперь присоединился к ним из своей комнаты наверху, и Сью, нервничая, старалась быть с ним любезной, разговаривая обо всем, что, по ее мнению, могло его заинтересовать, кроме нее самой, хотя это интересовало его больше всего. Она послушно поужинала и приготовилась отправиться к себе домой. Филотсон проводил ее через лужайку и пожелал спокойной ночи у дверей миссис Эдлин.


Пожилая женщина проводила Сью до ее временного жилья и помогла распаковать вещи. Среди прочих вещей она достала со вкусом вышитую ночную рубашку.


— Н-я не знала, что это было введено! ” быстро сказала Сью. “Я не это имела в виду. Вот другое”. Она протянула новое и абсолютно простое платье из грубого небеленого ситца.


“ Но этот самый красивый, ” сказала миссис Эдлин. “Это не лучше, чем самая настоящая вретище из Священного Писания!”


“ Да, я так и думал. Дай мне другую.


Она взяла его и начала рвать изо всех сил, ее слезы разносились по дому, как крик совы.


“Но, моя дорогая, дорогая!..Как бы то ни было...”


“Это прелюбодеяние! Оно означает то, чего я не чувствую, — я купила его давным—давно, - чтобы доставить удовольствие Джуд. Он должен быть уничтожен!”


Миссис Эдлин подняла руки, и Сью взволнованно продолжила рвать белье на полосы, бросая куски в огонь.


“Вы могли бы отдать это мне!” - сказала вдова. “У меня действительно болит сердце, когда я вижу такую красивую ажурную работу, как эта, сожженную пламенем - не то чтобы декоративные ночные перила могли принести много пользы такому ” старому " человеку, как я. Мои дни для таких вещей прошли!"


“ Это проклятая вещь — она напоминает мне о том, что я хочу забыть! - Повторила Сью. “Это годится только для костра”.


“Господи, ты слишком строг! Зачем ты употребляешь такие слова и обрекаешь на ад своих дорогих маленьких невинных детей, которые потеряны для тебя! Клянусь жизнью, я не называю это религией!”


Сью, рыдая, бросилась лицом на кровать. “ О, не надо, не надо! Это убивает меня! Она по-прежнему была потрясена своим горем и опустилась на колени.


“ Вот что я тебе скажу— тебе не следует снова выходить замуж за этого человека! ” с негодованием заявила миссис Эдлин. “Ты все еще любишь другого!”


“Да, я должен — я уже принадлежу ему!”


“Тьфу! Ты принадлежишь другому мужчине. Если вам не хотелось снова связывать себя связующим обетом, хотя бы поначалу, тем больше чести вашей совести, учитывая ваши причины, и вы могли бы жить дальше и, наконец, все исправить. В конце концов, это не касалось никого, кроме вас двоих.


“ Ричард говорит, что примет меня обратно, и я обязана уйти! Если бы он отказался, возможно, это не было бы таким большим моим долгом — отдать Джуда. Но... — Она осталась лежать, уткнувшись лицом в одеяло, и миссис Эдлин вышла из комнаты.


Филотсон в перерыве вернулся к своему другу Джиллингему, который все еще сидел за обеденным столом. Вскоре они встали и вышли на лужайку покурить. В комнате Сью горел свет, время от времени по шторе пробегала тень.


Очевидно, на Джиллингема произвело впечатление не поддающееся определению обаяние Сью, и после некоторого молчания он сказал: “Что ж, наконец-то вы почти заполучили ее снова. Она не сможет пойти во второй раз. Груша упала тебе в руку”.


“ Да! .. Полагаю, я прав, поймав ее на слове. Признаюсь, в этом есть доля эгоизма. Помимо того, что она такая, какая есть, конечно, роскошь для такого чудака, как я, это исправит меня в глазах духовенства и православных мирян, которые так и не простили мне того, что я ее отпустил. Так что я, возможно, в какой-то степени вернусь в свое старое русло”.


“ Что ж, если у тебя есть хоть какая—то веская причина жениться на ней снова, сделай это сейчас, во имя Бога! Я всегда был против того, чтобы вы открывали дверцу клетки и выпускали птицу таким явно самоубийственным способом. К этому времени ты мог бы стать школьным инспектором или преподобным, если бы не был так слаб по отношению к ней.


“Я причинил себе непоправимый вред — я это знаю”.


- Как только ты снова приютишь ее, держись за нее.


Сегодня Филотсон был более уклончив. Он не хотел открыто признавать, что то, что он снова взял Сью к себе, в сущности, не имело ничего общего с раскаянием в том, что отпустил ее, а было, прежде всего, человеческим инстинктом, бросившим вызов обычаям и профессии. Он сказал: “Да, я сделаю это. Теперь я лучше знаю женщину. Какой бы справедливости ни было ее освобождение, в нем было мало логики для человека, придерживающегося моих взглядов на другие темы ”.


Джиллингем посмотрел на него и задался вопросом, случится ли когда-нибудь, что реакционный дух, вызванный насмешками мира и его собственными физическими желаниями, сделает Филотсона более ортодоксально жестоким по отношению к ней, чем раньше он был неформально и извращенно добр.


“Я понимаю, что не стоит поддаваться импульсу”, - продолжил Филотсон, с каждой минутой все больше ощущая необходимость действовать в соответствии со своим положением. “Я бросил вызов учению Церкви; но я сделал это без злого умысла. Женщины настолько странны в своем влиянии, что соблазняют вас неуместной добротой. Однако теперь я знаю себя лучше. Возможно, немного разумной строгости...


“ Да, но ты должен натягивать поводья только постепенно. Поначалу не слишком напрягайся. Со временем она придет к любым условиям.


Предостережение было излишним, хотя Филотсон этого не сказал. “Я помню, что сказал мой викарий в Шастоне, когда я уходил после скандала, который разгорелся из-за моего согласия на ее побег. ‘Единственное, что ты можешь сделать, чтобы восстановить свое положение и ее, - это признать свою ошибку, не удержав ее мудрой и сильной рукой, и вернуть ее обратно, если она придет, и быть твердой в будущем’. Но в то время я был таким упрямым, что не обратил на это внимания. А о том, что после развода она должна была подумать об этом, я и не мечтал ”.


Ворота коттеджа миссис Эдлин щелкнули, и кто-то начал переходить дорогу в направлении школы. Филотсон сказал: “Спокойной ночи”.


“ О, это мистер Филотсон? ” спросила миссис Эдлин. “ Я собиралась навестить вас. Я был с ней наверху, помогал ей распаковывать вещи, и, честное слово, сэр, я не думаю, что этого следует делать!


—Что - свадьба? - спросиля.


“ Да. Она принуждает себя к этому, бедняжка, и ты понятия не имеешь, как она страдает. Я никогда не был ни за религию, ни против нее, но было бы неправильно позволять ей это делать, и вы должны переубедить ее. Конечно, все скажут, что с твоей стороны было очень хорошо и великодушно снова сводить ее в "ии". Но что касается меня, то я этого не делаю ”.


“Это ее желание, и я готов”, - сказал Филотсон с серьезной сдержанностью, сопротивление сделало его теперь нелогично упорствующим. “Большая часть небрежности будет исправлена”.


“ Я в это не верю. Она его жена, если вообще чья-либо. У нее от него трое детей, и он нежно любит ее; и какой позор подстрекает ее к этому, бедняжку, дрожащее создание! На ее стороне никого нет. Единственного мужчину, который мог бы стать ее другом, это упрямое создание не подпускает к себе близко. Интересно, что впервые привело ее в такое настроение?”


“ Не могу сказать. Не я, конечно. С ее стороны это все добровольно. Теперь это все, что я могу сказать. Филотсон говорил натянуто. “ Вы отвернулись, миссис Эдлин. Это неприлично с вашей стороны!


“Что ж. Я знал, что ты будешь оскорблен тем, что я скажу; но я не возражаю против этого. Правда есть правда.


“ Я не оскорблен, миссис Эдлин. Вы были слишком доброй соседкой для этого. Но мне должно быть позволено знать, что лучше для меня и Сюзанны. Полагаю, ты не пойдешь с нами в церковь?


“ Нет. Будь я повешен, если смогу ... Я не знаю, какие настанут времена! Супружество в наши дни стало настолько серьезным делом, что человек действительно боится в него вступать вообще. В мое время мы относились к этому более беспечно, и я не знаю, стало ли нам от этого хуже! Когда я и мой бедный муж оказались втянутыми в это, мы пировали всю неделю, выпили весь приход досуха, и нам пришлось занять полкроны, чтобы начать вести хозяйство!”


Когда миссис Эдлин вернулась в свой коттедж, Филотсон угрюмо проговорил: “Я не знаю, должен ли я это делать — во всяком случае, так быстро”.


-Почему? -спросиля


— Если она действительно принуждает себя к этому вопреки своим инстинктам — просто из-за этого нового чувства долга или религии, - мне, возможно, следует позволить ей немного подождать.


“ Теперь ты зашел так далеко, что тебе не следует отступать. Таково мое мнение.


“ Я не могу откладывать это сейчас, это правда. Но у меня возникли угрызения совести, когда она тихонько вскрикнула при виде лицензии.


“ Теперь у тебя никогда не будет угрызений совести, старина. Я собираюсь отдать ее завтра утром, а ты намерен забрать ее. На моей совести всегда было то, что я не выдвигал больше возражений против того, чтобы вы отпустили ее, и теперь, когда мы дошли до этой стадии, я не буду доволен, если не помогу вам исправить положение.


Филотсон кивнул и, видя, насколько непреклонен его друг, стал более откровенным. “Без сомнения, когда станет известно, что я натворил, многие сочтут меня мягкотелым дурачком. Но они не знают Сью так, как я. Несмотря на то, что она такая неуловимая, в основе своей она настолько честная натура, что я не думаю, что она когда-либо делала что-либо против своей совести. Тот факт, что она жила с Фоули, ни о чем не говорит. В то время, когда она ушла от меня к нему, она думала, что была в своем праве. Теперь она думает иначе”.


Наступило следующее утро, и самопожертвование женщины на алтарь того, что ей было угодно называть своими принципами, было одобрено этими двумя друзьями, каждый со своей точки зрения. Филотсон отправился к вдове Эдлин, чтобы забрать Сью, через несколько минут девятого. Туман, стоявший в низинах день или два назад, уже добрался сюда, и деревья на лужайке собирали его охапками и превращали в ливень крупных капель. Невеста ждала, готовая, в шляпке и во всем остальном. Никогда в жизни она не была так похожа на лилию, которую обозначало ее имя, как в этом бледном утреннем свете. Наказанная, уставшая от мира, полная раскаяния, нервное напряжение сказалось на ее плоти и костях, и она казалась меньше, чем раньше, хотя Сью и не была крупной женщиной в дни своего слабого здоровья.


“ Подсказывай, - сказал школьный учитель, великодушно беря ее за руку. Но он сдержал свой порыв поцеловать ее, вспомнив вчерашнее начало ее жизни, которое неприятно отложилось в его памяти.


Джиллингем присоединился к ним, и они вышли из дома, при этом вдова Эдлин продолжала непреклонно отказываться присутствовать на церемонии.


“ Где находится церковь? ” спросила Сью. Она давно там не жила с тех пор, как снесли старую церковь, и в своих заботах забыла о новой.


- Сюда, наверх, - сказал Филотсон, и вскоре башня вырисовалась большой и торжественной в тумане. Викарий уже подошел к зданию, и когда они вошли, он любезно сказал: “Нам почти не хватает свечей”.


— Ты действительно... хочешь, чтобы я была твоей, Ричард? - задыхаясь, прошептала Сью.


- Конечно, дорогая, превыше всего на свете.


Сью больше ничего не сказала, и во второй или в третий раз он почувствовал, что не совсем следует человеческому инстинкту, который побудил его отпустить ее.


Там они стояли, всего пятеро: пастор, клерк, супружеская пара и Джиллингем; и святое таинство было немедленно совершено. В нефе здания находились две или три деревенские жительницы, и когда священник дошел до слов “То, что соединил Бог”, послышался женский голос, который громко произнес:


“Воистину, Бог победил!”


Это было похоже на реконструкцию призраками своих прежних "я" аналогичной сцены, произошедшей в Мелчестере много лет назад. Когда книги были подписаны, викарий поздравил мужа и жену с совершением благородного, праведного и взаимопрощающего поступка. “Все хорошо, что хорошо кончается”, - сказал он, улыбаясь. “Желаю вам долго быть счастливыми вместе после того, как вы были ”спасены, как от огня"".21


Они прошли по почти пустому зданию и направились к зданию школы. Джиллингем хотел попасть домой в тот вечер и ушел пораньше. Он тоже поздравил молодоженов. “Теперь, - сказал он на прощание Филотсону, который отошел немного в сторону, - я смогу рассказать людям в ваших родных местах интересную историю; и все они скажут ”Молодец“, можете не сомневаться”.


Когда школьный учитель вернулся, Сью делала вид, что занимается какими-то домашними делами, как будто она там жила. Но она казалась робкой при его приближении, и при виде этого он почувствовал угрызения совести.


“ Конечно, моя дорогая, я не собираюсь вторгаться в твою личную жизнь больше, чем делал это раньше, ” серьезно сказал он. “Это делается для нашего общественного блага, и это оправдание, если бы не моя причина”. Сью немного оживилась.


21 Первое Коринфянам 13:4-5.

OceanofPDF.com


Глава VI


Это была дверь квартиры Джуда на окраине Кристминстера — далеко от монастыря Святого Сайласа, где он жил раньше, что огорчало его до тошноты. Шел дождь. Женщина в поношенном черном платье стояла на пороге и разговаривала с Джудом, который придерживал рукой дверь.


“Я одинок, обездоленный и бездомный - вот кто я такой! Отец выставил меня за дверь после того, как я занял все до последнего пенни, чтобы вложить их в свой бизнес, а затем обвинил меня в лени, когда я только ждал подходящей ситуации. Я во власти всего мира! Если ты не можешь принять меня и помочь мне, Джуд, мне придется отправиться в работный дом или во что-нибудь похуже. Только что двое студентов подмигнули мне, когда я проходил мимо. ”Женщине трудно оставаться добродетельной там, где так много молодых мужчин!"


Женщину под дождем, говорившую таким образом, звали Арабелла, поскольку это был вечер следующего дня после повторного брака Сью с Филотсоном.


- Мне жаль вас, но я всего лишь снимаю квартиру, - холодно ответила Джуд.


- Значит, ты отвергаешь меня?


- Я дам тебе достаточно денег, чтобы обеспечить себя едой и жильем на несколько дней.


“О, но не могли бы вы быть так добры и приютить меня? Я не могу больше жить в публичном доме, и мне так одиноко. Пожалуйста, Джуд, ради старых добрых времен!”


“ Нет, нет, ” поспешно возразила Джуд. “Я не хочу, чтобы мне напоминали об этих вещах; и если ты будешь говорить о них, я не стану тебе помогать”.


“ Тогда, полагаю, мне пора идти! - сказала Арабелла. Она прислонилась головой к дверному косяку и разрыдалась.


“ Зал полон, ” сказал Джуд. “И у меня есть совсем немного дополнительной комнаты — не намного больше, чем шкаф, — где я храню свои инструменты, шаблоны и те немногие книги, которые у меня остались!”


- Для меня это был бы настоящий дворец!


- В нем нет кровати.


“ На полу можно было бы устроить что-то вроде кровати. Для меня этого было бы достаточно.


Не в силах быть с ней суровым и не зная, что делать, Джуд позвонил человеку, сдававшему квартиру, и сказал, что это его знакомый, попавший в беду из-за отсутствия временного пристанища.


“ Возможно, вы помните, что раньше я работала официанткой в "Ягненке и флаге”? - заговорила Арабелла. “Мой отец оскорбил меня сегодня днем, и я ушла от него, хотя и без единого пенни!”


Домовладелец сказал, что не может вспомнить ее внешность. — Но все же, если вы друг мистера Фаули, мы сделаем все, что в наших силах, в течение дня или двух - если он согласится отвечать?


“ Да, да, ” сказала Джуд. “ Она действительно застала меня врасплох, но я бы хотела помочь ей выйти из затруднительного положения. И в конце концов была достигнута договоренность, согласно которой в чулане Джуда должна была быть поставлена кровать, чтобы Арабелле было удобно, пока она не выберется из затруднительного положения, в котором оказалась, — не по своей вине, как она заявила, — и снова вернется к отцу.


Пока они ждали, когда это будет сделано, Арабелла спросила: “Я полагаю, вы знаете новости?”


- Я догадываюсь, что вы имеете в виду, но я ничего не знаю.


“Сегодня я получил письмо от Энни из Элфредстона. Она только что услышала, что свадьба должна была состояться вчера, но не знала, состоялось ли это”.


- Я не хочу об этом говорить.


“ Нет, нет, конечно, не знаешь. Только это показывает, что за женщина...


“ Не смей о ней говорить, я тебе говорю! Она дура! И к тому же она ангел, бедняжка!


“Если это будет сделано, у него появится шанс вернуться на свою старую должность, за счет всех, так говорит Энни. Все его доброжелатели будут довольны, включая самого епископа”.


- Пожалуйста, пощади меня, Арабелла.


Арабеллу должным образом поселили на маленьком чердаке, и поначалу она вообще не подходила к Джуду. Она ходила взад и вперед по своим делам, которые, когда они ненадолго встречались на лестнице или в коридоре, она сообщала ему, были связаны с получением другого места в профессии, которую она понимала лучше всего. Когда Джуд назвал Лондон наиболее подходящим местом для торговли спиртным, она покачала головой. “Нет, соблазнов слишком много”, — сказала она. - Для меня любая скромная таверна в деревне до этого.


На следующее воскресное утро, когда он позавтракал позже, чем в другие дни, она кротко спросила его, может ли она позавтракать с ним, поскольку у нее разбился чайник, и она не могла немедленно заменить его, так как магазины были закрыты.


- Да, если хотите, - равнодушно ответил он.


Пока они сидели молча, она вдруг заметила: “Ты, кажется, весь в раздумьях, старина. Мне жаль тебя”.


“Я весь в выводке”.


“ Я знаю, это из-за нее. Это не мое дело, но я мог бы разузнать все о свадьбе — если бы она действительно состоялась — если бы вы захотели знать.


- Как ты мог? - спросил я.


“Я хотел съездить в Элфредстон, чтобы забрать кое-какие вещи, которые я там оставил. И я мог бы повидаться с Энни, которая наверняка все об этом слышала, потому что у нее есть друзья в Мэригрин.


Джуд не мог смириться с этим предложением, но его неуверенность взяла верх над благоразумием и победила в борьбе. “Ты можешь спросить об этом, если хочешь”, - сказал он. “Я не слышал оттуда ни звука. Должно быть, это было очень уединенно, если ... они поженились”.


“ Боюсь, у меня недостаточно наличных, чтобы доехать туда и обратно, иначе я должен был поехать раньше. Я должен подождать, пока не заработаю немного”.


“ О— я могу оплатить вам дорогу, ” нетерпеливо сказал он. И таким образом, его неуверенность в благополучии Сью и возможном браке побудили его направить в разведку последнего эмиссара, которого он мог бы выбрать сознательно.


Арабелла ушла, Джуд попросила ее быть дома не позже, чем к семичасовому поезду. Когда она ушла, он сказал: “Почему я должен был требовать, чтобы она вернулась к определенному времени? Она для меня никто — и тот, другой тоже!”


Но, закончив работу, он не мог удержаться, чтобы не пойти на станцию встречать Арабеллу, его тянуло туда лихорадочной спешкой, чтобы узнать новости, которые она могла сообщить, и узнать самое худшее. Всю дорогу домой Арабелла очень удачно делала ямочки на щеках, и, выйдя из вагона, она улыбнулась. Он просто спросил “Ну?” с совершенно противоположным выражением улыбки.


- Они женаты.


“ Да, конечно, это они! - ответил он. Однако она заметила, как сильно сжались его губы, когда он говорил.


- Энни говорит, что слышала от Белинды, своей родственницы из Мэригрина, что это было очень печально и любопытно!


- Что значит “грустный"? Она хотела снова выйти за него замуж, не так ли? А он за нее!


“ Да, так оно и было. В каком-то смысле она хотела, но не в другом. Миссис Эдлин была очень расстроена всем этим и высказала Филотсону свое мнение. Но Сью была так взволнована этим, что сожгла свою лучшую вышивку, которую носила с тобой, чтобы полностью вычеркнуть тебя. Что ж, если женщине хочется, она должна это сделать. Я одобряю ее за это, хотя другие этого не делают. Арабелла вздохнула. “Она чувствовала, что он был ее единственным мужем и что она не принадлежала никому другому в глазах Всевышнего, пока он был жив. Возможно, другая женщина чувствует то же самое по отношению к себе!” Арабелла снова вздохнула.


- Не хочу я никакого косяка! - воскликнула Джуд.


“ Это не кант, ” сказала Арабелла. - Я чувствую то же, что и она!


Он закрыл этот вопрос, резко заметив: “Что ж, теперь я знаю все, что хотел знать. Большое спасибо за вашу информацию. Я пока не собираюсь возвращаться к себе домой. И он сразу же ушел.


В своем несчастье и депрессии Джуд обошел пешком почти все места в городе, которые он посетил со Сью; оттуда он не знал, куда, а потом подумал о том, чтобы вернуться домой к своей обычной вечерней трапезе. Но, имея все пороки при своих добродетелях и кое-что в запасе, он впервые за много месяцев превратился в публичный дом. Среди возможных последствий своего замужества Сью не останавливалась на этом.


Арабелла тем временем вернулась. Вечер прошел, а Джуд так и не вернулся. В половине десятого Арабелла вышла сама, сначала направившись в отдаленный район у реки, где жил ее отец, недавно открывший маленькую и ненадежную лавку по продаже свинины.


“Что ж, ” сказала она ему, - несмотря на то, что ты всю ночь меня ругал, я позвонила, потому что мне нужно тебе кое-что сказать. Я думаю, что выйду замуж и снова устроюсь. Только ты должен помочь мне: и ты не можешь сделать меньшего после того, что я вынес ”.


“Я сделаю все, чтобы сбыть тебя с рук!”


“ Очень хорошо. Теперь я отправляюсь на поиски моего молодого человека. Боюсь, он на свободе, и я должна вернуть его домой. Все, что я хочу, чтобы ты сделал сегодня вечером, - это не запирал дверь, на случай, если я захочу переночевать здесь и опоздаю.


- Я думал, тебе скоро надоест важничать и держаться подальше!


“ Ладно— не открывай дверь. Это все, что я тебе скажу.


Затем она снова вышла на улицу и, поспешив сначала к Джуду, чтобы убедиться, что он не вернулся, начала его поиски. Проницательная догадка относительно его вероятного курса привела ее прямиком в таверну, которую раньше часто посещал Джуд и где она недолгое время работала официанткой. Не успела она открыть дверь “Частного бара”, как ее взгляд упал на него — он сидел в тени в задней части купе, уставившись в пол пустым взглядом. В тот момент он не пил ничего крепче эля. Он не заметил ее, и она вошла и села рядом с ним.


Джуд подняла глаза и сказала без удивления: “Ты пришла за чем-то, Арабелла? ... Я пытаюсь забыть ее, вот и все! Но я не могу; и я иду домой. Она увидела, что он немного выпил, но пока совсем немного.


“Я приехал исключительно для того, чтобы найти тебя, дорогой мальчик. Ты нездоров. Теперь вам нужно что-нибудь получше этого. ” Арабелла подняла палец, призывая барменшу. “ Выпейте ликер - он больше подходит образованному человеку, чем пиво. Тебе подадут мараскино, или кюрасао, сухое или сладкое, или вишневый бренди. Я угощу тебя, бедняга!”


“ Мне все равно, какой! Скажи "черри брэнди" ... Сью плохо, очень плохо сослужила мне службу. Я не ожидал этого от Сью! Я привязался к ней, и она должна была привязаться ко мне. Я бы продал свою душу ради нее, но она ни на йоту не рискнула бы своей ради меня. Чтобы спасти свою душу, она отпускает мою, черт возьми! ... Но это не ее вина, бедная маленькая девочка, я уверен, что это не так!”


Как Арабелла раздобыла деньги, не сообщалось, но она заказала каждому по ликеру и заплатила за них. Когда они выпили их, Арабелла предложила еще по одной; и Джуд испытал удовольствие от того, что человек, хорошо знающий достопримечательности, как бы лично проводил ее по разнообразным духовным развлечениям. Арабелла держалась значительно позади Джуда; но хотя она пила только там, где пил он, она выпила столько, сколько могла спокойно выпить, не теряя головы, а это было немало, о чем свидетельствовал румянец, заливший ее лицо.


Ее тон по отношению к нему сегодня вечером был неизменно успокаивающим и льстивым; и всякий раз, когда он говорил: “Мне все равно, что со мной будет”, - что он делал постоянно, она отвечала: “Но я делаю очень многое!” Наступил час закрытия, и они были вынуждены выйти; после чего Арабелла обняла его за талию и направила его нетвердые шаги.


Когда они оказались на улице, она сказала: “Я не знаю, что скажет наш домовладелец, если я привезу тебя домой в таком состоянии. Я полагаю, что мы пристегнуты, так что ему придется спуститься и впустить нас.


— Я не знаю, я не знаю.


“ Это самое худшее, когда у тебя нет собственного дома. Я скажу тебе, Джуд, что нам лучше всего сделать. Зайди к моему отцу — мы с ним сегодня немного помирились. Я могу впустить тебя, и тебя вообще никто не увидит, а к завтрашнему утру с тобой все будет в порядке.


“ Что угодно, где угодно, ” ответил Джуд. - Какое, черт возьми, мне до этого дело?


Они шли вместе, как любая другая одурманивающая пара, ее рука все еще обнимала его за талию, а его, наконец, обхватила ее; хотя и без любовных намерений, а просто потому, что он устал, неуравновешен и нуждался в поддержке.


“Это—место сожжения мучеников, - заикаясь, пробормотал он, когда они тащились по широкой улице. “Я помню — в "Святом состоянии" старины Фуллера — и я вспоминаю об этом — когда мы проезжаем здесь — старый Фуллер в своем "Святом состоянии" говорит, что на сожжении Ридли доктор Смит произнес проповедь и взял за свой текст: "Хотя я отдаю свое тело на сожжение и не имею милостыни, мне это ничего не дает." — Часто думаю об этом, проходя здесь. Ридли был...


“ Да. Именно. Очень заботливо с твоей стороны, дорогая, хотя это и не имеет особого отношения к нашим нынешним делам.


“ Да, это так! Я отдаю свое тело на сожжение! Но — ах, ты не понимаешь! — оно хочет, чтобы Сью понимала такие вещи! А я был ее соблазнителем — бедная маленькая девочка! И она ушла — и я не забочусь о себе! Делай со мной, что хочешь! ... И все же она сделала это ради совести, бедняжка Сью!”


“ Повесьте ее!— Я имею в виду, я думаю, она была права, ” икнула Арабелла. “ У меня тоже есть свои чувства, как и у нее; и я чувствую, что принадлежу тебе в глазах Небес, и никому другому, пока смерть не разлучит нас! Это—ик—никогда не поздно—ик -исправить!”


Они подошли к дому ее отца, и она тихонько приоткрыла дверь, нащупывая внутри свет.


Обстоятельства не совсем отличались от тех, при которых они поселились в коттедже в Кресскомбе так давно. Возможно, таковы были и мотивы Арабеллы. Но Джуд об этом не подумала, хотя и подумала.


“ Я не могу найти спички, дорогой, - сказала она, заперев дверь. “ Но не обращай внимания — сюда. Как можно тише, пожалуйста.


- Темно, как в кромешной тьме, - сказал Джуд.


“ Дай мне руку, и я поведу тебя. Вот и все. Просто сядь здесь, и я сниму с тебя сапоги. Я не хочу его будить.


-Кто?-спросиля.


“ Отец. Возможно, он бы поднял шум.


Она стянула с него ботинки. “ Теперь, ” прошептала она, — обними меня, не обращая внимания на свой вес. Теперь — первая ступенька, вторая ступенька...


“Но — мы что, в нашем старом доме у Мэригрин?” - спросила ошеломленная Джуд. “Я не была в нем много лет до этого момента! Эй? И где мои книги? Вот что я хотел бы знать?”


“Мы у меня дома, дорогая, где некому подсмотреть, насколько ты больна. Теперь — третья ступенька, четвертая ступенька — вот и все. Теперь мы продолжим”.


OceanofPDF.com


Глава VII


Арабелла готовила завтрак в задней комнате на первом этаже этого небольшого, недавно сданного внаем многоквартирного дома, принадлежавшего ее отцу. Она заглянула в маленькую лавку со свининой напротив и сказала мистеру Донну, что мясо готово. Донн, стараясь выглядеть мастером по разделке свинины, в засаленной синей блузе и с ремнем на поясе, с которого свисал стилет, быстро вошел.


“ Присмотри сегодня утром за магазином, - небрежно сказал он. “ Мне нужно купить в Ламсдоне немного мяса и половину поросенка и заехать в другое место. Если ты живешь здесь, ты должен встать у руля, по крайней мере, до тех пор, пока я не начну бизнес!”


“ Ну, на сегодня я не могу сказать. Она с чувством посмотрела ему в лицо. - У меня наверху приз.


“O? Что это?”


— Мужем - почти.


“Нет!”


“ Да. Это Джуд. Он вернулся ко мне.


“ Твой старый оригинал? Будь я проклят!


- Что ж, должен сказать, он мне всегда нравился.


“Но как он оказался там, наверху?” - с юмором спросил Донн, кивая на потолок.


“ Не задавай неудобных вопросов, отец. Что нам нужно сделать, так это оставить его здесь, пока мы с ним не станем такими, какими были.


- Как это было? - спросил я.


-Женат.


“Ах ... Ну , это самая странная вещь, о которой я когда-либо слышал, — снова выйти замуж за старого мужа, и в мире столько новой крови! По-моему, он никуда не годится. Пока я этим занимался, у меня был бы новый.


“Женщине не свойственно хотеть вернуть своего старого мужа ради респектабельности, хотя для мужчины хотеть вернуть свою старую жену — что ж, возможно, это скорее забавно!” И Арабеллу внезапно охватил приступ громкого смеха, к которому более сдержанно присоединился ее отец.


“Будь с ним вежлив, а остальное я сделаю сама, - сказала она, когда к ней вернулась серьезность. “ Сегодня утром он сказал мне, что у него раскалывалась голова и, казалось, он едва понимал, где находится. И неудивительно, учитывая, как он смешивал свой напиток прошлой ночью. Мы должны подержать его здесь веселым день или два и не позволять ему возвращаться в свою квартиру. Сколько бы вы ни дали вперед, я верну вам деньги снова. Но я должна подняться наверх и посмотреть, как он сейчас, бедняжка.


Арабелла поднялась по лестнице, тихо приоткрыла дверь первой спальни и заглянула внутрь. Обнаружив, что ее остриженный Самсон спит, она подошла к кровати и остановилась, глядя на него. Лихорадочный румянец на его лице после разгула предыдущего вечера уменьшал хрупкость его заурядной внешности, а длинные ресницы, темные брови, вьющиеся волосы и борода на белой подушке дополняли облик человека, которого Арабелла, как женщина с сильными страстями, все еще считала стоящим вернуть, очень важным вернуть женщине, стесненной в средствах и репутации. Ее пылкий взгляд, казалось, подействовал на него; его учащенное дыхание прервалось, и он открыл глаза.


“ Как ты сейчас, дорогой? ” спросила она. — Это я, Арабелла.


“Ах!— где— о да, я помню! Ты дал мне приют . . . Я в затруднительном положении — плохо—деморализован - чертовски плохо! Вот кто я такой!”


“ Тогда оставайся здесь. В доме никого нет, кроме отца и меня, и ты можешь отдыхать, пока не поправишься окончательно. Я скажу им в ”стоунуоркс", что ты залетела.


- Интересно, о чем думают в гостинице!


“ Я пойду и все объясню. Может быть, вам лучше позволить мне расплатиться, а то они подумают, что мы сбежали?


“ Да. В моем кармане вы найдете достаточно денег.


Совершенно безразличный и закрывший глаза, потому что не мог выносить дневного света в своих пульсирующих глазных яблоках, Джуд, казалось, снова задремал. Арабелла взяла его сумочку, тихо вышла из комнаты и, надев свои уличные вещи, отправилась в квартиру, которую они с ним покинули накануне вечером.


Не прошло и получаса, как она снова появилась из-за угла, шагая рядом с парнем, катившим тележку, на которой были сложены все домашние пожитки Джуд, а также те немногие вещи Арабеллы, которые она взяла с собой в квартиру на время своего короткого пребывания там. Джуд испытывал такую физическую боль из-за своего неудачного срыва прошлой ночью и такую душевную боль из-за потери Сью и из-за того, что в полусонном состоянии уступил Арабелле, что, когда он увидел свои немногочисленные пожитки распакованными и стоящими у него перед глазами в этой странной спальне вперемешку с женской одеждой, он едва ли задумался о том, как они сюда попали и что означает их появление.


- А теперь, - сказала Арабелла отцу внизу, - нам нужно, чтобы в ближайшие несколько дней в доме было побольше хорошей выпивки. Я знаю его натуру, и если он однажды впадет в то ужасающе низкое состояние, в которое иногда впадает, он никогда не совершит по отношению ко мне достойного поступка в этом мире, и я останусь в беде. Его нужно поддерживать в хорошем настроении. У него есть немного денег в сберегательном банке, и он дал мне свой кошелек, чтобы оплатить все необходимое. Что ж, это будет лицензия, потому что она должна быть у меня под рукой, чтобы поймать его в тот момент, когда он будет в настроении. Вы должны заплатить за выпивку. Несколько друзей и тихая дружеская вечеринка были бы как раз кстати, если бы мы могли это устроить. Это рекламировало бы магазин и помогло бы мне тоже ”.


“Это может быть достаточно легко сделано любым, кто может позволить себе еду и выпивку ... Ну да, это было бы рекламой магазина — это правда”.


Три дня спустя, когда Джуд немного оправился от ужасной пульсации в глазах и мозгу, но в голове у него все еще царило смятение из—за того, что ему рассказала Арабелла в перерыве — чтобы поддержать его в веселом настроении, как она выразилась, - состоялось тихое дружеское собрание, предложенное ею, чтобы подтолкнуть Джуда к эффектному выступлению.


Донн только что открыл свою жалкую лавчонку по продаже свинины и сосисок, в которой пока было мало покупателей; тем не менее эта компания хорошо рекламировала ее, и Донны приобрели настоящую известность среди определенного класса в Кристминстере, который не знал ни колледжей, ни их работ, ни их обычаев. Джуда спросили, может ли он предложить какого-нибудь гостя помимо тех, кого назвали Арабелла и ее отец, и он с мрачным безрассудством упомянул дядю Джо, и Стэгга, и разорившегося аукциониста, и других, кого он помнил как завсегдатаев хорошо известной таверны во время своего пьянства в ней много лет назад. Он также предложил "Веснушки" и "Бауэр о'Блисс". Арабелла поверила ему на слово, когда дело касалось мужчин, но подвела черту в отношении дам.


Другой их знакомый, Тинкер Тейлор, хотя и жил на той же улице, приглашен не был; но когда вечером в день вечеринки он возвращался домой с работы допоздна, ему представился случай зайти в магазин за рысаками. Внутри ничего не было, но ему пообещали немного на следующее утро. Задавая свой вопрос, Тейлор заглянул в заднюю комнату и увидел гостей, сидящих кругом, играющих в карты, выпивающих и вообще развлекающихся за счет Донна. Он пошел домой спать, а на следующее утро, уходя, поинтересовался, как прошла вечеринка. Он подумал, что вряд ли стоит заходить в магазин за провизией в такой час, поскольку Донн и его дочь, вероятно, еще не встали, если накануне поздно вечером пьянствовали. Однако мимоходом он обнаружил, что дверь открыта, и изнутри слышны голоса, хотя ставни мясного прилавка не были опущены. Он подошел, постучал в дверь гостиной и открыл ее.


— Ну... конечно! - сказал он изумленно.


Хозяева и гости сидели, играли в карты, курили и разговаривали точно так же, как он оставил их одиннадцать часов назад; газ горел, шторы были задернуты, хотя на улице уже два часа было светло.


“ Да! ” воскликнула Арабелла, смеясь. “ Мы все те же. Нам должно быть стыдно за самих себя, не так ли? Но, видите ли, это что-то вроде новоселья, и наши друзья никуда не спешат. Входите, мистер Тейлор, и присаживайтесь.


Лудильщик, или, скорее, торговец скобяными изделиями, не испытывал отвращения, вошел и сел. “Я потеряю четвертак, но это неважно”, - сказал он. “Ну, на самом деле, я едва мог поверить своим глазам, когда заглянул туда! Мне показалось, что я внезапно снова перенесся во вчерашнюю ночь”.


“ Так и есть. Налейте мистеру Тейлору.


Теперь он заметил, что она сидит рядом с Джудом, обняв его рукой за талию. На лице Джуда, как и у остальных членов компании, были написаны признаки того, насколько глубоко он потакал своим желаниям.


“ Ну, по правде говоря, мы ждали наступления определенных законом часов, ” застенчиво продолжила она, стараясь, чтобы ее одухотворенный румянец был как можно больше похож на девичий румянец. “Мы с Джуд решили помириться, снова связав себя узами брака, поскольку обнаружили, что в конце концов не можем обходиться друг без друга. Итак, в качестве блестящей идеи мы договорились посидеть, пока не станет достаточно поздно, и пойти и сделать это без всяких церемоний ”.


Джуд, казалось, не обращал особого внимания на то, что она объявляла, да и вообще на что бы то ни было. Появление Тейлора придало компании бодрости духа, и они оставались сидеть, пока Арабелла не прошептала отцу: “Теперь мы можем идти”.


- Но священник не знает?


“ Да, я сказала ему вчера вечером, что мы могли бы прийти между восемью и девятью, поскольку из соображений приличия следовало сделать это как можно раньше и тише, поскольку это наш второй брак, и людям, если они узнают, было бы любопытно посмотреть на это. Он высоко оценил это”.


“О, очень хорошо, я готов”, - сказал ее отец, вставая и отряхиваясь.


“ А теперь, старина, ” обратилась она к Джуд. - Пойдем, как ты и обещал.


“Когда я что—нибудь обещал?” - спросил он, которого она настолько опьянила своими особыми знаниями в этой области бизнеса, что он почти снова протрезвел - или так казалось тем, кто его не знал.


“ Почему? ” воскликнула Арабелла, изображая смятение. “ Ты несколько раз обещал жениться на мне, пока мы сидели здесь сегодня вечером. Эти джентльмены вас услышали.


“ Я этого не помню, ” упрямо повторила Джуд. “Есть только одна женщина, но я не стану упоминать о ней в этом Кафарнауме!”


Арабелла посмотрела на отца. “ Мистер Фаули, будьте благородны, - сказал Донн. “Вы и моя дочь жили здесь вместе эти три или четыре дня при полном понимании того, что вы собирались жениться на ней. Конечно, я бы не допустил такого в своем доме, если бы не понимал этого. Из соображений чести ты должен сделать это сейчас ”.


“ Не говори ничего против моей чести! ” горячо потребовала Джуд, вставая. - Я бы скорее вышла замуж за Ж... из Вавилона, чем совершила что-нибудь бесчестное! Я не обижаюсь на тебя, моя дорогая. Это просто риторическая фигура — то, что в книгах называется гиперболой.


“Держите при себе цифры ваших долгов друзьям, которые вас приютили”, - сказал Донн.


“ Если я обязан честью жениться на ней — а я полагаю, что обязан, — хотя о том, как я оказался здесь с ней, я знаю не больше, чем покойник, — я женюсь на ней, да поможет мне Бог! Я никогда не вел себя бесчестно по отношению к женщине или к любому живому существу. Я не мужчина, который хочет спасти себя за счет более слабых среди нас!”


“ Ну— не обращай на него внимания, дорогой, ” сказала она, прижимаясь щекой к щеке Джуд. “Поднимайся, умойся, и просто приведи себя в порядок, и мы пойдем. Помирись с отцом”.


Они пожали друг другу руки. Джуд поднялся с ней наверх и вскоре спустился, выглядя опрятным и спокойным. Арабелла тоже поспешно привела себя в порядок, и в сопровождении Донна они ушли.


“Не уходите”, - сказала она гостям на прощание. “ Я велела маленькой служанке приготовить завтрак, пока нас не будет, а когда мы вернемся, то все поем. Чашка хорошего крепкого чая подготовит всех к возвращению домой ”.


Когда Арабелла, Джуд и Донн удалились по своим супружеским делам, собравшиеся гости зевнули еще шире, проснувшись, и с большим интересом обсудили сложившуюся ситуацию. Тинкер Тейлор, будучи самой трезвой, рассуждала наиболее доходчиво.


“Я не хочу выступать против друзей”, - сказал он. “Но, похоже, это редкое любопытство для пары - пожениться снова! Если они не смогли поладить в первый раз, когда их разум был вялым, то, по моим подсчетам, не поладят и во второй.


- Ты думаешь, он это сделает?


- Эта женщина оказала ему честь, поэтому он умер.


“ Вряд ли он сделал бы это вот так сразу. У него нет ни лицензии, ни чего-либо еще.


“ Это у нее есть, благослови тебя господь. Разве ты не слышал, как она сказала это своему отцу?


“ Ну что ж, - сказал Тинкер Тейлор, снова раскуривая трубку от газовой горелки. “Возьмите ее всю вместе, конечность за конечностью, она не так уж плохо смотрится, особенно при свечах. Конечно, нельзя ожидать, что полпенса, побывавшие в обращении, будут выглядеть как новенькие, выпущенные с монетного двора. Но для женщины, которая уже некоторое время вращается в четырех полушариях, она достаточно сносна. Возможно, немного толстоват на язык, но мне нравятся женщины, которых не сдует ни одно дуновение ветра”.


Их глаза следили за движениями маленькой девочки, когда она расстилала скатерть для завтрака на столе, которым они пользовались, не вытирая остатки спиртного. Шторы не были задернуты, и вид дома напоминал утро. Однако некоторые гости заснули в своих креслах. Один или двое подошли к двери и не раз оглядывали улицу. Тинкер Тейлор был главным из них, и через некоторое время он вошел с ухмылкой на лице.


“ Черт возьми, они приближаются! Я думаю, дело сделано!


“Нет”, - сказал дядя Джо, входя вслед за ним. “Поверьте мне на слово, он заржавел в последнюю минуту. Они ходят очень необычным образом, и в этом весь смысл!”


Они молча ждали, пока не стало слышно, как свадебная компания входит в дом. Первой в комнату шумно вошла Арабелла, и по ее лицу было ясно, что ее стратегия увенчалась успехом.


“ Миссис Фаули, я полагаю? - спросила Тинкер Тейлор с притворной вежливостью.


“ Конечно. Снова миссис Фаули, - вежливо ответила Арабелла, снимая перчатку и протягивая левую руку. “ Видите, там висячий замок ... Что ж, он был действительно очень милым, джентльменским человеком. Я имею в виду священника. Когда все было сделано, он сказал мне нежно, как младенцу: "Миссис Фаули, я сердечно поздравляю вас", - говорит он. ‘ Выслушав вашу историю и историю вашего мужа, я думаю, что вы оба поступили правильно. И за ваши прошлые ошибки как жены и его как мужа, я думаю, теперь мир должен простить вас, как вы простили друг друга’, - говорит он. Да, он был очень милым, воспитанным человеком. ‘Строго говоря, Церковь не признает развод в своей догме, - говорит он. - и помните слова службы, когда будете уходить и приходить: то, что Бог соединил вместе, пусть никто не разлучает’. Да, он был очень милым, джентльменским человеком ... Но, Джуд, моя дорогая, тебя было достаточно, чтобы рассмешить кошку! Ты шел так прямо и держался так уверенно, что можно было подумать, что ты идешь в подмастерья к судье; хотя я знал, что у тебя все время двоилось в глазах, судя по тому, как ты вертел в руках мой палец.


“ Я сказал, что сделаю все, чтобы... спасти честь женщины, ” пробормотал Джуд. - И я это сделал!


- Ну, а теперь, старина, пойдем позавтракаем.


— Я хочу еще виски, — флегматично заявила Джуд.


“ Чепуха, дорогая. Не сейчас! Больше ничего не осталось. Чай выветрит путаницу из наших голов, и мы будем свежи, как жаворонки.


“Хорошо. Я женился на тебе. Она сказала, что я должен жениться на тебе снова, и я немедленно женился. Это истинная религия! Ха—ха—ха!”


OceanofPDF.com


Глава VIII


Наступил и миновал Михайлов День, и Джуд с женой, которая после повторного брака прожила в доме своего отца совсем недолго, сняли квартиру на верхнем этаже дома ближе к центру города.


В течение двух или трех месяцев, прошедших после этого события, он работал несколько дней, но его здоровье оставляло желать лучшего, и теперь оно было ненадежным. Он сидел в кресле перед камином и сильно кашлял.


“ Я заключила сделку за то, что снова вышла за тебя замуж! Арабелла говорила ему. “ Мне придется полностью оставить тебя у себя — вот к чему это приведет! Мне придется печь тушенку и сосиски и разносить их по улицам, и все это для того, чтобы прокормить мужа-инвалида, которого я вообще не хотела бы взваливать на себя. Почему ты не поберег свое здоровье, обманывая кого-то подобным образом? Ты был достаточно здоров, когда была свадьба!”


“Ах, да!” - сказал он, язвительно рассмеявшись. “Я думал о своем глупом чувстве по поводу свиньи, которую мы с тобой убили во время нашего первого брака. Теперь я чувствую, что величайшей милостью, которая могла бы быть оказана мне, было бы то, чтобы что-то послужило мне так, как я служил этому животному”.


Теперь между ними каждый день велся именно такой разговор. Хозяин квартиры, который слышал, что они странная пара, засомневался, женаты ли они вообще, особенно после того, как однажды вечером он видел, как Арабелла целовала Джуд, когда та приняла немного ликера; и он уже собирался уведомить их о том, что они должны уйти, пока случайно не услышал, как однажды вечером она громко ругала Джуда и в конце концов запустила туфлей ему в голову, он распознал нотку настоящего брака; и, придя к выводу, что они, должно быть, респектабельны, больше ничего не сказал.


Джуду лучше не становилось, и однажды он, поколебавшись, попросил Арабеллу выполнить для него одно поручение. Она равнодушно спросила его, что это было.


“Написать заявление в суд”.


— Во имя всего святого, ты хочешь, чтобы я ей написал?


— Спросить, как она себя чувствует, и придет ли она навестить меня, потому что я болен и хотел бы увидеть ее - еще раз.


- Это на тебя похоже - оскорблять законную жену, задавая подобные вопросы!


“ Я прошу тебя сделать это только для того, чтобы не оскорблять тебя. Ты знаешь, я люблю Сью. Я не хочу преувеличивать — факт остается фактом: я люблю ее. Я мог бы найти дюжину способов отправить ей письмо без вашего ведома. Но я хочу быть откровенным с вами и с ее мужем. Сообщение через вас с просьбой приехать, по крайней мере, лишено какого-либо запаха интриги. Если она вообще сохранит хоть каплю своей прежней натуры, она придет.


“Ты вообще не уважаешь брак, его права и обязанности!”


- Какое имеет значение мое мнение — такого негодяя, как я! Разве это имеет значение для кого-нибудь в мире, кто придет повидаться со мной на полчаса - здесь, одной ногой в могиле! .. Ну же, пожалуйста, напиши, Арабелла!” - умолял он. “Отплатите за мою откровенность небольшим великодушием!”


- Мне кажется, нет!


“ Не только один раз?—O do!” Он чувствовал, что его физическая слабость лишила его всего достоинства.


“Зачем ты хочешь, чтобы она узнала, как у тебя дела? Она не хочет тебя видеть. Она - крыса, покинувшая тонущий корабль!”


“Не надо, не надо!”


“ И я остался в ООН — тем больший я дурак! Действительно, в доме есть эта шлюха!


Почти сразу после того, как были произнесены эти слова, Джуд вскочил со стула, и, прежде чем Арабелла поняла, где она находится, он опрокинул ее на спину на маленькую кушетку, стоявшую там, а сам склонился над ней.


“ Скажи еще хоть слово в этом роде, ” прошептал он, “ и я убью тебя — здесь и сейчас! Я от этого выиграю все, и моя собственная смерть не играет ни малейшей роли. Так что не думай, что в том, что я говорю, нет никакого смысла!”


- Что ты хочешь, чтобы я сделала? - ахнула Арабелла.


-Обещай никогда не говорить о ней.


“ Очень хорошо. Я верю.


“ Я верю тебе на слово, - презрительно сказал он, ослабляя хватку. - Но чего это стоит, я не могу сказать.


“Ты не смог убить свинью, но ты мог убить меня!”


“ Ах— вот ты и попался! Нет, я не смог бы убить тебя, даже в порыве страсти. Отвали, насмешник!


Затем он начал очень сильно кашлять, и она оценила его жизнь взглядом оценщика, когда он снова стал мертвенно-бледным. - Я пошлю за ней, - пробормотала Арабелла, - если ты согласишься, чтобы я была с тобой в комнате все время, пока она здесь.


Более мягкая сторона его натуры, желание увидеть Сью, не позволила ему устоять перед предложением даже сейчас, каким бы спровоцированным оно ни было; и он ответил, затаив дыхание: “Да, я согласен. Только пошлите за ней!”


Вечером он спросил, писала ли она.


“Да, ” сказала она. “ Я написала ей записку, в которой сообщила, что ты заболел, и попросила прийти завтра или послезавтра. Я еще не отправил это сообщение ”.


На следующий день Джуд задумался, действительно ли она отправила это письмо, но спрашивать ее не стал; и глупая надежда, питающаяся каплей и крошкой, заставила его изнывать от ожидания. Он знал время отправления возможных поездов и каждый раз прислушивался к ее звукам.


Она не пришла; но Джуд больше не обращался к Арабелле по этому поводу. Он надеялся и ждал весь следующий день, но Сью не появилась; не было и ответной записки. Затем Джуд в глубине души решил, что Арабелла так и не опубликовала свое письмо, хотя и написала его. Что-то в ее поведении говорило об этом. Его физическая слабость была такова, что он прослезился от разочарования, когда ее не было рядом, чтобы увидеть. Его подозрения были, на самом деле, вполне обоснованными. Арабелла, как и некоторые другие медсестры, считала, что ваш долг по отношению к вашему больному - успокаивать его любыми средствами, за исключением того, чтобы действительно действовать в соответствии с его фантазиями.


Он больше ни словом не обмолвился ей о своем желании или догадке. В нем росла тихая, незаметная решимость, которая придавала ему если не силу, то стабильность и спокойствие. Однажды в полдень, когда после двухчасового отсутствия она вошла в комнату, то увидела, что стул пуст.


Она плюхнулась на кровать и, сидя, задумалась. “Куда, черт возьми, подевался мой мужчина?” - сказала она.


Все утро с большим или меньшим перерывом шел проливной дождь с северо-востока, и, глядя из окна на капающие струи, казалось невозможным поверить, что какой-то больной человек отважился бы выйти на улицу навстречу почти неминуемой смерти. И все же Арабеллой овладела уверенность, что он ушел, и это стало очевидностью, когда она обыскала дом. “Если он такой дурак, пусть так и остается!” - сказала она. “Я больше ничего не могу сделать”.


Джуд в этот момент находился в поезде, который приближался к Элфредстону, странно закутанный, бледный, как монументальная фигура из алебастра, и на него пристально смотрели другие пассажиры. Час спустя его худощавую фигуру в длинном пальто и пледе, с которыми он пришел, но без зонтика, можно было увидеть идущей по пятимильной дороге в Мэригрин. На его лице читалась решительная цель, которая одна поддерживала его, но слабость дала печальное основание для этого. Поднимаясь в гору, он совсем выбился из сил, но продолжал идти вперед и в половине четвертого стоял у знакомого колодца в Мэригрин. Дождь держал всех по домам; Джуд незаметно пересек лужайку, направляясь к церкви, и обнаружил, что здание открыто. Здесь он стоял, глядя на школу, откуда доносились обычные певучие интонации маленьких голосков, которые не узнали стона Творения.


Он подождал, пока из школы не пришел маленький мальчик — очевидно, тому по той или иной причине разрешили выйти раньше положенного времени. Джуд поднял руку, и ребенок подошел.


- Пожалуйста, позвоните в здание школы и спросите миссис Филотсон, не будет ли она так любезна зайти в церковь на несколько минут.


Ребенок ушел, и Джуд услышал, как он постучал в дверь дома. Сам он прошел дальше в церковь. Все было новым, за исключением нескольких кусочков резьбы, сохранившихся от порванной старой ткани, которые теперь были прикреплены к новым стенам. Он стоял рядом с ними: они казались похожими на погибших жителей того места, которые были его предками и предками Сью.


На крыльце послышались легкие шаги, которые можно было принять за капельки дождя, и он оглянулся.


“ О— я не думала, что это ты! Я не— О, Джуд! Истерический вздох, прервавший ее дыхание, закончился чередой этих слов. Он двинулся вперед, но она быстро пришла в себя и вернулась.


“ Не уходи— не уходи! ” взмолился он. “ Это мой последний раз! Я подумал, что это будет менее навязчиво, чем войти в твой дом. И я никогда больше не приду. Тогда не будь безжалостной. Подай в суд, подай в суд! Мы действуем в соответствии с буквой, а ”буква убивает"!"22


“Я останусь ... я не буду недоброй!” — сказала она, ее губы дрожали, а по щекам текли слезы, когда она позволила ему подойти ближе. “Но почему ты пришел и сделал это неправильно после того, как сделал такую правильную вещь, как ты сделал?”


“Что правильно?”


“ Снова женюсь на Арабелле. Это было в элфредстонской газете. Она никогда не была другой, кроме как твоей, Джуд — в полном смысле этого слова. И поэтому ты так хорошо поступил — о, так хорошо!— осознав это — и снова приведя ее к себе”.


“Бог свыше — и это все, что я пришел услышать? Если и есть что-то более унизительное, аморальное, неестественное, чем что-либо другое в моей жизни, так это этот фиктивный контракт с Арабеллой, который называется "поступать правильно"! И ты тоже — ты называешь себя женой Филотсона! Его жена! Ты моя”.


“Не заставляй меня убегать от тебя - я многого не вынесу! Но на этот счет я решился”.


“Я не могу понять, как ты это сделал... Как ты об этом думаешь ... не могу!”


“ Не обращай внимания. Он добрый муж по отношению ко мне, А я... я боролась, и боролась, и постилась, и молилась. Я почти полностью подчинил свое тело. И ты не должен... ты не должен... просыпаться...


“О ты, милая маленькая дурочка, где твой разум? Кажется, ты потеряла способность соображать! Я бы поспорил с вами, если бы не знал, что женщина в вашем эмоциональном состоянии совершенно неподвластна никаким представлениям о ее мозгах. Или дело в том, что ты обманываешь себя, как это делают многие женщины в подобных вещах; и на самом деле не веришь в то, на что претендуешь, а всего лишь позволяешь себе роскошь эмоций, вызванных притворной верой?”


“Роскошь! Как ты можешь быть такой жестокой!”


“Ты милая, печальная, мягкая, самая меланхоличная развалина многообещающего человеческого интеллекта, которую мне когда-либо доводилось видеть! Куда делось твое презрение к условностям? Я бы умер в игре!”


“ Ты сокрушаешь, почти оскорбляешь меня, Джуд! Отойди от меня! Она быстро отвернулась.


“ Я приду. Я бы никогда больше не пришел к тебе, даже если бы у меня были силы прийти, которых у меня больше не будет. Сью, Сью, ты не стоишь мужской любви!”


Ее грудь начала подниматься и опускаться. “Я не могу вынести, когда ты так говоришь!” - вырвалось у нее, и, на мгновение задержав на нем взгляд, она импульсивно отвернулась. “Не надо, не презирай меня! Поцелуй меня, о, целуй меня много раз и скажи, что я не трус и не презренный обманщик — я этого не вынесу!” Она бросилась к нему и, прижавшись губами к его губам, продолжила: “Я должна сказать тебе — о, я должна — мой дорогой Любимый! Это был всего лишь церковный брак - я имею в виду кажущийся брак! Он предложил это с самого начала!”


-Какимобразом?


“ Я имею в виду, что это всего лишь номинальный брак. С тех пор, как я вернулась к нему, ничего особенного не было!


“ Сью! ” сказал он. Прижимая ее к себе, он покрыл поцелуями ее губы: “Если несчастье может познать счастье, то у меня сейчас есть мгновение счастья!" А теперь, во имя всего, что для тебя свято, скажи мне правду, без лжи. Ты все еще любишь меня?


“ Хочу! Ты это слишком хорошо знаешь! ... Но я не должна этого делать! Я не должен целовать тебя в ответ, как хотел бы!”


“Но сделай!”


“ И все же ты такой милый!— и ты выглядишь таким больным...


“ И ты тоже! Вот еще один, в память о наших погибших маленьких детях — твоих и моих!


Эти слова поразили ее, как удар, и она опустила голову. — Я не должна... я не так продолжать! ” выдохнула она наконец. “ Но полно, полно, дорогая; я возвращаю тебе твои поцелуи; верю, верю! ... И теперь я буду ненавидеть себя вечно за свой грех!”


“Нет— позволь мне обратиться с последним призывом. Послушай это! Мы оба снова поженились не в своем уме. Я был пьян, чтобы сделать это. Ты был таким же. Я был пьян джином; ты был пьян верой. Любая форма опьянения лишает нас более благородного видения ... Давайте же тогда избавимся от наших ошибок и убежим вместе!”


“ Нет, еще раз нет!.. Зачем ты так искушаешь меня, Джуд! Это слишком безжалостно! ... Но теперь я справился с собой. Не ходи за мной, не смотри на меня. Оставь меня, ради бога!”


Она побежала вверх по церкви к ист-энду, и Джуд сделал, как она просила. Он не повернул головы, но взял свое одеяло, которого она не видела, и сразу вышел. Когда он проходил мимо конца церкви, она услышала его кашель, смешивающийся со стуком дождя по окнам, и в последнем порыве человеческой привязанности, даже сейчас не подавленной своими оковами, она вскочила, словно собираясь пойти и помочь ему. Но она снова опустилась на колени и заткнула уши руками, пока все возможные звуки, доносившиеся до него, не стихли.


К этому времени он был уже на углу лужайки, от которой тропинка шла через поля, на которых он мальчиком пугал грачей. Он обернулся и один раз посмотрел назад, на здание, в котором все еще находилась Сью, а затем пошел дальше, зная, что эта сцена больше не заинтересует его.


Осенью и зимой по всему Уэссексу бывают холодные места; но холоднее всего, когда дует северный или восточный ветер, на гребне холма Даун у Браун-Хауса, где дорога в Элфредстон пересекает олд-Риджуэй. Здесь выпадают и лежат первые зимние мокрые снегопады, и здесь весенний мороз держится последним, не растаявшим. Здесь, среди северо-восточного ветра и дождя, Джуд теперь продолжал свой путь, промокший насквозь, необходимая медлительность его ходьбы из-за отсутствия прежних сил была недостаточна для поддержания тепла. Он подошел к вехе и, несмотря на дождь, расстелил свое одеяло и прилег отдохнуть. Прежде чем двинуться дальше, он подошел и нащупал на камне свою собственную резьбу. Она все еще была там, но почти скрытая мхом. Он прошел мимо места, где стояла виселица его предка и Сью, и спустился с холма.


Когда он добрался до Элфредстона, где выпил чашку чая, было уже темно: смертельный холод, который начал пробирать его до костей, был слишком силен, чтобы он мог выносить голодание. Чтобы добраться домой, ему пришлось пересесть на паровой трамвай и две ветки железной дороги, с большим ожиданием на перекрестке. Он добрался до Кристминстера только к десяти часам.


22 2-е Коринфянам 3:6.

OceanofPDF.com


Глава IX


На платформе стояла Арабелла. Она оглядела его с головы до ног.


- Ты навещал ее? - спросила она.


- У меня есть, - ответила Джуд, буквально трясясь от холода и усталости.


- Ну, а теперь тебе лучше всего отправиться домой.


Пока он шел, из него вытекала вода, и ему пришлось прислониться к стене, чтобы не упасть, пока он кашлял.


“ Этим вы сами себя погубили, молодой человек, - сказала она. - Не знаю, осознаете ли вы это.


“ Конечно, хочу. Я хотел сделать это для себя.


“Что — покончить с собой?”


-Разумеется.


“Что ж, я благословен! Покончи с собой ради женщины”.


“ Послушай меня, Арабелла. Ты думаешь, что ты сильнее; и сейчас ты такова в физическом смысле. Ты могла бы опрокинуть меня, как кеглю. Ты не отправил то письмо на днях, и я не мог возмущаться твоим поведением. Но в остальном я не так слаб, как ты думаешь. Я решил, что человек, прикованный к своей комнате из-за воспаления легких, человек, у которого в мире осталось только два желания - увидеть определенную женщину, а затем умереть, - мог бы одним махом осуществить эти два желания, отправившись в это путешествие под дождем. Что я и сделал. Я видел ее в последний раз и покончил с собой — положил конец лихорадочной жизни, которую вообще не следовало начинать!”


“Господи— ты действительно говоришь высокопарно! Не хочешь ли выпить чего-нибудь теплого?”


“ Нет, спасибо. Поехали домой.


Они шли мимо безмолвных колледжей, и Джуд все время останавливался.


- На что ты смотришь? - спросил я.


“Глупые фантазии. Во время этой моей последней прогулки я в некотором смысле снова вижу тех духов умерших, которых я видел, когда впервые пришел сюда!”


- Какой вы любопытный парень!


“ Мне кажется, я вижу их и почти слышу, как они шуршат. Но я не почитаю их всех так, как почитал тогда. Я не верю и в половину из них. Теологи, апологеты и им подобные - метафизики, своевольные государственные деятели и другие - меня больше не интересуют. Все это было испорчено для меня суровой реальностью!”


Выражение похожего на труп лица Джуда в водянистом свете лампы действительно было таким, как будто он видел людей там, где никого не было. Временами он неподвижно стоял у арки, как человек, наблюдающий за выходящей фигурой; затем он смотрел на окно так, словно различал за ним знакомое лицо. Ему казалось, что он слышит голоса, слова которых он повторял, словно пытаясь уловить их смысл.


“Кажется, они смеются надо мной!”


-Кто?-спросиля.


“ О— я разговаривал сам с собой! Призраки повсюду здесь, в арках и окнах колледжа. В старые времена они выглядели дружелюбно, особенно Аддисон, и Гиббон, и Джонсон, и доктор Браун, и епископ Кен...


“ Давайте, делайте! Призраки! Здесь нет ни живых, ни мертвых, кроме чертова полицейского! Я никогда не видел улиц более пустыми”.


“ Подумать только! Здесь гулял Поэт Свободы, а там - великий Рассекатель Меланхолии!


“ Я не хочу о них слышать! Они мне надоели.


— Уолтер Рейли манит меня с этого переулка — Уиклифф—Харви— Хукер—Арнольд — и целая толпа Сторонников Трактаризма...


- Говорю вам, я не хочу знать их имен! Какое мне дело до людей, умерших и ушедших в небытие? Клянусь душой, ты более трезв, когда выпил, чем когда не пил!”


“ Мне нужно минутку отдохнуть, ” сказал он и, остановившись, держась за перила, смерил взглядом высоту фасада колледжа. “Это старая Рубрика. И этот саркофаг; и вон тот переулок Крозье и Тюдор; и все это внизу - Кардинал с его длинным фасадом и окнами с поднятыми бровями, олицетворяющими вежливое удивление университета по поводу усилий таких, как я.


“Пойдем, и я тебя угощу!”


“ Очень хорошо. Это поможет мне вернуться домой, потому что я чувствую холодный туман с лугов Кардинала, как будто когти смерти пронзают меня насквозь. Как сказала Антигона, я не обитаю ни среди людей, ни среди призраков. Но, Арабелла, когда я умру, ты увидишь, как мой дух порхает здесь, среди всего этого!”


“ Пух! Возможно, ты все-таки не умрешь. Ты еще достаточно вынослив, старина.


В Мэригрин была ночь, и послеполуденный дождь не проявлял никаких признаков ослабления. Примерно в то время, когда Джуд и Арабелла шли по улицам Кристминстера домой, вдова Эдлин пересекла лужайку и открыла заднюю дверь дома школьного учителя, что она теперь часто делала перед сном, чтобы помочь Сью убрать вещи.


Сью беспомощно хлопотала на кухне, потому что она не была хорошей хозяйкой, хотя и старалась ею быть, и стала проявлять нетерпение к домашним мелочам.


“Господи, любовь моя, зачем ты сама это делаешь, когда я пришел с определенной целью! Ты знал, что я должен прийти”.


“О— я не знаю — я забыла! Нет, я не забыла. Я сделала это, чтобы дисциплинировать себя. Я драила лестницу с восьми часов. Я должна заниматься своими домашними обязанностями. Я позорно пренебрегла ими!”


“ Зачем тебе это? Со временем он поступит в школу получше, возможно, станет священником, а у тебя будут двое слуг. Жаль портить эти красивые ручки.


“ Не говорите о моих красивых руках, миссис Эдлин. Это мое красивое тело уже погубило меня!


“ Тьфу, у тебя нет тела, о котором можно говорить! Ты больше напоминаешь мне сперрит. Но, кажется, сегодня что-то не так, моя дорогая. Муж кросс?”


“ Нет. Он никогда не спит. Он рано лег спать.


- Тогда в чем же дело?


“Я не могу тебе сказать. Сегодня я поступил неправильно. И я хочу искоренить это ... Что ж, я скажу вам вот что— Джуд был здесь сегодня днем, и я обнаружила, что все еще люблю его — о, ужасно! Большего я тебе сказать не могу.


“Ах!” - воскликнула вдова. “Я говорила тебе, как это могло бы быть!”


“ Но этого не будет! Я не говорила мужу о его визите; нет необходимости беспокоить его по этому поводу, поскольку я больше никогда не намерена видеть Джуда. Но я собираюсь исправить свою совесть из—за моего долга перед Ричардом — наложив епитимью - это самое главное. Я должна!”


“Я бы не стал — поскольку он согласен с тем, что все будет по-другому, и так прошло три месяца очень хорошо”.


“Да— он согласен, чтобы я жила так, как я хочу; но я чувствую, что мне не следовало требовать от него такого снисхождения. Я не должна была принимать его. Изменить это будет ужасно, но я должен быть более справедлив к нему. О, почему я был таким негероичным!”


- Что тебе в нем не нравится? - с любопытством спросила миссис Эдлин.


“ Я не могу тебе сказать. Это что-то ... я не могу сказать. Печально то, что никто не признает это причиной для таких чувств, как у меня; так что мне не остается никаких оправданий”.


- Ты когда-нибудь рассказывал Джуду, что это было?


-Никогда.


“ В свое время я слышала странные истории о мужьях, - заметила вдова, понизив голос. “ Говорят, что когда святые были на земле, дьяволы по ночам принимали облик мужей и доставляли бедным женщинам всевозможные неприятности. Но я не знаю, почему это пришло мне в голову, ведь это всего лишь сказка... Какой сегодня ветер и дождь! Что ж, не спеши что—то менять, моя дорогая. Подумай об этом”.


“Нет, нет! Я заставила свою слабую душу обращаться с ним более вежливо — и это должно быть сейчас, немедленно, пока я не сломалась!”


“ Я не думаю, что тебе следует насиловать свою природу. Ни от одной женщины этого не следует ожидать.


“ Это мой долг. Я выпью свою чашу до дна!


Полчаса спустя, когда миссис Эдлин надела шляпку и шаль, собираясь уходить, Сью, казалось, охватил смутный ужас.


— Нет—нет, не уходите, миссис Эдлин, - взмолилась она, ее глаза расширились, и она быстро нервно оглянулась через плечо.


- Но уже пора спать, дитя мое.


“ Да, но— есть маленькая свободная комната — моя комната, которая была. Она уже готова. Пожалуйста, останьтесь, миссис Эдлин!— Ты мне понадобишься утром.


“Ну что ж, я не возражаю, если ты хочешь. С моими четырьмя старыми стенами ничего не случится, буду я там или нет”.


Затем она заперла двери, и они вместе поднялись по лестнице.


“ Подождите здесь, миссис Эдлин, ” сказала Сью. - Я на минутку зайду в свою старую комнату.


Оставив вдову на лестничной площадке, Сью повернулась к спальне, которая принадлежала исключительно ей с момента ее приезда в Мэригрин, и, толкнув дверь, опустилась на колени у кровати на минуту или две. Затем она встала, взяла с подушки ночную рубашку, разделась и вышла к миссис Эдлин. В комнате напротив храпел мужчина. Она пожелала миссис Эдлин спокойной ночи, и вдова вошла в комнату, которую только что освободила Сью.


Сью отперла дверь другой комнаты и, словно охваченная слабостью, опустилась на землю снаружи. Снова встав, она приоткрыла дверь и произнесла “Ричард”. Когда это слово слетело с ее губ, она заметно вздрогнула.


Храп на некоторое время совсем прекратился, но он не отвечал. Сью, казалось, почувствовала облегчение и поспешила обратно в комнату миссис Эдлин. - Вы в постели, миссис Эдлин? - спросила она.


“Нет, дорогой”, - сказала вдова, открывая дверь. “Я старая и медлительная, и мне требуется много времени, чтобы прийти в себя. Я еще не расшнуровал свои джемперы.


“ Я— не слышу его! И, возможно... возможно...


-Что, дитя мое?


“ Может быть, он мертв! ” выдохнула она. — И тогда... я была бы свободна и могла бы пойти к Джуд! ... Ах... нет... я забыл о ней— и о Боге!”


“ Пойдем послушаем. Нет, он снова храпит. Но дождь и ветер такие громкие, что ты почти ничего не слышишь, кроме как в промежутках”.


Сью заставила себя вернуться. “ Миссис Эдлин, еще раз спокойной ночи! Извините, что я вас вызвала. Вдова отступила во второй раз.


Напряженное, покорное выражение вернулось на лицо Сью, когда она осталась одна. “Я должна это сделать, я должна! Я должна выпить до дна!” - прошептала она. - Ричард! - снова позвала она.


“ Привет—что? Это ты, Сюзанна?


-Да.


“ Чего ты хочешь? Что-нибудь случилось? Подожди минутку. Он натянул кое-что из одежды и подошел к двери. “Да?”


“ Когда мы были в Шастоне, я скорее выпрыгнул из окна, чем позволил тебе приблизиться ко мне. Я никогда не менял этого обращения до сих пор, когда пришел попросить у вас прощения за это и впустить меня”.


“ Возможно, ты только думаешь, что должна это сделать? Как я уже сказал, я не хочу, чтобы ты поступала вопреки своим порывам.


“ Но я прошу, чтобы меня впустили. Она немного подождала и повторила: - Я прошу, чтобы меня впустили! Я ошибалась — даже сегодня. Я превысил свои права. Я не хотел говорить тебе, но, возможно, должен. Я согрешил против тебя сегодня днем.


-Какимобразом?


“ Я встретила Джуда! Я не знала, что он приедет. И...


-Ну?-спросиля


- Я поцеловала его и позволила ему поцеловать меня.


“О—старая история!”


- Ричард, я не знала, что мы собираемся поцеловаться, пока мы этого не сделали!


- Сколько раз? - спросил я.


“ Очень много. Я не знаю. Мне страшно оглядываться назад, и самое меньшее, что я могу сделать после этого, - это прийти к тебе вот так ”.


“ Ну же, это довольно скверно после того, что я натворил! Есть еще в чем признаться?


“Нет”. Она собиралась сказать: “Я назвала его ”Мой дорогой, любимый". Но, поскольку раскаивающаяся женщина всегда немного сдерживается, эта часть сцены осталась невысказанной. Она продолжила: “Я больше никогда его не увижу. Он говорил о некоторых вещах из прошлого, и это потрясло меня. Он говорил о детях. Но, как я уже сказала, я рада — я имею в виду, почти рада, — что они мертвы, Ричард. Это перечеркивает всю мою жизнь!”


“ Ну— насчет того, что я больше не увижу его. Послушай, ты действительно это имеешь в виду? Теперь в тоне Филотсона было что-то такое, что, казалось, свидетельствовало о том, что его трехмесячный повторный брак со Сью каким-то образом оказался не таким удовлетворительным, как предполагали его великодушие или любовное терпение.


“Да, да!”


- Может быть, вы поклянетесь в этом на Новом Завете?


- Я так и сделаю.


Он вернулся в комнату и достал маленькое коричневое Завещание. “Итак, да поможет вам Бог!”


Она выругалась.


“Очень хорошо!”


- Теперь я умоляю тебя, Ричард, того, кому я принадлежу и кого хочу чтить и повиноваться, как я поклялась, впусти меня.


“ Подумай хорошенько. Ты знаешь, что это значит. Одно дело — вернуть тебя в дом, а это совсем другое. Так что подумай еще раз”.


“Я подумал — я желаю этого!”


“Это покладистый дух — и, возможно, вы правы. Когда рядом бродит любовник, половинчатый брак должен быть завершен. Но я повторяю свое напоминание в третий и последний раз”.


“Это мое желание!.. О Боже!”


- Для чего ты сказал “о Боже”?


- Я не знаю! - воскликнул я.


“ Да, хочешь! Но ... ” Он еще мгновение мрачно рассматривал ее тонкую и хрупкую фигурку, когда она склонилась перед ним в ночной рубашке. “Ну, я так и думал, что это может закончиться вот так”, - сказал он наконец. “Я тебе ничего не должен после этих знамений, но я поверю тебе на слово и прощу тебя”.


Он обнял ее, чтобы поднять. Сью отшатнулась.


“В чем дело?” спросил он, впервые заговорив сурово. — Ты снова избегаешь меня? - как и раньше!


— Нет, Ричард...я...я...не думала...


- Вы хотите войти сюда? - спросил я.


-Да.


- Ты все еще помнишь, что это значит?


“ Да. Это мой долг!


Поставив подсвечник на комод, он вывел ее за дверь и, приподняв, поцеловал. По ее лицу промелькнуло отвращение, но, стиснув зубы, она не издала ни звука.


Миссис Эдлин к этому времени уже разделась и собиралась лечь в постель, когда сказала себе: “Ах— пожалуй, мне лучше пойти и посмотреть, все ли в порядке с этой маленькой вещицей. Какой там ветер и дождь!”


Вдова вышла на лестничную площадку и увидела, что Сью исчезла. “ Ах! Бедняжка! В наши дни свадьбы превращаются в похороны. Пятьдесят пять лет назад, осенью, с тех пор, как мы с моим мужчиной поженились! С тех пор времена изменились!”


OceanofPDF.com


Глава X


Несмотря ни на что, Джуд немного оправился и несколько недель занимался своим ремеслом. Однако после Рождества он снова сломался.


На заработанные деньги он переехал жить в еще более центральную часть города. Но Арабелла видела, что он вряд ли еще долго будет много работать, и была достаточно недовольна тем, какой оборот приняли дела с тех пор, как она снова вышла за него замуж. “Будь я проклята, если ты не проявил смекалку в этом последнем ударе! - говорила она. - нанять сиделку даром, выйдя за меня замуж!”


Джуд был абсолютно безразличен к тому, что она говорила, и действительно, часто рассматривал ее оскорбления в юмористическом свете. Иногда его настроение было более серьезным, и, лежа, он часто рассуждал о неудаче своих первоначальных целей.


“У каждого человека есть немного силы в каком-то одном направлении”, - говорил он. “Я никогда не был достаточно толст для торговли камнями, особенно для их крепления. Перемещение блоков всегда напрягало меня, а стояние на пронизывающих сквозняках в зданиях до того, как были открыты окна, всегда вызывало у меня простуду, и я думаю, что с этого начались неприятности внутри. Но я чувствовал, что мог бы сделать одну вещь, если бы у меня была возможность. Я мог накапливать идеи и делиться ими с другими. Интересно, были ли в мыслях основателей такие, как я, — люди, не годные ни на что другое, кроме этого конкретного дела? ... Я слышал, что скоро у таких беспомощных студентов, как я, будет больше шансов. Разрабатываются планы, направленные на то, чтобы сделать университет менее эксклюзивным и расширить его влияние. Я мало что знаю об этом. И уже слишком поздно, слишком поздно для меня! Ах, и для скольких более достойных людей до меня!”


“ Как ты все время что-то бормочешь! ” воскликнула Арабелла. “ Я думала, ты к этому времени преодолеешь все это помешательство на книгах. И ты бы так и поступил, если бы у тебя с самого начала была хоть капля здравого смысла. Сейчас ты такой же плохой, как тогда, когда мы только поженились.


Однажды, рассуждая таким образом, он бессознательно назвал ее “Сью”.


“ Я бы хотела, чтобы вы обращали внимание на то, с кем разговариваете! ” возмущенно воскликнула Арабелла. — Называть респектабельную замужнюю женщину таким именем... - Она вспомнила себя, и он не расслышал слова.


Но со временем, когда она увидела, как идут дела и как мало ей нужно опасаться соперничества Сью, на нее нахлынул приступ великодушия. “Полагаю, ты хочешь увидеть свою — Сью?” - спросила она. “Ну, я не против, чтобы она пришла. Ты можешь пригласить ее сюда, если хочешь”.


- Я не желаю ее больше видеть.


“О—это перемена!”


“ И ничего не говори ей обо мне - что я болен или что-нибудь в этом роде. Она выбрала свой путь. Отпусти ее!”


Однажды его ждал сюрприз. Миссис Эдлин пришла навестить его совершенно по собственному желанию. Жена Джуда, чьи чувства относительно того, где сосредоточена его привязанность, к этому времени достигли абсолютного безразличия, ушла, оставив старую женщину наедине с Джудом. Он импульсивно спросил, как дела у Сью, а затем прямо сказал, вспомнив, что сказала ему Сью: “Я полагаю, они все еще муж и жена только номинально?”


Миссис Эдлин поколебалась. “ Ну, нет, теперь все по—другому. Она начала это совсем недавно — по собственной воле.


“ Когда она начала? - быстро спросил он.


“ В ночь после твоего прихода. Но в наказание ей, бедняжке. Он не хотел этого, но она настояла.


“Сью, моя Сью, милая дурочка, это едва ли не больше, чем я могу вынести! ... Миссис Эдлин, не пугайтесь моей бессвязности — я должен поговорить сам с собой, лежа здесь так много часов в одиночестве, — когда—то она была женщиной, чей интеллект был для меня как звезда для бензолиновой лампы: она воспринимала все мои суеверия как паутину, которую она могла смахнуть одним словом. Затем к нам пришло горькое горе, и ее интеллект сломался, и она повернула вспять, во тьму. Странная разница полов, то время и обстоятельства, которые расширяют взгляды большинства мужчин, почти неизменно сужают взгляды женщин. И теперь наступил самый страшный момент — она вот так отдается тому, что ей ненавистно, в своем порабощении формам! Она, такая чувствительная, такая застенчивая, что даже ветер, казалось, обдувал ее с оттенком почтения ... Что касается Сью и меня, когда мы были на высоте, давным—давно, когда наши умы были ясны, а наша любовь к истине бесстрашна, — для нас еще не пришло время! Наши идеи появились на пятьдесят лет раньше, чем могли принести нам пользу. И поэтому сопротивление, которое они встретили, вызвало реакцию у нее, а у меня - безрассудство и разорение! ... Вот так, миссис Эдлин, я постоянно обращаюсь к себе, лежа здесь. Должно быть, я вам ужасно надоел.


“ Вовсе нет, мой дорогой мальчик. Я мог бы слушать тебя весь день.


По мере того как Джуд все больше и больше размышлял о своих новостях и становился все более беспокойным, он в своей душевной агонии начал использовать ужасно нецензурные выражения по поводу общественных условностей, что вызвало приступ кашля. Вскоре внизу раздался стук в дверь. Поскольку никто не открыл, миссис Эдлин спустилась сама.


Посетитель вежливо ответил: “Доктор”. Долговязая фигура принадлежала врачу Вильберту, которого позвала Арабелла.


“Как сейчас чувствует себя мой пациент?” - спросил врач.


“О, плохо, очень плохо! Бедняга, он разволновался и ужасно ругается, поскольку я случайно распустил кое—какие сплетни - тем больше моя вина. Но там вы должны извинить страдающего человека за то, что он говорит, и я надеюсь, что Бог простит его”.


“ А. Я поднимусь к нему. Миссис Фоули дома?


- Сейчас ее нет на месте, но она скоро будет.


Вильберт ушел; но хотя Джуд до сих пор принимал лекарства этого искусного врача с величайшим равнодушием, когда Арабелла вливала их ему в горло, теперь он был настолько подавлен событиями, что высказал свое мнение об Вильберте врачу в лицо, причем с такой силой и с такими поразительными эпитетами, что Вильберт вскоре снова сбежал вниз. В дверях он встретил Арабеллу, миссис Эдлин уже ушла. Арабелла поинтересовалась, как, по его мнению, сейчас чувствует себя ее муж, и, видя, что доктор выглядит расстроенным, попросила его принять что-нибудь. Он согласился.


“Я принесу это тебе сюда, в коридор”, - сказала она. “Сегодня в доме никого, кроме меня”.


Она принесла ему бутылку и стакан, и он выпил.


Арабелла затряслась от сдерживаемого смеха. “ Что это, моя дорогая? - спросил он, причмокивая губами.


“О... капельку вина... и что—нибудь в нем”. Снова смеясь, она сказала: “Я налила в него твое собственное любовное зелье, которое ты продал мне на сельскохозяйственной выставке, разве ты не помнишь?”


“ Верю, верю! Умная женщина! Но ты должна быть готова к последствиям. Обняв ее за плечи, он тут же поцеловал ее.


“ Не надо, не надо, ” прошептала она, добродушно рассмеявшись. - Мой мужчина услышит.


Она выпустила его из дома и, возвращаясь, сказала себе: “Ну что ж! Слабые женщины должны запасаться на черный день. И если мой бедняга наверху действительно сорвется — а я предполагаю, что он скоро сорвется, — хорошо бы сохранить шансы. И я не могу сейчас выбирать, как мог бы, когда был моложе. И нужно брать старое, если нельзя заполучить молодое”.


OceanofPDF.com


Глава XI


Последние страницы, на которые хроникер этих жизней хотел бы обратить внимание читателя, посвящены сцене в спальне Джуда и за ее пределами, когда снова наступило лиственное лето.


Теперь его лицо было таким худым, что его старые друзья вряд ли узнали бы его. Был полдень, и Арабелла сидела в "зеркале", завивая волосы, что она проделала, нагрев подставку для зонтика в пламени зажженной ею свечи и проведя ею по ниспадающей пряди. Покончив с этим, поупражнявшись в ямочках на щеках и надев свои вещи, она оглядела Джуда. Казалось, он спал, хотя его положение было приподнятым, так как болезнь не позволяла ему лечь.


Арабелла, в шляпке, перчатках и готовая к работе, села и стала ждать, словно ожидая, что кто-нибудь придет и займет ее место сиделки.


Отдельные звуки снаружи свидетельствовали о том, что в городе царил праздник, хотя здесь мало что можно было увидеть от праздника, каким бы он ни был. Зазвонили колокольчики, ноты проникли в комнату через открытое окно и гулким эхом прокатились вокруг головы Джуда. Они вызывали у нее беспокойство, и в конце концов она сказала себе: “Почему отец никогда не приходит!”


Она снова посмотрела на Джуда, критически оценила его угасающую жизнь, как делала уже много раз за последние месяцы, и, взглянув на его часы, которые висели вместо хронометра, нетерпеливо поднялась. Он все еще спал, и, приняв решение, она выскользнула из комнаты, бесшумно прикрыла дверь и спустилась по лестнице. Дом был пуст. Влечение, побудившее Арабеллу уехать за границу, очевидно, задолго до этого привлекло других заключенных.


День был теплый, безоблачный, погожий. Она закрыла входную дверь и поспешила на Главную улицу, и когда возле театра послышались звуки органа, стало ясно, что репетиция предстоящего концерта в самом разгаре. Она вошла под арку Олдгейтского колледжа, где мужчины устанавливали навесы вокруг четырехугольника для бала в холле в тот вечер. Люди, приехавшие на день из деревни, устраивали пикник на траве, а Арабелла прогуливалась по посыпанным гравием дорожкам и под старыми липами. Но, найдя это место довольно скучным, она вернулась на улицы и стала наблюдать за экипажами, подъезжающими к концерту, за многочисленными преподавателями и их женами, а также за старшекурсницами с веселыми спутницами. Когда двери закрылись и концерт начался, она пошла дальше.


Мощные ноты этого концерта доносились сквозь раскачивающиеся желтые шторы на открытых окнах, над крышами домов и в неподвижный воздух переулков. Они добрались до комнаты, в которой лежал Джуд, и примерно в это время его кашель возобновился и разбудил его.


Как только он смог говорить, он пробормотал, не открывая глаз: “Немного воды, пожалуйста”.


Ничто, кроме опустевшей комнаты, не отозвалось на его призыв, и он снова закашлялся до изнеможения, повторяя еще более слабым голосом: “Воды... немного воды... Сью...Арабелла!”


В комнате стояла такая же тишина, как и прежде. Вскоре он снова выдохнул: “Глотни воды —Сью, дорогая, капельку воды—пожалуйста, о, пожалуйста!”


Вода не поступала, и звуки органа, слабые, как пчелиное жужжание, доносились по-прежнему.


Пока он стоял, меняясь в лице, откуда-то со стороны реки донеслись крики "ура".


“Ах— да! Игры памяти”, - пробормотал он. “И я здесь. И Сью осквернена!”


Крики "ура" повторились, заглушив слабые звуки органа. Лицо Джуда изменилось еще больше: он медленно прошептал, едва шевеля пересохшими губами:


“Да сгинет день, в который я родился, и ночь, в которую было сказано: ”Зачат ребенок мужского пола".

(“Ура!”)

“Пусть этот день будет тьмой; пусть Бог не взирает на него свыше, и пусть свет не озаряет его. О, пусть эта ночь будет одинокой, пусть в ней не раздастся ни одного радостного голоса.”

(“Ура!”)

“Почему я умер не в утробе матери? Почему я не испустил дух, когда вышел из чрева? ... Сейчас я должен был лежать тихо. Я должен был уснуть: тогда бы я был в покое!”

(“Ура!”)

“Там заключенные отдыхают вместе; они не слышат голоса угнетателя... Там находятся малые и великие; и слуга свободен от своего господина. Для чего дан свет тому, кто находится в страдании, и жизнь ожесточенному душой?”


Тем временем Арабелла, желая выяснить, что происходит, срезала путь по узкой улочке и через темный закоулок оказалась во дворе Кардинала. Здесь было полно суеты, и все сверкало на солнце от цветов и других приготовлений к балу. Ей кивнул плотник, который раньше был коллегой Джуда по работе. От входа до лестницы в холл возводился коридор с веселыми красно-желтыми флагами. Повсюду расставлялись повозки с ящиками с яркими растениями в полном цвету, а огромная лестница была покрыта красной тканью. Она кивнула одному рабочему, другому и, пользуясь знакомством, поднялась в зал, где они укладывали новый пол и украшали его для танцев.


Соборный колокол совсем рядом зазвонил к пятичасовой службе.


“Я бы не возражала прокатиться там, обняв себя за талию”, - сказала она одному из мужчин. “Но, господи, я должна вернуться домой — у меня много дел. Никаких танцев для меня!”


Когда она добралась до дома, в дверях ее встретили Стэгг и еще один или два товарища Джуда по работе с камнем. “Мы просто спускаемся к реке, ” сказал первый, - посмотреть, как натыкаются лодки. Но мы заехали по дороге, чтобы спросить, как поживает ваш муж.


- Спасибо, он прекрасно спит, - сказала Арабелла.


“ Совершенно верно. Ну, а теперь, миссис Фаули, не могли бы вы дать себе полчасика отдыха и пройти с нами? Это пошло бы тебе на пользу.


“Я бы хотела пойти”, - сказала она. “Я никогда не видела лодочных гонок, но слышала, что это очень весело”.


- Пойдем! - крикнул я.


- Как бы я хотела, чтобы я могла! Она с тоской посмотрела на улицу. “Тогда подожди минутку. Я только сбегаю и посмотрю, как он сейчас. Отец, я полагаю, с ним; так что я, скорее всего, смогу прийти”.


Они подождали, и она вошла. Внизу заключенных, как и прежде, не было, они все вместе отправились к реке, где должна была пройти вереница лодок. Добравшись до спальни, она обнаружила, что отец еще не пришел.


“ Почему он не мог быть здесь? - нетерпеливо спросила она. “Он хочет сам увидеть лодки — вот что это такое!”


Однако, оглянувшись на кровать, она просияла, так как увидела, что Джуд, по-видимому, спит, хотя и не в обычной приподнятой позе, вызванной его кашлем. Он соскользнул вниз и распластался на земле. Второй взгляд заставил ее вздрогнуть, и она подошла к кровати. Его лицо было совершенно белым и постепенно становилось жестким. Она коснулась его пальцев; они были холодными, хотя его тело все еще было теплым. Она прислушалась к его груди. Внутри все было по-прежнему. Удары, длившиеся почти тридцать лет, прекратились.


После того, как она с ужасом осознала, что произошло, до ее ушей донеслись слабые звуки военного или другого духового оркестра с реки; и она раздраженно воскликнула: “Подумать только, он должен умереть прямо сейчас! Почему он умер только что?” Затем, поразмыслив еще минуту или две, она подошла к двери, тихо закрыла ее, как и раньше, и снова спустилась по лестнице.


“Вот и она!” - сказал один из рабочих. “Мы думали, вы все-таки придете. Пойдем; мы должны поторопиться, чтобы найти хорошее место . . . Ну, как он? Все еще хорошо спит? Конечно, мы не хотим тащить тебя за собой, если...


“ О да, спит довольно крепко. Он еще не проснулся, - поспешно ответила она.


Они пошли вместе с толпой по Кардинал-стрит, где вскоре достигли моста, и их взору предстали веселые баржи. Оттуда они по узкой щели спустились к тропинке у реки — теперь пыльной, жаркой и многолюдной. Почти сразу же, как они прибыли, началась грандиозная процессия лодок; весла громко чмокали поверхность потока, когда их опускали с перпендикуляра.


“ О, послушайте, как весело! Я рада, что пришла, ” сказала Арабелла. “И — моему мужу это не повредит — мое отсутствие”.


На противоположном берегу реки, на переполненных баржах, стояли великолепные букеты женской красоты, модно одетые в зеленое, розовое, голубое и белое. Синий флаг лодочного клуба обозначал центр внимания, под которым оркестр в красной униформе исполнял ноты, которые она уже слышала в камере смертников. Студенты всех мастей, в каноэ с дамами, зорко следя за “нашей” лодкой, сновали вверх и вниз. Пока она созерцала эту оживленную сцену, кто-то тронул Арабеллу за ребра, и, оглянувшись, она увидела Вильберта.


“ Ты же знаешь, что это лекарство действует! - сказал он с ухмылкой. “Стыдно тебе так разбивать сердце!”


-Сегодня я не буду говорить о любви.


“ Почему бы и нет? Это всеобщий праздник.


Она не ответила. Рука Вилберта обвилась вокруг ее талии, что можно было проделать незаметно в толпе. Лукавое выражение появилось на лице Арабеллы, когда она почувствовала прикосновение руки, но она не сводила глаз с реки, как будто не знала об этом объятии.


Толпа нарастала, иногда чуть не сталкивая Арабеллу и ее подруг в реку, и она бы от души посмеялась над удачным розыгрышем, если бы воспоминание о бледном, статном лице, на которое она недавно смотрела, немного не отрезвило ее.


Веселье на воде достигло апогея возбуждения; были погружения, раздавались крики: гонка была проиграна и выиграна, розовые, голубые и желтые дамы сошли с барж, и люди, которые наблюдали за ней, пришли в движение.


“ Ну— это было ужасно вкусно, ” воскликнула Арабелла. “ Но, думаю, мне пора возвращаться к моему бедняге. Отец там, насколько я знаю, но мне лучше вернуться.


- Куда ты спешишь? - спросил я.


“Ну, мне пора... Дорогой, дорогой, как неловко!”


У узкого трапа, по которому люди поднимались с прибрежной тропинки на мост, толпа была буквально втиснута в одну горячую массу — Арабелла и Вильберт вместе с остальными; и здесь они стояли неподвижно, Арабелла восклицала: “Боже мой, боже мой!” - все более нетерпеливо; ей только что пришло в голову, что, если обнаружится, что Джуд умер в одиночестве, может потребоваться расследование.


“Какая же ты непоседа, любовь моя”, - сказал врач, который, будучи тесно прижат к ней толпой, не нуждался в личных усилиях для контакта. “Просто наберись терпения: никуда не денешься!”


Прошло почти десять минут, прежде чем вклинившаяся толпа раздвинулась настолько, чтобы пропустить их. Как только она вышла на улицу, Арабелла поспешила дальше, запретив врачу сопровождать ее в этот день. Она пошла не прямо к себе домой, а в жилище женщины, которая оказывала последние необходимые услуги более бедным умершим, и постучала.


“Мой муж только что ушел, бедняжка”, - сказала она. “Ты можешь прийти и уложить его?”


Арабелла подождала несколько минут, и обе женщины пошли дальше, проталкиваясь локтями сквозь поток модных людей, хлынувших из Кардинал мидоу, и их чуть не сбивали с ног экипажи.


“ Мне еще нужно зайти к могильщику насчет звонка, ” сказала Арабелла. “ Это ведь совсем рядом, не так ли? Я встречу тебя у своей двери.


К десяти часам вечера Джуд лежал на кровати в своей квартире, накрытый простыней, прямой, как стрела. Через приоткрытое окно из бального зала "Кардинал" доносились радостные звуки вальса.


Два дня спустя, когда небо было таким же безоблачным, а воздух таким же неподвижным, два человека стояли у открытого гроба Джуд в той же маленькой спальне. С одной стороны сидела Арабелла, с другой - вдова Эдлин. Они обе смотрели на лицо Джуд, изможденные веки миссис Эдлин были красными.


- Какой он красивый! - воскликнула она.


“ Да. Он симпатичный труп, - сказала Арабелла.


Окно все еще было открыто, чтобы проветрить комнату, и, поскольку приближался полдень, чистый воздух снаружи был неподвижен и тих. Издалека доносились голоса и явственный шум топота людей.


- Что это? - пробормотала старуха.


“ О, это театральные доктора, присуждающие почетные степени герцогу Хэмптонширскому и многим другим выдающимся джентльменам в этом роде. Это Неделя памяти, вы знаете. Приветствия исходят от молодых людей ”.


“ Да, молодой и с сильным задом! Не то что наш бедный мальчик.


Случайное слово, как будто кто-то произносил речь, долетало из открытых окон театра в этот тихий уголок, где, казалось, на мраморном лице Джуда играла какая-то улыбка; в то время как старые, вышедшие из употребления дельфинские издания Вергилия и Горация, потрепанный греческий Завет на соседней полке и несколько других томов в том же роде, с которыми он не расставался, покрытые шероховатой каменной пылью там, где он имел привычку брать их в руки на несколько минут в перерывах между работой, казалось, побледнели до болезненного оттенка. на эти звуки. Радостно зазвонили колокола, и их эхо разнеслось по спальне.


Арабелла перевела взгляд с Джуд на миссис Эдлин. - Вы думаете, она придет? - спросила она.


“ Я не могу сказать. Она поклялась больше с ним не встречаться.


- Как она выглядит? - спросил я.


“ Усталая и несчастная, бедняжка. На много лет старше, чем когда ты видел ее в последний раз. Сейчас это вполне степенная, измученная женщина. Это мужчина — она не может его переварить даже сейчас!”


- Если бы Джуд был жив и увидел ее, возможно, он бы вряд ли заботился о ней больше.


- Вот этого мы не знаем... Он никогда не просил вас послать за ней после того, как пришел к ней таким странным образом?


“ Нет. Совсем наоборот. Я предложила прислать, но он сказал, чтобы я не сообщала ей, насколько он болен.


- Он простил ее? - спросила я.


- Насколько я знаю, нет.


“Что ж, бедняжка, можно поверить, что она где—то нашла прощение! Она сказала, что обрела покой!


“ Она может поклясться в этом, стоя на коленях перед святым крестом на своем ожерелье, пока не охрипнет, но это будет неправда! ” воскликнула Арабелла. “Она так и не обрела покоя с тех пор, как покинула его объятия, и никогда больше не обретет, пока не станет такой, как он сейчас!”

КОНЕЦ


OceanofPDF.com

Об авторе

Томас Харди был английским писателем и поэтом, наиболее известным своими литературными шедеврами "Джуд Безвестный", "Тэсс из рода д'Эрбервиллей", "Вдали от обезумевшей толпы" и "мэр Кэстербриджа". Творчество Харди находилось под сильным влиянием обоих романтиков, особенно творчества Уильяма Вордсворта и Чарльза Диккенса. Его работы по-прежнему крайне критически относятся к ограничениям викторианского общества, особенно к тем, которые накладываются на женщин, бедняков и сокращающееся сельское население. Хотя Харди при жизни добился успеха благодаря своим романам, он считал себя прежде всего поэтом, и его поэзия сегодня признана оказавшей значительное влияние на поэтическое движение 1950-х и 1960-х годов. Харди умер в 1928 году.

OceanofPDF.com

О сериале

HarperPerennial Classics воплощает великие литературные произведения в цифровом формате, поддерживая высочайшие стандарты производства электронных книг и прославляя чтение во всех его формах. Ищите другие книги в коллекции классической музыки HarperPerennial, чтобы пополнить свою электронную библиотеку.

OceanofPDF.com


Авторские права

МноголетняяPerennial Харперов

Оттиск издательства HarperCollins Publishers Ltd.

Восточная Блур-стрит, 2, 20 этаж

Торонто, Онтарио, Канада

M4W 1A8

www.harpercollins.ca

Издание в EPub, июнь 2014 г. ISBN: 9781443438476

Это название находится в общественном достоянии Канады и не является объектом какой-либо лицензии или авторского права.

OceanofPDF.com


Об издателе

Издательство HarperCollins Publishers (Австралия), США. LTD.

Уровень 13, 201 Элизабет-стрит

Сидней, Новый Южный Уэльс, 2000, Австралия

http://www.harpercollins.com.au

Издательство HarperCollins Publishers (Канада) Ltd.

Восточная Блур-стрит, 2, 20 этаж

Торонто, ON, M4W, 1A8, Канада

http://www.harpercollins.ca

Издательство HarperCollins Publishers (Новая Зеландия) Limited

Почтовый ящик 1

Окленд, Новая Зеландия

http://www.harpercollins.co.nz

Издательство HarperCollins Publishers Ltd.

77-85 Фулхэм Пэлас Роуд

Лондон, W6 8JB, Великобритания

http://www.harpercollins.co.uk

Издательство HarperCollins Publishers Inc.

Восточная 53-я улица, 10

Нью-Йорк, NY 10022

http://www.harpercollins.com OceanofPDF.com